# Мегапакет Уильяма Хоупа Ходжсона: 35 классических произведений Уильяма Хоупа Ходжсона

Уильям Хоуп Ходжсон

Содержание

ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

ЗАПИСКА ОТ ИЗДАТЕЛЯ

СЕРИЯ MEGAPACK

ЗАМЕТКА О ХОДЖСОНЕ, автор Даррелл Швейцер

ЗАМЕТКИ О ХОДЖСОНЕ, Х. П. Лавкрафт

ТАЙНА ПОКИНУТОГО КОРАБЛЯ

ТРОПИЧЕСКИЙ УЖАС

ВЫРВАТЬСЯ Из БУРИ

НАХОДКА “ГРЕЙКЕНА”

ЭЛОИ ЭЛОИ ЛАМА САБАЧТХАНИ

УЖАС ПЕРЕД РЕЗЕРВУАРОМ ДЛЯ ВОДЫ

АЛЬБАТРОС

ПРИЗРАКИ ЛЕДИ ШЕННОН

ШАМРАКЕН, ВОЗВРАЩАЮЩИЙСЯ ДОМОЙ

НА МОСТУ

КАПИТАН ЛУКОВОЙ ЛОДКИ

ЛЮДИ ИЗ СОРНЯКОВ

МОРСКИЕ КОНЬКИ

МОЙ ДОМ БУДЕТ НАЗЫВАТЬСЯ ДОМОМ МОЛИТВЫ

Из БЕЗЛИВНОГО МОРЯ

СКВОЗЬ ВИХРЬ ЦИКЛОНА

ПОКИНУТЫЙ

ВЗРЫВЧАТКА БАУМОФФА

МОРСКИЕ ДЕМОНЫ

ДЖЕК ГРЕЙ, ВТОРОЙ ПОМОЩНИК КАПИТАНА

КАМЕННЫЙ КОРАБЛЬ

ТО , ЧТО ПРЯЧЕТСЯ В СОРНЯКАХ

ГОЛОС В НОЧИ

ВРАТА МОНСТРА (Карнакки - Искатель призраков № 1)

ДОМ Среди ЛАВРОВ (Карнакки - Искатель призраков № 2)

СВИСТЯЩАЯ КОМНАТА (Карнакки, "Искатель призраков" № 3)

КОНЬ-НЕВИДИМКА (Карнакки - Искатель призраков № 4)

ИСКАТЕЛЬ ПОСЛЕДНЕГО ДОМА (Карнаки - Искатель призраков № 5)

НЕВИДИМАЯ ТВАРЬ (Карнакки - Искатель призраков № 6)

ПИРАТЫ - ПРИЗРАКИ

ДОМ НА ГРАНИЦЕ

ЛОДКИ “ГЛЕН КЭРРИГ”

СЕРЫЕ МОРЯ МЕЧТАЮТ О МОЕЙ СМЕРТИ (стихотворение)


Содержание

ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ 4

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ ИЗДАТЕЛЯ 5

СЕРИЯ MEGAPACK 7

ЗАМЕТКА О ХОДЖСОНЕ, автор Даррелл Швейцер 13

ЗАМЕТКИ О ХОДЖСОНЕ, Х. П. Лавкрафт 17

ТАЙНА ПОКИНУТОГО 20 - Го

ТРОПИЧЕСКИЙ УЖАС 33

ВНЕ ШТОРМА 44

НАХОДКА “ГРЕЙКЕНА” 49

ЭЛОИ ЭЛОИ ЛАМА САБАЧТХАНИ 71

УЖАС РЕЗЕРВУАРА ДЛЯ ВОДЫ 89

АЛЬБАТРОС 105

ПРИЗРАКИ ЛЕДИ ШЕННОН 120

ШАМРАКЕН, ВОЗВРАЩАЮЩИЙСЯ ДОМОЙ, 135

НА МОСТУ 148

КАПИТАН ЛУКОВОЙ ЛОДКИ 152

ЛЮДИ ИЗ " СОРНЯКОВ " 165

МОРСКИЕ КОНЬКИ 176

МОЙ ДОМ БУДЕТ НАЗЫВАТЬСЯ ДОМОМ МОЛИТВЫ 200

Из БЕЗЛИВНОГО МОРЯ 209

СКВОЗЬ ВИХРЬ ЦИКЛОНА 255

ПОКИНУТЫЙ 282

ВЗРЫВНОЕ УСТРОЙСТВО BAUMOFF 309

ДЕМОНЫ МОРЯ 327

ДЖЕК ГРЕЙ, ВТОРОЙ ПОМОЩНИК КАПИТАНА 338

КАМЕННЫЙ КОРАБЛЬ 378

ТВАРЬ В СОРНЯКАХ 409

ГОЛОС В НОЧИ 424

ВРАТА МОНСТРА (Карнакки - Искатель призраков № 1) 438

ДОМ Среди ЛАВРОВ (Карнакки - Искатель призраков № 2) 459

СВИСТЯЩАЯ КОМНАТА (Карнакки, Ищущий призраков № 3) 479

КОНЬ-НЕВИДИМКА (Карнакки - Искатель призраков № 4) 497

ИСКАТЕЛЬ ПОСЛЕДНЕГО ДОМА (Карнаки - Искатель призраков № 5) 523

НЕВИДИМАЯ ТВАРЬ (Карнакки - Искатель призраков № 6) 549

ПИРАТЫ - ПРИЗРАКИ 574

ДОМ НА ГРАНИЦЕ 713

ЛОДКИ “ГЛЕН КАРРИГ” 838

СЕРЫЕ МОРЯ МЕЧТАЮТ О МОЕЙ СМЕРТИ (стихотворение) 980


ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

Мегапакет Уильяма Хоупа Ходжсона защищен авторским правом (C) 2014 издательства Wildside Press. Опубликовано Wildside Press LLC. Все права защищены. Авторское право на обложку (C) 2014 by Saiheng / Fotolia.com

“Заметка о Ходжсоне” Даррелла Швейцера защищена авторским правом (C) 2005 издательства Wildside Press. “Заметки о Ходжсоне” Х. П. Лавкрафта взяты из книги "Сверхъестественный ужас в литературе", впервые опубликованной в 1927 году в "Отшельнике" и позже переработанной примерно в 1933-1934 годах.

ЗАПИСКА ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Просто краткое примечание для этого тома; эссе о Ходжсоне автора Даррелла Швейцера и введение Х.П. Лавкрафта (извлечено из "Сверхъестественный ужас в литературе") являются довольно определенными оценками автора и его классических произведений.

Наслаждайся.

—Джон Бетанкур, Издатель

ООО "Уайлдсайд Пресс"

О МЕГАПАКЕТАХ

За последние несколько лет наша серия электронных книжных антологий “Megapack” стала одним из самых популярных наших начинаний. (Возможно, помогает то, что мы иногда предлагаем их в качестве дополнения к нашему списку рассылки!) Нам постоянно задают вопрос: “Кто редактор?”

Мегапакеты (за исключением особо отмеченных) создаются группой. Все в Wildside работают над ними. Сюда входят Джон Бетанкур (я), Карла Купе, Стив Купе, Боннер Менкинг, Колин Азария-Криббс, А.Э. Уоррен и многие авторы Wildside…которые часто предлагают включить истории (и не только свои собственные!)

ПОРЕКОМЕНДУЕТЕ свою ЛЮБИМУЮ ИСТОРИЮ?

Знаете ли вы отличный классический научно-фантастический рассказ или у вас есть любимый автор, который, по вашему мнению, идеально подходит для серии Megapack? Мы будем рады вашим предложениям! Вы можете разместить их на нашей доске объявлений по адресу http://movies.ning.com/forum (здесь есть поле для комментариев прессы Wildside).

Примечание: мы рассматриваем только истории, которые уже были профессионально опубликованы. Это не рынок для новых работ.

ОПЕЧАТКИ

К сожалению, как бы мы ни старались, все же проскальзывает несколько опечаток. Мы периодически обновляем наши электронные книги, поэтому убедитесь, что у вас есть текущая версия (или загрузите свежую копию, если она пролежала в вашей программе чтения электронных книг несколько месяцев). Возможно, он уже был обновлен.

Если вы обнаружите новую опечатку, пожалуйста, сообщите нам. Мы исправим ее для всех. Вы можете отправить электронное письмо издателю по адресу wildsidepress@yahoo.com или воспользоваться досками объявлений выше.


СЕРИЯ MEGAPACK

ТАЙНА

Первый Таинственный Мегапакет

Второй Загадочный Мегапакет

Мегапакет имени Ахмеда Абдуллы

Бульдог Драммонд Мегапак*

Таинственный Мегапакет Кэролин Уэллс

Мегапакет Чарли Чана*

Научно - детективный Мегапакет Крейга Кеннеди

Детективный Мегапакет

Мегапакет Отца Брауна

Девушка - детектив Мегапак

Вторая Девушка - детектив Мегапак

Первый Мегапакет Р. Остина Фримена

Второй Мегапакет Р. Остина Фримена*

Третий Мегапакет Р. Остина Фримена*

Мегапакет Жака Футреля

Таинственный Мегапакет Анны Кэтрин Грин

Мегапакет Penny Parker

Мегапакет Фило Вэнса*

Мегапакет "Криминального чтива "

Мегапакет Лотереи

Таинственный мегапакет с мякотью из красных пальцев, автор Артур Лео Загат*

Мегапакет Шерлока Холмса

Викторианский мистический Мегапакет

Мегапакет Уилки Коллинза

ОБЩИЙ ИНТЕРЕС

Приключенческий Мегапакет

Бейсбольный Мегапакет

Мегапакет Кошачьих историй

Мегапакет "Вторая кошачья история"

Мегапакет "Третья Кошачья история"

Мегапакет "Третья Кошачья история"

Рождественский Мегапакет

Второй Рождественский Мегапакет

Сборник классических американских рассказов, том 1.

Мегапакет Классического Юмора

Мегапакет Собачьих историй

Мегапакет "Кукольная история"

Мегапакет "История лошади"

Военный Мегапакет

Мегапакет пиратских историй

Мегапакет "Морская история"

МЕГАПАКЕТЫ ЗОЛОТОГО ВЕКА НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ

1. Уинстон К. Маркс

2. Марк Клифтон

3. Пол Андерсон

4. Клиффорд Д. Саймак

5. Lester del Rey

6. Charles L. Fontenay

7. Х.Б. Файф

8. Милтон Лессер (Стивен Марлоу)

НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА И ФЭНТЕЗИ

Первый мегапакет научной фантастики

Второй научно - фантастический Мегапакет

Третий научно - фантастический Мегапакет

Четвертый научно - фантастический Мегапакет

Пятый научно - фантастический Мегапакет

Шестой научно - фантастический Мегапакет

Седьмой научно - фантастический Мегапакет

Восьмой Научно - фантастический Мегапакет

Девятый Научно - фантастический Мегапакет

Мегапакет Эдварда Беллами

Первый Мегапак Реджинальда Бретнора

Мегапакет Фредрика Брауна

Первый Мегапакет Теодора Когсвелла

Мегапакет Рэя Каммингса

Мегапакет Филипа К. Дика

Мегапакет Дракона

Мегапакет Рэндалла Гарретта

Второй Мегапакет Рэндалла Гарретта

Мегапакет Эдмонда Гамильтона

Мегапакет Си Джей Хендерсон

Мегапакет Мюррея Лейнстера

Второй Мегапак Мюррея Лейнстера

Сборник научной фантастики Джека Лондона

Марсианский Мегапакет

Мегапакет А. Мерритта*

Мегапакет Э. Несбита

Мегапакет Андре Нортона

Мегапакет H. Beam Piper

Мегапакет "Криминального чтива "

Мегапакет Мака Рейнольдса

Мегапакет Даррелла Швейцера

Научно-фантастический мегапакет

Мегапакет Роберта Шекли

Мегапакет из Космической оперы

Мегапакет в стиле Стимпанк

Мегапакет для путешествий во времени

Второй Мегапакет для путешествий во времени

Мегапакет Уильяма Хоупа Ходжсона

Первый научно - фантастический мегапакет Уиллама П. Макгиверна

Второй Научно - фантастический Мегапакет Уиллама П. Макгиверна

Фантастический Мегапакет Уиллама П. Макгиверна

Мегапакет "Волшебник Изумрудного города"

Ужасы

Мегапакет Ужасов

Второй Мегапакет ужасов

Мегапакет имени Ахмеда Абдуллы

Второй Мегапак Ахмеда Абдуллы

Мегапакет Э.Ф. Бенсона

Второй Мегапакет Э.Ф. Бенсона

Мегапакет Алджернона Блэквуда

Второй Мегапакет Алджернона Блэквуда

Мегапакет Мифов Ктулху

Мегапакет Erckmann-Chatrian

Мегапакет "Истории о привидениях"

Второй мегапакет "Истории о привидениях"

Третий мегапакет "Истории о привидениях"

Мегапакет " Призраки и ужасы"

Странный Вестерн-мегапак с Лоном Уильямсом

Мегапакет М.Р. Джеймса

Жуткий Мегапакет

Второй Жуткий Мегапакет

Третий Жуткий Мегапакет

Мегапакет Артура Мейчена**

Мегапакет для Мумий

Оккультный Детективный Мегапакет

Мегапакет Даррелла Швейцера

Вампирский Мегапакет

The Weird Fiction Megapack

Мегапакет Оборотней

Мегапакет Уильяма Хоупа Ходжсона

ВЕСТЕРНЫ

Западный Мегапак

Второй Западный Мегапак

Третий Западный Мегапак

Мегапакет Б.М. Бауэра

Мегапакет бренда Max

Мегапакет "Буффало Билл "

Ковбойский Мегапакет

Мегапакет Зейна Грея

Странный Вестерн-мегапак с Лоном Уильямсом

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК

Мегапакет близнецов Бобби

Приключенческий мегапакет для мальчиков

Дэн Картер, Мегапакет Cub Scout

The Dare Boys Megapack

Мегапакет "Кукольная история"

Мегапакет G.A. Henty

Мегапакет Девушек - Детективов

Мегапакет Э. Несбита

Мегапакет Penny Parker

Мегапакет "Пиноккио "

The Rover Boys Megapack

Второй Мегапакет Кэролин Уэллс

Том Корбетт, Космический курсант Megapack

Мегапакет Тома Свифта

Мегапакет "Волшебник Изумрудного города"

АВТОРСКИЕ МЕГАПАКЕТЫ

Мегапакет имени Ахмеда Абдуллы

Мегапакет "Криминального чтива" Х. Бедфорда-Джонса

Мегапакет Эдварда Беллами

Мегапакет Э.Ф. Бенсона

Второй Мегапакет Э.Ф. Бенсона

Мегапакет Анри Бергсона

Мегапакет Бьернстьерне Бьернсона

Мегапакет Алджернона Блэквуда

Второй Мегапакет Алджернона Блэквуда

Мегапакет Б.М. Бауэра

Мегапакет бренда Max

Первый Мегапак Реджинальда Бретнора

Мегапакет Фредрика Брауна

Второй Мегапакет Фредрика Брауна

Мегапакет Уилки Коллинза

Мегапакет Стивена Крейна

Мегапакет Рэя Каммингса

Мегапакет Ги де Мопассана

Мегапакет Филипа К. Дика

Мегапакет Фредерика Дугласа

Мегапакет Erckmann-Chatrian

Мегапакет Ф. Скотта Фицджеральда

Первый Мегапакет Р. Остина Фримена

Второй Мегапакет Р. Остина Фримена*

Третий Мегапакет Р. Остина Фримена*

Мегапакет Жака Футреля

Мегапакет Рэндалла Гарретта

Второй Мегапакет Рэндалла Гарретта

Мегапакет Анны Кэтрин Грин

Мегапакет Зейна Грея

Мегапакет Эдмонда Гамильтона

Мегапакет Дэшила Хэмметта

Мегапакет Си Джей Хендерсон

Мегапакет М.Р. Джеймса

Мегапакет Сельмы Лагерлеф

Мегапакет Гарольда Лэмба

Мегапакет Мюррея Лейнстера***

Второй Мегапакет Мюррея Лейнстера***

Мегапакет Джонаса Ли

Мегапакет Артура Мейчена**

Мегапакет Кэтрин Мэнсфилд

Мегапакет Джорджа Барра Маккатчена

Фантастический Мегапакет Уильяма П. Макгиверна

Первый научно - фантастический мегапакет Уильяма П. Макгиверна

Второй Научно - фантастический мегапакет Уильяма П. Макгиверна

Мегапакет А. Мерритта*

Мегапакет Тэлбота Манди

Мегапакет Э. Несбита

Мегапакет Андре Нортона

Мегапакет H. Beam Piper

Мегапакет Мака Рейнольдса

Мегапакет Рафаэля Сабатини

Сакский Мегапакет

Мегапакет Даррелла Швейцера

Мегапакет Роберта Шекли

Мегапакет Брэма Стокера

Странный Вестерн-мегапак с Лоном Уильямсом

Мегапакет Вирджинии Вулф

Мегапакет Уильяма Хоупа Ходжсона

* Недоступно в Соединенных Штатах

** Недоступно в Европейском Союзе

*** Вышло из печати.

ДРУГИЕ КОЛЛЕКЦИИ, КОТОРЫЕ МОГУТ ВАМ ПОНРАВИТЬСЯ

“Великая книга чудес” лорда Дансени (ее следовало бы назвать "Мегапак Лорда Дансени")

Фантастическая книга "Уайлдсайд "

Научно - фантастическая книга " Уайлдсайд "

Вон там: Первая книга научно-фантастических рассказов, выпущенная издательством "Борго Пресс"

К звездам — И дальше! Вторая книга научно-фантастических рассказов издательства "Борго Пресс"

Однажды в будущем: Третья книга научно-фантастических рассказов издательства "Борго Пресс"

Детектив?— Первая книга криминальных и детективных историй, выпущенная издательством "Борго Пресс"

Другие детективы —Вторая книга криминальных и детективных историй, выпущенная издательством "Борго Пресс"

Рождество - это Рождество: рождественские тайны

Содержание

ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

ЗАПИСКА ОТ ИЗДАТЕЛЯ

СЕРИЯ MEGAPACK

ЗАМЕТКА О ХОДЖСОНЕ, автор Даррелл Швейцер

ЗАМЕТКИ О ХОДЖСОНЕ, Х. П. Лавкрафт

ТАЙНА ПОКИНУТОГО КОРАБЛЯ

ТРОПИЧЕСКИЙ УЖАС

ВЫРВАТЬСЯ Из БУРИ

НАХОДКА “ГРЕЙКЕНА”

ЭЛОИ ЭЛОИ ЛАМА САБАЧТХАНИ

УЖАС ПЕРЕД РЕЗЕРВУАРОМ ДЛЯ ВОДЫ

АЛЬБАТРОС

ПРИЗРАКИ ЛЕДИ ШЕННОН

ШАМРАКЕН, ВОЗВРАЩАЮЩИЙСЯ ДОМОЙ

НА МОСТУ

КАПИТАН ЛУКОВОЙ ЛОДКИ

ЛЮДИ ИЗ СОРНЯКОВ

МОРСКИЕ КОНЬКИ

МОЙ ДОМ БУДЕТ НАЗЫВАТЬСЯ ДОМОМ МОЛИТВЫ

Из БЕЗЛИВНОГО МОРЯ

СКВОЗЬ ВИХРЬ ЦИКЛОНА

ПОКИНУТЫЙ

ВЗРЫВЧАТКА БАУМОФФА

МОРСКИЕ ДЕМОНЫ

ДЖЕК ГРЕЙ, ВТОРОЙ ПОМОЩНИК КАПИТАНА

КАМЕННЫЙ КОРАБЛЬ

ТО , ЧТО ПРЯЧЕТСЯ В СОРНЯКАХ

ГОЛОС В НОЧИ

ВРАТА МОНСТРА (Карнакки - Искатель призраков № 1)

ДОМ Среди ЛАВРОВ (Карнакки - Искатель призраков № 2)

СВИСТЯЩАЯ КОМНАТА (Карнакки, "Искатель призраков" № 3)

КОНЬ-НЕВИДИМКА (Карнакки - Искатель призраков № 4)

ИСКАТЕЛЬ ПОСЛЕДНЕГО ДОМА (Карнаки - Искатель призраков № 5)

НЕВИДИМАЯ ТВАРЬ (Карнакки - Искатель призраков № 6)

ПИРАТЫ - ПРИЗРАКИ

ДОМ НА ГРАНИЦЕ

ЛОДКИ “ГЛЕН КЭРРИГ”

СЕРЫЕ МОРЯ МЕЧТАЮТ О МОЕЙ СМЕРТИ (стихотворение)

ЗАМЕТКА О ХОДЖСОНЕ, автор Даррелл Швейцер

Среди тех писателей-фантастов, которые решили иметь дело с царствами теней и пограничными областями человеческого существования, Уильям Хоуп Ходжсон, несомненно, заслуживает места среди тех немногих, кто придает своему подходу к этим темам чувство подлинности. Само его творчество, как справедливо замечает мистер Лавкрафт, далеко не равноценно по стилистическим достоинствам: но было бы невозможно отказать в звании мастера автору, который так авторитетно, том за томом, достиг качества, которое можно было бы назвать реализмом нереального. В некотором смысле работу Ходжсона, без сомнения, легче всего сравнить с работой Алджернона Блэквуда. Но я не уверен, что даже Блэквуду удалось передать ощущение такого глубокого и всепроникающего знакомства с оккультизмом, какое можно найти в "Доме на границе". Отвратительные призраки и неведомые чудовища из ночного залива предстают во всем своем ужасе, не рассеивая присущей им тайны; и, несомненно, такие вещи мог описать только провидец, который слишком долго пробыл на опасных гранях и слишком глубоко заглянул в области, скрытые невидимостью от обычного зрения.

—Кларк Эштон Смит

Уильям Хоуп Ходжсон (1877-1918) был англичанином, который в молодости несколько лет ходил в море и, похоже, провел там весьма неприятные времена, а позже в печати утверждал, что в Британский торговый флот не стоит вступать. Он также стал культуристом и, по словам его биографа Сэма Московица, получал определенное удовольствие от избиения моряков, которые плохо обращались с ним. Несмотря на это, море дало Ходжсону формирующий опыт в его жизни и, несомненно, способствовало возникновению ощущения необъятности, одиночества и космической необычности, присущих его лучшим работам. Более откровенно говоря, это дало ему большую часть его сюжета, многие декорации и множество чудовищных щупалец, которые терзают его персонажей. Ходжсону нет равных или даже серьезного соперника как автору жутких морских историй. Возможно, его проза не так изящна, как у Джозефа Конрада, и он не слишком углубляется в характер, но когда дело доходит до заброшенных домов с привидениями и отвратительных, грибообразных превращений, нет никого другого, подобного ему.

Более ранние работы Ходжсона сосредоточены на четырех романах, которые, как, по-видимому, указывают последующие исследования, на самом деле были написаны в обратном порядке от того, в каком они были опубликованы. Но поскольку это все еще остается неопределенным, указанные даты соответствуют дате публикации.

“Лодки Глена Кэррига” (1907) рассказывает о том, как выжившие с затонувшего корабля сталкиваются с многочисленными монстрами и подвергаются странным приключениям в заросшем водорослями Саргассовом море.

"Дом на границе" (1908) отчасти черпал вдохновение в "Машине времени" Герберта Уэллса (1895), но сам по себе является потрясающим творением - романом, изложенным в форме рукописи, найденной в полуразрушенных руинах, рассказывающим о том, как незадачливый главный герой был осажден серией ужасных чудовищ, вырывающихся из пространственного разлома. Среди мощного чувства ужаса и неизбежной обреченности, присущего роману, есть также видение далекого будущего, далекой Земли после появления человека.

Пираты-призраки (1909) - еще одна морская история с привидениями, на этот раз о корабле, захваченном пиратами из другого измерения.

"Ночная страна" (1912) - самая противоречивая работа Ходжсона из-за неуклюжего, фальшивоархаичного языка, которым она написана, что делает содержание книги непонятным для многих читателей. Хотя стиль был назван одной из величайших ошибок во всей литературе, нельзя отрицать, что "Страна ночи", как и "Машина времени", которая была до нее, и "Умирающая земля" Джека Вэнса (1950), которая произошла от нее, является одним из поистине великих изображений отдаленного будущего, когда солнце погасло, а остатки человечества обитают в огромных металлических пирамидах, окруженных чудовищами тьмы. Несмотря на многочисленные недостатки, которые он признавал, Г.П. Лавкрафт счел это “одним из самых мощных произведений жуткого воображения, когда-либо написанных”, и продолжал говорить о поисках героя по населенной демонами земле: “в его медленном, детально описанном, изо дня в день продвижении по немыслимым лигам незапамятной тьмы есть ощущение космической отчужденности, захватывающей дух тайны и ужасающего ожидания, не имеющего аналогов во всей литературе”.

Среди коротких художественных произведений Ходжсона два наиболее примечательных рассказа “ "Покинутый”, о загнившем, покрытом грибками судне, дрейфовавшем в море так долго, что оно эволюционировало в новый вид живых существ, и “Голос в ночи”, о моряках, которых постигла такая же отвратительная, грибковая участь. Помимо морских чудовищ и привидений, Ходжсон увлекался грибками.

Истории, собранные в “Искателе призраков”Карнаки (1913), которых нет в этом томе; их можно найти в ""Оккультном детективном мегапакете", повествуют о профессиональном "детективе-экстрасенсе" знакомого викторианского типа, потомке доктора Хесселиуса Шеридана Ле Фаню и Абрахама Ван Хельсинга Брэма Стокера и образце для многих последующих, таких как Жюль де Гранден Сибери Куинна. Некоторые из этих историй обладают значительной, пугающей силой. Другие могут разочаровать, потому что “сверхъестественные” элементы оказываются мистификациями, но это устройство также является сильной стороной сериала. Детективные истории о психических явлениях быстро приедаются, когда читатель знает, что каждое странное проявление будет результатом деятельности призрака или духовности и от него можно будет избавиться оккультными средствами. Ходжсон ловко заставлял читателя гадать.

В конце своей жизни Ходжсон больше обращался к рассказам для популярных журналов, большинство из которых не были "сверхъестественными", какими бы ни были требования рынка. Если бы он прожил дольше, он, безусловно, стал бы любителем криминальной хроники широкого профиля, как Дж. Аллен Данн или Х. Бедфорд Джонс, хотя, возможно, его вернуло к написанию странного фэнтези основание Weird Tales в 1923 году. Но так случилось, что, несмотря на то, что он уже вышел из призывного возраста, он пошел добровольцем на службу в Первую мировую войну, стал армейским офицером и был убит во время опасного задания на Ничейной земле в 1918 году.

Некоторые из его рассказов и стихотворений были собраны и опубликованы в первые несколько лет после его смерти, но в остальном его творчество несколько лет пребывало в глубокой неизвестности, пока постепенно не было заново открыто несколькими составителями антологий, а затем Х.П. Лавкрафтом и его окружением. Лавкрафт не только подробно обсуждает Ходжсона в своей ключевой книге “Сверхъестественный ужас в литературе” (комментарии Лавкрафта приводятся в качестве введения к этому тому), но и Кларк Эштон Смит опубликовал эссе о нем.1 Ходжсон, несомненно, оказал влияние на Смита. Мы можем увидеть истоки Zothique в Стране Ночи. С тех пор, благодаря усилиям таких ученых, как Х.К. Кениг в 1930-х и 40-х годах и Сэм Московиц в 70-х и 80-х годах, работы Ходжсона стали более известными. Он был переиздан в "Знаменитых фантастических детективах", затем большими тиражами в издательствах Arkham House, Donald M. Grant и Night Shade Books, а также переведен в мягкую обложку (сначала "Дом на границе", затем в другие его романы) в 60-х и 70-х годах. Лин Картер сыграла с ним заметную роль в оригинальном фэнтезийном сериале Ballantine для взрослых, который установил канон фэнтези как жанра. С тех пор стало ясно, что Ходжсон - один из тех писателей, вроде Артура Мейчена или Дэвида Линдси, чьи работы не всегда популярны, но из-за своей абсолютной уникальности отказываются умирать.

ЗАМЕТКИ О ХОДЖСОНЕ, Х. П. Лавкрафт

Работа Уильяма Хоупа Ходжсона, известная сегодня гораздо меньше, чем она того заслуживает, отличается довольно неоднородным стилистическим качеством, но при этом огромной силой намека на скрытые миры и существ за обыденной поверхностью жизни. Несмотря на склонность к условно сентиментальным представлениям о вселенной и отношении человека к ней и к своим собратьям, мистер Ходжсон, пожалуй, уступает только Алджернону Блэквуду в своем серьезном отношении к нереальности. Немногие могут сравниться с ним в описании близости безымянных сил и чудовищных осаждающих сущностей с помощью случайных намеков и незначительных деталей или в передаче ощущений призрачного и ненормального в связи с регионами или зданиями.

В "Лодках Глена Карриг" (1907) нам показывают множество зловещих чудес и проклятых неизвестных земель, с которыми сталкиваются выжившие с затонувшего корабля. Надвигающуюся угрозу в ранних частях книги невозможно превзойти, хотя ближе к концу происходит сдвиг в сторону обычной романтики и приключений. Неточная и псевдоромантическая попытка воспроизвести прозу восемнадцатого века умаляет общий эффект, но действительно глубокая морская эрудиция, демонстрируемая повсюду, является компенсирующим фактором.

"Дом на границе" (1908) — возможно, величайшее из всех произведений мистера Ходжсона — рассказывает об одиноком и считающемся злом доме в Ирландии, который является средоточием отвратительных сил потустороннего мира и выдерживает осаду богохульными гибридными аномалиями из скрытой внизу бездны. Странствия духа Рассказчика через безграничные световые годы космического пространства и кальпы вечности, а также его наблюдение за окончательным разрушением солнечной системы представляют собой нечто почти уникальное в стандартной литературе. И везде проявляется способность автора изображать смутные, затаенные ужасы в естественных декорациях. Если бы не несколько штрихов банальной сентиментальности, эта книга стала бы классикой первой воды.

"Пираты-призраки" (1909), по мнению мистера Ходжсона, завершающий трилогию с двумя ранее упомянутыми произведениями, представляет собой убедительный рассказ об обреченном корабле с привидениями в его последнем путешествии и об ужасных морских дьяволах (квазичеловеческого облика и, возможно, духах ушедших пиратов), которые осаждают его и в конце концов утаскивают на дно навстречу неизвестной судьбе. Благодаря знанию морского дела и умелому подбору намеков и происшествий, наводящих на мысль о скрытых ужасах природы, эта книга временами достигает завидных вершин силы.

"Страна ночи" (1912) - это пространный (538 стр.) рассказ о бесконечно отдаленном будущем Земли - на миллиарды миллиардов лет вперед, после смерти солнца. Рассказывается в довольно неуклюжей манере, как сны человека семнадцатого века, чей разум сливается со своим собственным будущим воплощением; и серьезно омрачен болезненным многословием, повторяющимися фразами, искусственной и тошнотворно липкой романтической сентиментальностью и попыткой использовать архаичный язык, еще более гротескный и абсурдный, чем в Глен-Карриге.

Несмотря на все свои недостатки, это все же одно из самых мощных произведений жуткого воображения, когда-либо написанных. Картина черной, как ночь, мертвой планеты с остатками человеческой расы, сосредоточенными в колоссально огромной ментальной пирамиде и осажденными чудовищными, гибридными и совершенно неизвестными силами тьмы, - это то, что ни один читатель никогда не сможет забыть: формы и сущности совершенно нечеловеческого и непостижимого рода - бродяги из черного, покинутого человеком и неисследованного мира за пределами пирамиды — предлагаются и частично описываются с невыразимой силой; в то время как пейзаж ночной страны с ее пропастями, склонами и умирающим вулканизмом вызывает почти осмысленный ужас. под авторским почерком.

В середине книги центральная фигура отваживается выйти за пределы пирамиды и отправиться на поиски в населенные смертью царства, не посещаемые человеком миллионы лет, - и в его медленном, детально описанном ежедневном продвижении по немыслимым лигам незапамятной тьмы есть ощущение космического отчуждения, захватывающей дух тайны и ужасающего ожидания, не имеющего аналогов во всей литературе. Последняя четверть книги удручающе затягивает, но это не портит потрясающей силы всего произведения.

Более поздний том мистера Ходжсона, "Карнаки, ищущий призраков", состоит из нескольких длинных рассказов, опубликованных много лет назад в журналах. По качеству она заметно уступает уровню других книг. Здесь мы находим более или менее традиционную фигуру типа “непогрешимого детектива” — потомка месье Дюпена и Шерлока Холмса и близкого родственника Джона Сайленса из “Алджернона Блэквуда” — движущегося по сценам и событиям, сильно омраченным атмосферой профессионального "оккультизма". Однако несколько эпизодов обладают неоспоримой силой и позволяют увидеть проблески особого гения, характерного для автора.

ТАЙНА ПОКИНУТОГО КОРАБЛЯ

Всю ночь четырехмачтовый корабль “Таравак”неподвижно пролежал в Гольфстриме, ибо попал в "полосу штиля" - абсолютный штиль, который длился уже два дня и ночи.

Со всех сторон, если бы было светло, можно было бы увидеть плотные массы плавающих водорослей, покрывающих океан до самого далекого горизонта. Местами заросли сорняков были настолько велики, что образовывали длинные низкие берега, которые при дневном свете можно было принять за низменную местность.

С подветренной стороны юта Дэти, один из подмастерьев, облокотился на поручни и уставился вдаль, за скрытое море, туда, где на восточном горизонте показались первые розово—лимонные отблески зари - слабые, нежные полоски и переливы красок.

Прошло некоторое время, и стала видна поверхность подветренного моря — огромное серое пространство, тронутое странными, колеблющимися полосами серебра. И повсюду черные крапинки и островки сорняков.

Вскоре красный купол солнца показался над темным краем горизонта; и внезапно наблюдающая Дати что—то увидела - огромную бесформенную громаду, которая лежала в нескольких милях по правому борту и казалась черной и отчетливой на фоне мрачной красной массы восходящего солнца.

“ Что-то видно на борту, сэр, - сообщил он помощнику, который курил, перегнувшись через поручень, пересекавший полутьму. “Я не могу просто понять, что это такое”.

Помощник поднялся со своего удобного места, потянулся, зевнул и подошел к мальчику.

“ Где ты, Тоби? - устало спросил он, снова зевая.

“ Вон там, сэр, - сказал Дэти, он же Тоби, - далеко по лучу и прямо по траектории солнца. Это что-то вроде большого плавучего дома или стога сена.

Помощник капитана посмотрел в указанном направлении и увидел то, что озадачило мальчика, и сразу же усталость исчезла с его глаз и лица.

- Тоби, подай мне очки с люка в крыше, - приказал он, и юноша подчинился.

После того, как помощник капитана примерно с минуту рассматривал странный объект в бинокль, он передал его Тоби, сказав ему “прищуриться” и сказать, что он об этом думает.

“Похоже на старый пороховой борт, сэр”, - воскликнул парень через некоторое время, и помощник согласно кивнул в ответ на это описание.

* * * *

Позже, когда солнце немного поднялось, они смогли изучить заброшенный объект с большей точностью. Это было судно чрезвычайно старого типа, без мачт, на корпусе которого была пристроена надстройка, похожая на крышу, назначение которой они не могли определить. Она лежала как раз в пределах одного из зарослей сорняков, и весь ее бок был покрыт зеленоватой растительностью.

Именно ее положение в пределах водорослей подсказало озадаченному помощнику капитана, каким образом столь странное и непригодное для плавания судно забралось так далеко в просторы океана. Ибо внезапно ему пришло в голову, что это было ни много ни мало, как выброшенное из бескрайнего Саргассова моря судно, которое, возможно, было потеряно для мира десятки и десятки лет назад, а может быть, и сотни. Это предложение тронуло мысли помощника капитана, и он принялся разглядывать древний корпус с еще большим интересом и размышлять обо всех тех одиноких и ужасных годах, которые, должно быть, прошли над ним, пока он лежал заброшенный на этом мрачном кладбище океана.

В течение всего того дня покинутый корабль вызывал самый пристальный интерес у тех, кто находился на борту "Таравака", и для его осмотра использовались все стекла на корабле. И все же, хотя капитан находился не более чем в шести-семи милях от нее, он отказался прислушаться к советам помощника спустить на воду лодку и нанести визит незнакомцу; ибо он был осторожным человеком, и подзорная труба предупредила его, что погода может внезапно измениться, так что он не хотел, чтобы кто-нибудь покидал корабль по каким-либо ненужным делам. Но, несмотря на всю его осторожность, любопытства ему было отнюдь не занимать, и его телескоп время от времени был направлен на древнюю громадину в течение всего дня.

* * * *

Затем, примерно в шесть склянок второй собачьей вахты, за кормой был замечен парус, который поднимался неуклонно, но медленно. К восьми склянкам они смогли разглядеть, что небольшая барка плывет по ветру; ее ярды были выровнены, и каждый стежок пришит. Однако ночь быстро сгущалась, и было почти одиннадцать часов, когда ветер достиг тех, кто находился на борту "Таравака". Когда, наконец, он прибыл, послышался легкий шелест и подрагивание парусины, а также странные поскрипывания тут и там в темноте среди снастей, поскольку каждая часть ходового и стоячего такелажа принимала на себя нагрузку.

Под носом и у борта послышался легкий шум ряби, когда судно набирало ход; и так большую часть следующего часа они скользили по воде со скоростью менее пары узлов за шестьдесят минут.

Справа по борту они могли видеть красный огонек маленькой барки, которая подняла ветер вместе с собой и теперь медленно продвигалась вперед, очевидно, имея больше возможностей, чем большой, тяжелый "Таравак", использовать столь слабый бриз.

Примерно без четверти двенадцать, сразу после того, как была поднята сменная вахта, было замечено, что огни на маленькой барке перемещаются взад и вперед, и к полуночи стало ощутимо, что по той или иной причине она заваливается кормой.

Когда помощник капитана прибыл на палубу, чтобы сменить Второго, последний офицер сообщил ему о возможности того, что на борту барки произошло что-то необычное, рассказав об огнях на ее палубах,2 и о том, что за последние четверть часа она начала заваливаться кормой.

Выслушав отчет Второго помощника, Первый послал одного из подмастерьев за ночным биноклем и, когда его принесли, внимательно изучил другое судно - насколько это было возможно в темноте; ибо даже в ночной бинокль оно было видно лишь как смутный силуэт, увенчанный тремя тусклыми башнями мачт и парусов.

Внезапно Помощник капитана издал резкое восклицание, потому что за баркой в поле зрения смутно виднелось что-то еще. Он изучал его с большим вниманием, на мгновение проигнорировав вопросы Секунданта о том, что именно заставило его воскликнуть.

Внезапно он сказал с легкой ноткой волнения в голосе:

“ Брошенный корабль! Баркас врезался в траву вокруг этой старой шлюхи!

Второй помощник удивленно пробормотал что-то в знак согласия и хлопнул ладонью по поручню.

“Вот оно!” - сказал он. “Вот почему мы проезжаем мимо нее. И это объясняет огни. Если они не спешат в сорняках, то, вероятно, врезались в благословенный заброшенный дом.

- Одно но, - сказал помощник капитана, опуская бинокль и начиная шарить в поисках трубки, - у него было недостаточно хода, чтобы нанести серьезный ущерб.

Второй помощник, который все еще смотрел в бинокль, рассеянно пробормотал что-то в знак согласия и продолжил вглядываться. Помощник капитана, со своей стороны, набил и раскурил трубку, заметив тем временем неслышащему Секунданту, что легкий бриз стихает.

Внезапно Второй помощник привлек внимание своего начальника, и в то же мгновение, как показалось, ослабевший ветер полностью стих, паруса превратились в ручейки с легким шорохом и трепетом провисшей парусины.

- В чем дело? - спросил помощник капитана и поднял бинокль.

“ Там происходит что-то странное, - сказал Второй. — Посмотри на движущиеся огни, и ... Ты видел это?

Последняя часть его замечания была произнесена быстро, с резким ударением на последнем слове.

- Что? - спросил Помощник, пристально вглядываясь.

“Они стреляют”, - ответил Второй. “Смотрите! Опять там!”

- Чушь! - сказал помощник капитана со смесью неверия и неуверенности в голосе.

С утиханием ветра на море воцарилась великая тишина. И вдруг откуда-то издалека, из-за воды, донесся отдаленный, приглушенный грохот ружейного выстрела, за которым почти мгновенно последовало несколько минутных, но отчетливых выстрелов, похожих на щелканье кнута в темноте.

“ Юпитер! ” воскликнул Помощник. - Я думаю, ты прав. Он остановился и уставился на меня. “ Вот! ” сказал он. “ Тогда я увидел вспышки. Кажется, они стреляют с юта.… Я должен позвонить Старику.

Он повернулся и торопливо побежал вниз, в кают-компанию, постучал в дверь капитанской каюты и вошел. Он зажег лампу и, разбудив своего начальника, рассказал ему о том, что, по его мнению, происходило на борту барки.

“ Это мятеж, сэр; они стреляют с юты. Мы должны что—то сделать... - Помощник говорил много чего, задыхаясь, потому что он был молод, но капитан остановил его, спокойно подняв руку.

- Я поднимусь к вам через минуту, мистер Джонсон, - сказал он, и Помощник капитана понял намек и выбежал на палубу.

Не прошло и минуты, как шкипер уже был на юте и смотрел в ночной бинокль на барку и покинутый корабль. Однако теперь огни на борту баркаса исчезли, и больше не было видно вспышек разряжающегося оружия — остался только тусклый, ровный красный свет фонаря левого борта, а за ним в бинокль ночного видения виднелись неясные очертания судна.

Капитан задавал вопросы помощникам, спрашивая подробности.

“Все прекратилось, пока Помощник звал вас, сэр”, - объяснил Второй. “Мы совершенно отчетливо слышали выстрелы”.

- Похоже, они использовали не только револьверы, но и ружье, - вставил помощник, не переставая вглядываться в темноту.

Некоторое время они втроем продолжали обсуждать этот вопрос, в то время как внизу, на главной палубе, двое вахтенных сгрудились вдоль поручней правого борта, и на носу и на корме поднялся низкий гул разговоров.

Вскоре капитан и помощники пришли к решению. Если бы имел место мятеж, он был доведен до конца, каким бы ни был этот вывод, и никакое вмешательство со стороны тех, кто находился на борту "Таравака" в тот период, скорее всего, не принесло бы пользы. Они были в полном неведении — во многих отношениях, чем в одном, — и, насколько им было известно, возможно, никакого мятежа даже не было. Если бы произошел мятеж и мятежники победили, то они сделали все, что могли; в то время как если бы офицеры победили хорошо. Им удалось сделать это без посторонней помощи. Конечно, если бы "Таравак" был военным кораблем с большим экипажем, способным справиться с любой ситуацией, было бы несложно послать на разведку мощную, вооруженную команду лодки; но поскольку это было всего лишь торговое судно, укомплектованное, по современной моде, небольшим количеством людей, они должны были действовать осторожно. Они дождутся утра и подадут сигнал. Через пару часов рассветет. Тогда они будут руководствоваться обстоятельствами.

Помощник капитана подошел к пролому на юте и крикнул матросам:

- А теперь, ребята, вам лучше лечь внизу и поспать; возможно, вы понадобитесь нам к пяти склянам.

Послышался приглушенный хор голосов: “Есть, есть, сэр”, - и некоторые из матросов направились к замку; но другие из вахты внизу остались, их любопытство пересилило желание поспать.

На юте трое офицеров перегнулись через поручни правого борта, непринужденно болтая в ожидании рассвета. На некотором расстоянии маячил Дэти, который, как старший подмастерье, только что вышедший из строя, получил должность исполняющего обязанности третьего помощника.

Вскоре небо по правому борту начало светлеть с торжественным приближением рассвета. Свет рос и усиливался, и глаза тех, кто находился на "Тараваке", со все возрастающим вниманием вглядывались в ту часть горизонта, где виднелся красный и угасающий свет бортовых огней баркаса.

Затем, именно в тот момент, когда весь мир полон тишины рассвета, что—то пролетело над тихим морем, доносясь с Востока - очень слабый, протяжный, визгливый, свистящий звук. Это могло быть почти завыванием легкого ветерка, блуждающего с рассветом по морю — призрачным, свистящим завыванием, таким слабым и неуловимым оно было; но в нем была странная, почти угрожающая нотка, которая сказала троим на юте, что не ветер издавал столь ужасный и нечеловеческий звук.

Шум прекратился, сменившись неопределенным, комариным писком, далеким, смутным и пронзительно-резким. И снова воцарилась тишина.

“ Я слышал это прошлой ночью, когда они стреляли, ” сказал Второй помощник, выговаривая слова очень медленно и глядя сначала на шкипера, а затем на Помощника капитана. “Это было, когда вы были внизу и звали капитана”, - добавил он.

“ Тсс! ” сказал Помощник капитана и предостерегающе поднял руку; но хотя они прислушались, больше не донеслось ни звука; и поэтому они принялись задавать бессвязные вопросы и угадывать свои ответы, как это обычно бывает у озадаченных людей. Время от времени они осматривали барку в бинокли, но не обнаружили ничего примечательного, за исключением того, что, когда свет стал ярче, они увидели, что ее стрела пробила надстройку покинутого судна, пробив в ней значительную брешь.

Вскоре, когда день достаточно разгорелся, помощник капитана крикнул Третьему, чтобы тот взял пару подмастерьев и передал сигнальные флажки и кодовую книгу. Это было сделано, и был произведен “подъем”, но находившиеся на барке не обратили на это ни малейшего внимания, так что в конце концов капитан приказал им сложить флаги и вернуть их в рундук.

После этого он спустился посмотреть в иллюминатор, а когда появился снова, у него с помощниками состоялось короткое обсуждение, после которого был отдан приказ спустить спасательную шлюпку по правому борту. Это им удалось в течение получаса, и после этого шестерым мужчинам и двум подмастерьям было приказано войти в нее.

Затем было передано полдюжины винтовок с боеприпасами и столько же сабель. Все это было распределено между матросами, к большому неудовольствию двух подмастерьев, которые были огорчены тем, что их обошли вниманием; но их чувства изменились, когда Помощник спустился в лодку и вручил каждому из них заряженный револьвер, предупредив, однако, чтобы они не проделывали с оружием никаких “обезьяньих трюков”.

Как раз в тот момент, когда лодка собиралась отчалить, Дати, старший подмастерье, спустился по боковому трапу и прыгнул на корму. Он высадился на берег и сел, положив ружье, которое принес с собой, на корму; после этого лодка направилась к барку.

Теперь в лодке было десять человек, и все хорошо вооружены, так что у помощника было определенное чувство комфорта оттого, что он сможет справиться с любой ситуацией, которая может возникнуть.

* * * *

После почти часового упорного тащения тяжелую лодку подвели примерно на двести ярдов к барку, и Помощник капитана крикнул матросам, чтобы они на минутку налегли на весла. Затем он встал и крикнул людям на барке, но, хотя он несколько раз повторил свой крик “Эй, на корабле!”, ответа не последовало.

Он сел и жестом велел матросам снова уступить дорогу, и таким образом лодка приблизилась к барку еще на сотню ярдов. Здесь он окликнул снова; но, по—прежнему не получив ответа, он наклонился за биноклем и некоторое время разглядывал в него два судна - древний заброшенный корабль и современное парусное судно.

Последняя проехала прямо по водорослям, и ее корма находилась примерно в двух десятках ярдов от края берега. Ее стрела, как я уже упоминал, пробила покрытую зелеными пятнами надстройку заброшенного судна, так что урез подошел очень близко к поросшему травой борту корпуса.

Теперь было легко убедиться, что брошенное судно действительно было очень древним, поскольку на таком расстоянии Помощник капитана мог различить, где корпус, а где надстройка. Ее корма поднималась на высоту, значительно превышающую носовую часть, и имела галереи, идущие вокруг стойки. В оконных рамах часть стекол все еще оставалась; но другие были надежно закрыты ставнями, а некоторые отсутствовали вместе с рамами и всем прочим, оставляя темные дыры на корме. И повсюду росла сырая зеленая поросль, вызывающая у смотрящего странное чувство отвращения. Действительно, во всем древнем ремесле было что—то такое, что странным образом отталкивало — что-то неуловимое - отдаленность от человечества, которая была смутно отвратительной.

Помощник капитана опустил бинокль и выхватил револьвер, и при этом действии каждый в лодке инстинктивно взглянул на свое оружие. Затем он крикнул им, чтобы уступали дорогу, и направил машину прямо к сорняку. Лодка ударилась о нее с чем-то вроде толчка, и после этого они продвигались медленно, ярд за ярдом, лишь с большим трудом.

Они подошли к барке, и Помощник капитана протянул руку за веслом. С этими словами он прислонился к борту судна и мгновение спустя уже быстро взбирался по нему. Он ухватился за поручень и вскочил на борт; затем, быстро оглядевшись по сторонам, взялся за лопасть весла, чтобы закрепить его, и приказал остальным следовать за ним как можно быстрее, что они и сделали, причем последний матрос вытащил маляра и прикрепил его к кнехту.

Затем начался быстрый обыск по всему кораблю. В нескольких местах на главной палубе они нашли разбитые фонари, а на корме, на юте, валялись дробовик, три револьвера и несколько шпилек. Но хотя они заглянули во все возможные уголки, подняли люки и осмотрели лазарет, на нем не было обнаружено ни единого человеческого существа — барка была абсолютно пуста.

После первого быстрого поиска Помощник капитана собрал своих людей вместе, так как в воздухе витало неприятное ощущение опасности, и он почувствовал, что было бы лучше не расходиться. Затем он направился вперед и взобрался на голову т'галантного фо'касла. Здесь, обнаружив, что иллюминатор по левому борту все еще горит, он наклонился над экраном, поднял лампу, открыл ее и задул пламя, затем вернул лампу в гнездо.

После этого он взобрался на носовую часть и пошел вдоль джиббума, жестом пригласив остальных следовать за собой, что они и сделали, никто не произнес ни слова, и все крепко держали свое оружие; ибо каждый чувствовал гнетущую силу окружающего их Непостижимого.

Помощник капитана добрался до отверстия в большой надстройке и прошел внутрь, остальные последовали за ним. Здесь они оказались в помещении, похожем на огромную мрачную казарму, полом которой была палуба древнего корабля. Надстройка, если смотреть изнутри, была очень замечательным произведением искусства, прекрасно укрепленным; так что когда-то она, должно быть, обладала огромной прочностью; хотя теперь вся она сгнила и во многих местах были зияния и прорехи. В одном месте, недалеко от центра, или средней части корабля, было что-то вроде высокой платформы, которая, как предположил помощник капитана, могла использоваться как “наблюдательный пункт”; хотя причину самой огромной надстройки он представить себе не мог.

Обыскав палубы этого судна, он готовился спуститься вниз, как вдруг Дэти схватила его за рукав и напряженно прошептала, чтобы он слушал. Он так и сделал и услышал то, что привлекло внимание юноши — это был низкий, непрерывный пронзительный вой, доносившийся из темного корпуса под их ногами, и внезапно Помощник почувствовал в воздухе чрезвычайно неприятный животный запах. Он заметил это подсознательным образом, когда входил через сломанную надстройку; но теперь, внезапно, он осознал это.

Затем, пока он стоял в нерешительности, скулящий звук внезапно перерос в пронзительный визг, который заполнил все пространство, в котором они были заключены, ужасным, нечеловеческим и угрожающим шумом. Помощник капитана повернулся и во весь голос крикнул остальным, чтобы они возвращались на баркас, а сам, еще раз быстро и нервно оглядевшись, поспешил к тому месту, где конец стрелы баркаса выступал над палубой.

Он ждал с напряженным нетерпением, постоянно оглядываясь назад, пока все не покинут покинутый корабль, а затем быстро вскочил на перекладину, служившую им мостиком на другое судно. Как только он это сделал, визг затих, превратившись в тихий пронзительный щебечущий звук, который заставил его оглянуться, потому что внезапность тишины была такой же эффективной, как если бы это был громкий шум. То, что он увидел, показалось ему в это первое мгновение настолько невероятным и чудовищным, что он был почти слишком потрясен, чтобы закричать. Затем он повысил голос, предупреждая матросов, и безумная спешка сотрясала его до мозга костей, когда он карабкался обратно на баркас, постоянно крича матросам, чтобы они садились в лодку. Ибо, оглянувшись назад, он увидел, что все палубы покинутого "А" кишат живыми существами - гигантскими крысами, тысячами и десятками тысяч; и так в мгновение ока до него дошло, почему исчез экипаж баркаса.

Он уже добрался до фо'касл-хед и бежал к ступенькам, а за ним, делая всю длинную косую длину джиббума черной, гнались крысы, гнавшиеся за ним. Он одним прыжком оказался на главной палубе и побежал. Позади послышался странный, многоголосый топот, быстро приближающийся к нему. Он добрался до трапа на ют и, когда взбирался по нему, почувствовал сильный укус в левую икру. Теперь он был на палубе на юте и, пошатываясь, бежал. Дюжина огромных крыс прыгала вокруг него, и с полдюжины мрачно повисли у него на спине, в то время как та, что вцепилась ему в икру, бешено металась из стороны в сторону, пока он мчался дальше. Он добрался до перил, ухватился за них и перепрыгнул через них прямо в водоросли.

Остальные уже были в лодке, и сильные руки втащили его на борт, в то время как остальные члены команды обливались потом, оттаскивая свое суденышко от корабля. Крысы все еще цеплялись за Помощника, но несколько ударов абордажной саблей освободили его от смертоносной ноши. Над ними, делая поручни и полукруг юты черными и живыми, носились тысячи крыс.

Лодка была уже примерно на расстоянии длины весла от барка, и вдруг Дэти закричала, что они приближаются. В то же мгновение почти сотня самых крупных крыс бросилась на лодку. Большинство не дотянуло до водорослей, но более десятка человек добрались до лодки и яростно набросились на людей, и прошла минута яростных рубок, прежде чем звери были уничтожены.

Мужчины снова возобновили свою работу по продиранию через водоросли, и так через минуту или две они оказались в нескольких саженях от края, отчаянно работая. Затем их охватил новый ужас. Те крысы, которые не успели прыгнуть, теперь были повсюду вокруг лодки, выпрыгивая из водорослей, взбегая по веслам и карабкаясь по бортам. Когда каждый из них поднялся на борт, удар пришелся прямо по одному из членов экипажа, так что все они были искусаны и истекли кровью в десятке мест.

Последовала короткая, но отчаянная схватка, а затем, когда последний из зверей был зарублен насмерть, люди снова принялись за вытаскивание лодки из водорослей.

Прошла минута, и они подошли почти к краю, когда Дэти закричала: “Смотрите!” - и при этих словах все повернулись, чтобы посмотреть на барку, и увидели то, что заставило подмастерье вскрикнуть: крысы черными стаями прыгали в водоросли, заставляя трепетать огромные листья водорослей, когда они бросались в сторону лодки. За невероятно короткий промежуток времени вся трава между лодкой и барком наполнилась маленькими монстрами, приближавшимися с головокружительной скоростью.

Помощник капитана издал крик и, выхватив весло у одного из матросов, прыгнул на корму лодки и начал выбивать им водоросли, в то время как остальные изо всех сил старались вывести лодку в открытое море. И все же, несмотря на их безумные усилия и смертоносные удары огромного четырнадцатифутового весла Помощника, черная живая масса окружила лодку и десятками карабкалась на борт, прежде чем она освободилась от водорослей. Когда лодка выскочила на чистую воду, помощник капитана разразился громким проклятием и, бросив весло, начал голыми руками отрывать животных от своего тела, выбрасывая их в море. Тем не менее, почти сразу же, как он освободился, на него набросились другие, так что в следующую минуту его едва не утащили вниз, потому что лодка была живая и кишела паразитами, но некоторые из мужчин взялись за свои сабли и буквально разрубили зверей на куски, иногда убивая нескольких одним ударом. И таким образом, через некоторое время лодка снова была освобождена, хотя на ней находилось множество тяжело раненых и напуганных людей.

Помощник капитана сам взялся за весло, как и все, кто был в состоянии. И вот они медленно и мучительно гребли прочь от этого ненавистного заброшенного корабля, команда монстров которого даже тогда заставляла "виид" бурлить отвратительной жизнью.

С "Таравака" поступали настойчивые сигналы к поспешности, по которым Помощник капитана понял, что шторм, которого опасался капитан, должно быть, надвигается на корабль; и поэтому он подстегивал каждого к еще большим усилиям, пока, наконец, они не оказались в тени своего судна с очень благодарными сердцами и истекающими кровью телами, усталые и ослабевшие.

Медленно и с трудом команда шлюпки вскарабкалась по приставному трапу, и шлюпку подняли на борт; но у них не было времени рассказывать свою историю, потому что шторм почти настиг их.

Оно пришло полчаса спустя, обрушившись облаком белой ярости с Востока и уничтожив все следы таинственного покинутого корабля и маленькой барки, ставшей его жертвой. И после этого, в течение утомительных дня и ночи, они сражались со штормом. Когда он прошел, ничего не было видно ни от двух судов, ни от водорослей, которыми было покрыто море перед бурей; ибо их отнесло на много десятков лиг к западу от того места, и поэтому у них не было больше ни возможности, ни, я полагаю, желания — исследовать дальше тайну этого странного старого заброшенного судна прошлых времен и обитавших на нем крыс.

Тем не менее, много раз и во многих фильмах рассказывалась эта история; и было высказано много предположений относительно того, как это древнее судно оказалось там, в океане. Некоторые предположили — и я действительно взял на себя смелость заявить об этом как о факте, — что ее, должно быть, вынесло течением из пустынного Саргассова моря. И, по правде говоря, я не могу не считать это наиболее разумным предположением. Тем не менее, я не могу предложить разумного объяснения крысам, которые, очевидно, обитали в ней. Были ли это настоящие корабельные крысы или какой-то другой вид, обитающий на заросших сорняками равнинах и островках Саргассова моря, я не могу сказать. Возможно, они являются потомками крыс, которые долгие века жили на кораблях, затерянных в Водорослевом море, и которые научились жить среди водорослей, формируя новые характеристики и развивая свежие силы и инстинкты. И все же я не могу сказать; ибо я говорю совершенно бессистемно и всего лишь рассказываю эту историю так, как ее рассказывают на палубах многих старинных парусных кораблей - в этом темном, пропитанном морской водой месте, где молодые люди узнают кое—что о тайнах совершенно загадочного моря.

ТРОПИЧЕСКИЙ УЖАС

Мы в ста тридцати днях пути от Мельбурна и три недели пролежали в этом душном безветрии.

Сейчас полночь, и мы несем вахту на палубе до четырех утра. Я выхожу и сажусь на люк. Минуту спустя Джоки, наш самый младший ученик, присоединяется ко мне, чтобы поболтать. Много часов мы сидели так и разговаривали во время ночных дежурств; хотя, конечно, говорит именно Джоки. Я довольствуюсь тем, что курю и слушаю, время от времени что-то ворча, чтобы показать, что я внимателен.

Джоки некоторое время молчит, склонив голову в раздумье. Внезапно он поднимает голову, очевидно, намереваясь сделать какое-то замечание. Когда он это делает, я вижу, как его лицо застывает от невыразимого ужаса. Он приседает назад, его глаза смотрят мимо меня с каким-то невидимым страхом. Затем его рот открывается. Он издает сдавленный крик и отлетает назад от люка, ударяясь головой о палубу. Испугавшись не знаю чего, я поворачиваюсь посмотреть.

Великие небеса! Над фальшбортом возвышается, отчетливо видимая в ярком лунном свете, огромная слюнявая пасть сажени в поперечнике. С огромных капающих губ свисают огромные щупальца. Пока я смотрю, Существо переваливается через поручень. Оно поднимается, поднимается, все выше и выше. Глаз не видно; только страшный слюнявый рот на огромной, похожей на хобот шее, которая, пока я смотрю, извивается внутри с незаметной быстротой огромного угря. Над ним простираются огромные вздымающиеся складки. Неужели это никогда не кончится? Корабль медленно, угрюмо кренится на правый борт, ощущая вес. Затем хвост, широкая масса плоской формы, соскальзывает по тиковому поручню и с громким шлепком падает на палубу.

В течение нескольких секунд отвратительное существо лежит, свернувшись в извивающиеся скользкие кольца. Затем быстрыми, стремительными движениями чудовищная голова перемещается по палубе. Рядом с грот-мачтой стоят бочонки со сбруей, а рядом с ними - свежеоткрытая бочка из-под соленой говядины с неплотно закрытой крышкой. Запах мяса, кажется, привлекает монстра, и я слышу, как он фыркает, делая глубокий вдох. Затем эти губы раскрываются, обнажая четыре огромных клыка; происходит быстрое движение головы вперед, внезапный треск, хрустящий звук, и говядина и бочонок исчезают. Шум выводит одного из рядовых моряков из замка. Выйдя в ночь, он на мгновение ничего не видит. Затем, когда он проходит дальше на корму, он видити с криками ужаса бросается вперед. Слишком поздно! Изо рта Твари высовывается длинное, широкое сверкающее белое лезвие, усаженное свирепыми зубами. Я отвожу глаза, но не могу удержаться от тошнотворного “Пресыщение! Перенасыщение!”, что следует за этим.

Человек, стоящий “на стреме”, привлеченный беспорядком, становится свидетелем трагедии и бежит в поисках убежища в замок, захлопывая за собой тяжелую железную дверь.

Плотник и парусный мастер выбегают с нижней палубы в своих панталонах. Увидев ужасную вещь, они с криками страха бросаются на корму в каюту. Второй помощник, бросив один взгляд через пролом на юте, бежит вниз по трапу, рулевой следует за ним. Я слышу, как они закрывают люк, и внезапно понимаю, что нахожусь на главной палубе один.

Пока что я забыл о собственной опасности. Последние несколько минут кажутся частью ужасного сна. Теперь, однако, я осознаю свое положение и, стряхнув с себя охвативший меня ужас, поворачиваюсь в поисках безопасности. Когда я делаю это, мой взгляд падает на Джоки, лежащего без чувств от страха там, где он упал. Я не могу оставить его там. Рядом стоит пустая полупалуба - маленький стальной домик с железными дверями. Дверь с подветренной стороны открыта. Оказавшись внутри, я в безопасности.

До настоящего момента это Существо, казалось, не осознавало моего присутствия. Теперь, однако, огромная бочкообразная голова поворачивается в мою сторону; затем раздается приглушенный рев, и огромный язык мелькает взад и вперед, когда животное разворачивается и кружит на корме мне навстречу. Я знаю, что нельзя терять ни минуты, и, подхватив беспомощного парня на руки, бегу к открытой двери. До него всего несколько ярдов, но эта ужасная фигура спускается ко мне по палубе огромными извивающимися кольцами. Я добегаю до дома и вваливаюсь внутрь со своей ношей; затем снова выхожу на палубу, чтобы отцепить и закрыть дверь. Как раз в этот момент что-то белое завивается с торца дома. Одним прыжком я оказываюсь внутри, дверь закрыта на засов. Сквозь толстое стекло иллюминаторов я вижу, как Существо мечется по дому в тщетных поисках меня.

Джоки еще не двинулся с места; поэтому, опускаясь на колени, я расстегиваю ворот его рубашки и брызгаю ему в лицо водой из блендера. Пока я это делаю, я слышу, как Морган что-то кричит; затем раздается громкий вопль ужаса и снова это тошнотворное “Перенасыщение! Перенасыщение!”

Джоки беспокойно шевелится, трет глаза и внезапно садится.

“ Это Морган кричал?— Он прерывается криком. “ Где мы? Мне снились такие ужасные сны!

В этот момент на палубе раздается звук бегущих шагов, и я слышу голос Морган у двери.

—Том, открой...!

Он резко останавливается и издает ужасный крик отчаяния. Затем я слышу, как он бросается вперед. Через иллюминатор я вижу, как он прыгает на носовой такелаж и бешено карабкается наверх. Что-то крадется за ним. В лунном свете это кажется белым. Она обвивается вокруг его правой лодыжки. Морган останавливается как вкопанный, выхватывает нож в ножнах и яростно рубит дьявольскую тварь. Она отпускает его, и через секунду он оказывается наверху и изо всех сил бежит вверх по мачте.

Наступает время тишины, и вскоре я вижу, что наступает день. Не слышно ни звука, кроме тяжелого прерывистого дыхания Существа. Когда солнце поднимается выше, существо растягивается на палубе и, кажется, наслаждается теплом. По-прежнему ни звука ни от матросов на носу, ни от офицеров на корме. Я могу только предположить, что они боятся привлечь его внимание. Однако чуть позже я слышу выстрел из пистолета на корме и, выглянув, вижу, как змея поднимает свою огромную голову, словно прислушиваясь. При этом я получаю хороший обзор передней части и при дневном свете вижу то, что скрыла ночь.

Там, прямо около рта, находится пара маленьких поросячьих глазок, которые, кажется, светятся дьявольским умом. Он медленно покачивает головой из стороны в сторону; затем, без предупреждения, быстро поворачивается и смотрит прямо в иллюминатор. Я скрываюсь из виду; но недостаточно быстро. Он увидел меня и прижимает свою огромную пасть к стеклу.

Я задерживаю дыхание. Боже мой! Если это разобьет стекло! Я съеживаюсь в ужасе. Со стороны порта доносится громкий, резкий, скребущий звук. Я вздрагиваю. Потом я вспоминаю, что там есть маленькие железные дверцы, которые закрывают порты в плохую погоду. Не теряя времени, я поднимаюсь на ноги и захлопываю дверь над иллюминатором. Затем обхожу остальных и делаю то же самое. Теперь мы в темноте, и я шепотом приказываю Джоки зажечь лампу, что он, после некоторых возни, и делает.

* * * *

Примерно за час до полуночи я засыпаю. Несколько часов спустя меня внезапно будит крик агонии и стук черпака для воды. Раздается легкий шаркающий звук; затем это отвратительное для души “Перенасыщение! Перенасыщение!”

Я догадываюсь, что произошло. Один из людей на носу выскользнул из замка, чтобы попытаться набрать немного воды. Очевидно, он доверился темноте, скрывающей его передвижения. Бедняга! Он заплатил за свою попытку жизнью!

После этого я не могу заснуть, хотя остаток ночи проходит достаточно спокойно. Ближе к утру я немного дремлю, но каждые несколько минут вздрагиваю и просыпаюсь. Джоки мирно спит; более того, он выглядит измученным ужасным напряжением последних двадцати четырех часов. Около восьми утра я звоню ему, и мы готовим легкий завтрак из сухих корабельных сухарей и воды. Последнего, к счастью, у нас в достаточном количестве. Джоки, кажется, пришел в себя и начинает немного говорить — возможно, несколько громче, чем это безопасно; потому что, пока он продолжает болтать, гадая, чем все это закончится, раздается сильный удар по стене дома, отчего она снова звенит. После этого Джоки становится очень молчаливой. Пока мы сидим там, я не могу не задаться вопросом, что делают все остальные и как поживают бедняги на переднем дворе, запертые без воды, как показала ночная трагедия.

* * * *

Ближе к полудню я слышу громкий хлопок, за которым следует ужасающий рев. Затем раздается сильный треск деревянных конструкций и крики людей от боли. Тщетно я спрашиваю себя, что произошло. Я начинаю рассуждать. Судя по звуку выстрела, это, очевидно, было что-то гораздо более тяжелое, чем винтовка или пистолет, и, судя по безумному реву, выстрел, должно быть, произвел какое-то действие. Обдумывая это дальше, я прихожу к убеждению, что каким-то образом те, кто на корме, завладели маленькой сигнальной пушкой, которую мы носим с собой, и хотя я знаю, что некоторые были ранены, возможно, убиты, все же чувство ликования охватывает меня, когда я прислушиваюсь к реву этой Штуковины и понимаю, что она тяжело ранена, возможно, смертельно. Однако через некоторое время рев затихает, и слышен лишь случайный рев, свидетельствующий скорее о гневе, чем о чем-либо другом.

Вскоре по тому, что корабль накренился на правый борт, я осознаю, что существо перешло на ту сторону, и во мне зарождается большая надежда, что, возможно, мы ему надоели и он переваливается через поручень в море. Какое-то время все молчит, и моя надежда крепнет. Я наклоняюсь и толкаю локтем Джоки, который спит, положив голову на стол. Он резко вскакивает с громким криком.

“ Тише! - Тише! - хрипло шепчу я. - Я не уверена, но я верю, что оно ушло.

Лицо Джоки чудесно проясняется, и он нетерпеливо расспрашивает меня. Мы ждем еще час или около того, со все возрастающей надеждой. К нам быстро возвращается уверенность. Мы не слышим ни звука, даже дыхания Зверя. Я достаю печенье, а Джоки, порывшись в шкафчике, достает маленький кусочек свинины и бутылку корабельного уксуса. Мы набрасываемся на еду с наслаждением. После долгого воздержания еда действует на нас как вино, и что остается делать Джоки, как не настоять на том, чтобы открыть дверь, чтобы убедиться, что Еда исчезла. Этого я не позволю, говоря ему, что, по крайней мере, будет безопаснее сначала открыть железные крышки иллюминаторов и выглянуть наружу. Джоки спорит, но я непреклонен. Он приходит в возбуждение. Я думаю, у мальчика кружится голова. Затем, когда я поворачиваюсь, чтобы отвинтить одну из задних крышек, Джоки бросается к двери. Прежде чем он успевает расстегнуть засовы, я хватаю его и после короткой борьбы веду обратно к столу. Как раз в тот момент, когда я пытаюсь его утихомирить, из—за двери по правому борту — двери, которую пытался открыть Джоки, - доносится резкое, громкое сопение, за которым немедленно следует громовой хрюкающий вой, и из-под двери врывается отвратительная вонь гнилостного дыхания. Меня охватывает сильная дрожь, и если бы не ящик с инструментами плотника, я бы упал. Джоки сильно бледнеет, и его сильно тошнит, после чего его охватывает безнадежный приступ рыданий.

* * * *

Проходит час за часом, и, смертельно устав, я ложусь на сундук, на котором сидел, и пытаюсь отдохнуть.

Должно быть, около половины третьего ночи, после несколько более продолжительной дремоты, я внезапно просыпаюсь от ужасающего шума на носу — мужские голоса визжат, проклинают, молятся; но, несмотря на выражаемый ужас, такие слабые; находясь в самом разгаре и временами прерываясь этим адски наводящим на размышления “Перенасыщение! Избыток!” - это неземной рев Существа. Воплощенный страх овладевает мной, и я могу только упасть на колени и молиться. Слишком хорошо я знаю, что происходит.

Джоки все это проспала, и я благодарен ей за это.

Вскоре из-под двери пробивается узкая полоска света, и я знаю, что наступило второе утро нашего заточения. Я позволяю Джоки продолжать спать. Я оставлю его в покое, пока он может. Время идет, но я не обращаю на это внимания. Существо затихло, вероятно, спит. Около полудня я съедаю немного печенья и запиваю водой. Джоки все еще спит. Так будет лучше всего.

Тишину нарушает звук. Корабль слегка кренит, и я знаю, что Существо снова проснулось. Он движется по палубе, заставляя корабль ощутимо крениться. Как только он пойдет на нос — я мечтаю снова исследовать фо'касл. Очевидно, он ничего не находит, потому что возвращается почти сразу. Он на мгновение останавливается у дома, затем идет дальше на корму. Наверху, где-то на носовой оснастке, раздается раскат дикого смеха, хотя звучит он очень слабо и издалека. Ужас внезапно прекращается. Я внимательно прислушиваюсь, но не слышу ничего, кроме резкого поскрипывания за кормовой частью рубки, как будто такелаж натянулся.

Минуту спустя я слышу крик наверху, за которым почти мгновенно следует громкий грохот на палубе, который, кажется, сотрясает корабль. Я жду в тревожном страхе. Что происходит? Медленно проходят минуты. Затем раздается еще один испуганный крик. Он внезапно прекращается. Ожидание стало ужасным, и я больше не в силах его выносить. Очень осторожно я открываю одну из крышек кормового иллюминатора и выглядываю наружу, чтобы увидеть ужасающее зрелище. Там, положив хвост на палубу и обвив своим огромным телом грот-мачту, стоит чудовище, его голова возвышается над реей верхнего паруса, а огромное щупальце с когтистыми лапами машет в воздухе. Это первый раз, когда я увидел эту Штуковину как следует. Святые небеса! Она, должно быть, весит сто тонн! Зная, что у меня будет время, я открываю сам люк, затем высовываю голову и смотрю вверх. Там, на крайнем конце нижней реи марселей, я вижу одного из опытных моряков. Даже здесь, внизу, я замечаю застывший ужас на его лице. В этот момент он видит меня и издает слабый, хриплый крик о помощи. Я ничего не могу для него сделать. Пока я смотрю, высовывается огромный язык и слизывает его со двора, как собака слизывает муху с оконного стекла.

Еще выше, но, к счастью, вне досягаемости, находятся еще двое мужчин. Насколько я могу судить, они привязаны к мачте над королевской реей. Существо пытается дотянуться до них, но после тщетных усилий перестает и начинает сползать, виток за витком, на палубу. Делая это, я замечаю большую зияющую рану на его теле примерно в двадцати футах над хвостом.

Я отрываю взгляд от высоты и смотрю на корму. Дверь каюты сорвана с петель, а переборка, которая, в отличие от полупалубы, сделана из тикового дерева, частично сломана. С содроганием я осознаю причину этих криков после пушечного выстрела. Поворачиваясь, я верчу головой и пытаюсь разглядеть фок-мачту, но не могу. Я замечаю, что солнце уже низко, и близится ночь. Затем втягиваю голову и застегиваю портвейн и чехол.

Чем это закончится? О! чем это закончится?

Через некоторое время Джоки просыпается. Он очень беспокойный, но, хотя он ничего не ел в течение дня, я не могу заставить его ни к чему притронуться.

Наступает ночь. Мы слишком устали, слишком подавлены, чтобы разговаривать. Я ложусь, но не для того, чтобы уснуть....

Время идет.

* * * *

Где-то на главной палубе яростно дребезжит вентилятор, и оттуда постоянно доносится этот невнятный, скрипучий шум. Позже я слышу кошачий предсмертный вой, а затем снова все стихает. Через некоторое время рядом раздается сильный всплеск. Затем на несколько часов все становится тихо, как в могиле. Иногда я сажусь на сундук и прислушиваюсь, но до меня никогда не доносится ни малейшего шороха. Наступает абсолютная тишина, даже монотонный скрип механизма полностью затих, и, наконец, во мне зарождается настоящая надежда. Этот всплеск, эта тишина — конечно, у меня есть основания надеяться. На этот раз я не бужу Джоки. Сначала я докажу себе, что все в безопасности. Я все еще жду. Я не пойду на ненужный риск. Через некоторое время я подползаю к кормовому иллюминатору и прислушиваюсь; но звука нет. Я поднимаю руку и нащупываю винт, затем снова колеблюсь, но ненадолго. Я бесшумно начинаю отвинчивать крепление тяжелого щита. Он свободно поворачивается на шарнире, я отодвигаю его и выглядываю наружу. Мое сердце бешено колотится. Снаружи все кажется странно темным. Возможно, луна зашла за облако. Внезапно луч лунного света проникает через иллюминатор и исчезает так же быстро. Я пристально смотрю наружу. Что-то движется. Снова проникает свет, и теперь мне кажется, что я смотрю в огромную пещеру, на дне которой дрожит и клубится что-то бледно-белое.

Мое сердце, кажется, замирает! Это ужас! Я отшатываюсь и хватаюсь за железную крышку иллюминатора, чтобы захлопнуть ее. В этот момент что-то ударяет по стеклу, как паровой таран, разносит его на атомы и проносится мимо меня на койку. Я кричу и отскакиваю. Порт полностью заполнен этим. Лампа тускло освещает его. Он изгибается тут и там. Он толстый, как дерево, и покрыт гладкой слизистой кожицей. На конце огромная клешня, как у омара, только в тысячу раз больше. Я забиваюсь в самый дальний угол.… Оно разнесло ящик с инструментами на куски одним щелчком своих ужасных жвал. Джоки заполз под койку. Существо разворачивается в мою сторону. Я чувствую, как капля пота медленно стекает по моему лицу — она соленая на вкус. Приближается эта ужасная смерть ....

Грохот! Я перекатываюсь назад. Он раздавил водомет, на который я опирался, и я катаюсь в воде по полу. Коготь быстрым неуверенным движением поднимается, затем опускается, нанося по палубе глухой, тяжелый удар в футе от моей головы. Джоки слегка ахает от ужаса. Существо медленно поднимается и начинает ощупывать койку. Оно ныряет на койку, вытаскивает валик, перегибает его пополам и бросает, затем движется дальше. Он ощупывает палубу. При этом натыкается на половину валика. Кажется, он играет с ним, затем поднимает и вынимает через порт.

Волна гнилостного воздуха заполняет причал. Раздается скрежещущий звук, и что—то снова входит в иллюминатор - что-то белое, заостренное и с усаженными зубами. Он вьется туда-сюда, скрежеща по койкам, потолку и палубе с шумом, похожим на звук работающей огромной пилы. Дважды он мелькает у меня над головой, и я закрываю глаза. Затем звук повторяется. Теперь он звучит на противоположной стороне койки, ближе к Джоки. Внезапно резкий, скрипучий звук становится приглушенным, как будто зубы проходят по какому-то мягкому веществу. Джоки издает ужасный короткий вопль, который обрывается булькающим, свистящим звуком. Я открываю глаза. Кончик огромного языка плотно обвивается вокруг чего-то, с чего капает, затем быстро убирается, позволяя лунным лучам снова проникнуть на койку. Я поднимаюсь на ноги. Оглядевшись, я машинально отмечаю разгромленное состояние койки — разбитые сундуки, разобранные койки и что—то еще -

“Шутка!” Я плачу, и по всему телу бегут мурашки.

В порту снова происходит то ужасное. Я оглядываюсь в поисках оружия. Я отомщу Джоки. А! там, прямо под лампой, где на полу валяются обломки плотницкого сундука, лежит маленький топорик. Я бросаюсь вперед и хватаю его. Он маленький, но такой острый — такой острый! Я с любовью ощущаю его острие. Затем я возвращаюсь к иллюминатору. Я отхожу в сторону и поднимаю оружие. Огромный язык нащупывает путь к этим устрашающим останкам. Он достигает их. Когда он делает это, с криком “Шутка! Шутка!” Я яростно бью снова, и снова, и снова, задыхаясь при ударе; еще раз, и чудовищная масса падает на палубу, извиваясь, как отвратительный угорь. Огромный теплый поток врывается в иллюминатор. Раздается звук ломающейся стали и оглушительный рев. В моих ушах звучит пение, которое становится все громче —громче. Затем причал становится расплывчатым и внезапно темнеет.

* * * *

Выдержка из судового журнала парохода Эспаньола.

24 июня. —лат.—N. Long.—W. 11 часов утра — Замечен четырехмачтовый барк примерно в четырех румбах по левому борту, подает сигнал бедствия. Побежал к ней и прислал лодку на борт. Оказалось, что это "Глен Дун", направлявшийся домой из Мельбурна в Лондон. Нашли вещи в ужасном состоянии. Палубы покрыты кровью и слизью. Стальная печь в рубке. Взломали дверь и обнаружили юношу лет девятнадцати на последней стадии истощения, а также частичные останки мальчика лет четырнадцати. В том месте было большое количество крови и огромная свернувшаяся масса беловатой плоти весом около полтонны, один конец которой, по-видимому, был прорублен острым инструментом. Обнаружил, что дверь бака открыта и висит на одной петле. Дверной проем выпуклый, как будто через него что-то протиснули. Вошел внутрь. Ужасное положение дел, повсюду кровь, разбитые сундуки, смятые койки, но ни людей, ни останков. Снова пошел на корму и обнаружил юношу, проявляющего признаки выздоровления. Когда он пришел в себя, назвался Томпсоном. Сказал, что на них напал огромный змей — подумал, что это, должно быть, морской змей. Он был слишком слаб, чтобы много говорить, но сказал нам, что на грот-мачте были какие-то люди. Послал наверх служащего, который доложил, что они привязаны к королевской мачте и совершенно мертвы. Прошел на корму в каюту. Здесь мы обнаружили, что переборка разбита вдребезги, а дверь каюты валяется на палубе возле кормового люка. Найдено тело капитана дауна лазаретта, но офицеров нет. Заметил среди обломков часть лафета небольшой пушки. Снова поднялся на борт.

Послали второго помощника с шестью матросами вести судно в порт. С нами Томпсон. Он изложил свою версию случившегося. Мы, безусловно, считаем, что состояние корабля в том виде, в каком мы его обнаружили, во всех отношениях подтверждает его историю. (Подпись)

Уильям Нортон (Мастер).

Том Бриггс (первый помощник капитана).

ВЫРВАТЬСЯ Из БУРИ

“ Тише! ” сказал мой друг ученый, когда я вошел в его лабораторию. Я открыл рот, чтобы заговорить, но по его просьбе несколько минут молчал.

Он сидел за своим прибором, и устройство отстукивало сообщение странным образом — останавливаясь на несколько секунд, затем продолжая в бешеном темпе.

Во время несколько более продолжительной, чем обычно, паузы я, теряя терпение, осмелился обратиться к нему.

“ Что-нибудь важное? - Спросил я.

- Ради бога, заткнись! - ответил он высоким, напряженным голосом.

Я уставился на него. Я привык к довольно резкому обращению с его стороны временами, когда он сильно поглощен каким-то конкретным экспериментом; но это заходило немного слишком далеко, и я так и сказал.

Он что-то писал и вместо ответа пододвинул ко мне несколько небрежно исписанных листов с одним коротким словом: “Читай!”

С чувством наполовину гнева, наполовину любопытства я взял первую и взглянул на нее. После нескольких строк меня охватил нездоровый интерес. Я читал сообщение от человека, находящегося на последнем издыхании. Я передам это слово в слово:—

“Джон, мы тонем! Интересно, действительно ли ты понимаешь, что я чувствую в настоящее время — ты уютно сидишь в своей лаборатории, я здесь, на воде, уже один среди мертвых. Да, мы обречены. В нашем случае нет такой вещи, как помощь. Мы тонем — неуклонно, безжалостно. Боже! Я должен держаться и быть мужчиной! Мне нет нужды говорить вам, что я нахожусь в операторской. Все остальные на палубе — или мертвы в этой голодной твари, которая разносит корабль на куски.

“ Я не знаю, где мы находимся, и нет никого, у кого я мог бы спросить. Последний из офицеров утонул почти час назад, и теперь судно представляет собой нечто большее, чем своего рода волнорез в гигантских морях.

“Однажды, примерно полчаса назад, я вышел на палубу. Боже мой! Зрелище было ужасным. Немного перевалило за полдень, но небо цвета грязи — вы понимаете? — серой грязи! С него свисают огромные клочья облаков. Не такие облака, какие я когда-либо прежде видел, а чудовищные, покрытые плесенью корпуса. Они кажутся прочными, за исключением тех мест, где ужасный ветер превращает их нижние края в огромные щупальца, которые свирепо вьются над нами, словно щупальца какого-то огромного Ужаса.

Такое зрелище трудно описать живым, хотя Морские Мертвецы знают о нем и без моих слов. Это такое зрелище, которое никому не позволено видеть и пережить. Это картина для обреченных и мертвых; одна из адских оргий моря - одно из чудовищных злорадств Твари над живыми - скажем, живыми-в-смерти, теми, кто на краю пропасти. Я не имею права рассказывать об этом вам; говорить об этом с кем-то из живых — значит посвящать невинного в одну из адских тайн, говорить о грязных вещах ребенку. Но мне все равно! Я обнажу во всей своей отвратительной наготе сторону смерти моря. Не обреченные на гибель живые узнают кое-что из того, что смерть до сих пор так тщательно охраняла. Смерть не знает об этом маленьком инструменте в моих руках, который все еще связывает меня с живым, иначе она поспешила бы успокоить меня.

“ Послушай, Джон! За это короткое время ожидания я узнал невообразимые вещи. Теперь я знаю, почему мы боимся темноты. Я никогда не представлял себе таких тайн моря и могилы (которые суть одно и то же).

“ Послушай! Ах, я забыл, что ты не слышишь! Я слышу! Море — Тише! море смеется, как будто адское кудахтанье исходит изо рта осла. Оно глумится. Я слышу, как его голос эхом отдается сатанинским громом среди грязи над головой — Оно зовет меня! Зовет — Я должен идти — Море зовет!

“О! Боже, Ты действительно Бог? Можешь ли Ты сидеть наверху и спокойно наблюдать за тем, что я только что видел? Нет! Ты не Бог! Ты слаб и ничтожен рядом с этой мерзостью, которую Ты сотворил в Своей похотливой юности. Это теперь Бог, и я один из его детей.

“ Ты здесь, Джон? Почему ты не отвечаешь? Послушай! Я игнорирую Бога, потому что есть кто-то сильнее Его. Мой Бог здесь, рядом со мной, вокруг меня и скоро будет надо мной. Ты знаешь, что это значит. Это безжалостно. Теперь море - это все, что есть Бога! Это одна из вещей, которые я усвоил.

“ Послушай! Оно снова смеется. Бог - это это, а не Он.

“ Позвал он, и я вышел на палубу. Все было ужасно. Оно на поясе — повсюду. Оно затопило корабль. Только бак, мостик и корма торчат из отвратительной, вонючей Твари, как три острова посреди визжащей пены. Временами гигантские валы обрушиваются на корабль с обеих сторон. Они на мгновение образуют над судном арки — арки тусклой, изогнутой воды высотой в полсотни футов к отвратительному небу. Затем они спускаются с ревом. Подумай об этом! Ты не можешь.

“В воздухе витает зараза греха: это испарения от Вещей. Те, кто остался на промокших островках разрушенного дерева и железа, творят самые ужасные вещи. Thing Дело в том, что их учат. Позже я почувствовал мерзкий запах его дыхания; но я вернулся сюда — молиться о смерти.

“На баке я увидел мать и ее маленького сына, цепляющихся за железный поручень. Огромная волна поднялась над ними — опустилась падающей горой морской воды. Она прошла, а они все еще были там. Существо всего лишь играло с ними; но, тем не менее, оно оторвало руки ребенка от перил, и ребенок отчаянно цеплялся за руку Матери. Я увидел, как еще один огромный холм поднялся слева и навис над ними. Затем Мать наклонилась и, как мерзкий зверь, укусила своего маленького сына. Она боялась, что его небольшой дополнительный вес будет больше, чем она сможет выдержать. Я услышала его крик даже там, где стояла — он довел меня до этого дикого смеха. Это снова сказало мне, что Бог - это не Он, а оно.

Затем холм с грохотом обрушился на этих двоих. Мне показалось, что Тварь взревела, когда прыгнула. Оно ревело вокруг них, бурля и рыча, затем унеслось прочь, и осталась только одна — Мать. Мне показалось, что на ее лице, особенно вокруг рта, были не только вода, но и кровь; но расстояние было слишком велико, и я не могу быть уверен. Я отвел взгляд. Рядом со мной я увидел кое—что еще - красивую молодую девушку (ее душа была отвратительна от дыхания Твари), борющуюся со своим возлюбленным за укрытие со стороны чартерхауса. Он отшвырнул ее, но она бросилась на него в ответ. Я увидел, как она убрала руку от головы, где все еще висели обломки какого-то головного убора. Она ударила его. Он закричал и упал с подветренной стороны, а она— улыбнулась, обнажив зубы. Вот и все. Я повернул в другое место.

“Там, на Том, я увидел мерцание, ужасное и наводящее на размышления, под гребнями волн. Я никогда не видел их до этого времени. Я видел, как грубого моряка смыло с судна. Один из огромных бурунов вцепился в него!— Это были зубы. У него есть зубы. Я слышал, как они лязгнули. Я слышал его крик. Это было не более чем писк комара среди всего этого смеха, но это было очень ужасно. Есть вещи хуже смерти.

— Корабль очень странно кренится, что-то вроде тошнотворной тяги...

* * * *

“ Мне кажется, я спал. Нет— теперь я вспоминаю. Я ударился головой, когда она так странно перекатилась. Моя нога подогнулась подо мной. Я думаю, что он сломан; но это не имеет значения —

“Я молился. Я—я — что это было? Теперь я чувствую себя спокойнее, более покорной. Думаю, я сошла с ума. Что это было, что я говорил? Я не помню. Это было что—то о-о—Боге. Я—я думаю, что богохульствовал. Да простит Он меня! Ты знаешь, Боже, что я был не в своем уме. Ты знаешь, что я очень слаб. Будь со мной в грядущее время! Я согрешил, но Ты весь милосерден.

“ Ты здесь, Джон? Конец уже близок. Мне так много нужно было сказать, но все ускользает от меня. Что я такого сказал? Я беру свои слова обратно. Я был зол, и — и Бог свидетель. Он милосерден, и сейчас у меня почти ничего не болит. Я чувствую легкую сонливость.

“ Интересно, там ли ты, Джон. Возможно, в конце концов, никто не слышал того, что я сказал. Так даже лучше. Живые не предназначены — и все же я не знаю. Если ты будешь там, Джон, ты... ты расскажешь ей, как это было; но не... не...

“ Послушайте! как раз в этот момент над головой раздался такой грохот воды. Я представляю, как два огромных моря встретились в воздухе над мостиком и захлестнули все судно. Должно быть, это уже скоро — а мне столько всего нужно было сказать! Я слышу голоса на ветру. Они поют. Это похоже на огромную панихиду...”

* * * *

“Кажется, я снова задремал. Я смиренно молю Бога, чтобы это произошло поскорее! Ты не... не расскажешь ей ничего о том, о чем я, возможно, сказал, хорошо, Джон? Я имею в виду те вещи, которые мне не следовало говорить. Что я did сказал? В моей голове нарастает странное замешательство. Интересно, слышите ли вы меня на самом деле. Возможно, я разговариваю только с этим оглушительным ревом снаружи. Тем не менее, продолжать - это некоторое утешение, и я не поверю, что вы не слышите всего, что я говорю. Послушайте еще раз! Должно быть, гора рассола захлестнула судно. Оно перевернулось на бок....

“Она снова вернулась. Теперь это будет очень скоро —

“ Ты там, Джон? Ты здесь? Оно приближается! Море пришло за мной! Оно несется вниз по трапу! Это— это похоже на огромный реактивный самолет! Боже мой! Я доктор-собственник! Я—доктор...”

НАХОДКА “ГРЕЙКЕНА”

Когда прошел год, а о полностью оснащенном корабле по-прежнему не было никаких известий "Грейкен", даже самые оптимистичные из друзей моего старого приятеля перестали надеяться, что, возможно, где-то оно находится над водой.

И все же я знал, что Нед Барлоу в своих сокровенных мыслях все еще лелеет надежду, что она вернется домой. Бедный, дорогой старина, как мое сердце тянулось к нему в его горе!

Потому что именно на "Грейкене" его возлюбленная отплыла в тот пасмурный январский день около двенадцати месяцев назад.

Путешествие было предпринято ради ее здоровья; и все же с тех пор — за исключением далекого сигнала, зарегистрированного на Азорских островах, — из всей тайны океана не доносилось ни звука; корабль и они внутри него бесследно исчезли.

И все же Барлоу надеялся. На самом деле он ничего не говорил, но временами его более глубокие мысли всплывали и проявлялись сквозь море его обычной болтовни, и таким образом я косвенным образом узнавал, о чем думает его сердце.

И время не было целителем.

* * * *

Нынешняя удача пришла ко мне позже. Мой дядя умер, и я, доселе бедный, стал богатым человеком. Казалось, в одно мгновение я стал владельцем домов, земель и денег; а также — что в моих глазах было едва ли не важнее — прекрасной яхты с передним и кормовым оснащением водоизмещением около двухсот тонн.

Казалось невероятным, что эта вещь принадлежала мне, и я спешил бежать в Фалмут и выйти в море.

В старые времена, когда мой дядя был более чем обычно любезен, он приглашал меня сопровождать его в поездке по побережью или еще куда-нибудь, в зависимости от того, куда его потянет; но никогда, даже в минуты самых больших надежд, мне не приходило в голову, что когда-нибудь она может стать моей.

И теперь я торопился с приготовлениями к хорошему длительному морскому путешествию, ибо для меня море — товарищ и всегда им было.

И все же, несмотря на все открывающиеся передо мной перспективы, я ни в коем случае не был полностью удовлетворен, потому что хотел, чтобы Нед Барлоу был со мной, и все же боялся попросить его об этом. У меня было чувство, что ввиду своей огромной потери он, должно быть, положительно ненавидит море; и все же я не мог быть счастлив при мысли о том, чтобы оставить его и отправиться в путь в одиночку. В последнее время он неважно себя чувствовал, и морское путешествие было бы как раз для него, если бы только оно не освежало болезненные воспоминания.

В конце концов я решил предложить это, и сделал это за пару дней до назначенной даты отплытия.

- Нед, - сказал я, - тебе нужны перемены.

- Да, - устало согласился он.

“ Пойдем со мной, старина, ” продолжал я, осмелев. “ Я отправляюсь в путешествие на яхте. Было бы замечательно иметь...

К моему ужасу, он вскочил на ноги и взволнованно подошел ко мне.

“Теперь я его расстроила”, - подумала я. “Я дурак!”

“Уходи в море!” - сказал он. “Боже мой! Я бы отдал— ” Он резко замолчал и встал напротив меня, его лицо дрожало от сдерживаемых эмоций. Он помолчал несколько секунд, беря себя в руки; затем продолжил более спокойно: “Куда?”

“Куда угодно”, - ответил я, внимательно наблюдая за ним, поскольку был сильно озадачен его поведением. “Я еще не совсем понял. Где—то к югу отсюда - я думал, в Вест-Индии. Знаешь, это все так ново — просто представить, что мы можем отправиться туда, куда захотим. Я пока с трудом могу это осознать”.

Я остановилась, потому что он отвернулся от меня и уставился в окно.

“ Ты пойдешь, Нед? - Воскликнула я, испугавшись, что он откажет мне.

Он отошел на шаг, а затем вернулся.

“Я приду”, - сказал он, и в его глазах мелькнуло странное возбуждение, которое навело меня на мысль о смутном удивлении; но я ничего не сказала, просто сказала ему, как он мне понравился.

II

Мы были в море пару недель и были одни в Атлантике — по крайней мере, в той ее части, которая предстала нашему взору.

Я перегнулся через поручень, вглядываясь вниз, в кипящую кильватерную волну, но ничего не замечал, потому что был погружен в несколько неприятные раздумья. Речь шла о Неде Барлоу.

Он был странным, определенно странным, с тех пор, как покинул порт. Все его душевное состояние было поведением человека, находящегося под влиянием всепроникающего возбуждения. Я сказал, что он нуждается в перемене, и выразил надежду, что великолепный тонизирующий напиток "морской бриз" поможет ему быстро привести себя в порядок умственно и физически; и все же бедняга вел себя так, что я опасался за его душевное равновесие.

С тех пор, как мы покинули Ла-Манш, не было произнесено ни слова. Когда я отваживался заговорить с ним, часто он не обращал на это ни малейшего внимания, иногда отвечал лишь коротким словом; но заговаривать — никогда. Кроме того, все свое время он проводил на палубе среди матросов, и с некоторыми из них, казалось, беседовал долго и серьезно; но мне, своему приятелю и настоящему другу, не сказал ни слова.

Еще одна вещь стала для меня неожиданностью — Барлоу проявил величайший интерес к положению судна и заданным курсам, и все это таким образом, что у меня не оставалось места для сомнений в том, что его познания в навигации были значительными. Однажды я осмелился выразить свое удивление этим знанием и задать пару вопросов о том, каким образом он его почерпнул, но был встречен таким абсурдно каменным молчанием, что с тех пор я с ним не разговаривал.

При всем этом легко понять, что мои мысли, когда я смотрел вниз, на кильватерный след, были тревожными.

Вдруг я услышал голос у своего локтя:

“ Я хотел бы перекинуться с вами парой слов, сэр. Я резко обернулся. Это был мой шкипер, и что-то в его лице подсказало мне, что все было не так, как должно быть.

- Ну, Дженкинс, стреляй дальше.

Он огляделся, словно боясь, что его подслушивают, затем подошел ближе ко мне.

- Кто-то что-то напутал с компасами, сэр, - сказал он тихим голосом.

“ Что? - Резко спросил я.

“ В них вмешались, сэр. Магниты были сдвинуты, и кем-то, кто хорошо представляет, что он делает ”.

“Что, черт возьми, ты имеешь в виду?” Поинтересовался я. “Зачем кому-то возиться с ними? Какая им от этого польза? Вы, должно быть, ошиблись.

“Нет, сэр, это не так. К ним прикасались в течение последних сорока восьми часов, и кто-то, кто понимает, что он делает.

Я уставилась на него. Этот человек был так уверен. Я была сбита с толку.

- Но почему они должны это делать?

“ Это больше, чем я могу сказать, сэр, но дело серьезное, и я хочу знать, что мне делать. Мне кажется, что происходит что-то странное. Я бы отдал месячную зарплату, чтобы знать наверняка, кто это был.

“Ну, ” сказал я, - если к ним и прикасались, то это мог быть только один из офицеров. Вы говорите, что парень, который это сделал, должен понимать, что он делает”.

Он покачал головой. “ Нет, сэр— - начал он и внезапно замолчал. Его взгляд встретился с моим. Я думаю, что одна и та же мысль, должно быть, пришла нам в голову одновременно. Я слегка ахнул от изумления.

Он покачал головой, глядя на меня. — У меня были кое—какие подозрения, сэр, - продолжал он, - но, видя, что он... он... - На мгновение он был совершенно поражен.

Я перенес свой вес с поручня и выпрямился.

“Кого ты имеешь в виду?” Коротко спросил я.

— Но, сэр, ему, мистеру Неду...

Он хотел продолжить, но я оборвал его.

“ Хватит, Дженкинс! - воскликнул я. “ Мистер Нед Барлоу - мой друг. Ты немного забываешься. Теперь ты обвинишь меня в том, что я испортил компасы!”

Я отвернулся, оставив маленького капитана Дженкинса безмолвствовать. Я говорил с почти яростной чрезмерной лояльностью, чтобы успокоить свои собственные подозрения.

Тем не менее, я был ужасно сбит с толку, не зная, что думать, делать или говорить, так что, в конце концов, я просто ничего не делал.

III

Однажды ранним утром, примерно неделю спустя, я резко открыл глаза. Я лежал на спине на своей койке, и дневной свет начинал слабо просачиваться сквозь иллюминаторы.

У меня было смутное ощущение, что все идет не так, как должно быть, и, чувствуя это, я попытался ухватиться за край своей койки и сесть, но не смог, потому что мои запястья были надежно скованы парой тяжелых стальных наручников.

Совершенно сбитый с толку, я откинул голову на подушку; и тут, в разгар моего замешательства, где-то на палубе над моей головой раздался резкий пистолетный выстрел. Последовала секунда, послышались голоса и шаги, а затем долгое молчание.

В мой разум ворвалось одно—единственное слово - мятеж! В висках у меня слегка стучало, но я изо всех сил старалась сохранять спокойствие и думать, а потом, совершенно растерявшись, начала искать причину. Кто это был? И почему?

Прошел, наверное, час, в течение которого я задавал себе десять тысяч бесполезных вопросов. Внезапно я услышал, как в дверь вставляется ключ. Значит, меня заперли! Он повернулся, и в каюту вошел стюард. Не глядя на меня, он подошел к оружейной полке и начал снимать различное оружие.

“ Что, черт возьми, все это значит, Джонс? - Взревел я, приподнимаясь на локте. “Что случилось?”

Но дурак не ответил ни слова — просто ходил взад и вперед, перенося оружие из моей каюты в соседнюю, так что в конце концов я перестал его допрашивать и лежал молча, обещая себе будущую месть.

Убрав оружие, стюард начал рыться в ящиках моего стола, освобождая их, как мне показалось, от всего, что могло быть использовано в качестве оружия или инструмента.

Выполнив свою задачу, он исчез, заперев за собой дверь.

Прошло некоторое время, и, наконец, около семи склянок он появился снова, на этот раз неся поднос с моим завтраком. Положив его на стол, он подошел ко мне и начал снимать наручники с моих запястий. Затем он впервые заговорил.

“Мистер Барлоу желает, чтобы я сказал, сэр, что вы можете свободно находиться в своей каюте до тех пор, пока вы согласны не причинять никому беспокойства. Если вам что-нибудь понадобится, по его приказу я обеспечу вас. - Он поспешно отступил к двери.

Со своей стороны, я почти потерял дар речи от изумления и ярости.

“ Одну минуту, Джонс! - Крикнул я, когда он уже собирался выходить из каюты. “ Будьте добры, объясните, что вы имеете в виду. Вы сказали "Мистер Барлоу". Это ему я обязан всем этим? И я махнул рукой в сторону кандалов, которые мужчина все еще держал.

- Таков его приказ, - ответил он и снова повернулся, чтобы выйти из каюты.

“ Я не понимаю! - Сказал я в замешательстве. “ Мистер Барлоу - мой друг, и это моя яхта! По какому праву ты смеешь подчиняться его приказам? Выпусти меня!”

Выкрикнув последнюю команду, я вскочил со своей койки и бросился к двери, но стюард, вместо того чтобы запереть ее, распахнул настежь и быстро шагнул внутрь, позволив мне увидеть, что в коридоре дежурит пара матросов.

“ Немедленно на палубу! - крикнул я сердито. - Что ты здесь делаешь? - спросил я.

“Извините, сэр”, - сказал один из мужчин. “Мы были бы очень добры, если бы вы не доставляли хлопот. Но мы вас не выпустим, сэр. Не совершай никаких дурацких ошибок”.

Я поколебался, затем подошел к столу и сел. Я, по крайней мере, сделаю все возможное, чтобы сохранить достоинство.

После вопроса, может ли он сделать что-нибудь еще, стюард оставил меня завтракать и размышлять. Как можно себе представить, последние ни в коем случае не были приятными.

Здесь я была пленницей на своей собственной яхте и от руки того самого человека, которого любила и с которым дружила много лет. О, это было слишком невероятно и безумно!

Некоторое время, выйдя из-за стола, я мерил шагами террасу своей комнаты; затем, успокоившись, снова сел и попытался приготовить что-нибудь поесть.

Пока я завтракал, моя главная мысль была о том, почему мой бывший приятель так со мной обращается; а после этого я стал ломать голову, как ему удалось заполучить яхту в свои руки.

Мне вспомнилось многое — его фамильярность с людьми, его обращение со мной, которое я списывал на временную потерю равновесия, на игру с циркулем; ибо теперь я был уверен, что именно он был виновником той пакости. Но почему? В этом и был главный смысл.

Пока я обдумывал этот вопрос, мне вспомнился инцидент, произошедший около шести дней назад. Это было на следующий же день после того, как капитан доложил мне о неисправности компасов.

Барлоу впервые оставил свою задумчивость и молчаливость и начал говорить со мной, но в таком диком напряжении, что заставил меня почувствовать смутный дискомфорт по поводу его вменяемости, поскольку он рассказал мне какую-то дикую байку об идее, которая пришла ему в голову. А затем властным тоном потребовал, чтобы управление яхтой было передано в его руки.

Он говорил очень бессвязно и явно находился в состоянии сильного умственного возбуждения. Он болтал о каком-то заброшенном корабле, а затем в необычной манере рассказал об огромном мире морских водорослей.

Раз или два в своей сбивающей с толку бессвязной речи он упомянул имя своей возлюбленной, и теперь именно воспоминание о ее имени дало мне первое представление о том, что могло бы стать решением всего этого дела.

Теперь я жалел, что не поддержал его бессвязную болтовню, вместо того чтобы уводить его прочь; но я сделал это, потому что не мог вынести, когда он так говорил.

Тем не менее, опираясь на то немногое, что я помнил, я начал выстраивать теорию. Мне показалось, что он, возможно, лелеет какую—то идею, которая сформировалась у него - бог знает как и когда, — что его возлюбленная (все еще живая) находится на борту какого-то заброшенного корабля посреди огромного “мира”, как он его назвал, из морских водорослей.

Он мог бы высказаться более откровенно, если бы я не попытался урезонить его и не упустил из виду остальное.

Однако, вспоминая прошлое, мне показалось, что он, несомненно, имел в виду огромное Саргассово море — этот огромный, заросший водорослями океан, почти такой же обширный, как Континентальная Европа, и место последнего пристанища обломков Атлантики.

Конечно, если он предложил какую-либо попытку разобраться в этом, то не могло быть никаких сомнений, что он был временно неуравновешен. И все же я ничего не мог поделать. Я был пленником и беспомощным.

IV

Прошло восемь дней с переменными, но довольно сильными ветрами, а я все еще оставался пленником в своей каюте. Из иллюминаторов, открывавшихся за кормой и по обоим бортам — поскольку моя каюта занимает всю ширину кормы, — я мог любоваться прекрасным видом на окружающий океан, который теперь начал покрываться огромными плавающими участками водорослей, многие из которых достигали сотен ярдов в длину.

И все же мы держались, по-видимому, по направлению к ядру Саргассова моря. Я смог предположить это с помощью карты, которую нашел в одном из шкафчиков, и курса, который мне удалось определить по “контрольному” компасу, вмонтированному в потолок каюты.

И так проходил еще один и еще один день, и теперь мы были среди водорослей, таких густых, что временами судну было трудно пробиваться сквозь них, а поверхность моря приобрела странный маслянистый вид, хотя ветер все еще был довольно сильным.

Позже в тот же день мы наткнулись на заросли водорослей, таких огромных, что нам пришлось взять руль и обежать их кругом, и после этого то же самое повторялось много раз; так нас застала ночь. Следующее утро застало меня в порту, жадно вглядывающимся в водную гладь. С одного из них по правому борту я мог различить на значительном расстоянии огромную гряду водорослей, которая казалась бесконечной и тянулась параллельно нашему борту. Казалось, местами он возвышался на пару футов над уровнем окружающего моря.

Я долго смотрел, затем перешел к левому борту. Здесь я обнаружил, что похожий берег простирается далеко по нашему левому траверзу. Это было так, словно мы плыли вверх по огромной реке, низкие берега которой были образованы не сушей, а морскими водорослями.

И так проходил тот день час за часом, заросли сорняков становились все отчетливее и, казалось, были ближе. Ближе к вечеру что—то появилось в поле зрения - далекий, тусклый корпус, без мачт, весь корпус покрыт наростом, нездорово-зеленого цвета, с коричневыми пятнами в свете заходящего солнца.

Я увидел это одинокое судно из иллюминатора по правому борту, и это зрелище вызвало множество вопросов и мыслей.

Очевидно, мы проникли в неизвестную центральную часть огромного Саргассова моря, Великого Водоворота Атлантики, и это был какой-то одинокий заброшенный объект, возможно, давным-давно потерянный для внешнего мира.

Как раз на закате солнца я увидел другое судно; оно было ближе, и у него все еще были две мачты, которые голыми и заброшенными торчали в темнеющее небо. Она находилась не более чем в четверти мили от кромки водорослей. Когда мы проезжали мимо, я высунул голову в иллюминатор, чтобы посмотреть на нее. Пока я смотрел, из воздушной бездны сгустились сумерки, и вскоре она исчезла из виду, растворившись в окружающем одиночестве.

Всю ту ночь я просидел в порту и наблюдал, прислушиваясь и вглядываясь; ибо огромная тайна этого бесчеловечного мира водорослей была передо мной. В воздухе не поднималось ни звука; даже ветер был едва ли громче низкого гула в вышине, среди парусов и снастей, и маслянистая вода подо мной не издавала ни малейшего шума. Кругом царила тишина, высшая и неземная.

Около полуночи луна взошла по правому борту, и с тех пор до рассвета я смотрел на призрачный мир бесшумных водорослей, фантастический, безмолвный и невероятный в лунном свете.

В четырех отдельных случаях мой взгляд останавливался на черных корпусах, возвышавшихся над окружающими водорослями, — корпусах давно потерянных судов. И однажды, как раз когда в небе забрезжил странный рассвет, слабый, протяжный вой, казалось, донесся до меня над неизмеримыми просторами виида.

Это поразило мои натянутые нервы, и я уверил себя, что это был крик какой-то одинокой морской птицы. И все же мое воображение потянулось к какому-то более странному объяснению.

Небо на востоке начало розоветь от рассвета, и утренний свет неуловимо разливался по ширине огромного океана водорослей, пока мне не показалось, что он, не прерываемый каждым лучом, достигает серых горизонтов. Только за нашей кормой, подобно широкой масляной дороге, тянулся странный, похожий на реку залив, по которому мы плыли.

Теперь я заметил, что берега виида были ближе, очень намного ближе, и мне в голову пришла неприятная мысль. Этот огромный разлом, позволивший нам проникнуть в самое ядро Саргассова моря, — предположим, он должен закрыться! Это неизбежно означало бы, что среди пропавших без вести окажется еще один — еще одна неразгаданная тайна непостижимого океана.

Я подавил эту мысль и вернулся более непосредственно в настоящее.

Очевидно, ветер все еще стих, потому что мы двигались медленно, о чем мне сказал взгляд на все приближающиеся заросли водорослей. Шли часы, и свой завтрак, когда стюард принес его, я отнес в один из портов и там поел, ибо я ничего не хотел упускать из виду странную обстановку, в которую мы так неуклонно погружались.

Так прошло утро.

V

Примерно через час после ужина я заметил, что открытый канал между зарослями сорняков сужается почти поминутно с неудобной скоростью. Я ничего не мог поделать, кроме как наблюдать и строить догадки.

Временами я был убежден, что огромные массы водорослей надвигаются на нас, но я гнал от себя эту мысль более обнадеживающей, что мы наверняка приближаемся к какому-нибудь сужающемуся выходу из залива, который так далеко зиял за морскими водорослями.

К середине дня заросли водорослей приблизились так близко, что время от времени выступающие массы воды царапали борта яхты, проходя мимо. Именно теперь, глядя на вещество под моим лицом, в нескольких футах от моих глаз, я обнаружил огромное количество жизни, которая шевелилась среди всего этого отвратительного мусора.

Бесчисленные крабы ползали среди морских водорослей, и однажды что-то неясно зашевелилось в глубине большого заросля водорослей. Что это было, я не мог сказать, хотя впоследствии у меня появилась идея; но все, что я увидел, было чем-то темным и блестящим. Мы миновали это, прежде чем я смог разглядеть больше.

Стюард как раз приносил мне чай, когда сверху донеслись крики и почти сразу же легкий толчок. Мужчина поставил поднос, который держал в руках, и испуганно взглянул на меня.

“ В чем дело, Джонс? - Спросил я.

“Я не знаю, сэр. Я думаю, это из-за травы”, - ответил он.

Я подбежал к иллюминатору, вытянул шею и посмотрел вперед. Наш нос, казалось, погрузился в заросли водорослей, и по мере того, как я наблюдал, он удалялся все дальше за корму.

В течение следующих пяти минут мы проехали через него и оказались в полосе моря, свободной от водорослей. Казалось, что мы плывем по течению, а не дрейфуем, настолько медленной была наша скорость.

Мы подошли к его противоположному краю, судно завалилось бортом на водоросли, закрепившись таким образом парой кеджей, отлитых с носа и кормы, хотя об этом я узнал только позже. Когда мы развернулись и я наконец смог со своего места видеть вперед, я увидел вещь, которая поразила меня.

Там, менее чем в трехстах футах от нас, за колышущимися водорослями, лежало затонувшее судно. На нем было три капитана, но из них уцелела только бизань. Наверное, с минуту я смотрел, едва дыша от чрезмерного интереса.

По всему периметру над фальшбортами, на высоте, по-видимому, около десяти футов, тянулось нечто вроде ограждения, сделанного, насколько я мог разглядеть, из парусины, веревок и лонжеронов. Как раз в тот момент, когда я задумался над использованием такой штуковины, я услышал над головой голос моего приятеля. Он окликал ее:

-Грейкен, эй! - крикнул он. “Грейкен, привет!”

При этих словах я чуть не подпрыгнул. Грейкен! Что он мог иметь в виду? Я уставился в иллюминатор. Лучи заходящего солнца ярко вспыхнули на корме и показали надпись с названием судна и портом порта; но расстояние было слишком велико, чтобы я мог прочесть.

Я подбежал к своему столу, чтобы посмотреть, нет ли в ящиках бинокля. Я нашел один в первом, что открыл; затем побежал обратно в порт, на ходу доставая их. Я добрался до него и приложил их к глазам. Да, я ясно разглядел ее фамилию Грейкен и лондонский порт.

От ее имени мой взгляд переместился к странному ограждению вокруг нее. В кормовой части произошло движение. Пока я наблюдал, часть его отъехала в сторону, и появились голова и плечи мужчины.

Я чуть не закричал от возбуждения от этого движения. Я едва мог поверить в то, что увидел. Мужчина взмахнул рукой, и из-за водорослей до нас донесся неясный оклик; затем он исчез. Мгновение спустя в проеме собралось с десяток человек, и среди них я отчетливо различил лицо и фигуру девушки.

“В конце концов, он был прав!” Я услышала, как произнесла это вслух бесцветным от изумления голосом.

Через минуту я был у двери и колотил в нее кулаками. “ Выпусти меня, Нед! Выпусти меня! - Крикнул я.

Я чувствовал, что могу простить ему все унижение, которому подвергся. Нет, более того; странным образом у меня возникло ощущение, что это я должен был попросить у него прощения. Вся моя горечь прошла, и я хотел только выйти и протянуть руку помощи.

Однако, хотя я и кричал, никто не пришел, так что в конце концов я быстро вернулся в порт, чтобы посмотреть, как там дальше развиваются события.

Теперь через заросли я увидел, что один мужчина что-то кричит, прижав руки ко рту. Его голос донесся до меня лишь как слабый, хриплый крик; расстояние было слишком велико, чтобы кто-либо на борту яхты мог различить его значение.

С заброшенного корабля мое внимание внезапно привлекла сцена рядом. На траву была брошена доска, и в следующее мгновение я увидел, как мой приятель спрыгнул с борта и запрыгнул на нее.

Я открыла рот, чтобы крикнуть ему, что простила бы всех, если бы только могла протянуть руку помощи в этом невероятном спасении. Но едва слова сформировались, как они замерли, потому что, хотя водоросли казались такими густыми, они, очевидно, не могли выдержать сколько-нибудь значительного веса, и доска с Барлоу на ней погрузилась в водоросли почти по пояс.

Он повернулся и схватился за веревку обеими руками, и в тот же момент издал громкий крик неподдельного ужаса и начал карабкаться вверх по борту яхты.

Когда его ноги выбрались из водорослей, я коротко вскрикнул. Что—то обвилось вокруг его левой лодыжки - что-то маслянистое, гибкое и заостренное. Пока я смотрел, другой поднялся из водорослей и, раскачиваясь в воздухе, попытался схватиться за ногу, промахнулся и, казалось, бесцельно помахал рукой. Другие подходили к нему, пока он с трудом карабкался вверх.

Затем я увидел, как сверху протянулись руки и схватили Барлоу под мышки. Они подняли его с помощью основной силы, а вместе с ним и массу водорослей, которые обволакивали что-то кожистое, из чего извивалось множество извивающихся рук.

Чья-то рука полоснула ножом в ножнах, и в следующее мгновение отвратительная тварь упала обратно в траву.

Еще пару секунд я стоял, запрокинув голову вверх; затем над нашими перилами снова появились лица, и я увидел, как мужчины протягивают руки и указуют пальцами. Надо мной раздался хриплый хор страха и изумления, и я быстро повернул голову, чтобы взглянуть вниз и на этот коварный необычный мир водорослей.

Вся доселе безмолвная поверхность пришла в движение в виде одной огромной волны — как будто жизнь пришла во все это запустение.

Волнообразное движение продолжалось, и внезапно в сотне мест водоросли взметнулись вверх, образовав неожиданные волнистые холмики. Из них вырвались могучие руки, и в одно мгновение вечерний воздух наполнился ими, сотнями и сотнями, приближающимися к яхте.

“ Дьявольские рыбы! - крикнул мужской голос с палубы. “ Осьминоги! Милорд!

Потом я услышал, как кричит мой приятель.

“ Обрубайте швартовные канаты! - крикнул он.

Должно быть, это было сделано почти мгновенно, потому что сразу же между нами и ближайшим сорняком появилась расширяющаяся полоса мутной воды.

“ Отваливайте, ребята! Я услышал крик Барлоу; и в тот же миг я уловил всплеск чего-то в воде по левому борту. Я подбежал и выглянул. Я обнаружил, что к противоположным водорослям была протянута веревка и что теперь люди быстро укрывали нас от этих вторгшихся ужасов.

Я помчался обратно к правому борту, и, о чудо! словно по волшебству, между нами и Грейкеном простиралась только тихая полоса скромных водорослей и примерно пятьдесят футов воды. Кажется непостижимым, что это было прикрытием для такого большого террора.

А затем на нас быстро опустилась ночь, скрыв все; но с верхних палуб донесся стук молотка, который продолжался долго, всю ночь — долго после того, как я, утомленный своим ночным бдением, погрузился в беспокойный сон, вскоре прерванный этим стуком наверху.

VI

“ Ваш завтрак, сэр, ” достаточно почтительно прозвучало в голосе стюарда, и я, вздрогнув, проснулся. Над головой все еще раздавался настойчивый стук молотка, и я повернулся к стюарду за объяснениями.

“Я точно не знаю, сэр”, - был его ответ. “Это что-то плотник делает с одной из спасательных шлюпок”. А потом он бросил меня.

Я позавтракал, стоя в порту и глядя на далекий Грейкен. В водорослях было совершенно тихо, и мы лежали примерно в центре маленького озера.

Пока я наблюдал за покинутой девушкой, мне показалось, что я заметил какое-то движение сбоку от нее, и я потянулся за очками. Поправив их, я разглядел, что несколько каракатиц прикреплены к ней в разных частях, их руки раскинуты почти звездообразно по нижним частям корпуса.

Время от времени щупальце отделялось и бесцельно размахивало. Именно это привлекло мое внимание. Вид этих существ в сочетании с той необычной сценой, которая произошла накануне вечером, позволил мне догадаться об использовании большого экрана, установленного вокруг Грейкена. Очевидно, он был возведен как защита от мерзких обитателей этого странного заросшего сорняками мира.

С этого момента мои мысли перешли к проблеме поиска и спасения экипажа покинутого корабля. Я ни в коем случае не мог себе представить, как это должно было быть осуществлено.

Пока я стоял, размышляя, и ел, до меня донеслись голоса людей, веселящихся на палубе. Некоторое время это продолжалось; затем послышался голос Барлоу, выкрикивавшего приказы, и почти сразу же послышался всплеск воды по правому борту.

Я высунул голову через иллюминатор и уставился. Они спустили на воду одну из спасательных шлюпок. К планширу лодки пристроили надстройку, заканчивающуюся крышей, и все это чем-то напоминало гигантскую собачью конуру.

Из-под двух острых концов лодки торчала пара досок под углом в тридцать градусов. Они, по-видимому, были прочно привинчены к лодке и надстройке. Я предположил, что их назначение состояло в том, чтобы дать лодке возможность перемахнуть через водоросли, вместо того чтобы врезаться в них и набирать скорость.

На корме лодки был закреплен прочный кольцевой засов, к которому был прикреплен конец мотка однодюймового манильского каната. Вдоль бортов лодки и высоко над планширью в надстройке были проделаны отверстия для весел. С одной стороны крыши был устроен люк. Идея показалась мне удивительно остроумной и вполне вероятным решением проблемы спасения экипажа "Грейкена.

Через несколько минут один из матросов перебросил веревку на крышу лодки. Он открыл люк и спустился внутрь. Я заметил, что он был вооружен одной из кортиков яхты и револьвером.

Было очевидно, что мой приятель полностью оценил трудности, которые предстояло преодолеть. Через несколько секунд за ним последовали еще четверо членов экипажа, вооруженных таким же образом, а затем и Барлоу.

Увидев его, я вытянул шею как можно дальше и запел ему.

“ Нед! Нед, старина! - крикнул я. - Позволь мне пойти с тобой!

Казалось, он меня не слышал. Я обратил внимание на его лицо, как раз перед тем, как он захлопнул люк над собой. Выражение было застывшим и странным. В нем чувствовалась неуютная отстраненность лунатика.

“ Черт побери! - пробормотал я и больше ничего не сказал, потому что умолять перед мужчинами оскорбляло мое достоинство.

Из глубины лодки я услышал приглушенный голос Барлоу. Сразу же четыре весла были пропущены через отверстия в бортах, а из прорезей в передней и задней частях надстройки были выдвинуты по паре весел с деревянными колодками, прибитыми к лопастям.

Они, как я догадался, предназначались для помощи в управлении лодкой, поскольку в носовой части служили главным образом для прижатия водорослей перед лодкой, чтобы ей было легче преодолевать их.

Еще один приглушенный приказ донесся изнутри причудливого судна, и тотчас же четыре весла опустились, и лодка понеслась к водорослям, веревка тянулась за кормой, когда ее протянули с палубы надо мной.

Закрепленный на борту нос спасательной шлюпки с каким-то мягким всплеском подхватил водоросли, поднялся вверх, и все судно, казалось, выпрыгнуло из воды вниз, среди сотрясающейся массы.

Теперь я понял, почему отверстия для весел были расположены так высоко. Ибо самой лодки ничего не было видно, только верхняя часть надстройки, утопающая в водорослях. Если бы отверстия были ниже, с веслами было бы не справиться.

Я приготовился наблюдать. Существовала вероятность увидеть потрясающее зрелище, и поскольку я ничего не мог поделать, я, по крайней мере, воспользовался бы своими глазами.

Прошло пять минут, в течение которых ничего не происходило, и лодка медленно продвигалась к покинутому кораблю. Она прошла, наверное, ярдов двадцать-тридцать, как вдруг со стороны Грейкена до моих ушей донесся хриплый крик.

Мой взгляд перескочил с лодки на брошенный корабль. Я увидел, что люди на борту сдвинули часть экрана в сторону и отчаянно размахивали руками, как бы приглашая лодку вернуться.

Среди них я заметил девичью фигуру, которая привлекла мое внимание прошлым вечером. Мгновение я смотрел на нее, затем мой взгляд вернулся к лодке. Все было тихо.

Лодка преодолела уже четверть расстояния, и я начал убеждать себя, что она переправится без нападения.

Затем, пока я с тревогой всматривался, из точки в водорослях немного впереди лодки внезапно донеслась дрожащая рябь, которая пробежала по водорослям какой-то странной дрожью. В следующее мгновение, словно выстрел из ружья, огромная масса прорвалась сквозь спутанные водоросли, разбрасывая их во все стороны и почти опрокидывая лодку.

Существо вынырнуло сзади вперед. Оно упало назад с могучим всплеском, и в тот же миг его чудовищные руки потянулись к лодке. Они ухватились за него, ужасно обвившись вокруг него. Очевидно, оно пыталось утащить лодку на дно.

С лодки раздался очередной залп револьверных выстрелов. И все же, хотя животное извивалось, оно не ослабляло хватки. Выстрелы прекратились, и я увидел тусклый блеск лезвий абордажных сабель. Люди пытались рубить эту тварь через отверстия для весел, но, очевидно, без особого эффекта.

Внезапно огромное существо, казалось, попыталось перевернуть лодку. Я видел, как наполовину затопленная лодка заваливалась набок, пока мне не показалось, что ничто не может ее исправить, и при виде этого я обезумел от возбуждения, желая помочь им.

Я высунул голову из иллюминатора и оглядел каюту. Я хотел выломать дверь, но не было ничего, чем можно было бы это сделать.

Затем мой взгляд упал на мою койку, которая вставлялась в выдвижную канавку. Она была сделана из тикового дерева, очень прочной и тяжелой. Я вытащил его и ударил концом в дверь.

Панели раскололись сверху донизу, потому что я человек тяжелый. Я снова ударил и развел две части двери в стороны. Я оттолкнулся от доски койки и бросился внутрь.

На страже никого не было; очевидно, они вышли на палубу, чтобы посмотреть на спасение. Дверь оружейной была справа от меня, и ключ лежал у меня в кармане.

В одно мгновение я открыл ее и снял со стойки тяжелое слоновье ружье. Схватив коробку с патронами, я сорвал крышку и высыпал все содержимое в карман; затем я вскочил по трапу на палубу.

Стюард стоял рядом. Он обернулся на мой шаг; его лицо было белым, и он с сомнением сделал пару шагов в мою сторону.

— Они... они... — начал он, но я не дала ему закончить.

“ Прочь с дороги! Я взревел и отшвырнул его в сторону. Я побежал вперед.

“ Хватайся за веревку! - крикнул я. “ Шевелись! Вы собираетесь стоять там, как стая сов, и смотреть, как они тонут!”

Матросам нужен был только лидер, который показал бы им, что делать, и, не выказывая ни малейшей мысли о неподчинении, они ухватились за веревку, прикрепленную к корме лодки, и потащили ее обратно через водоросли вместе с каракатицами и всем прочим.

Натяжение каната снова поставило судно на ровный киль, так что оно благополучно вошло в воду, хотя эта мерзкая тварь была облеплена со всех сторон.

“ Быстро вытаскивать! - Крикнул я. — Кто-нибудь из вас, возьмите ножи дока - все, что можно разрезать!

- Это тот самый сорт, сэр! - воскликнул боцман; откуда-то он раздобыл огромную китовую пику с обоюдоострым лезвием.

Лодка, все еще находящаяся под действием толчка, вызванного нашей тягой, ударилась о борт яхты прямо под тем местом, где я ждал с ружьем. За кормой тащилось тело чудовища, его два глаза — чудовищные сферы Бездны — злобно выглядывали из-за рук.

Я оперся локтями о поручень и прицелился прямо в правый глаз. Когда я нажал на спусковой крючок, одна из огромных рук отделилась от лодки и потянулась ко мне. Раздался оглушительный хлопок, когда тяжелый заряд прошел сквозь этот огромный глаз, и в то же мгновение что-то пронеслось у меня над головой.

Сзади раздался крик: “Берегитесь, сэр!”

Перед моими глазами сверкнула сталь, и что-то обрезанное упало мне на плечо, а оттуда на палубу.

Внизу вода вспенилась, и еще три руки взметнулись в воздух, а затем опустились среди нас.

Один из них схватил боцмана и поднял его, как ребенка. Блеснули два тесака, и он упал на палубу с высоты примерно двенадцати футов вместе с отрубленной частью конечности.

К этому времени я снова перезарядил свое оружие и пробежал немного вперед по палубе, чтобы быть подальше от летающих рук, которые молотили по поручням и палубе.

Я выстрелил еще раз в тушу зверя, потом еще. После второго выстрела смертоносный рев существа прекратился, и, безрезультатно взмахнув оставшимися щупальцами, оно скрылось из виду под водой.

Через минуту люк в крыше надстройки был открыт, и люди выбрались наружу, причем мой приятель шел последним. Они были сильно потрясены, но в остальном ничуть не хуже.

Когда Барлоу поднялся по трапу, я подошел к нему и сжал его плечо. Я был странно сбит с толку своими чувствами. Я чувствовал, что у меня нет надежного положения на борту моей собственной яхты. И все же все, что я сказал, было:

“Слава Богу, ты в безопасности, старина!” И я говорил это от чистого сердца.

Он посмотрел на меня с сомнением, озадаченно и провел рукой по лбу.

“Да”, - ответил он, но его голос был странно бесцветным, за исключением того, что в него, казалось, закралось некоторое недоумение. Пару мгновений он смотрел на меня невидящим взглядом, и я снова был поражен неподвижным, напряженным выражением его лица.

Сразу же после этого он отвернулся — не проявив ни дружелюбия, ни враждебности — и начал карабкаться обратно через борт в лодку.

“ Поднимайся, Нед! - Крикнул я. “ Это бесполезно. Так у тебя ничего не получится. Смотри!” и я вытянул руку, указывая. Вместо того, чтобы посмотреть, он еще раз провел рукой по лбу, этим жестом озадаченного сомнения. Затем, к моему облегчению, он ухватился за веревочную лестницу и начал медленно подниматься по ней.

Выйдя на палубу, он почти минуту стоял, не говоря ни слова, повернувшись спиной к покинутому кораблю. Затем, по-прежнему не говоря ни слова, он медленно перешел на противоположный борт и облокотился на перила, как будто оглядываясь назад, туда, откуда пришла яхта.

Со своей стороны, я ничего не сказал, разделяя свое внимание между ним и мужчинами, время от времени поглядывая на дрожащего виида и, по—видимому, безнадежно окруженного Грейкена.

Мужчины вели себя тихо, время от времени поворачиваясь к Барлоу, как будто ожидая дальнейших распоряжений. На меня они, казалось, не обратили особого внимания. Таким образом, прошло, наверное, четверть часа; затем внезапно Барлоу выпрямился, размахивая руками и крича:

“ Оно приближается! Оно приближается! Он повернулся к нам, и его лицо, казалось, преобразилось, глаза блестели почти маниакально.

Я подбежал к нему через палубу и посмотрел по левому борту, и теперь я понял, что именно так взволновало его. Барьер из водорослей, через который мы прошли в нашем путешествии внутрь, был разделен, и через него проступала медленно расширяющаяся река маслянистой воды.

Даже пока я наблюдал, она становилась шире, огромные массы вида приводились в движение каким-то невидимым импульсом.

Я все еще изумленно таращился на него, когда кто-то из матросов по правому борту внезапно вскрикнул. Быстро обернувшись, я увидел, что зевающее движение продолжалось и в зарослях сорняков, которые лежали между нами и Грейкеном.

Водоросль медленно разделялась, как будто сквозь нее вбивали невидимый клин. Залив чистой от водорослей воды достиг заброшенного дома и ушел за его пределы. И теперь уже ничто не могло помешать нам спасти экипаж покинутого корабля.

VII

Голос Барлоу отдал приказ отдавать швартовы, а затем, поскольку легкий ветер дул прямо против нас, впереди появилась лодка, и яхту отбуксировали к кораблю, в то время как дюжина мужчин стояла наготове, приставив винтовки к носу лодки.

Когда мы подплыли ближе, я начал различать черты экипажа: мужчины были странно седыми и выглядели постаревшими. И среди них, с побелевшим от волнения лицом, была потерянная возлюбленная моего приятеля. Я никогда не ожидал увидеть более необычный момент.

Я посмотрел на Барлоу; он смотрел на бледнолицую девушку с необычайной неподвижностью, которая едва ли была взглядом здравомыслящего человека.

В следующую минуту мы оказались рядом, раздавив в лепешку своими стальными бортами одно из оставшихся морских чудовищ, которые продолжали упорно цепляться за Грейкен.

Однако я едва ли осознавал это, потому что снова повернулся и посмотрел на Неда Барлоу. Он, покачиваясь, медленно поднялся на ноги, и как только два сосуда сомкнулись, он схватился обеими руками за голову и рухнул как подкошенный. Принесли бренди, а позже отнесли Барлоу в его каюту; и все же мы вырвались из этого отвратительного мира сорняков прежде, чем он пришел в сознание.

* * * *

Во время его болезни я узнал от его возлюбленной, как ужасной ночью, много лет назад, "Грейкен" попал в страшный шторм и лишился мачт, и как, беспомощный и гонимый штормом, он наконец оказался в окружении огромных зарослей плавучих водорослей и, наконец, оказался в безжалостных тисках ужасного Саргассова моря.

Она рассказала мне об их попытках освободить корабль от водорослей и о нападениях каракатиц. А позже о различных других вещах, для которых у меня нет места в этом рассказе.

В ответ я рассказал ей о нашем путешествии и странном поведении ее возлюбленного. Как он хотел управлять яхтой и говорил об огромном мире сорняков. Как я, считая его невменяемым, отказался его слушать.

Как он взял дело в свои руки, без чего она, несомненно, закончила бы свои дни в окружении дрожащих водорослей и этих огромных зверей глубоководья.

Она слушала со все возрастающей серьезностью, так что мне приходилось снова и снова уверять ее, что я не держу зла на своего старого приятеля, а скорее считаю себя неправым. На что она покачала головой, но, казалось, испытала огромное облегчение.

Именно во время выздоровления Барлоу я сделал удивительное открытие: он не помнил никаких подробностей того, как держал меня в заключении.

Теперь я убежден, что в течение нескольких дней и недель он, должно быть, жил как во сне, в гиперсостоянии, в котором я могу только предположить, что он, возможно, был чувствителен к более тонким ощущениям, чем позволяет нормальное физическое и психическое здоровье.

В заключение хочу сказать еще кое-что. Я обнаружил, что Барлоу запер капитана и двух помощников в их каютах. Капитан пострадал от пистолетного ранения в руку из-за того, что пытался сопротивляться захвату власти Барлоу.

Когда я освободил его, он поклялся отомстить. И все же, поскольку Нед Барлоу был моим другом, я нашел способ утолить жажду мести как у капитана, так и у двух помощников, а ее утоление — это ... ну, совсем другая история.

ЭЛОИ ЭЛОИ ЛАМА САБАЧТХАНИ

Далли, Уайтлоу и я обсуждали недавний колоссальный взрыв, прогремевший в окрестностях Берлина. Мы были поражены тем необычайным периодом темноты, который последовал за этим и который вызвал столько газетных комментариев с изобилием теорий.

В газетах просочился факт, что военные власти экспериментировали с новым взрывчатым веществом, изобретенным неким химиком по фамилии Баумофф, и они постоянно называли это “Новым взрывчатым веществом Баумоффа”.

Мы были в Клубе, и четвертым человеком за нашим столиком был Джон Стаффорд, который по профессии был врачом, но частным образом работал в Разведывательном управлении. Раз или два, пока мы разговаривали, я бросал взгляд на Стаффорда, желая задать ему вопрос, поскольку он был знаком с Баумоффом. Но мне удалось придержать язык, потому что я знал, что если бы я спросил напрямик, Стаффорд (который хороший человек, но немного осел в том, что касается его почти громоздкого кодекса молчания) был бы так же добр, как и не говорить, что это была тема, на которую, по его мнению, он не имел права говорить.

О, я знаю манеру старого осла; и если бы он однажды сказал это, мы могли бы просто принять решение никогда в жизни больше не вытягивать из него ни слова по этому поводу. Тем не менее, я был удовлетворен, заметив, что он казался немного беспокойным, как будто ему не терпелось взяться за свое весло; из чего я заключил, что статьи, которые мы цитировали, действительно так или иначе очень сильно все запутали, по крайней мере, в отношении его друга Баумоффа.

Внезапно он заговорил.

“ Какая откровенная, злая болтовня! ” сказал Стаффорд с жаром. “Я скажу вам, что это является нечестивым, этот ассоциации Baumoff имя с войны изобретений и такие ужасы. Он был самым поэтичным и ревностным последователем Христа, которого я когда-либо встречал; и это просто жестокая ирония Обстоятельств, которые попытались использовать одно из творений его гения с целью разрушения. Но вы обнаружите, что они не смогут его использовать, несмотря на то, что у них в руках формула Баумоффа. В качестве взрывчатого вещества это практически невозможно. Это, должен я сказать, слишком беспристрастно; нет никакого способа контролировать это.

“Я знаю об этом, пожалуй, больше, чем кто-либо из ныне живущих; потому что я был лучшим другом Баумоффа, и когда он умер, я потерял лучшего товарища, который когда-либо был у человека. Мне не нужно делать из этого секрета для вас, ребята. Я был ‘на дежурстве’ в Берлине, и мне поручили связаться с Баумоффом. Правительство давно положило на него глаз; вы знаете, он был химиком-экспериментатором и в целом слишком умным, чтобы игнорировать его. Но беспокоиться о нем было незачем. Я познакомился с ним поближе, и мы стали большими друзьями; ибо вскоре я обнаружил, что он никогда бы не применил свои способности к какому-либо новому военному изобретению; и так что, как видите, я мог наслаждаться дружбой с ним со спокойной совестью — то, на что наши парни не всегда способны в дружеских отношениях. О, говорю вам, это подлый, подлый, предательский вид бизнеса, наш; хотя это необходимо; точно так же, как какой-нибудь странный человек должен быть палачом. Чтобы Социальная машина продолжала работать, нужно выполнить ряд грязных работ!

“Я думаю, что Баумофф был самым восторженным умным верующим во Христа, которого когда-либо можно было создать. Я узнал, что он составлял и развивал трактат, содержащий самые экстраординарные и убедительные доказательства в поддержку более необъяснимых вещей, касающихся жизни и смерти Христа. Когда я познакомился с ним, он сосредоточил свое внимание, в частности, на попытке показать, что Темнота на Кресте между шестым и девятым часами была вполне реальной вещью, обладающей огромным значением. Он намеревался одним махом полностью опровергнуть все разговоры о своевременной грозе или любой другой более или менее неэффективной теории, которые время от времени выдвигались для объяснения этого происшествия как не имеющего особого значения.

“У Баумоффа было домашнее отвращение к профессору физики-атеисту по имени Хаутч, который — используя ‘чудесный’ элемент жизни и смерти Христа как точку опоры для нападок на теории Баумоффа — постоянно критиковал его, как в своих лекциях, так и в печати. В частности, он выразил горькое неверие в утверждение Баумоффа о том, что Мрак Креста был чем-то большим, чем мрачный час или два, увеличенный до черноты эмоциональной неточностью восточного ума и языка.

“Однажды вечером, спустя некоторое время после того, как наша дружба стала вполне реальной, я зашел к Баумоффу и застал его в состоянии крайнего негодования по поводу какой-то статьи профессора, в которой он жестоко нападал на него, используя его теорию о значении "Тьмы" в качестве мишени. Бедный Баумофф! Это, безусловно, была удивительно умная атака; атака хорошо подготовленного, уравновешенного логика. Но Баумофф был чем-то большим; он был Гением. На этот титул мало у кого есть права; но это был его титул!

“Он рассказал мне о своей теории, сказав, что хочет вскоре показать мне небольшой эксперимент, подтверждающий его мнение. В своем выступлении он рассказал мне несколько вещей, которые меня чрезвычайно заинтересовали. Сначала он напомнил мне о фундаментальном факте, что свет передается глазу посредством той неопределимой среды, которая называется Эфиром. Он пошел еще дальше и указал мне, что с точки зрения, более приближенной к первичной, Свет - это вибрация Эфира с определенным количеством волн в секунду, которая обладает способностью вызывать на нашей сетчатке ощущение, которое мы называем Светом.

На это я кивнул; будучи, как, конечно, и все, знаком со столь хорошо известным утверждением. Исходя из этого, он сделал быстрый мысленный шаг вперед и сказал мне, что невыразимо смутное, но измеримое затемнение атмосферы (большее или меньшее в зависимости от личностной силы человека) всегда вызывалось в непосредственной близости от человека в любой период сильного эмоционального стресса.

“Шаг за шагом Баумофф показывал мне, как его исследования привели его к выводу, что это странное затемнение (в миллион раз слишком тонкое, чтобы быть заметным глазу) могло быть вызвано только чем-то, что обладало способностью нарушать, временно прерывать или разрушать Вибрацию Света. Другими словами, в любое время необычной эмоциональной активности наблюдалось некоторое возмущение Эфира в непосредственной близости от страдающего человека, которое оказывало некоторое влияние на Вибрацию Света, прерывая ее и вызывая вышеупомянутое бесконечно неопределенное затемнение.

- "Да?’ - Спросил я, когда он замолчал и посмотрел на меня, как будто ожидая, что я пришел к какому-то определенному выводу из его замечаний. "Продолжай".

“Ну, ’ сказал он, ‘ разве ты не видишь, что едва заметное затемнение вокруг страдающего человека больше или меньше, в зависимости от личности страдающего человека. А ты нет?

“О!’ Я сказал, слегка задохнувшись от изумления: "Я понимаю, что ты имеешь в виду. Вы— вы имеете в виду, что если агония человека с обычной личностью может вызвать слабое возмущение Эфира с последующим слабым затемнением, то Агония Христа, обладающего Огромной Личностью Христа, вызвала бы ужасающее возмущение Эфира и, следовательно, могла бы случайно вызвать Вибрацию Света, и что это истинное объяснение Темноты Креста; и что факт того, что была зафиксирована такая экстраординарная и явно неестественная и невероятная Темнота, не ослабляет Чуда Христа. Но еще одно невыразимо чудесное, безошибочное доказательство Его Богоподобной силы? Это все? Это так? Скажи мне?"

Баумофф просто раскачивался на своем стуле от восторга, ударяя кулаком о ладонь другой руки и все время кивая в ответ на мое резюме. Как он любил быть понятым; как Искатель всегда жаждет быть понятым.

“А теперь, - сказал он, - я собираюсь тебе кое-что показать".

Он достал из жилетного кармана крошечную пробирку с пробкой и высыпал ее содержимое (которое состояло из одного серо-белого зернышка размером примерно в два раза больше обычной булавочной головки) на десертную тарелку. Он аккуратно растер его в порошок рукояткой ножа из слоновой кости, затем осторожно смочил в одной капельке того, что я приняла за воду, и превратил в крошечный кусочек серо-белой пасты. Затем он достал золотую зубочистку и сунул ее в пламя маленькой аптечной спиртовки, которую после обеда использовали как зажигалку для трубки. Он держал золотую зубочистку над пламенем, пока узкое золотое лезвие не раскалилось добела.

“А теперь посмотри!’ - сказал он и коснулся концом зубочистки крошечного пятна на десертной тарелке. Последовала быстрая маленькая фиолетовая вспышка, и внезапно я обнаружил, что смотрю на Баумоффа сквозь какую-то прозрачную тьму, которая быстро превратилась в непрозрачную черноту. Сначала я подумал, что это, должно быть, дополнительное воздействие вспышки на сетчатку. Но прошла минута, а мы все еще были в той необычайной темноте.

“Боже мой! Мужчина! Что это?’ - Спросил я, наконец.

Затем его голос объяснил, что он произвел с помощью химии преувеличенный эффект, который в некоторой степени имитировал возмущение в Эфире, вызванное волнами, испускаемыми любым человеком во время эмоционального кризиса или агонии. Волны, или вибрации, вызванные его экспериментом, произвели лишь частичную имитацию эффекта, который он хотел мне показать, — просто временное прекращение Вибрации Света, в результате чего наступила темнота, в которой мы оба сейчас находились.

“Это вещество, - сказал Баумофф, - при определенных условиях могло бы стать мощным взрывчатым веществом".

Я слышал, как он попыхивал трубкой, пока говорил, но вместо видимого красного свечения трубки было только слабое сияние, которое колебалось и исчезало самым необычным образом.

“Боже мой!’ Я сказал: "Когда это закончится?" И я уставился в другой конец комнаты, туда, где большая керосиновая лампа казалась лишь слабо мерцающим пятном во мраке; неясный свет, который странно дрожал и вспыхивал, как будто я видел его сквозь огромную мрачную глубину темной и потревоженной воды.

“Все в порядке", - донесся из темноты голос Баумоффа. ‘ Сейчас это произойдет; через пять минут возмущение утихнет, и волны света будут равномерно расходиться от лампы в своем обычном режиме. Но пока мы ждем, разве это не потрясающе, а?

“Да", - сказал я. "Это чудесно, но, знаете, это несколько неземно".

“О, но я хочу показать тебе кое-что гораздо более прекрасное’, - сказал он. ‘Настоящую вещь. Подожди еще минуту. Тьма рассеивается. Наблюдай! Теперь вы можете видеть свет от лампы совершенно отчетливо. Это выглядит так, как будто он погружен в кипящую воду, не так ли, которая становится все чище и чище, все тише и тише".

Все было так, как он сказал; и мы молча наблюдали за лампой, пока не прекратились все признаки нарушения работы светоносной среды. Затем Баумофф снова повернулся ко мне.

“Итак", - сказал он. ‘Вы видели несколько случайные эффекты простого сгорания этого моего вещества. Я собираюсь показать вам последствия его сжигания в человеческой печи, то есть в моем собственном теле; а затем вы увидите одно из великих чудес смерти Христа, воспроизведенное в миниатюрном масштабе".

Он подошел к каминной полке и вернулся с маленьким стаканчиком 120 minimum и еще одной крошечной пробиркой, закупоренной пробиркой, содержащей единственное серо-белое зернышко его химического вещества. Он откупорил пробирку и высыпал крупинку вещества в стакан для минима, а затем стеклянной палочкой для перемешивания растолк его на дне стакана, добавляя при этом воду, капля за каплей, пока в стакане не осталось шестьдесят минима.

“Сейчас!’ - сказал он и, подняв бокал, выпил жидкость. ‘Мы подождем тридцать пять минут, ’ продолжил он. ‘ Затем, по мере продолжения карбонизации, вы обнаружите, что мой пульс будет учащаться, как и дыхание, и вскоре снова наступит темнота, тончайшим, странным образом; но теперь она будет сопровождаться определенными физическими и психическими явлениями, которые будут вызваны тем фактом, что вибрации, которые она будет излучать, будут смешаны с тем, что я мог бы назвать эмоциональными вибрациями, которые я буду излучать в своем горе. Они будут чрезвычайно усилены, и вы, возможно, испытаете необычайно интересную демонстрацию обоснованности моих более теоретических рассуждений. Я сам проверил это на прошлой неделе, - (Он помахал в мою сторону забинтованным пальцем), - и я зачитал Клубу доклад о результатах. Они полны энтузиазма и пообещали свое сотрудничество в большой демонстрации, которую я намерен провести в следующую Страстную пятницу - сегодня у нас семь недель выходных".

Он бросил курить, но продолжал спокойно разговаривать в этой манере в течение следующих тридцати пяти минут. Клуб, о котором он говорил, был своеобразным объединением людей, объединившихся под председательством самого Баумоффа и носивших в качестве названия название — насколько я могу это перевести — "Верующие и доказывающие Христа". Если я могу так выразиться, без всякой мысли о непочтительности, они были, многие из них, людьми, фанатично помешанными на защите Христа. Думаю, позже вы согласитесь, что я не употребил неправильного термина при описании основной массы членов этого экстраординарного клуба, который был, в своем роде, вполне достоин одного из религиозно-маниакальных проявлений, которые были вынуждены временно появиться на свет некоторыми из наиболее религиозно-эмоционально настроенных наших собратьев по ту сторону океана.

Баумов посмотрел на часы, затем протянул мне запястье. ‘Пощупайте мой пульс, - сказал он, - он быстро учащается. Интересные данные, знаете ли.

Я кивнул и достал часы. Я заметил, что его дыхание участилось, и обнаружил, что пульс у него ровный и сильный - 105. Три минуты спустя оно поднялось до 175, а частота дыхания - до 41. Еще через три минуты я снова пощупал его пульс и обнаружил, что он составляет 203, но ритм нормальный. Тогда его частота дыхания составляла 49. Насколько я знал, у него были отличные легкие, и сердце было здоровым. Могу сказать, что его легкие обладали исключительной мощностью, и на этой стадии у него не было выраженной одышки. Три минуты спустя я обнаружил, что пульс у него 227, а дыхание 54.

“У тебя полно красных кровяных телец, Баумофф!’ - Сказал я. - Но я надеюсь, ты не собираешься переусердствовать.

Он кивнул мне и улыбнулся, но ничего не сказал. Три минуты спустя, когда я измерил последний пульс, он был 233, и две стороны сердца выбрасывали неравное количество крови с нерегулярным ритмом. Частота дыхания возросла до 67 и становилась поверхностной и неэффективной, а одышка становилась очень выраженной. Небольшое количество артериальной крови, вытекающей из левой части сердца, проявилось в странном голубовато-белом оттенке лица.

“Баумофф!" -крикнул я. - Сказал я и начал возражать, но он остановил меня странным непобедимым жестом.

“Все в порядке!’ - сказал он, задыхаясь, с ноткой нетерпения. ‘Я все время знаю, что делаю. Ты должен помнить, что я получил ту же степень по медицине, что и ты.

“ Это было чистой правдой. Тогда я вспомнил, что он получил степень доктора медицины в Лондоне, и это в дополнение к полудюжине других степеней в различных областях наук в его собственной стране. И затем, даже когда воспоминание убедило меня в том, что он действовал не по незнанию возможной опасности, он позвал странным, задыхающимся голосом:

“Тьма! Начинается. Обращай внимание на каждую мелочь. Не беспокойся обо мне. Со мной все в порядке!"

Я быстро оглядел комнату. Все было так, как он сказал. Теперь я это понял. Казалось, в атмосфере комнаты нарастает необычайная мрачность. Какой-то голубоватый сумрак, расплывчатый и пока едва влияющий на прозрачность атмосферы для света.

“Внезапно Баумофф сделал нечто такое, что вызвало у меня отвращение. Он убрал от меня запястье и протянул руку к маленькой металлической коробочке, похожей на те, в которых стерилизуют шприц. Он открыл коробку и достал четыре довольно любопытного вида булавки для рисования, я мог бы назвать их так, только у них были стальные шипы длиной в целый дюйм, в то время как по всему краю головок (которые тоже были стальными) вниз, параллельно центральному шипу, выступало несколько более коротких шипов, может быть, в восьмую часть дюйма длиной.

Он сбросил туфли; затем наклонился и снял носки, и я увидел, что на нем пара льняных внутренних носков.

“Антисептик!’ - сказал он, взглянув на меня. ‘Приготовил ноги перед твоим приходом. Нет смысла подвергать себя ненужному риску’. Он задыхался, когда говорил. Затем он взял один из любопытных маленьких стальных шипов.

“Я их простерилизовал", - сказал он и с этими словами, не торопясь, вдавил иглу до головки в ступню между второй и третьей ветвями спинной артерии.

‘Ради Бога, что ты делаешь!’ - воскликнул я, привставая со стула.

“сядьте!" - сказал он мрачным голосом. ‘Я не потерплю никакого вмешательства. Я хочу, чтобы вы просто наблюдали; отмечали все. Тебе следовало бы поблагодарить меня за предоставленный шанс, вместо того чтобы беспокоить, когда ты знаешь, что я все время буду идти своим путем.

Говоря это, он воткнул второй стальной штырь по самую рукоятку в подъем левой ноги, соблюдая те же меры предосторожности, чтобы не задеть артерии. С его губ не сорвалось ни стона; только лицо выдавало эффект этого дополнительного страдания.

“Мой дорогой друг!’ - сказал он, заметив мое расстройство. ‘Будьте благоразумны. Я точно знаю, что делаю. Просто должно быть страдание, и самый простой способ достичь этого состояния - через физическую боль.’ Его речь превратилась в серию судорожных слов, прерываемых вздохами, а пот крупными прозрачными каплями выступил у него на губах и лбу. Он снял ремень и принялся застегивать его как на спинке стула, так и на талии, как будто ожидал, что ему понадобится какая-то опора при падении.

“Это ужасно!’ - Сказал я.

Баумофф сделал попытку пожать своими вздымающимися плечами; это была, в своем роде, одна из самых жалких вещей, которые я когда-либо видел, поскольку внезапно обнажилась агония, на которую этот человек так мало обращал внимания.

Теперь он мыл ладони маленькой губкой, которую время от времени окунал в чашку с раствором. Я знал, что он собирается сделать, и внезапно он вырвался с болезненной попыткой улыбнуться, объясняя причину своего забинтованного пальца. Он держал палец в пламени спиртовки во время своего предыдущего эксперимента; но теперь, как он ясно дал понять в произносимых с придыханием словах, он хотел, насколько это было возможно, смоделировать действительные условия грандиозной сцены, которую он так сильно представлял. Он так ясно дал мне понять, что мы могли бы ожидать чего-то очень экстраординарного, что я ощутил почти суеверную нервозность.

“Лучше бы ты этого не делал, Баумофф!’ - Сказал я.

“Не—говори—глупостей!’ - сумел выдавить он. Но два последних слова были скорее стонами, чем словами, потому что в промежутке между ними он вонзил два оставшихся стальных шипа прямо в головы, зажатые в ладонях. Он сжал руки с какой-то судорогой дикой решимости, и я увидел, как острие одного из шипов вонзилось в тыльную сторону его ладони, между сухожилиями разгибателей второго и третьего пальцев. На острие шипа выступила капля крови. Я посмотрел в лицо Баумоффу, и он в ответ пристально посмотрел на меня.

‘Никакого вмешательства", - сумел выдавить он. ‘Я не зря прошел через все это. Я знаю— что делаю. Смотри — это приближается. Обращай внимание — на все!"

Он снова погрузился в молчание, если не считать болезненных вздохов. Я понял, что должен уступить, и оглядел комнату со странным сочетанием почти нервного дискомфорта и очень реального и трезвого любопытства.

“О, ’ сказал Баумов после минутного молчания, ‘ что-то должно произойти. Я могу сказать. О, подожди, пока я— устрою свою—грандиозную демонстрацию. Я узнаю этого грубияна Хаута.

Я кивнул, но сомневаюсь, что он заметил меня, потому что его глаза были явно повернуты внутрь, радужная оболочка была довольно расслабленной. Я снова окинул взглядом комнату; время от времени световые лучи от лампы отчетливо прерывались, создавая эффект прихода и ухода.

Атмосфера в комнате также была совершенно очевидно более темной — тяжелой, с необычайным ощущением мрачности. Голубоватый оттенок был явно заметнее; но пока не было той непрозрачности, которую мы наблюдали раньше при простом горении, за исключением случайных, неясных всплесков света лампы.

Баумофф снова заговорил, выговаривая слова между вздохами. ‘Этот мой прием доставляет—боль—в—нужное-место. Правильная ассоциация идей и эмоций для достижения наилучших результатов. Вы понимаете меня? Проводите параллели, насколько это возможно. Сосредоточив все внимание на...сцене смерти..."

Несколько мгновений он мучительно дышал. ‘ Мы демонстрируем истинность — Затемнения; но— но есть психический эффект, который нужно — искать через— результаты распараллеливания— условий. Может иметь экстраординарную имитацию —реальной вещи. Имейте в виду. Имейте в виду.’ Затем, внезапно, с ясным, судорожным порывом: ‘Боже мой, Стаффорд, фиксируй все. Что-то должно произойти. Что—то — замечательное - Обещай не беспокоить меня. Я знаю, что я делаю.

Баумов замолчал, задыхаясь, и в тишине комнаты было слышно только его тяжелое дыхание. Пока я смотрела на него, останавливаясь перед дюжиной вещей, которые мне нужно было сказать, я внезапно поняла, что больше не вижу его совершенно отчетливо; какое-то колебание в атмосфере между нами заставило его на мгновение казаться нереальным. За последние тридцать секунд вся комната заметно потемнела, и, оглядевшись вокруг, я понял, что в быстро сгущающемся необычайно синем мраке, который, казалось, теперь пронизывал все, существует постоянный невидимый водоворот. Когда я посмотрел на лампу, чередующиеся вспышки света и темно-синего сменяли друг друга с поразительной быстротой.

“Боже мой!"-воскликнуля. Я услышал, как Баумов прошептал в полутьме, как бы про себя: "Как Христос перенес гвозди!"

Я уставился на него с бесконечным дискомфортом и раздраженной жалостью, беспокоившей меня; но я знал, что сейчас бесполезно возражать. Я видел его смутно искаженным сквозь колеблющуюся дрожь атмосферы. Это было в некотором роде так, как если бы я смотрел на него сквозь завихрения нагретого воздуха; только там были чудесные волны иссиня-черного цвета, образующие просветы в моем поле зрения. Однажды я ясно увидел его лицо, полное бесконечной боли, которая почему-то казалась скорее духовной, чем физической, и над всем господствовало выражение огромной решимости и сосредоточенности, делавшее багровое, влажное от пота, искаженное агонией лицо каким-то героическим и великолепным.

А затем, залив комнату волнами и всплесками непрозрачности, вибрация его ненормально стимулированной агонии, наконец, разрушила вибрацию Света. Мой последний, быстрый взгляд вокруг показал мне, как мне показалось, невидимый эфир, бурлящий и закручивающийся чудовищным образом; и внезапно пламя лампы потерялось в необычайно кружащемся пятне света, которое несколько мгновений отмечало его положение, мерцая и гаснущее, мерцая и гаснущее; пока, внезапно, я не увидел ни этого мерцающего пятна света, ни чего-либо еще. Внезапно я потерялся в непрозрачной тьме ночи, сквозь которую доносилось яростное, болезненное дыхание Баумоффа.

Прошла целая минута, но так медленно, что, если бы я не считал вдохи Баумоффа, я бы сказал, что прошло пять. Затем Баумофф внезапно заговорил голосом, который каким—то странным образом изменился - в нем появилась некая бесцветная нотка:

“Боже мой! - воскликнул он из темноты. - Что, должно быть, перенес Христос!"

Именно в наступившей тишине я впервые осознал, что испытываю смутный страх; но это чувство было слишком неопределенным и необоснованным, и я мог бы сказать подсознательным, чтобы я мог посмотреть ему в лицо. Прошло три минуты, пока я считал почти отчаянные вздохи, доносившиеся до меня из темноты. Затем Баумофф заговорил снова, все тем же странно меняющимся голосом:

‘Клянусь твоими муками и кровавым потом", - пробормотал он. Он повторил это дважды. Действительно, было ясно, что в своем ненормальном состоянии он с огромной интенсивностью сосредоточил все свое внимание на сцене смерти.

“Воздействие его интенсивности на меня было интересным и в некотором смысле экстраординарным. Насколько мог, я проанализировал свои ощущения, эмоции и общее душевное состояние и понял, что Баумофф оказывал на меня почти гипнотическое воздействие.

Однажды, отчасти потому, что я хотел повысить свой уровень с помощью обычного замечания, а также потому, что меня внезапно встревожила перемена в звуках дыхания, я спросил Баумоффа, как у него дела. Мой голос звучал со странной и действительно неприятной пустотой сквозь эту непроницаемую черноту непрозрачности.

Он сказал: ‘Тише! Я несу Крест’. И, знаете ли, эффект этих простых слов, произнесенных этим новым, лишенным интонации голосом, в этой атмосфере почти невыносимого напряжения, был настолько силен, что внезапно, широко открыв глаза, я ясно и живо увидел Баумоффа на фоне этой неестественной темноты, несущего Крест. Не так, как обычно изображают Христа с перекинутым через плечо Крестом, а с зажатым в руках прямо под перекладиной Крестом, конец которого волочится позади по каменистой земле. Я видел даже рисунок зернистости грубой древесины, где часть коры была содрана; а под задним концом была кочка жесткой жесткой травы, которая была вырвана с корнем буксирным концом и протащена по камням между концом Креста и каменистой почвой. Теперь, когда я говорю, я вижу, в чем дело. Яркость была необычайной; но это пришло и ушло, как вспышка, и я сидел там, в темноте, механически считая вдохи; еще не осознавая, что я считаю.

“Пока я сидел там, до меня внезапно дошло — все чудо того, чего достиг Баумофф. Я сидел там в темноте, которая была фактическим воспроизведением чуда Темноты Креста. Короче говоря, Баумофф, создав в себе ненормальное состояние, развил Энергию Эмоций, которая по своему воздействию должна была быть почти сравнима с Агонией на Кресте. И тем самым он показал с совершенно новой и удивительной точки зрения неоспоримую истину о колоссальной личности и огромной духовной силе Христа. Он разработал и применил на практике для обычного понимания доказательство, которое заставило бы снова пережить реальность этого чуда света — Христа. И при всем этом у меня не было ничего, кроме почти ошеломленного восхищения.

“Но в этот момент я почувствовал, что эксперимент следует прекратить. У меня было странное нервное желание, чтобы Баумофф покончил с этим прямо здесь и сейчас, а не пытался проводить параллели с психическими состояниями. Даже тогда, благодаря какой-то странной помощи подсознательного внушения, у меня было смутное представление об опасности создания “чудовища”, вместо того чтобы получить какое-либо реальное знание.

“Баумофф!’ Я сказал: "Прекрати!"

Но он ничего не ответил, и на несколько минут воцарилась тишина, которую нарушало только его прерывистое дыхание. Внезапно Баумофф сказал, задыхаясь: ‘Женщина—узри—своего-сына’. Он пробормотал это несколько раз тем же неприятно бесцветным голосом, которым говорил с тех пор, как наступила полная темнота.

“Баумофф!’ Я повторил. ‘Баумофф! Прекрати!" И пока я слушал его ответ, я с облегчением подумал, что его дыхание стало менее поверхностным. Аномальная потребность в кислороде, очевидно, удовлетворялась, и чрезмерная нагрузка на работу сердца ослабевала.

“Баумофф!’ Я сказал еще раз. ‘Баумофф! Прекрати!"

- И, когда я заговорил, мне показалось, что комната слегка содрогнулась.

Так вот, я уже — как вы, наверное, поняли — смутно ощущал странную и растущую нервозность. Я думаю, что это слово лучше всего описывает происходящее на данный момент. При этом странном легком сотрясении, которое, казалось, прокатилось по совершенно темной комнате, я вдруг не просто занервничал. Я почувствовал трепет настоящего и буквального страха, но у меня не было достаточных оснований для оправдания; так что, просидев несколько долгих минут в очень напряженном состоянии и больше ничего не чувствуя, я решил, что мне нужно взять себя в руки и покрепче держать свои нервы в узде. И затем, как раз в тот момент, когда я достиг этого более комфортного состояния ума, комната снова затряслась от самого странного и тошнотворного колебательного движения, которое было за пределами всякого комфорта отрицания.

“Боже мой!’ - Прошептал я. А потом, внезапно набравшись храбрости, позвал: ‘Баумофф! Ради бога, прекрати это!"

“ Ты даже не представляешь, каких усилий мне стоило заговорить вслух в этой темноте; и когда я все-таки заговорил, звук моего голоса снова заставил меня напрячься. По комнате разлилась такая пустота и сырость, и почему-то комната казалась невероятно большой. О, интересно, понимаешь ли ты, как отвратительно я себя чувствовал, хотя мне и не пришлось прилагать никаких дальнейших усилий, чтобы рассказать тебе об этом.

И Баумов не ответил ни слова; но я слышал, как он дышит, немного полнее, хотя его грудная клетка все еще болезненно вздымалась от нехватки воздуха. Невероятная дрожь в комнате утихла, и наступил спазм тишины, во время которого я почувствовал, что мой долг встать и подойти к креслу Баумоффа. Но я не мог этого сделать. Так или иначе, я бы ни за что не тронул Баумоффа тогда. И все же, даже в тот момент, как теперь я знаю, я не осознавал, что боюсь прикоснуться к Баумоффу.

“И затем колебания начались снова. Я почувствовал, как низ моих брюк скользнул по сиденью стула, и вытянул ноги, упираясь ступнями в ковер, чтобы не соскользнуть так или иначе на пол. Сказать, что я боялась, - это вообще не описать мое состояние. Я была в ужасе. И внезапно я ощутил утешение самым необычайным образом; ибо единственная идея буквально застеклила мой мозг и дала мне повод, за который можно было уцепиться. Это была единственная строчка:

“Эфир, душа железа и разных материалов", который Баумофф однажды взял в качестве текста для экстраординарной лекции о вибрациях в первые дни нашей дружбы. Он сформулировал предположение, что в зародыше Материя была, с первичной точки зрения, локализованной вибрацией, проходящей по замкнутой орбите. Эти первичные локализованные вибрации были невообразимо малыми. Но были способны, при определенных условиях, объединяться под действием основных колебаний во вторичные колебания размера и формы, которые определялись множеством только предполагаемых факторов. Они сохраняли бы свою новую форму до тех пор, пока не произошло бы ничего, что могло бы дезорганизовать их комбинацию, обесценить или отвлечь их энергию — их единство частично определялось инерцией неподвижного Эфира за пределами замкнутого пути, который охватывала область их деятельности. И такая комбинация первичных локализованных вибраций была ни больше, ни меньше, чем материей. Люди и миры, да! И вселенные.

И тогда он сказал то, что поразило меня больше всего. Он сказал, что если бы было возможно вызвать вибрацию Эфира достаточной энергии, то можно было бы дезорганизовать или запутать вибрацию материи. Что, получив машину, способную создавать вибрацию Эфира достаточной энергии, он занялся бы уничтожением не просто мира, но и всей самой вселенной, включая сами небеса и ад, если бы такие места существовали и имели такое существование в материальной форме.

“Я помню, как смотрела на него, сбитая с толку беременностью и размахом его воображения. И теперь его лекция вспомнилась мне, чтобы подкрепить мое мужество здравомыслием разума. Разве не было возможно, что эфирное возмущение, которое он произвел, обладало достаточной энергией, чтобы вызвать некоторую дезорганизацию вибрации материи в непосредственной близости, и, таким образом, вызвало миниатюрное сотрясение земли по всему дому, и таким образом слегка потрясло дом?

И затем, когда эта мысль пришла мне в голову, другая, более грандиозная, вспыхнула в моем сознании. ‘ Боже мой! - Громко сказал я в темноту комнаты. ‘Это объясняет еще одну тайну Креста: возмущение Эфира, вызванное Агонией Христа, дезорганизовало вибрацию материи в непосредственной близости от Креста, а затем произошло небольшое локальное землетрясение, которое открыло могилы и разорвало завесу, возможно, нарушив ее опоры. И, конечно же, землетрясение было следствием, а не причиной, как всегда настаивали принижающие Христа.

- Баумофф! - Позвал я. ‘Баумофф, ты доказал еще кое-что. Баумофф! Баумофф! Ответь мне. С тобой все в порядке?

- Ответил Баумов резко и неожиданно из темноты, но не мне:

“Боже мой!’ - сказал он. ‘Боже мой!’ Его голос донесся до меня, крик настоящей душевной агонии. Он страдал каким-то гипнотическим, индуцированным образом, чем-то напоминающим агонию Самого Христа.

‘ Баумофф! - Крикнул я и заставил себя подняться на ноги. Я услышал грохот его стула, когда он сел и затрясся. - Баумофф!

По полу комнаты прокатилась необычайная дрожь, и я услышал скрип деревянных конструкций, и что-то упало и разбилось в темноте. Вздохи Баумоффа причиняли мне боль, но я стоял там. Я не осмеливался подойти к нему. Тогда я поняла, что боюсь его — его состояния или чего-то еще, я не знаю, чего именно. Но, о, я ужасно боялась его.

‘ Бау— ’ начала я, но внезапно мне стало страшно даже заговорить с ним. И я не могла пошевелиться. Внезапно он закричал с невероятной болью в голосе:

“Элои, элои, лама сабахтани!" Но последнее слово превратилось в его устах из ужасающего гипнотического горя и боли в крик просто адского ужаса.

И внезапно в комнате раздался ужасный насмешливый голос из кресла Баумоффа: “Элои, элои, лама сабахтхани!"

“ Вы понимаете, голос принадлежал вовсе не Баумоффу. Это был не голос отчаяния, а голос, насмехающийся невероятным, звериным, чудовищным образом. В наступившей тишине, пока я стоял, скованный ледяным страхом, я знал, что Баумофф больше не задыхался. В комнате было абсолютно тихо, самое ужасное и безмолвное место во всем этом мире. Затем я рванулся вперед; зацепился ногой, вероятно, за невидимый край коврика у камина, и кубарем полетел в сияние внутренних мозговых звезд. После чего в течение очень долгого времени, наверняка нескольких часов, я ничего ни о чем не знал.

Я вернулся в Настоящее с ужасной головной болью, которая угнетала меня, исключая все остальное. Но тьма рассеялась. Я перекатился на бок, увидел Баумоффа и забыл даже о боли в голове. Он наклонился ко мне; его глаза были широко открыты, но тусклые. Его лицо сильно распухло, и в нем было, почему-то, что-то звериное. Он был мертв, и только ремень, которым он был опутан, и спинка стула не позволили ему упасть на меня. Его язык был высунут из уголка рта. Я всегда буду помнить, как он выглядел. Он смотрел с вожделением, больше как человеко-зверь, чем как человек.

Я отодвинулась от него по полу, но не переставала смотреть на него, пока не оказалась по другую сторону двери и не закрыла ее между нами. Конечно, я немного пришел в себя и вернулся к нему, но ничего не мог поделать.

“Баумофф умер от сердечной недостаточности, конечно, очевидно! Я никогда не был бы настолько глуп, чтобы предположить какому-либо здравомыслящему жюри присяжных, что в его экстраординарном, самовнушенном, беззащитном состоянии в него “вселился” какой-то Кристофоподобный Монстр из Пустоты. Я слишком уважаю свои собственные притязания на звание здравомыслящего человека, чтобы выдвигать подобную идею со всей серьезностью! О, я знаю, может показаться, что я говорю с насмешкой; но что я могу сделать, кроме как насмехаться над собой и всем миром, когда я не осмеливаюсь признаться, даже втайне самому себе, в том, каковы мои собственные мысли. Баумофф, несомненно, умер от сердечной недостаточности; и, что касается остального, насколько сильно меня загипнотизировали, заставив поверить? Только у дальней стены, где все это было сброшено на пол с прочно закрепленного кронштейна, лежала небольшая кучка стекла, которое когда-то составляло прекрасную венецианскую стеклянную посуду. Ты помнишь, я услышала, как что-то упало, когда комната затряслась. Конечно, комната действительно тряслась? О, я должна перестать думать. У меня голова идет кругом.

“ Взрывчатка, о которой говорят газеты. Да, это бомба Баумоффа; теперь все кажется правдой, не так ли? В Берлине после взрыва была темнота. От этого никуда не деться. Правительству известно только, что формула Баумоффа способна производить наибольшее количество газа в кратчайшие возможные сроки. Короче говоря, это идеально взрывоопасно. Так оно и есть; но я полагаю, что это окажется взрывчатым веществом, как я уже говорил, и, как показал опыт, слишком беспристрастным в своем действии, чтобы вызвать энтузиазм по обе стороны поля боя. Возможно, это всего лишь замаскированное милосердие; безусловно, милосердие, если теории Баумоффа о возможности дезорганизации материи хоть сколько-нибудь близки к истине.

“Иногда я думал, что могло бы быть более нормальное объяснение той ужасной вещи, которая произошла в конце. У Баумоффа, возможно, лопнул кровеносный сосуд в мозгу из-за огромного артериального давления, вызванного его экспериментом; и голос, который я слышал, и насмешка, и ужасное выражение лица, и плотоядный взгляд, возможно, были не чем иным, как немедленной вспышкой и выражением естественной “косности” ненормального ума, которая так часто выявляет одну из сторон натуры человека и приводит к инверсии характера, что само по себе дополняет его нормальное состояние. И, конечно, нормальным религиозным отношением бедняги Баумоффа было изумительное благоговение и верность Христу.

Также, в подтверждение этой линии объяснения, я часто наблюдал, что голос человека, страдающего психическим расстройством, часто чудесным образом меняется и часто имеет очень отталкивающие и нечеловеческие нотки. Я пытаюсь думать, что это объяснение подходит к делу. Но я никогда не смогу забыть ту комнату. Никогда”.

УЖАС ПЕРЕД РЕЗЕРВУАРОМ ДЛЯ ВОДЫ

На возвышенности на окраине некоего городка на восточном побережье возвышается большой железный резервуар для воды, из которого питается изолированный ряд небольших вилл. Верхняя часть этого резервуара была зацементирована, а вокруг него были установлены перила, что сделало его великолепной "смотровой площадкой” для любого горожанина, который решит прогуляться по нему. И это было очень популярно до тех пор, пока не произошли странные и ужасные события, о которых я намеревался рассказать.

Однажды поздно вечером компания из трех леди и двух джентльменов поднималась по тропинке, ведущей к резервуару. Они поужинали, и было высказано предположение, что прогулка по резервуару в вечерней прохладе была бы приятной. Достигнув ровной, зацементированной поверхности, они шли по ней, когда одна из дам споткнулась и чуть не упала, споткнувшись о какой-то предмет, лежавший у ограды со стороны города.

Когда один из мужчин чиркнул спичкой, они обнаружили, что это было тело дородного пожилого джентльмена, лежащего в скрюченной позе и, по-видимому, совершенно мертвого. Охваченные ужасом, двое мужчин повели своих прекрасных спутниц к ближайшему из вышеупомянутых домов. Затем в сопровождении проходившего мимо полицейского они со всей поспешностью вернулись на место.

С помощью офицерского фонаря они установили ужасный факт, что пожилой джентльмен был задушен. Кроме того, у него не было ни часов, ни кошелька. Полицейский смог опознать в нем старого владельца фабрики на пенсии, живущего неподалеку, в местечке под названием Ревендж-Энд.

В этот момент к маленькой компании присоединился незнакомец, который представился доктором Тойнтоном, добавив информацию, что он живет на одной из вилл неподалеку и прибежал сюда, как только услышал, что что-то не так.

Двое мужчин и полицейский молча собрались вокруг, пока врач ловкими руками проводил свой короткий осмотр.

“Он мертв не более получаса”, - сказал он по завершении.

Он повернулся к двум мужчинам.

— Расскажи мне, как это произошло, все, что ты знаешь?

Они рассказали ему то немногое, что знали сами.

“ Невероятно, ” сказал доктор. - И вы никого не видели?

- Ни единой живой души, доктор!

Врач повернулся к офицеру.

“ Мы должны отвезти его домой, - сказал он. - Вы послали за “скорой помощью”?

“Да, сэр”, - сказал полицейский. “Я свистнул своему напарнику в нижнем такте, и он сразу же ушел”.

Врач поболтал с двумя мужчинами и напомнил им, что они должны будут явиться на дознание.

- Это убийство? - тихо спросил тот, что помоложе.

“Что ж”, - сказал доктор. “Действительно, похоже на то”.

А потом приехала скорая помощь.

* * * *

На этом этапе я действительно соприкасаюсь с этой историей, потому что старый мистер Марчмаунт, владелец фабрики на пенсии, был отцом моей невесты, и я был в доме, когда приехала "скорая помощь" со своей печальной ношей.

Доктор Тойнтон сопровождал его вместе с полицейским, и по его указанию тело отнесли наверх, пока я сообщал новости своей возлюбленной.

Перед уходом доктор в общих чертах изложил мне эту историю так, как он ее знал. Я спросил его, есть ли у него какая-либо теория относительно того, как и почему было совершено это преступление.

“ Ну, ” сказал он, “ часы и цепочка пропали, как и сумочка. А потом он, несомненно, был задушен; хотя чем, я так и не смог решить.

И это было все, что он мог мне сказать.

На следующий день в Northern Daily Telephone появилось длинное сообщение о “шокирующем убийстве”. Я помню, колонка заканчивалась замечанием о том, что людям не мешало бы остерегаться, поскольку вокруг, очевидно, были очень отчаянные личности, и добавлялось, что, как полагали, у полиции есть ключ к разгадке.

Во второй половине дня я сам подошел к резервуару. На дороге, которая проходит мимо на некотором расстоянии, стояла большая толпа людей; но сам танк находился в руках полицейского, стоявшего на верхней ступеньке лестницы, ведущей к нему. Узнав о моей связи с покойным, он разрешил мне подняться наверх и осмотреться.

Я поблагодарил его и довольно тщательно осмотрел весь резервуар, вплоть до того, что просунул свою трость сквозь отверстия в железных крышках люков, чтобы убедиться, полон бак или нет и есть ли место, где кому-нибудь спрятаться.

Вытащив свою палочку, я обнаружил, что вода дошла до крышки на несколько дюймов и что крышки были надежно заперты. Я сразу же отбросил возникшую у меня в голове смутную теорию о том, что, возможно, существует какая-то возможность спрятаться внутри самого резервуара и выпрыгнуть наружу на неосторожного. Очевидно, это было обычное жестокое убийство, совершенное ради кошелька и золотых часов моего будущего тестя.

Еще одна вещь, на которую я обратил внимание, прежде чем расстаться с майкой. Это пришло ко мне, когда я смотрел через перила на окружающий участок пустыря. Однако в то время я мало думал об этом и не придавал этому никакого значения. Дело было в том, что окружающий участок земли был мягким, илистым и довольно гладким. Возможно, причиной была утечка из бака. Во всяком случае, так казалось.

- Там особо нечего смотреть, сэр, - вызвался полицейский, когда я приготовился спуститься по ступенькам на обратном пути к дороге.

“Нет”, - сказал я. “Похоже, здесь не за что ухватиться”.

И вот я оставил его и направился к дому доктора. К счастью, он был дома, и я сразу же сообщил ему о результатах моего расследования. Затем я спросил его, думает ли он, что полиция действительно напала на след преступника.

Он покачал головой.

“Нет”, - ответил он. “Я был там сегодня утром, осматривался, и с тех пор я думал. Есть один или два момента, которые совершенно ставят меня в тупик — моменты, на которые, я полагаю, полиция даже не натыкалась ”.

Однако, как я ни настаивал, он не сказал ничего определенного. “Подожди!” - вот и все, что он смог мне сказать.

Однако мне не пришлось долго ждать, прежде чем произошло еще кое-что, что придало этому делу дополнительную нотку таинственности и ужаса.

В течение двух дней после моего визита к врачу я был занят подготовкой к похоронам отца моей невесты, а затем, в самое утро похорон, пришло известие о смерти полицейского, который нес службу на танке.

Со своего места в похоронной процессии я заметил большие местные плакаты, объявляющие об этом факте крупными буквами, в то время как мальчишки-газетчики постоянно кричали:

“Ужас задушенного полицейского—танкиста”.

Пока похороны не закончились, я не мог купить газету, чтобы узнать какие-либо подробности. Когда, наконец, я смог, я узнал, что лечивший его врач был не кто иной, как Тойнтон, и сразу же отправился к нему, чтобы узнать все подробности, какие он мог сообщить.

“Вы читали статью в газете?” - спросил он при встрече.

“Да”, - ответил я.

“Ну, видите ли, - сказал он, - я был прав, говоря, что полиция сбилась со следа. Я был там сегодня утром, и мне стоило больших хлопот получить разрешение сделать несколько заметок от себя лично. Но даже тогда это произошло только под влиянием инспектора Слаго, с которым я раз или два проводил небольшое расследование. У них сейчас дежурят два солдата и сержант, чтобы не подпускать людей.

- Значит, вы немного поработали детективом?

“В разное время”, - ответил он.

- И вы пришли к какому-нибудь выводу?

- Пока нет.

“Расскажите мне, что вам известно о реальных событиях”, - попросил я. “В газете было не очень определенно. Я несколько запутался в том, сколько времени прошло, прежде чем они обнаружили, что полицейский был убит. Кто его нашел?”

“ Ну, насколько я смог узнать от инспектора Слаго, дело было так. Они назначили одного из своих людей дежурить на танке до двух часов ночи, когда его должен был сменить следующий человек. Примерно без минуты два смена прибыла одновременно с инспектором, который совершал свой обход. Они встретились на дороге под резервуаром и поднимались по маленькому боковому переулку к проходу, когда с крыши резервуара внезапно услышали чей-то крик. Крик оборвался чем-то вроде бульканья, и они отчетливо услышали, как что-то упало с тяжелым стуком.

Они тут же вдвоем бросились по проходу, который, как вы знаете, огорожен высокими острыми железными перилами. Даже на бегу они слышали стук бьющихся каблуков по цементированному верху резервуара, и как раз в тот момент, когда инспектор добрался до подножия ступенек, раздался последний стон. В следующее мгновение они были наверху. Полицейский посветил фонарем по сторонам. Свет упал на кучу возле правых перил — что-то вялое и неподвижное. Они подбежали к нему и обнаружили, что это был труп офицера, который был на дежурстве. Поспешный осмотр показал, что он был задушен.

Инспектор дунул в свисток, и вскоре на место происшествия прибыл еще один сотрудник полиции. Этого человека они сразу же отправили за мной, а тем временем провели быстрый, но тщательный обыск, который, однако, ничего не дал. Это было тем более необычно, что убийца, должно быть, находился на резервуаре даже тогда, когда они поднимались по ступенькам”.

“ Боже мой! - пробормотал я. - Должно быть, он поторопился.

Доктор кивнул.

“Подождите минутку, ” продолжал он, “ я еще не закончил. Когда я прибыл, то обнаружил, что ничего не могу сделать; шея бедняги была буквально раздавлена. Использованная мощность, должно быть, была огромной.

“Вы что-нибудь нашли?’ - Спросил я инспектора.

“Нет", - сказал он и рассказал мне все, что знал, закончив словами о том, что убийца, кем бы он ни был, скрылся.

“Но, ’ воскликнул я, - ему пришлось бы обогнать вас или перепрыгнуть через перила. Другого выхода нет".

“Именно это он и сделал’. Довольно раздраженно ответил Слаго. "Дело не в высоте".

“В таком случае, инспектор, - ответил я, - он оставил что-то, по чему мы, возможно, сможем выйти на его след”.

“ Вы имеете в виду грязь вокруг резервуара, доктор? Я перебил.

“Да”, - сказал доктор Тойнтон. “Так вы заметили это, не так ли? Что ж, мы взяли фонарь полицейского и тщательно обыскали весь резервуар — но вся плоская поверхность покрытой грязью земли была гладкой и не нарушенной ни единым отпечатком ноги!”

Доктор резко остановился.

“ Боже милостивый! - взволнованно воскликнул я. - Тогда как же этому парню удалось скрыться?

Доктор Тойнтон покачал головой.

“ Это вопрос, мой дорогой сэр, по которому я пока не готов говорить. И все же я полагаю, что у меня есть ключ к разгадке.

“ Что? Я почти закричал.

“Да”, - ответил он, задумчиво кивая головой. “Возможно, завтра я смогу тебе кое-что рассказать”.

Он поднялся со стула.

“ Почему не сейчас? - Спросила я, охваченная безумным любопытством.

“Нет, - сказал он, - это еще недостаточно определенно”. Он достал часы. “А теперь вы должны меня извинить. Меня ждет пациент.

Я потянулся за шляпой, а он подошел и открыл дверь.

“Завтра”, - сказал он и ободряюще кивнул, пожимая руку. “Ты не забудешь”.

“Это вероятно”, - ответил я, и он закрыл за мной дверь.

* * * *

На следующее утро я получил от него записку с просьбой отложить свой визит до ночи, поскольку большую часть дня его не будет дома. Он упомянул 9:30 как возможное время, когда я мог бы позвонить — в любое время между тем и десятью часами вечера, но я не должен был приходить позже этого.

Естественно, испытывая такое же любопытство, как и я, я был раздосадован тем, что мне пришлось ждать целый день. Я намеревался позвонить так рано, как позволят приличия. И все же после этой записки не оставалось ничего, кроме как ждать.

Утром я посетил танк, но старший сержант отказал мне в разрешении. На дороге под резервуаром и в маленьком боковом переулке, который вел к огороженному проходу, собралась большая толпа людей. Они, как и я, пришли сюда с намерением увидеть точное место, где произошла трагедия, но им не разрешили пройти мимо людей в синем.

Чувствуя себя несколько рассерженным из-за их упорного отказа пустить меня на танк, я свернул на переулок, который вскоре сворачивает направо. Здесь, найдя брешь в стене, я перелез через нее и, не обращая внимания на доску, наводившую ужас на нарушителей, пересек участок пустыря, пока не добрался до широкой полосы грязи, окружавшей резервуар. Затем, огибая край болотистой местности, я обошел резервуар, пока не оказался на городской стороне. Подо мной была большая стена, которая скрывала меня от тех, кто был на дороге внизу. Между мной и танком простиралось около сорока футов гладкой, покрытой грязью земли. Теперь я приступил к тщательному осмотру.

Как и сказал доктор, ни в одной части тела не было никаких следов. Мое предыдущее недоумение усилилось. Думаю, где-то в глубине души я лелеял мысль, что врач и полиция допустили ошибку — возможно, не увидели очевидного, что более вероятно, чем многие думают. Я повернулся, чтобы идти обратно, и в тот же момент из трубы чуть ниже края майки потекла тоненькая струйка воды. Очевидно, это был “перелив”. Несомненно, бак был полон до краев.

Как, спрашивал я себя, убийце удалось скрыться, не оставив следов?

Я вернулся к пролому и выехал на полосу движения. И тут, едва я спрыгнул на землю, мне в голову пришла идея — возможное решение этой тайны.

Я поспешил навестить Дуфирста, смотрителя резервуара, который, как я знал, жил в маленьком коттедже в нескольких сотнях футов от нас. Я добрался до коттеджа и постучал. Мужчина сам ответил мне и приветливо кивнул.

“Что за уродливое маленькое чудовище!” Подумал я. Вслух я сказал: “Послушай, Даффи, сначала я хочу узнать несколько подробностей об этом танке. Я знаю, ты можешь сказать мне то, что я хочу знать, лучше, чем кто-либо другой”.

Приветливость исчезла с лица мужчины. - Что ты хочешь знать? - угрюмо спросил он.

“Хорошо”, - ответил я. “Я хочу знать, есть ли в резервуаре какое-нибудь место, где мог бы спрятаться человек”.

Парень мрачно посмотрел на меня. - Нет, - коротко ответил он.

“ Уверен? - Спросил я.

- Конечно, рад, - последовал его угрюмый ответ.

“Есть еще одна вещь, о которой я хотел бы знать”, - продолжил я. “На чем построен танк?”

“Погребальное ложе”, - ответил он.

— А стенки - они какой толщины? - спросил я.

- Примерно полдюйма железа.

“Еще кое-что”, - сказал я, вытаскивая полкроны из кармана (и тут я увидел, как его лицо просветлело). “Каковы внутренние размеры резервуара?” Я передал ему монету.

Он мгновение поколебался, затем сунул его в карман жилета. “ Давай ненадолго. У меня есть план действий наверху, если ты посидишь здесь и подождешь.

“Хорошо”, - ответил я и сел, в то время как он исчез за дверью. Вскоре я услышал, как он шарит наверху.

“Что за угрюмый зверь”, - подумал я про себя. Затем, когда эта идея промелькнула у меня в голове, я заметил старый бронзовый кувшин на противоположной стороне комнаты. Он стоял на высокой полке, но через минуту я уже был в другом конце комнаты и тянулся к нему, потому что у меня мания к подобным вещам.

“ Какая красота, ” пробормотал я, берясь за ручку. - Я предложу ему за нее пять долларов.

Теперь эта штука была у меня в руках. Она была тяжелой. “Старый дурак!” - подумал я. “Он использовал его, чтобы складывать туда всякую всячину”. И с этими словами я отнес его к окну. Там, на свету, я заглянул внутрь — и чуть не выронил его, потому что в нескольких дюймах от моих глаз лежали старые золотые часы с цепочкой, принадлежавшие моему убитому другу. На мгновение я почувствовал себя ошеломленным. Потом я понял.

“ Маленький дьяволенок! - Воскликнул я. - Мерзкий маленький убийца!

Я поставил кувшин на стол и подбежал к двери. Я открыл ее и выглянул наружу. Там, шагах в тридцати, стоял инспектор Слаго в сопровождении констебля. Они только что прошли мимо дома и, очевидно, направлялись к резервуару.

Я не кричал; сделать это означало бы предупредить человека в комнате наверху. Я побежал за инспектором и поймал его за рукав.

“ Подойдите сюда, инспектор, ” выдохнул я. - Я поймал убийцу.

Он развернулся на каблуках. - Что? - почти выкрикнул он.

“Он там”, - сказал я. “Это смотритель танка. У него все еще есть часы и цепочка. Я нашел его в кувшине.

С этими словами инспектор побежал к коттеджу, за ним последовали я и полицейский. Мы вбежали в открытую дверь, и я указал на кувшин. Инспектор поднял его и заглянул внутрь.

Он повернулся ко мне. “Вы можете опознать это?” - спросил он быстрым, взволнованным голосом.

“Конечно, могу”, - ответил я. “Мистер Марчмаунт должен был стать моим тестем. Я могу поклясться, что часы принадлежат ему.

В этот момент на лестнице послышались шаги, и через несколько секунд через внутреннюю дверь вошел маленький чернобородый танкист. В руке он держал свиток бумаги — очевидно, тот самый план, о котором он говорил. Затем, когда его взгляд упал на инспектора, держащего часы убитого человека, я увидел, как лицо парня внезапно побледнело.

Он издал что-то вроде легкого вздоха, и его взгляд метнулся по комнате туда, где только что стоял кувшин. Затем он взглянул на нас троих, сделал шаг назад и прыгнул к двери, через которую вошел. Но мы были слишком быстры для него и через минуту надежно заковали его в наручники.

Инспектор предупредил его, что все, что он скажет, будет использовано в качестве доказательства; но в этом не было необходимости, поскольку он не произнес ни слова.

“Как вы наткнулись на это?” - спросил инспектор, показывая часы. “Что навело вас на это?”

Я объяснил, и он кивнул.

“Это чудесно”, - сказал он. “И я знал не больше мыши, что это был он”, - кивнув в сторону заключенного.

Затем они увели его.

* * * *

В тот вечер я явился на прием к врачу. Он сказал, что сможет что-нибудь сказать, но я скорее предполагал, что сапог окажется на другой ноге. Именно я мог бы рассказать ему гораздо больше, чем “кое-что”. Я разгадал всю тайну за одно утреннее занятие. Я потер руки и подумал, что бы сказал доктор в ответ на мои новости. И все же, хотя я ждал до 10.30, он так и не появился, так что в конце концов мне пришлось уйти, так и не повидавшись с ним.

На следующее утро я отправился к нему домой. Там меня встретила его экономка с телеграммой, которую она только что получила от его друга, живущего где-то на Южном побережье. В нем говорилось, что доктор серьезно заболел и в настоящее время прикован к постели и находится без сознания.

Я вернул телеграмму и вышел из дома. Мне было жаль доктора, но едва ли не больше из-за того, что я не смог лично сообщить ему новость о своем успехе в качестве детектива-любителя.

* * * *

Прошло много недель, прежде чем доктор Тойнтон вернулся, а тем временем смотритель резервуара предстал перед судом и был осужден за убийство мистера Марчмаунта. В суде он сделал невероятное заявление о том, что нашел старого джентльмена мертвым и что он снял часы и сумочку с тела только под влиянием минутного порыва. Это, конечно, не пошло ему на пользу, и когда я встретился с доктором в день его возвращения, до повешения оставалось всего три дня.

- Кстати, доктор, - сказал я после нескольких минут разговора, - полагаю, вы знаете, что я заметил парня, который убил старого мистера Марчмаунта и полицейского?

Вместо ответа доктор повернулся и уставился на него.

“Да, ” сказал я, кивая, “ это был маленький грубиян-смотритель танка. Он должен быть повешен через три дня.

“ Что— ” испуганно переспросил доктор. - Маленький черный Дуфирст?

“Да”, - сказал я, все же слегка разочарованный его тоном.

“ Повешен! ” повторил доктор. - Да ведь этот человек так же невиновен, как и вы!

Я уставился на него.

“Что вы имеете в виду?” Спросил я. “Часы и цепочка были найдены у него. В суде его вину доказали”.

“ Боже мой! ” воскликнул доктор. - Какая ужасная слепота!

Он повернулся ко мне: “Почему ты не написала и не сказала мне?”

— Вы были больны... После этого я подумал, что вы наверняка прочитали об этом в одной из газет.

“Не видел ни одного с тех пор, как заболел”, - резко ответил он. “Клянусь Богом! Вы все здорово перепутали. Расскажи мне, как это произошло.

Я так и сделал, и он внимательно выслушал меня.

“И через три дня его повесят?” он спросил, когда я закончил.

Я кивнул.

Он снял шляпу и вытер лицо и пот со лба.

“ Спасти его будет непросто, ” медленно произнес он. “ Всего три дня. Боже мой!

Он посмотрел на меня, а затем внезапно задал глупый вопрос.

“ Были ли там еще какие—нибудь убийства, пока я болел? Он махнул рукой в сторону резервуара.

“Нет”, - ответил я. “Конечно, нет. Как это может быть, когда у них в руках парень, который это сделал!”

Он покачал головой.

“Кроме того, - продолжал я, - теперь туда никто никогда не поднимается, по крайней мере, ночью, а ведь именно тогда были совершены убийства”.

“Совершенно верно, совершенно верно”, - согласился он, как будто то, что я сказал, соответствовало чему-то, что было у него на уме. Он повернулся ко мне. “Послушайте, — сказал он, - приходите ко мне сегодня вечером около десяти часов, и я думаю, что смогу доказать вам, что существо, убившее Марчмаунта и полицейского, не было... ну, это был не литтл Блэк Дафирст”.

Я уставился на него.

“ Факт, ” сказал он. Он повернулся и собрался уходить.

- Я приду, - крикнул я ему.

* * * *

В указанное время я зашел к доктору Тойнтону. Он сам открыл дверь и впустил меня, проведя в свой кабинет. Здесь, к моему удивлению, я встретил инспектора Слаго. У инспектора был довольно озабоченный вид, и однажды, когда Тойнтон на минуту вышел из комнаты, он наклонился ко мне.

- Похоже, он думает, - сказал он хриплым шепотом, кивая в сторону двери, за которой скрылся доктор, - что мы допустили глупую ошибку и поймали не того человека.

- Он поймет, что ошибся, - ответил я.

Инспектор выглядел сомневающимся и, казалось, собирался сказать что-то еще, когда доктор вернулся.

- А теперь, ” заметил доктор Тойнтон, “ нам пора собираться. Вот, - он бросил мне пару резиновых туфель, - надень их.

- У вас резиновые каблуки, инспектор?

“ Да, сэр, ” ответил Слаго. - Всегда надевайте их на ночь.

Доктор отошел в угол и вернулся с двуствольным ружьем, которое начал заряжать. Покончив с этим, он повернулся к инспектору.

- Твой человек снаружи?

- Да, сэр, - ответил Слаго.

- Тогда пойдемте, вы двое.

Мы встали и последовали за ним в темный холл, а затем через парадный вход вышли на безмолвную улицу. Здесь мы обнаружили полицейского в штатском, который ждал, прислонившись к стене. По тихому свистку инспектора он быстро подошел и отдал честь. Затем доктор повернулся и направился к резервуару.

Хотя ночь была отчетливо теплой, я вздрогнул. В воздухе витало ощущение опасности, которое действовало на нервы. Я был в полном неведении относительно того, что должно было произойти. Мы достигли нижнего конца огражденного коридора. Здесь доктор остановил нас и начал давать указания.

- У вас есть фонарь, инспектор? - спросил я.

- Да, сэр.

- А ваш мужчина, не так ли?

“Да, сэр”, - ответил мужчина сам за себя.

- Что ж, я хочу, чтобы ты пока отдал свою мою подруге.

Человек в штатском передал мне свой фонарь и стал ждать дальнейших распоряжений.

“ Теперь, - сказал доктор Тойнтон, повернувшись ко мне лицом, - я хочу, чтобы вы и инспектор заняли позицию в левом углу майки. Приготовьте свои фонари и помните, не должно быть слышно ни звука, иначе все будет испорчено.

Он похлопал человека в штатском по плечу. - Пойдем, - сказал он.

Добравшись до майки, мы заняли позиции, как он указал, в то время как он прошел с человеком инспектора в дальний правый угол. Через мгновение он отошел от офицера, и я смог разглядеть фигуру последнего, небрежно прислонившегося к перилам.

Доктор подошел к нам и сел между нами.

- Вы поместили его примерно там, где был наш человек, когда мы его нашли, - шепотом сказал инспектор.

“Да”, - ответил доктор Тойнтон. “Теперь послушайте, и больше не должно быть ни звука. Это вопрос жизни и смерти”. Его манеры и голос были впечатляющими. “Когда я скомандую ‘готов", направьте свет своих фонарей на офицера так ловко, как только сможете. Понимаешь?”

“Да”, - ответили мы хором, и после этого никто не произнес ни слова.

Доктор лег между нами на живот, дуло его пистолета было направлено немного правее того места, где стоял другой мужчина. Так мы и ждали.

Прошло полчаса — вернее, час, и из долины до нас донесся звон далеких колоколов; затем тишина снова воцарилась. Еще дважды далекие колокола возвещали о том, что часы истекают, и мне становилось ужасно неудобно оставаться в одном положении.

Затем внезапно откуда-то с другого конца резервуара донесся слабый, очень слабый, невнятный, ползущий звук. Холодная дрожь охватила меня, и я тщетно вглядывался в темноту, пока мои глаза не заболели от напряжения. Но я ничего не мог разглядеть. Я смутно различал развалившуюся фигуру констебля. Казалось, он так и не сдвинулся со своего первоначального места.

Странный скребущий, невнятный звук продолжался. Затем раздался слабый звон железа, как будто кто-то ударил ногой по висячему замку, закрывавшему железную решетку над люком. Но это не мог быть полицейский, потому что он был недостаточно близко. Я увидел, как доктор Тойнтон поднял голову и внимательно вгляделся. Затем он поднес приклад ружья к плечу.

Я приготовил фонарь. Я весь дрожал от страха и ожидания. Что должно было произойти? Раздался еще один легкий звон, а затем, внезапно, шуршащий звук прекратился.

Я слушал, затаив дыхание. По ту сторону резервуара до сих пор молчавший полицейский пошевелился, как мне показалось, словно кто-то или что-то прикоснулось к нему. В тот же миг я увидел, как дуло пистолета доктора поднялось дюймов на шесть. Я крепко сжал фонарь и сделал глубокий вдох.

- Готовы! - крикнул доктор.

Одновременно с инспектором я посветил фонарем на резервуар. У меня смутное представление о чем-то извивающемся коричневом на перилах в ярде справа от констебля. Затем пистолет доктора выстрелил раз—другой, и он исчез из виду за края резервуара. В то же мгновение констебль соскользнул с поручня на майку.

“Боже мой! - воскликнул инспектор. - Неужели с ним покончено?”

Доктор уже был рядом с упавшим мужчиной, снимая с него одежду.

“С ним все в порядке”, - ответил он. “Он всего лишь потерял сознание. Напряжение было слишком сильным. Он был чертовски отважен, чтобы остаться. Эта штука была рядом с ним больше минуты.

Откуда-то снизу, из темноты, донесся шуршащий звук. Я отошел в сторону и направил свет своего фонаря вниз. Он показал мне извивающееся желтое нечто, похожее на угря или змею, только это нечто было плоским, как лента. Оно скручивалось в узлы. У него не было головы. Эту его часть, казалось, начисто унесло ветром.

“Теперь он подойдет”, - услышал я голос доктора Тойнтона, и в следующее мгновение он уже стоял рядом со мной. Он указал вниз, на ужасную штуку. “Вот и убийца”, - сказал он.

* * * *

Это было несколько вечеров спустя, и мы с инспектором сидели в кабинете доктора.

“ Даже сейчас, доктор, ” сказал я. - Не понимаю, как вам это удалось.

Инспектор кивнул в знак молчаливого согласия.

“Что ж, - ответил доктор Тойнтон, - в конце концов, это было не так уж и трудно. Если бы я, к сожалению, не заболел, находясь в отъезде, я бы прояснил этот вопрос еще пару месяцев назад. Видите ли, у меня были исключительные возможности наблюдать за происходящим, и в обоих случаях я очень скоро оказался на месте. Но все равно, только после того, как произошла вторая смерть, я понял, что это дело рук не человека. Тот факт, что в грязи не было следов, убедительно доказывал это, и, отбросив эту гипотезу, мои глаза открылись для того, чтобы рассмотреть детали, которые до сих пор казались несущественными. Во-первых, оба мужчины были найдены мертвыми почти в одном и том же месте, и это место находится как раз над переливной трубой.

“ Это вышло из резервуара? - Спросил я.

“Да”, - ответил доктор Тойнтон. “Затем на перилах рядом с тем местом, где это произошло, я обнаружил следы слизи; и еще одно обстоятельство, о котором, похоже, никто, кроме меня, не знал, воротник пальто полицейского был мокрым, как и у мистера Марчмаунта. Наконец, форма отметин на шеях и приложенная огромная сила указали мне на то, что я должен искать. Все остальное было вопросом дедукции.

Естественно, все равно мои представления были несколько туманны; но до того, как я увидел это животное, я мог бы сказать вам, что это какая-то разновидность змеи или угря, и я мог бы очень точно угадать его размеры. В ходе обсуждения этого вопроса у меня была возможность обратиться к little black Dufirst. От него я узнал, что резервуар предполагалось чистить ежегодно, но на самом деле об этом не заботились в течение нескольких лет”.

“ А как насчет Dufirst? - Спросил я.

“Что ж, - сухо сказал доктор Тойнтон, - насколько я понимаю, ему будет даровано добровольное помилование. Конечно, маленький зверек украл эти вещи, но я думаю, что он понес справедливое наказание за свои грехи.

“А змея, доктор?” Спросил я. “Что это было?”

Он покачал головой. “Я не могу сказать”, - объяснил он. “Я никогда не видел ничего подобного. Это одна из тех аномалий, которые время от времени поражают научный мир. Это существо развивалось в ненормальных условиях, и, к сожалению, оно было настолько разрушено тяжелыми зарядами дроби, что останки мало что мне говорят — его голова, как вы видели, была полностью отстрелена ”.

Я кивнул. “Это странно - и пугающе”, - ответил я. “Заставляет парня немного задуматься”.

“Да”, - согласился доктор. “Это определенно должно послужить уроком чистоплотности”.

АЛЬБАТРОС

Я

“ Черт бы побрал этого грубияна! - закричал я в полном отчаянии. Затем я крикнул подмастерью, который следил за временем с подветренной стороны юта, чтобы он принес мне кусок пряжи и марлинский шпик.

Я был первым помощником капитана "Скайларка", полностью оснащенного корабля, и мы отплыли от Горна холодной, абсолютно безветренной ночью. Было без двенадцати четыре утра, и только что пробило четыре склянки (два часа).

Всю вахту огромный альбатрос летал вокруг судна; иногда он действительно перелетал палубы, чего я никогда раньше не видел.

Когда мальчик принес спицу и пряжу, я согнул последнюю примерно на две сажени, так что у меня получилось что-то вроде удобного маленького гарпуна. Затем я быстро вскарабкался по бизань-мачте на рею, где ждал с шипом наготове в одной руке и крепко зажатым концом лески в другой.

Вскоре далеко впереди, в безмолвной ночи, я услышал унылое карканье огромной птицы и сразу же поток богохульств от человека, стоявшего на стреме, которого, очевидно, действия существа беспокоили не меньше моего.

Потом, наверное, минут десять не было слышно ни звука; и вдруг я увидел, как что-то проплыло между мной и тусклой линией неба и вошло внутрь. На мгновение я потерял это из виду, но тут же слева от меня из ночи донесся громкий, унылый скрежет, и сразу после этого я смутно увидел, что под двором что-то проходит. Я поднял марлинспайк и изо всех сил ударил по нему, распустив леску на всю длину. Послышался шелест перьев, кто-то дернул за леску, и птица дваждыдернулась. Затем рывок, треск чего-то ломающегося, и огромный альбатрос вырвался на свободу.

Я принялась за пряжу, пока марлинская прялка снова не оказалась у меня в руке; пропуская ее между пальцами, я почувствовала, что за кончик что-то зацепилось, что-то похожее на кусок тряпки. Я снял его с шипа. Затем я снова спустился на ют и сразу же направился к фонарю главного нактоуза, чтобы посмотреть, что это зацепилось за марлинский шпик. Сначала я не мог разглядеть эту штуку как следует и вынул лампу из держателя, чтобы было получше освещено. Тогда я обнаружил, что это была полоска красного шелка, такая, какую можно оторвать от женской блузки. На одном конце был обрывок ленты. Несколько минут я очень внимательно рассматривал предмет. Именно таким образом я вскоре обнаружил единственный длинный волос, запутавшийся в узле ленты. Я осторожно высвободил его и посмотрел на него; затем намотал на указательный палец. Это были волосы девушки, каштановые, с золотым отливом! Что это значило? Мы были у мыса Горн — одного из мрачных, уединенных мест океана!

Через некоторое время я вернул лампу на место в нактоузе и возобновил свое обычное хождение по наветренной стороне юта. Все это время я прокручивал этот вопрос в голове и вскоре снова вернулся к свету, чтобы еще раз взглянуть на кусок шелка. Тогда я увидел, что прошло не так уж много времени с тех пор, как его порвали, потому что в месте разрыва оно было совсем немного потрепано и, по-видимому, пролежало в непогоде не более нескольких дней. Кроме того, материал был новым и, казалось, очень хорошего качества. Я был еще больше озадачен.

Конечно, возможно, что в радиусе ста миль от нас находилось другое парусное судно; возможно также, что на борту такого судна была девушка, возможно, дочь капитана; возможно также, что они поймали этого конкретного альбатроса на леску, привязали к нему шелк и снова отпустили. Но в то же время это было крайне маловероятно. Ибо моряки всегда будут держать альбатроса ради крыльевых косточек, из которых получаются трубки, и перепонок, из которых получаются кошельки, и грудки, из которой получается великолепная каминная завеса; в то время как другие ценят большой клюв и красивые кончики крыльев.

Более того, даже если бы птицу выпустили на волю, зачем кому-то понадобилось рвать новую шелковую одежду, когда кусок старой овчины с таким же успехом подошел бы? Вы можете видеть, как развивались мои мысли. Этот кусок шелка и эти длинные красивые волосы, внезапно появившиеся передо мной среди ночи в этом одиноком и пустынном море, пробудили во мне смутные подозрения. И все же я так и не облек свои чудеса в слова, а вернулся к своему постоянному хождению взад-вперед. И вот, вскоре, в восемь склянок ко мне подошел второй помощник, чтобы сменить меня.

* * * *

На следующий день, в течение всей утренней вахты с восьми до двенадцати, я внимательно высматривал альбатроса, но все море было пустынным, и, хотя стоял абсолютный штиль, в поле зрения не было даже цыпленка матушки Кэри — только повсюду, насколько хватало взгляда, бесконечная серая гладь воды.

После полуденной вахты я спустился вниз поспать. Затем, во время первой собачьей вахты, незадолго до трех склянок, я увидел, как примерно в миле за кормой на фоне серого неба развернулся и заскользил огромный альбатрос. Я потянулся за биноклем и хорошенько вгляделся. Я ясно увидел птицу - огромного альбатроса с костлявыми плечами и странной выпуклостью ниже груди. Пока я смотрел на него, меня внезапно охватило волнение, потому что я увидел, что выпуклость на самом деле была каким-то пакетом, привязанным к существу, и из него что-то трепетало.

Во время второй собачьей вахты я попросил двух своих подмастерьев спуститься со мной в рундук с парусами и помочь мне вытащить старую неводную сеть, которую мы брали с собой для случайного развлечения. Я сказал им, что собираюсь попробовать поймать большого альбатроса той ночью, если он снова начнет летать по палубам, и они были почти так же увлечены, как и я, хотя я попросил их поднять парус во время их вахты внизу.

Когда заступила моя вахта, с восьми до полуночи, я ничего не делал, пока “Старик” не лег спать; затем я приказал своим ребятам закрепить веревки для большой сети на грот-и бизань-мачтах, чтобы мы могли в любой момент поднять ее и оставить висеть, как занавес, между мачтами.

Ночь была очень тихой и темной, и хотя разглядеть что-либо было трудно, птицу было легко услышать на большом расстоянии. Однако в течение часа после этого не было никаких признаков чего-либо, и я начал думать, что нам не суждено было нанести визит.

Однако сразу после того, как пробило четыре склянки (десять часов), издалека над морем донесся странный одинокий крик, крик альбатроса, и несколько минут спустя я смутно увидел, как он бесшумно кружит вокруг корабля, как это обычно бывает у ему подобных. Вскоре он издал громкое карканье и, развернувшись внутрь, перелетел через ют.

В следующее мгновение в ночи раздалось громкое карканье и непрерывное хлопанье тяжелых крыльев. Я крикнул мальчикам у канатов, чтобы они спускались, и мгновение спустя уже освещал фонарем нактоуза суматоху бьющихся крыльев и спутанную сеть.

Я крикнул ближайшему подмастерью, чтобы тот подержал лампу, пока я распутываю альбатроса и выясняю, что это за сверток, который был прикован к нему. Посылка была завернута в слой за слоем клеенку, а снаружи была еще одна такая же лента из красного шелка, как та, что зацепилась за мой шип прошлой ночью. Затем я добрался до последней обертки из клеенки и обнаружил там пару страниц, вырванных из судового журнала и сложенных очень туго и компактно. Я открыла их и обнаружила, что они исписаны торопливым женским почерком. Вот что я прочла:

Это написано на борту "Единорога", брошенного, двадцать первого марта 1904 года. Десять дней назад ее сбил неизвестный пароход. Я здесь один, живу в штурманской рубке. У меня достаточно еды и воды, чтобы продержаться еще неделю, если я буду очень осторожен. Судно, кажется, плывет, его палубы чуть возвышаются над водой, и каждый раз, когда море немного неспокойно, оно просто заливает его борт.

Я отправляю это послание, привязанное к шее альбатроса. Капитан застрелил его за день до того, как нас сбили, и повредил бедняге крыло. Я сказал ему, что он был бесчеловечной скотиной. Сейчас я сожалею, потому что он, как и все остальные души, мертв, утонул. Он был храбрым человеком. Мужчины столпились в лодках, а он стоял со своим револьвером и пытался остановить их, говоря, что никто не должен покидать корабль, пока я не буду в безопасности. Он застрелил двоих из них, но остальные сбросили его в море. Они были безумны. Они взяли лодки и уплыли; и моя служанка ушла с ними. Но это было ужасно грубо, и я видел, как они затонули совсем недалеко от корабля.

С тех пор я была одна, если не считать альбатроса. Я ухаживала за ним, и теперь мне кажется, что он должен уметь летать. Я молю Бога, чтобы это послание было найдено, пока не стало слишком поздно! Если кто-нибудь найдет его, придите и спасите девушку от ужасной и одинокой смерти. Положение корабля записано в вахтенном журнале здесь, в штурманской рубке, так что я передам его; тогда вы будете знать, где меня искать. Это 62° 1' южной широты и 67°10' западной долготы.

Я отправлял и другие послания, закупоренные в бутылках, но именно на это я возлагаю все свои надежды. Я привяжу к нему кусочек чего-нибудь красного, чтобы любой, кто увидит моего альбатроса, понял, что он что-то несет, и попытался это поймать. Давай, давай, давай, как можно быстрее!

Вокруг огромное количество крыс. Я полагаю, вода выгнала их из трюмов и других помещений; но я боюсь спать из-за них. Помни, еды у меня хватит не больше чем на неделю, и я здесь совсем одна. Но я буду храброй. Только не прекращай меня искать. Ветер дул с севера с той самой ночи, когда затонули лодки. Сейчас довольно спокойно. Возможно, эти вещи помогут вам узнать, где меня искать, поскольку я вижу, что ветер, должно быть, заставляет корабль дрейфовать. Не бросайте меня! Помни, я жду, жду и пытаюсь быть храброй.

Мэри Дорисуолд.

Вы можете себе представить, что я почувствовал, когда закончил читать эту статью. Наше местоположение в тот день было 58 ° южной широты и 67 ° 30' западной долготы, так что мы находились по меньшей мере в двухстах пятидесяти милях к северу от того места, где восемнадцать дней назад находился брошенный корабль, ибо шел двадцать девятый день марта. И там, где-то далеко к югу от нас, девушка умирала от голода и одиночества! И не было абсолютно никаких признаков ветра.

* * * *

Через некоторое время я велел мальчикам убрать сеть, отвести "альбатроса" на главную палубу и привязать его к одному из кольцевых болтов. Затем я пару раз прошелся взад-вперед по юту и, наконец, решил спуститься вниз, позвать “Старика” и изложить ему суть дела.

Выслушав то, что я хотел сказать, он переоделся в свою одежду и вышел в салон, где очень внимательно дважды прочитал письмо. Затем он взглянул на барометр, а потом поднялся со мной на ют и справился о погоде; но, конечно, никаких непосредственных признаков ветра не было.

Всю оставшуюся вахту он ходил со мной взад и вперед, обсуждая это дело, и несколько раз подходил к нактоузу, чтобы заново изучить письмо. Однажды я предложил экипажу сесть в одну из спасательных шлюпок и попытаться спуститься на юг, позволив кораблю следовать за собой, как только поднимется ветер. Но, конечно, он не стал бы этого слушать, и вполне справедливо. Ибо это означало бы рисковать не только жизнями всех, кто находился в лодке, но и самим судном, потому что нам пришлось бы оставить его без персонала. И поэтому единственное, что мы могли сделать, это молиться о ветре.

Вскоре с главной палубы до меня донесся гул голосов, и я понял, что матросы узнали новость и обсуждают ее; но это было все, что мы могли сделать.

В полночь, когда второй помощник поднялся сменить меня, он уже узнал эту историю от позвавшего его подмастерья, и когда, наконец, я спустился вниз, они со шкипером все еще обсуждали ее.

В четыре часа, когда меня разбудили, мой первый вопрос был о ветре; но никаких признаков не было, и, поднявшись на ют, я увидел, что погода все такая же мертвая, установившаяся.

Весь тот день мы продолжали ждать попутного ветра, который так и не налетел; и наконец делегация матросов отправилась на корму просить разрешения добровольно сесть в одну из спасательных шлюпок и составить поисковую группу. Но Учитель снова послал их вперед, достаточно спокойно, и даже взял на себя труд указать на безнадежность такой попытки, а также на огромный риск. Ибо, если бы "покинутый корабль" все еще находился над водой, его могло бы отнесло достаточно далеко, чтобы он все еще оставался потерянным после нескольких недель поисков в великих неведомых морях на юге.

Весь тот день ветра не было, и весь тот день на борту не говорили ни о чем другом, кроме шансов спасти девушку. И когда наконец наступила ночь, я не поверил, что половина вахты внизу легла спать, но расхаживала по палубе, высвистывая ветер и наблюдая за погодой.

Наступило утро, а штиль по-прежнему сохранялся; и, наконец, я спросил капитана, разрешит ли он мне взять маленькую гичку, которая была легкой и удобной лодкой, и совершить испытание в одиночку. Я сказал, что если я потерплю неудачу и лодка будет потеряна, ее стоимость будет с лихвой покрыта причитающейся мне зарплатой. Но “Старик” просто отказался слушать эту идею и сказал мне, достаточно любезно, что это безумие.

Я видел, что спорить с ним бесполезно, потому что он был совершенно прав в том, что говорил; но в то же время я был полон решимости попробовать, если к вечеру ветер не стихнет. Потому что я не мог выбросить из головы мысли об этой одинокой, незнакомой девушке и продолжал вспоминать, что она сказала о крысах.

II

В ту ночь, когда капитан спустился вниз, я поговорил со стюардом, а потом отдал приказ тихо спустить маленькую гичку на воду. Я тщательно снабдил ее провизией и добавил бутылку бренди и бутылку рома. Второй помощник снабдил ее шлюпочным компасом и нактоузом из одной из спасательных шлюпок, а также проследил за наполнением водомеров и проследил, чтобы все снаряжение было на месте. Затем я добавил свои клеенки, несколько ковриков и холста, секстант, хронометр, карты и так далее. Наконец я вспомнил о своем дробовике и побежал вниз за ним и большим количеством патронов, потому что никто не мог сказать, насколько это может пригодиться.

Вернувшись, я пожал руку второму помощнику и спустился в шлюпку.

“ Мы придем за вами, как только поднимется ветер, ” тихо сказал он. - Удачи!

Я кивнул, а потом упомянул одну или две детали корабельных работ, которые требовали внимания. Затем я вызвал маляра и отчалил. Когда я отошел от борта судна, послышались приглушенные приветствия и хриплый шепот: “Удачи, сэр! Удачи, сэр!”

Лампа в маленьком нактоузе была зажжена, и я повернул колпак так, чтобы при спуске следить за стрелкой компаса. Затем я принялся за весла, и вскоре судно скрылось от меня в ночи, хотя еще долго с моря до меня доносился странный шелест и хлопанье паруса, когда корабль время от времени поднимался на стеклянную зыбь. Но потом я поплыл дальше сквозь вечную тишину на юг.

Дважды за ночь я прерывал работу, ел и пил; затем снова двигался вперед, придерживаясь легкого, размеренного режима, который, я знал, смогу поддерживать час за часом.

Утром я хорошенько осмотрелся, но "Жаворонок" скрылся за горизонтом за кормой, и весь мир казался пустым. Это было самое необычное и гнетущее ощущение. Я рано позавтракал и поплыл дальше. Позже я определил долготу; в полдень я измерил высоту и обнаружил, что прошел почти пятьдесят миль к югу.

Весь тот день я упорно тянул, останавливаясь только для того, чтобы поесть и попить через равные промежутки времени. В ту ночь я проспал шесть часов, с двенадцати до шести, и когда я проснулся, все еще царил вечный покой.

Таким образом я продвигался вперед еще четыре дня и ночи. Весь четвертый день я упорно греб, останавливаясь каждые полчаса, чтобы осмотреться; но вокруг всегда была только серая пустота моря. Всю ту ночь я дрейфовал, потому что прошел мимо и теперь находился к югу от того места, где находился брошенный корабль, указанного девушкой, и я не осмеливался грести в темноте, опасаясь наткнуться на обломки.

Часть ночи я потратил на вычисления, а потом хорошо выспался. Я проснулся на рассвете от плеска воды о борт лодки и обнаружил, что с запада подул легкий ветерок. Это безмерно ободрило меня, так как я знал, что теперь Жаворонок сможет последовать за мной, при условии, что ветер будет не просто местным бризом. И, в любом случае, больше не было необходимости пользоваться веслами, потому что в лодке у меня были мачта и парус.

Я взобрался на мачту и поднял парус; затем убрал руль и сел отдохнуть и порулить. И невозможно выразить мою благодарность, потому что мои руки были покрыты волдырями, и все мое тело болело от постоянной и изнурительной работы на веслах.

Весь тот день я бежал на юг, насторожившись, но нигде не было никаких признаков чего-либо, так что мной начало овладевать крайнее смятение. И все же я не переставал надеяться. В ту ночь я произвел новые расчеты, в результате чего на следующее утро, как только я поднял парус (поскольку я позволил лодке дрейфовать в темноте), я изменил свой курс на несколько градусов к востоку. В полдень я обнаружил, что нахожусь в ста двадцати семи милях к югу и в сорока шести милях к востоку от последнего известного местоположения Единорога. Если к вечеру я ничего не замечу, то на следующий день поверну длинным галсом на север, на несколько миль восточнее моего нисходящего маршрута.

Я бежал до тех пор, пока не наступили сумерки; и тогда, в последний раз внимательно осмотревшись, я спустил парус на ночь и поставил лодку рядом с пейнтером на пару весел, как я делал в предыдущие ночи дрейфа.

Я почувствовал отчаянное уныние и начал более отчетливо осознавать свое собственное положение, находясь более чем в четырехстах милях от "Скайларка", на широте безнадежных и изматывающих штормов, где корабли ходят крайне редко. И все же я поборол это чувство и в конце концов улегся спать, поплотнее завернувшись в свои пледы, потому что было очень холодно, хотя и так хорошо.

Было уже далеко за полночь, когда что-то разбудило меня, и я сел в темноте, огляделся и прислушался. Я не мог себе представить, что меня разбудило, но мне показалось, что я что-то слышал, хотя за всю ночь не было слышно ни звука, кроме тихого завывания ветра и плеска воды о борт лодки.

И вдруг, пока я сидел там и прислушивался, над морем с юга донесся унылый заунывный звук туманного горна. Я резко встал и сбросил с себя все свои пледы на дно лодки.

Я побежал вниз, в направлении туманного горна, и минут через десять или около того увидел на фоне неба мачты большого четырехмачтового судна. Я спустил парус и взялся за весла. Когда я подплыл к ней, звук горна разнесся в ночи глухим ревом, донесшимся из кормовой части судна. Я повернул лодку задним ходом к корме, заметив при этом, что судно возвышается не более чем на три-четыре фута над уровнем моря.

Затем, когда я подошел к тому месту, где, казалось, находился рог, я смутно увидел, что палуба здесь поднимается и что я нахожусь напротив юты. Я налег на весла. “ Мисс Дорисуолд! - крикнул я. - Мисс Дорисуолд!

Сирена издала короткий, бессильный звук, и тут же женский голос позвал:

“ Кто это? Кто это? - спросил я странно, испуганно, затаив дыхание.

“ Все в порядке! - Крикнул я в ответ. “ Мы получили ваше сообщение! Я помощник капитана "Скайларка", корабля, получившего сообщение. Я поднимаюсь на борт.

Ответ поразил меня.

“Не поднимайся на корабль!” - крикнул мне в ответ голос, пронзительный и встревоженный. “Не подпускай лодку! Не подпускай лодку! Здесь тысячи крыс...

Звук резко оборвался, и в темноте раздался звук пистолетного выстрела. При этих словах я в мгновение ока поймал маляра и, схватив ружье, вскочил на борт. В тот же миг снова раздался голос девушки:

“ Со мной все в порядке. Что бы вы ни делали, не поднимайтесь на борт! Это крысы! Дождитесь рассвета!

Еще до того, как она заговорила, я услышал звук на юте, похожий на резкий шум нескольких работающих пил. Ощупью я прошел несколько шагов на корму и внезапно почувствовал, что ночью повсюду вокруг меня витает слабый, странный запах. Я остановился и уставился в темноту.

“ Где ты? - Крикнул я и тут же смутно различил в темноте черную громаду штурманской рубки. Я сделал шаг вперед и неуклюже споткнулся о палубный болт. “ Где ты? - снова крикнул я. - Где ты? “Я поднялся на борт”.

“Вернись! Вернись! Вернись!” - пронзительно звал голос девушки с нотками крайнего страха в нем. “Забирайся в лодку, быстро! Я объясню. Возвращайся! Возвращайся!”

III

В тот же момент ко мне пришло странное чувство беспокойства по всей палубе, а затем, внезапно, весь воздух, казалось, наполнился странным воющим шумом, который перерос в ужасный пронзительный, щебечущий звук. Я услышал нарастающий звук, как будто тысячи маленьких суетящихся тел бежали ко мне сквозь темноту. В тот же миг раздался голос девушки, которая что-то испуганно выкрикивала. Но я так и не расслышал, что она сказала, потому что что-то дернуло меня за брюки, и тут же сотни тварей набросились на меня и заполонили, кусая и разрывая. Мое ружье было совершенно бесполезно, и в одно мгновение я понял, что если хочу спасти свою жизнь, то должен прыгнуть за борт. Я бешено, шатаясь, побежал в сторону заброшенного дома, крысы столпились вокруг меня. Свободной рукой я отрывал от себя их огромные тела и не подпускал их к своему лицу. Отвратительные маленькие твари набросились на меня так плотно, что я был буквально набит ими. Я добрался до поручня, кое-как перебрался через него и упал прямо в ледяную воду.

Я намеренно оставался под водой так долго, как только мог; и крысы оставили меня и поднялись на поверхность подышать. Я плыл изо всех сил, пока мне не показалось, что моя голова вот-вот лопнет; потом я вынырнул и обнаружил, что избавился от крыс. Я обнаружил, что все еще держу пистолет в левой руке, и был осторожен, чтобы не потерять его. Я поплыл вперед, пока не оказался напротив лодки. Я услышал голос девушки, которая что-то кричала мне, но вода в ушах мешала мне разобрать, что это было.

“ Ты в безопасности? Ты в безопасности? Где ты? - звала девушка.

“ Со мной все в порядке, спасибо! - Крикнул я в ответ. “ Я в лодке. Я подожду до рассвета, если вы уверены, что находитесь в безопасности.

Она заверила меня, что теперь, когда я пришел, с ней все в порядке и она легко продержится до утра. Тем временем я снял с себя мокрые вещи и надел запасные, которые захватил с собой и за которые теперь, как вы можете себе представить, был очень благодарен. Все время, пока я переодевался, мы с девушкой поддерживали беседу. Я спросил ее о еде; она сказала мне, что ничего не ела три дня и ночи, но у нее еще осталось немного воды, и я не должен был пытаться дозвониться до нее, пока не рассветет и она не покажет мне, где что находится.

Это, однако, меня не удовлетворило, и, когда я заканчивал одеваться, мне в голову пришла внезапная мысль. Я чиркнул спичкой и зажег лампу на нактоузе, а также шлюпочный фонарь, который находился в рундуке на середине корабля. Затем я зацепил кольцо фонаря за острие багра и поднял фонарь на ют брошенного судна, где поставил его на палубу. Теперь я мог ясно видеть штурманскую рубку, и бледное, но очень красивое лицо смотрело на меня через стекло одного из иллюминаторов. Это была мисс Дорисуолд, и я помахал ей багром. Она приоткрыла иллюминатор примерно на дюйм и крикнула, чтобы узнать, что я собираюсь делать. Я сказал ей, что она очень быстро все поймет. Затем я воткнул багор в ручку нактоузного фонаря и побежал на другой конец шлюпки, где смог установить его внутри на палубе юта, несколько дальше за кормой, чем шлюпочный фонарь.

Я поднял нижние борта лодки и положил их поперек от планшира к планширу, а затем, взяв ружье и полный карман патронов, встал на это временное сооружение и заглянул внутрь.

Я увидел совершенно необычайное зрелище, и действительно очень ужасное; ибо в свете ламп палубы были буквально черными и кишели крысами, а блеск их глаз в свете ламп создавал постоянное, мириадное мерцание из тысячи мест одновременно, когда крысы перемещались туда-сюда. По всему цоколю дома, казалось, кишели крысы, и я смутно видел, что они копошились в деревянной обшивке дома, но поскольку с обратной стороны тикового дерева была стальная скоба, проникнуть внутрь смогли очень немногие, да и то только через дверь, как я узнал позже.

Я взглянул на иллюминатор, но мисс Дорисуолд там не было, и, когда я посмотрел, вспыхнула спичка и сразу же раздался резкий звук пистолетного выстрела. Через минуту она вернулась в порт и выбросила большую крысу, на которую тут же набросились сотни других в большой черной драке. Затем я поднял свое ружье так, чтобы оно было чуть выше уровня палубы юта, и выстрелил из обоих стволов в эту борющуюся толпу маленьких монстров. Несколько человек перевернулись и умерли, и более дюжины бегали раненые и визжали, но через мгновение и раненые, и мертвые были покрыты живыми крысами и буквально разорваны на куски.

Я быстро перезарядил ружье и начал стрелять выстрел за выстрелом по отвратительным маленьким тварям, и с каждым ударом ружья они, умирающие и убитые, валялись на палубе, и каждый раз живые крысы набрасывались на мертвых и раненых и уничтожали их, пожирая практически живьем.

За десять минут я убил сотни, а за следующие полчаса, по приблизительным подсчетам, уничтожил, должно быть, тысячу. Пистолет в моих руках почти раскалился докрасна. Теперь мертвецы начали валяться на палубах, потому что большая часть крыс была уничтожена, а живые крысы начали разбегаться по укрытиям. Я помахал мисс Дорисуолд, и мы разговорились, пока пистолет остывал.

Она рассказала мне, что последние четыре дня отбивалась от зверей, но сожгла все свои свечи и была вынуждена оставаться в темноте, лишь время от времени чиркая спичками (которых у нее осталось несколько коробков), когда звуки у двери подсказали ей, что крыса почти прогрызла себе путь внутрь. Затем она стреляла из капитанского револьвера в негодяя, загораживала яму углем и тихо сидела в темноте, ожидая следующего. Иногда крысы пробирались и в других местах, выше стальной решетки. Таким образом, ее несколько раз сильно кусали, но всегда удавалось убить крыс и закупорить норы.

Вскоре, когда ружье снова остыло, я начал систематически стрелять по каждой крысе в поле зрения, так что вскоре я убил и прогнал маленьких монстров с видимых частей палубы юта. Тогда я вскочил на борт и обошел дом с лодочным фонарем и ружьем. Таким образом, я застал врасплох и подстрелил дюжину крыс, которые прятались в тени, и после этого нигде не было видно ни одной крысы.

- Они ушли! - крикнул я. - Крикнул я мисс Дорисуолд и в тот же миг услышал, как она отпирает дверь штурманской рубки и выходит на палубу. Она выглядела ужасно изможденной и, казалось, немного неуверенно держалась на ногах, но даже так я мог видеть, насколько она хороша собой.

“ О! ” воскликнула она, пошатнулась и ухватилась за угол штурманской рубки. Она попыталась сказать что-то еще, но я подумал, что она вот-вот упадет, и схватил ее за руку, чтобы отвести обратно в дом.

“Нет!” - прошептала она, задыхаясь. “Не туда!” И я помог ей сесть сбоку от окна в крыше. Затем я побежал на лодку за бренди, водой и едой и вскоре увидел, что к ней начала возвращаться жизнь. Позже она рассказала мне, что не спала четыре ночи. И однажды она попыталась поблагодарить меня, но в этом смысле была глупа — все остальное сказали только ее глаза.

Потом я отнес ее на лодку и, убедившись, что она в безопасности и устроилась поудобнее, оставил ее там и до рассвета прогуливался по юту заброшенного судна. И она, теперь, когда почувствовала себя в безопасности, проспала всю ночь и далеко за полночь.

Когда она проснулась, я снова помог ей подняться на борт, и она настояла на том, чтобы приготовить нам завтрак. В штурманской рубке был камин и уголь, и я разломал переднюю стенку одного из курятников на дрова. Вскоре мы уже пили горячий кофе и ели морские бисквиты и мясные консервы. Затем мы вышли на палубу, чтобы прогуляться взад-вперед и поговорить. Таким образом, она узнала мою версию случившегося и подробно расспросила меня по каждому пункту.

“ О, ” сказала она наконец, протягивая ко мне обе руки, “ да благословит тебя Господь! Я взял ее за руки и посмотрел на нее со странной смесью неловкости и счастья. Затем она убрала от меня руки, и мы снова принялись расхаживать взад-вперед. Вскоре мне пришлось отправить ее отдыхать, хотя сначала она отказывалась, потому что чувствовала себя слишком счастливой, чтобы сидеть спокойно; но потом она была рада побыть в тишине.

Четыре дня и четыре ночи мы ждали Жаворонка. Дни, которые мы проводили всецело вместе; ночи, когда она спала в штурманской рубке, а я - в маленьком переулке, и всего в нескольких футах подо мной слышалось журчание воды, проходящей через затопленные каюты наполовину затонувшего судна. Иногда я вставал и видел, что на снастях ярко горит лампа, чтобы Жаворонок не пролетел мимо нас в темноте.

Утром четвертого дня, после того как мы все вместе с удовольствием позавтракали, мы вышли на нашу обычную прогулку по юту. Ветер по-прежнему дул слабый, но на севере собирались тяжелые тучи, что меня очень встревожило. Затем, внезапно, мисс Дорисуолд закричала, что видит корабль, и в тот же момент я тоже увидел ее. Мы повернулись и посмотрели друг на друга. И все же это было не все счастье, которое было в нас. В глазах девушки был полувопрос, и я резко протянул к ней руки!

Два часа спустя мы были в безопасности на борту "Скайларка", под одним только главным нижним марселем, и ветер дул с севера, как гром, в то время как с подветренной стороны одинокий корабль терялся в огромных облаках брызг.

ПРИЗРАКИ ЛЕДИ ШЕННОН

Я.

Капитан Джеллер приказал своим людям перекинуться несколькими словами на корме, когда Леди Шеннон покачивалась в фарватере вслед за буксиром. Он очень ясно объяснил, что, отдавая приказ, он ожидает, что этот приказ будет выполнен со значительной поспешностью, иначе будут “последствия”.

Словарный запас капитана Джеллера был ограничен и вульгарен, а следовательно, и его выбор слов был неприятен; но ошибиться в его словах было невозможно, и команда снова двинулась вперед, серьезно качая головами.

“Именно то, что я сказал, - заметил один из них, - он настоящий ужас!”

В этом, казалось, было угрюмое согласие со стороны остальных; все, кроме одного, молодого парня, который пробормотал слышимую угрозу, что он воткнет свой нож в любого, кто будет издеваться над ним.

“Это вы так думаете”, - возразил первый оратор. “Ты только попробуй, и ты обнаружишь чертову унцию свинца в своем чертовом желудке!”

“Это так”, - убежденно добавил один из мужчин постарше. “Все они носят пистолет в кармане, как под рукой”.

Но молодой человек посмотрел на двух других угрюмым, несколько презрительным взглядом.

“ Они не посмеют, если вы, ребята, будете к ним приставать. Это просто потому, что вы позволяете им над собой издеваться. Ты бежишь, если они дышат на тебя!”

“ Подожди немного, молодой человек, - ответил второй. “ Подожди, пока один из них не вонзит в тебя свой нож. Я плавал с ними, а ’ты’ - нет. У них есть пути и средства, о которых ты понятия не имеешь. Ты достаточно быстро научишься, если наткнешься на кого-нибудь из них!

Мужчина постарше закончил свое предупреждение торжественным покачиванием головы, на что молодой человек ничего не ответил; но, повернувшись, вошел в замок, недоверчиво пожимая плечами.

- Его скоро убьют, - заметил первый мужчина.

“ Да, ” ответил тот. “Он молод и думает, что может считать ”старое " своим; но помоги ему Господь, если он нарвется на корму!"

И они тоже вошли в замок.

На корме, в “дыре славы”, трое подмастерьев — все молодые — сидели и смотрели друг на друга встревоженными взглядами.

“ Какой же он, должно быть, старый грубиян! - воскликнул Томми, самый младший. “Если бы мои люди догадались, что он такой, не было бы никакой ошибки”.

“ Что ж, юноша, - вмешался Мартин, парень постарше, который в предыдущий рейс ездил со шкипером, - ты, верно, находишься в горячем цеху, но тебе покажется еще жарче, если ты будешь так разговаривать при открытой двери. На юте слышно каждое твое слово, если, конечно, не будет сильного ветра. Томми выглядел пораженным.

Мартин продолжил, обращаясь ко всем троим:

“Послушайте, молодежь, что вам нужно сделать, так это лететь как сумасшедшим, если они призывают вас что-то сделать, и что бы они ни делали, никогда не отвечайте ни одному из них взаимностью. Никогда!”

Последнее слово он повторил с ударением. Глаза Томми округлились еще больше. “ Почему? ” спросил он, задыхаясь. “Как ты думаешь, что бы они сделали?”

“ Делать? Бог его знает! Полагаю, что угодно. В прошлый раз они так плохо обошлись с одним из рядовых, что бедняга сошел с ума. Имейте в виду, он вел себя как козел отпущения и дал слабину и второму помощнику, и шкиперу; но они выбили из него все это, а заодно и часть мозгов, я полагаю. Как бы то ни было, к концу путешествия он наполовину спятил.

“ Почему мужчины не вмешались? - горячо спросил мальчик.

“ Вмешиваться? Не они! А если бы и вмешались, старик перестрелял бы их, как стадо баранов.

- Ты не сказал, когда вернулся домой?

Мартин пожал плечами.

“ Не я. Юноша смылся — исчез. Кроме того, кто я такой, чтобы рассказывать, и что я мог сказать? Они бы все равно заткнули мне рот.

“Я бы никогда больше не сел на тот же корабль — никогда!”

“Это зависит от обстоятельств”, - ответил Мартин. “Я пытался запихнуть его в другой, но это было бесполезно. И разве я не выглядела бы сейчас хорошенькой, если бы ходила повсюду и рассказывала, как старик и второй использовали простого моряка Тоби? Разве я не неплохо провел бы время, а?

Томми серьезно кивнул, но в глазах его читался упрек.

— И все же, я думаю, тебе следовало рассказать, даже...

“ Да прекрати ты! ” воскликнул Мартин, обрывая его. “Подожди, пока старик не окажется на тебе сверху; тогда ты сможешь начать газовать”.

Томми благоразумно промолчал, но начал тихо разговаривать с двумя другими, в то время как Мартин откинулся на спинку койки и курил.

II.

В течение следующих нескольких дней на "Леди Шеннон" дул попутный ветер, который уносил ее далеко от берега, и капитан взял курс на запад, чтобы выйти из залива.

Теперь, когда они были в голубой воде, не было никаких сомнений в намерениях кормчего заставить “толпу” гудеть. Дневной вахты внизу не было, и работа продолжалась вплоть до второй дневной вахты, в то время как вместо того, чтобы отправлять людей мыть посуду в 6 утра, они брали ведра, метлы и холистоуны, как только в 4 часа сменялась утренняя вахта.

Все это, как можно себе представить, вызвало изрядный ропот среди матросов; но после того, как первый и второй помощники уложили троих или четверых с помощью страховочного штыря, ропот прекратился только внутри шлюза, и толпа попросила фэйра достаточно спокойно смириться с обращением, гораздо худшим, чем было бы применено к любому заключенному в одной из наших тюрем.

И все же, так случилось, что нашелся один человек, у которого хватило мужества постоять за свою мужественность, и это был Джонс, молодой парень, который поклялся, что не потерпит издевательств.

Пока ему достаточно везло, чтобы избежать внимания второго помощника, на вахте которого он находился.

Однако на двенадцатый день между ними возникли серьезные трения. Матросы в это время были в холистоне, а второй, в ожидании неприятностей, “скакал” по палубам и удерживал их на плаву. Внезапно он увидел, что Джонс откусывает кусочек.

“ Черт бы тебя побрал, свинья, поедающая тербаккеров! ” взревел он. “Ты просто выбросишь эту пробку за борт и положишь немного своей грязной говядины вон на тот камень!”

Но Джонс ничего подобного не сделал. Вместо этого он сунул пробку обратно в карман. В одно мгновение второй помощник оказался рядом с ним.

“Я научу тебя не делать того, что я тебе говорю!” - прорычал он и толкнул коленопреклоненного мужчину на грязную палубу грубым толчком ботинка.

Джонс упал на правый бок, и пачка крепкого табака вывалилась у него из кармана в месиво из воды, грязи и песка грязного цвета. Тотчас же второй наклонился за ним, и в следующее мгновение он был уже за бортом.

“ Держись за этот камень! ” взревел он. - Умнее, или я набью тебе эту грязную рожу!

С этими словами он неуклюже пнул меня тяжелым морским ботинком.

Удар пришелся Джонсу в косую царапину на правой берцовой кости, и он вскрикнул от боли. Затем он вскарабкался на колени.

“ Так и думал, что это тебе пригодится! ” мрачно сказал второй помощник. “Продолжай с этим, побивай камнями, если больше не хочешь!”

Джонс ничего не ответил и не двинулся с места, чтобы продолжить свою работу, а просто гневно уставился на офицера.

— ...ты! - вырвалось у него наконец.

“ Вот оно, вот оно! ” воскликнул второй и подбежал к поручню правого борта, откуда снял тяжелый железный страховочный штырь. Он вернулся бегом.

“ Ну-ка, грязный сын морского конька! - взревел он. “ Я тебе покажу! Ты открываешь свой болтливый рот, том!”

Он поднял булавку, указывая на священный камень.

“Подними это!” - крикнул он. “Подними это и принимайся за работу, или я отправлю тебя в нокаут на следующей неделе!”

Джонс поднял огромный кусок холистона с видом явной покорности, но вместо того, чтобы начать катать его по покрытой песком палубе, он внезапно поднял его обеими руками и с глухим стуком опустил на правую ногу второго помощника. Офицер издал громкий крик агонии, выронил страховочный штырь, поднял поврежденный член, поскользнулся и рухнул кормой вперед в песчаную жижу.

В следующее мгновение Джонс бросился на него, как тигр, схватил за горло, повалил на спину и начал бить головой о палубу. Мужчины прекратили забрасывать их камнями и смотрели на происходящее со смешанным чувством ужаса и восторга.

Внезапно со стороны юты послышался звук бегущих шагов; они прошли по узкому трапу, который вел на мостик, стоявший на четырех опорах посреди кормовой части главной палубы.

- Старик! - крикнул кто-то испуганным голосом, но Джонс, обезумевший от гнева, ничего не заметил.

В следующее мгновение над перилами мостика появилось лицо шкипера, багровое от ярости. В руке он держал револьвер.

“ Иерусалим! Ты ударил моего офицера! Получи это! И это! И это!

Он стрелял без разбора по людям на палубе. Очевидно, он был пьян, потому что, хотя было ясно, что он хотел проткнуть Джонса насквозь, ему удалось лишь прострелить икру ноги одному из мужчин.

Затем на палубах, за исключением Джонса и второго помощника, никого не осталось. Они разбежались, как овцы. Наверху, на мостике, капитан бессильно щелкал револьвером. Пистолет был заряжен не во всех камерах, и он выстрелил из полных.

Откуда-то с кормы появился первый помощник в рубашке и брюках. Он заметил борьбу с пролома на юте и сразу же в два прыжка взлетел по трапу на главную палубу. Добравшись до того места, где Джонс беспокоил почти потерявшего сознание офицера, он с размаху ударил его ногой, но безрезультатно. При этих словах он наклонился и схватил его за воротник, одновременно потянувшись за тяжелой булавкой, которую выронил второй помощник.

- Пусти, ты, гнилой дурак! - заорал он, поднимая чеку.

— Отпусти, ты!.. - непристойным эхом отозвался шкипер с мостика над головой.

В то же время он швырнул в Джонса разряженный револьвер. Летящее оружие ударило первого помощника по макушке, и он рухнул ничком, не понимая, что его ударило.

Из дверей каюты "подмастерьев’ донеслось пронзительное “Ура!” мальчишеским голосом. Оно было от Томми, который таким образом невольно выразил свой восторг по поводу того оборота, который приняло дело. Шкипер уловил это слово и гневно обернулся. Он увидел Томми и немедленно перекинул ногу через поручень мостика. Спрыгнув на главную палубу, он направился к мальчику.

“Ты, украшение со щенячьей мордочкой!” - прорычал он. “Ты смеешь открывать передо мной свой ящик для печенья!”

Он схватил его сзади за шею и подтащил к поручням правого борта. Здесь, ухватившись за конец бизань-мачты нижнего марселя, он переместил хватку на руку юноши. Затем тяжелой, пропитанной рассолом веревкой он яростно ударил мальчика, выбивая из него тихие судорожные всхлипы. В своем диком, полупьяном состоянии он не обратил внимания на то, куда наносит удар, и под одним из ударов, пришедшихся Томми по затылку, мальчик внезапно обмяк у него в руках.

Позади него раздалось ругательство помощника капитана, глухой удар и короткий сдавленный вскрик Джонса, еще один удар, за которым последовало легкое бульканье, а затем тишина.

Шкипер разжал руку, и Томми бесшумно соскользнул на палубу; затем, перекинув через себя конец веревки, он быстро обернулся и увидел первого помощника, который, придя в себя после неудачного выстрела из пистолета, стаскивал обмякшее тело Джонса со второго помощника.

Не обращая ни малейшего внимания на скорчившегося на палубе мальчика, капитан прошел несколько шагов вперед и посмотрел вниз на второго, лежащего без чувств. Затем он крикнул стюарду, чтобы тот принес виски. Когда это принесли, они влили немного в рот второму помощнику, а когда он пришел в себя, поднесли бутылку к своим губам; после чего с помощью стюарда отвели избитого офицера в его каюту.

Вернувшись на палубу, шкипер криком приказал двоим матросам лечь на корму и перенести Джонса на нос. Подмастерья отнесли Томми на его койку, капитан и помощники немедленно покинули палубу, и теперь Мартин был деловито занят омовением головы соленой водой.

III.

Это было двумя ночами позже, во время первой вахты. Второй помощник уже достаточно оправился от побоев молотком, чтобы вернуться к дежурству. Про себя он поклялся, что Джонс — если выживет — будет ужасно кататься на серфинге до того, как корабль прибудет в порт. Но Джонс все еще находился в полубессознательном состоянии из-за ударов, нанесенных ему первым помощником, так что пока второму помощнику приходилось сдерживать свою ненависть и ждать.

Пробило четыре склянки, и наступила полная ночь, ярко светила луна. Некоторое время капитан и второй помощник расхаживали по юту, беседуя на различные темы, главной из которых было искоренение всякого неповиновения среди матросов. Вскоре по приказу капитана второй помощник прошел по узкому трапу, возвышавшемуся примерно на десять футов над главной палубой, на маленький мостик на четырех стойках из тикового дерева.

На мостике был установлен “Стандартный” компас. В дополнение к компасу там было несколько рядов деревянных декоративных кормовых ведер, а над палубой мостика поднимался вентилятор. Больше на мостике ничего не хранилось, так что капитан мог ясно видеть то, что происходило за ним. Он увидел, как второй помощник подошел к компасу и заглянул в освещенную карту. Затем раздался его голос—

“Су...”

Звук оборвался ужасным хриплым криком, и капитан увидел, как он вскинул руки и упал навзничь на палубу мостика. Совершенно ошеломленный и озадаченный шкипер поспешно подбежал к нему по трапу.

“ Что с вами, мистер Бастон? - спросил он, наклоняясь к нему, но тот ничего не ответил.

Наконец шкипер потянулся к лампе на нактоузе. Сняв ее с места, он осветил распростертого помощника. Она показала ему лицо, странно искаженное. С этого момента его взгляд переместился на тонкую струйку, которая сочилась из-под мужчины. Он опустился на колени и наполовину перевернул его. Кровь текла из задней части правого плеча.

Он встал, отпустив тело, и оно откинулось назад с инертным обвисанием плеч. Он чувствовал себя ошеломленным и напуганным. Это произошло у него на глазах, в двадцати футах от него, но он не увидел ничего, что могло бы объяснить это.

Мостик возвышался над главной палубой, как остров, и на него можно было попасть только по трапу, ведущему с юта. Но даже если бы это было не так, казалось невозможным, чтобы кто-то мог прикоснуться ко второму помощнику без ведома капитана. Чем больше он размышлял над этим вопросом, тем больше понимал, насколько это необъяснимо. Затем ему в голову пришла внезапная идея, и он посмотрел вверх. Не упал ли с высоты нож или пика. Он думал, что нет. Если бы это было так, то инструмент был бы виден — а его не было. Кроме того, рана была сзади.

Если бы это было вызвано тем, что кто-то уронил нож или пику, то это было бы в голову или верхнюю часть плеч. Аналогичное возражение было высказано и против предположения, что в него бросили оружие с нижней палубы. В этом случае рана была бы нанесена спереди или сбоку. Это было бесполезно; он не мог разгадать тайну.

Он немного собрался с мыслями и крикнул одному из подмастерьев, чтобы тот пошел и позвал помощника. Другого он послал на нос, чтобы приказать всем матросам, как вахтенным внизу, так и на палубе, залечь на корме. Он, по крайней мере, будет знать местонахождение каждого из команды.

Прибежал первый помощник с пистолетом в руке. Было очевидно, что он безнадежно ждал неприятностей. Пока матросы собирались, шкипер рассказал первому помощнику все, что ему было известно.

Как только матросы оказались на корме, капитан приказал каждому пройти под мостиком при свете лампы на нактоузе. Таким образом, выяснилось, что там были все, кроме Джонса. Затем были собраны подмастерья, и все вышли вперед, кроме Томми. Как только это было сделано, шкипер велел матросам оставаться на местах. Затем он приказал помощнику пойти и посмотреть, находятся ли пропавшие мужчина и мальчик на своих койках. Через несколько минут первый помощник вернулся и сказал, что они готовы. Затем капитан отпустил матросов, но не сказал им о произошедшей трагедии.

Как только они ушли, он повернулся к первому помощнику.

“ Увидимся здесь, мистер Джейкоб, ” сказал он. “Ты думаешь, что этот грязный каркисс фор'ард так плох, как кажется?”

“ Да, сэр, ” ответил помощник. “ Это не он, если вы об этом думаете. Он выглядит так, словно теперь его очередь срываться с крючков.

“Ан'терби”?

Помощник капитана покачал головой.

“ Нет, сэр. Он еще долго не оправился от того разминания, которое вы ему устроили.

— Если бы я думал... - начал шкипер, но резко замолчал.

- Да, сэр?

Шкипер направил луч фонаря на мертвеца.

“Кто это сделал?” спросил он голосом, свидетельствующим о том, что его воображение на пределе. “Кто это сделал?”

- Ну, сэр, это, должно быть, кто-то из паршивой компании на переднем плане.

“Один из них! Как ты думаешь, был бы жив, как один из них, если бы я думал так же, как они!”

Первый помощник ничего не ответил, и капитан продолжил.

“Это не что иное, как ”умань", которая делала это здесь".

Говоря это, он пошевелил тело носком ботинка. — Вы думаете, сэр...

“ Я ни о чем не думаю! Я уже давно перестал думать. Почему? Я собственными глазами видел, как его убили. Он был просто сражен насмерть, стоя здесь в лунном свете. Никто к нему не приближался, и нет никаких следов ножа, вообще ничего. Я думаю, что это кто-то из тех, для кого он когда-то делал ”.

Помощник капитана обвел взглядом палубы, тихие и призрачные в лунном свете. Хотя он был довольно умным человеком, было ясно, что он почувствовал холодок неловкости.

Шкипер продолжил свои неловкие теоретические рассуждения:

“Это призрак мертвеца!” - сказал он. “Когда этот боров на носу, как ты уже сделал, соскользнет с телеграфа, мне кажется, ты получишь вызов — внезапный!”

Он многозначительно коснулся тела ногой.

- Я и не знал, что вы суеверны, сэр, - сказал помощник.

Капитан повернулся и пристально посмотрел на него.

“Ты сразу понял”, - сказал он наконец. “Я не такой, но я и не слепой дурак! И когда я вижу, как одного из моих офицеров зарезали ножом у меня на глазах, и "ничего" не видно, вы можете быть уверены, поскольку я излагаю факты. Я никогда не был рассказчиком, и по моим глазам видно, что я верю. Ты можешь забрать это у меня прямо сейчас, потому что в этом пакете есть кое-что, что не является ”уманским".

Он помахал фонариком над мертвым вторым помощником.

- По-моему, он был плохим парнем! - заметил он как бы про себя.

Затем, словно внезапно придя в себя, он слегка вздрогнул, но тут же пожал плечами.

- Эй, мистер Джейкоб, давайте-ка выйдем отсюда,- сказал он.

И он первым, а за ним и первый помощник, покинул мостик. На юте он повернулся к помощнику.

“ Командуйте вы, мистер. Я пойду вздремну. Я думаю, ты сможешь сменить его, — он указал большим пальцем в сторону мостика, — как только рассветет.

IV.

В течение следующего дня капитан предавался тяжелой одинокой попойке; и, узнав от стюарда, что шкипер безнадежно пьян, первый помощник взял на себя смелость спустить второго за борт. Он не представлял себе еще одну ночь с этой штукой на борту.

То, что первый помощник принял экстраординарное событие ночи близко к сердцу, было обычным разговором на фок-касле, поскольку он полностью смягчил свое хулиганское отношение к матросам и, вдобавок, трижды посылал весточку на с'ард, чтобы узнать, как продвигается дело Джонса. Возможно, теоретические рассуждения шкипера предыдущей ночью имели какое-то отношение к этому внезапному проявлению сочувствия.

Поскольку капитан был пьян, первому помощнику пришлось нести все ночные вахты. Это ему удалось благодаря тому, что один из матросов постарше некоторое время дежурил на юте, в то время как сам он немного отдохнул на сиденье у люка в крыше салона. И все же человеку, которого он позвал составить ему компанию, было очевидно, что помощник почти не спал, потому что время от времени он садился и тревожно прислушивался.

Однажды он зашел так далеко, что подозвал этого человека к себе и спросил, не слышит ли он, как что-то шевелится на мосту. Матрос прислушался и подумал, что, возможно, так оно и есть; но он не был уверен. При этих словах помощник капитана взволнованно встал и приказал ему пойти на нос и узнать, как там Джонс. Сильно удивленный, матрос сделал, как ему было велено, вернувшись, чтобы сказать, что он выглядит странно и что матросы на носу подумали, что он соскальзывает с троса, и не хочет ли первый помощник сходить на нос и взглянуть на него.

Но помощник ни в коем случае не стал бы этого делать. Вместо этого он каждый звонок посылал человека на касл, а в промежутках сам стоял у поручней на юте. Дважды он звал мужчину подойти и послушать, и во второй раз мужчина согласился, что на маленьком мосту определенно был шум. После этого помощник продолжал стоять на месте, испуганно оглядываясь по сторонам, являя собой образец расшатанных нервов.

В половине третьего ночи мужчина вернулся с одного из своих визитов и сообщил, что Джонс только что ушел. Как раз в тот момент, когда он сообщил эту новость, со стороны моста донесся отчетливый скрежещущий звук. Они оба обернулись и уставились; но, хотя лунный свет заливал все вокруг, ничего не было видно. Мужчина и помощник смотрели друг на друга — мужчина был поражен, помощник вспотел от ужаса.

“ Боже мой!— ” сказал мужчина. “ Вы слышали это, сэр? Помощник капитана ничего не ответил; его губы непроизвольно задрожали.

Вскоре наступил рассвет.

Утром шкипер появился на палубе. Он казался совершенно трезвым. Он нашел первого помощника, изможденного и нервничающего, стоящим у поручня на юте.

“ Думаю, вам лучше спуститься вниз и поспать, мистер Джейкоб, ” заметил он, подходя к нему. - Ты выглядишь так, словно тебя вывернуло наизнанку.

Первый помощник устало кивнул, но больше ничего не ответил. Шкипер оглядел его с головы до ног.

“ Что—нибудь случилось, пока я был... был внизу? - спросил он, как будто поведение помощника наводило на эту мысль.

- Джонс ушел, - резко ответил помощник.

Капитан кивнул, как будто ответ помощника отвечал на какой-то следующий вопрос.

“ Полагаю, вы бросили его? ” спросил он, кивая в сторону мостика, где лежал второй помощник. Помощник капитана кивнул.

“ Видели - или ’видели что-нибудь"? снова киваю в сторону моста.

Первый помощник выпрямился, оторвавшись от поручня, и посмотрел на шкипера.

“ Сразу после того, как Джонс ушел, там что-то произошло. Он ткнул большим пальцем в сторону моста. - Пятна тоже это слышали.

Капитан ответил не сразу. Казалось, он переваривал эту информацию.

- На вашем месте, мистер Джейкоб, я бы держался подальше от моста, - заметил он наконец.

На лице помощника появился легкий румянец.

“Я слышал от одного из мальчиков, что юный Томми сегодня утром выглядит довольно неуверенно”, - ответил он явно не к месту.

- Только не это! - прорычал капитан.

Затем, взглянув на помощника капитана...

— Ты думаешь...

Его взгляд последовал за взглядом помощника капитана на мостик, и он не договорил.

После того, как помощник спустился вниз, стало заметно, что капитан впервые поинтересовался состоянием здоровья Томми. Сначала он послал управляющего; во второй раз пошел сам. Это был незабываемый факт.

V.

В ту ночь капитан и помощник капитана несли первую вахту вместе. Вначале, еще до того, как совсем стемнело, они расхаживали по юту и вели беспорядочную беседу; но теперь, когда наступила ночь, они перебрались на передний борт юты и облокотились там, едва перекинувшись парой слов за пару минут.

Внимательному наблюдателю по их позам можно было бы предположить, что они внимательно слушают. Однажды мне показалось, что в темноте со стороны мостика донесся слабый звук, после чего первый помощник что-то пробормотал напряженным, хриплым голосом.

- Не закрывайте пробку, мистер Джейкоб, - сказал шкипер, - иначе вы сойдете с ума.

После этого больше ничего не было видно, пока не взошла луна, которая все-таки скрылась за правым бортом. Сначала она давала мало света или вообще не давала его, горизонт был несколько затянут облаками. Вскоре его верхний край показался над “Стандартным” нактоузом, обрамляя выпуклый латунный купол ореолом туманного света, который на минуту придал ему почти странно нереальный призрачный вид. Свет стал ярче, отбрасывая гротескные, но нечеткие тени.

Внезапно тишину нарушило странное хриплое, нечеловеческое бульканье, донесшееся с мостика. Шкипер вздрогнул, но помощник так и не пошевелился; только лицо его побелело в ярком свете. Капитан увидел, что на маленьком мостике нет никакой жизни. Внезапно, пока он смотрел, оттуда донесся низкий, невероятный, омерзительный смех. На помощника это произвело необычайное впечатление. Он рывком встал, дрожа с головы до ног.

“Он пришел за мной!” - сказал он, его голос перешел в безумный дрожащий крик.

С носа и кормы послышался топот бегущих ног. Его дикий крик привлек внимание команды.

С мостика донесся еще один звук, неясный и, по мнению капитана, бессмысленный. Но для помощника он имел значение.

- Иду! - закричал он пронзительным, как у женщины, голосом.

Он отскочил от шкиперского борта и, спотыкаясь, побежал по узкому трапу на мостик.

“Вернись, дурак!” - взревел капитан. “Вернись!”

Помощник капитана не обратил на это внимания, и шкипер бросился к нему. Он достиг мостика и обхватил руками "Стандартный” нактоуз. Казалось, он боролся с этим. Капитан схватил его за руку и попытался оторвать, но это было бесполезно. Внезапно, когда шкипер боролся, что-то яркое сверкнуло у него над плечом, мимо уха, и помощник капитана медленно обмяк и соскользнул на палубу.

Капитан обернулся и уставился. Никто не знал, что именно он увидел. Люди, собравшиеся внизу, услышали его хриплый крик. Затем он перелетел через перила мостика вниз, к ним. Они сломались и пробежали несколько ярдов. Что-то еще перелетело через перила. Что-то белое и тонкое, бесшумно подбежавшее к капитану. Капитан увернулся, метнувшись вбок с опущенной головой. Он врезался в стальной борт рубки и рухнул наземь.

- Ловите его, друзья! - крикнул один из мужчин и побежал в тень.

Остальные, воодушевленные его храбростью, сомкнулись полукругом. Палубы все еще были очень темными и расплывчатыми.

- Где это? - послышался мужской голос.

—Там...там...нет...

“ Это на лонжероне, ” вставил кто-то. — Это...

- За борт! - раздалось хором, и все бросились к борту.

- Никакого всплеска не было, - сказал вскоре один из мужчин, и никто ему не возразил.

Однако, так это было или нет, Мартин, старший подмастерье, настаивал, что белый предмет напомнил ему о Тоби, обычном моряке, который был доведен до безумия жестокостью капитана и офицеров в предыдущем рейсе.

“Все дело в том, как двигались его колени”, - объяснил он. “Мы называли его ”Коленями", пока он не стал педиком".

Нет никаких сомнений в том, что именно Тоби в своем полубезумном состоянии спрятался и осуществил ужасную месть своим мучителям. Хотя, конечно, доказать это невозможно.

Когда после бессонной возбужденной ночи команда "Леди Шеннон" обыскала мостик, они обнаружили следы муки на настиле мостика, в то время как устье и горловина вентилятора в центре мостика были покрыты такой же белой пылью.

Вдохновленные этими знаками усомниться в своих суевериях, они открыли кормовой люк и направились туда, где нижний конец вентиляционного отверстия открывался над резервуарами с водой. Здесь они обнаружили еще следы муки и, кроме того, обнаружили, что крышка люка цистерны с левого борта не была приоткрыта.

Осмотревшись, они увидели, что в перегородке, отделяющей резервуары от окружающего трюма, болтается доска. Они убрали это и наткнулись на еще больше муки — корабль был загружен этим товаром, — что в конце концов привело их к своего рода гнезду среди груза. Здесь были остатки еды, жестяной котелок на крючке, пакет с черствым хлебом и несколько корабельных галет; все это указывало на то, что здесь кто-то прятался. Под рукой стояла открытая бочка из-под муки.

Ночью Тоби выполз из своего укрытия к вентиляционной трубе и, спрятавшись там, зарезал полицейских, когда они оказались в пределах досягаемости.

Томми восстановил свое здоровье, как и капитан Джеллер и Джейкоб, его помощник; но как “крепкий орешек” шкипер и “отличный помощник” они больше не являются блестящими примерами.

ШАМРАКЕН, ВОЗВРАЩАЮЩИЙСЯ ДОМОЙ

"Старый Шамракен",парусник, много дней провел в плавании. Она была старой - старше своих хозяев, и это говорило о многом. Казалось, она никуда не спешила, пока поднимала свои выпуклые, старые, деревянные бока в море. Зачем было спешить! Когда-нибудь она приедет каким-нибудь образом, как это было у нее в привычку до сих пор.

Два момента были особенно заметны среди ее экипажа, который также был ее хозяевами; первый — возраст каждого; второй — семейные чувства, которые, казалось, связывали их, так что казалось, что корабль управляется командой, все из которой были связаны друг с другом; но это было не так.

Странную компанию составляли они, все бородатые, пожилые и седеющие; и все же в них не было ничего от бесчеловечности старости, за исключением, может быть, их отсутствия ропота и спокойной удовлетворенности, которая приходит только к тем, в ком умерли самые неистовые страсти.

Если бы что-нибудь нужно было сделать, не было бы ничего от рычания, неотделимого от обычного бега моряков. Они взялись за “работу” — какой бы она ни была — с мудрой покорностью, которую дают только возраст и опыт. Их работа выполнялась с определенной неторопливой настойчивостью — своего рода усталой непоколебимостью, рожденной знанием того, что такая работа должна быть выполнена. Более того, их руки обладали зрелым мастерством, которое приходит только от чрезмерной практики и которое далеко компенсировало возрастную немощь. Прежде всего, их движения, какими бы медленными они ни были, были безжалостными из-за отсутствия колебаний. Они так часто выполняли одну и ту же работу, что, выбрав полезность, пришли к самым коротким и простым методам ее выполнения.

Они, как я уже сказал, провели на воде много дней, хотя я не уверен, что хоть один мужчина на ней точно знал количество этих дней. Хотя шкипер Эйб Томбс, к которому обычно обращались как к шкиперу Эйбу, возможно, имел какое—то представление; временами можно было видеть, как он серьезно настраивает огромный квадрант, что наводит на мысль, что он вел своего рода учет времени и места.

Из команды "Шамракена" сидело около полудюжины человек, безмятежно занимавшихся необходимыми морскими делами. Кроме них, на палубах были и другие. Пара, которая прохаживалась по подветренной стороне главной палубы, курила и время от времени перебрасывалась парой слов. Один из них сидел рядом с рабочим и отпускал странные замечания в перерывах между затяжками его трубки. Другой, на джиббуме, ловил рыбу с помощью лески, крючка и белой тряпки в поисках бонито. Последним был Нюзи, корабельный юнга. Он был седобородым, и лет ему было пятьдесят пять. Пятнадцатилетним мальчиком был он, когда присоединился к Шамракену, и “мальчиком” оставался до сих пор, хотя со дня его “вступления” в вечность прошло сорок лет; ибо люди Шамракена жили прошлым и думали о нем только как о “мальчике” этого прошлого.

Внизу была вахта Нюзи — ему пора спать. То же самое можно было бы сказать и о трех других мужчинах, которые разговаривали и курили, но что касается их самих, то они едва ли думали о сне. В здоровом возрасте спят мало, и они были здоровы, хотя и такие древние.

Вскоре один из тех, кто прогуливался с подветренной стороны главной палубы, случайно бросив взгляд вперед, заметил, что Нузи все еще торчит на утле и дергает леску, чтобы ввести в заблуждение какую-нибудь глупую бонито, заставив ее поверить, что белая тряпка - это летучая рыба. Курильщик толкнул локтем своего спутника.

“Время вашего объявления - сон”.

- Есть, есть, приятель, - ответил тот, вытаскивая трубку и пристально глядя на фигуру, сидящую на джиббуме.

С полминуты они стояли так, олицетворяя собой неумолимую решимость Возраста править опрометчивой Молодежью. В руках они держали трубки, и дым маленькими вихрями поднимался от тлеющего содержимого чаш.

“ Тебя никто не укротит! - сказал первый мужчина, выглядевший очень суровым и решительным. Потом он вспомнил о своей трубке и затянулся.

“ Би'ис - тербл - странные создания, - заметил второй мужчина и, в свою очередь, вспомнил о своей трубке. - Рыбачить, а не спать, - фыркнул первый мужчина.

“Би'ису нужно немного поспать”, - сказал второй мужчина. “Я помню, когда я работал с тобой. Я думаю, он там растет.

И все это время бедняжка Нюзи ловила рыбу.

“Думаю, я просто подойду и скажу, чтобы он зашел с внешней стороны”, - воскликнул первый мужчина и направился к ступенькам, ведущим в фо'касл-хед.

“ Бай! ” крикнул он, как только его голова оказалась над уровнем передней палубы. “Бай!

Нюзл оглянулся на второй оклик. - А? - пропел он.

“Выйдите во внешний тет”, - крикнул мужчина постарше тем несколько визгливым тоном, который возраст придал его голосу. “Думаю, мы увидим, что ты будешь спать за рулем этой ночью”.

“ я, ” присоединился второй человек, который последовал за своим товарищем на фо-касл-хед. - Заходи, детка, и ложись на свою койку.

“ Хорошо, ” крикнул Нюзи и начал сматывать леску. Было очевидно, что у него и в мыслях не было ослушаться.… Он сошел с перекладины и, не сказав ни слова, прошел мимо них, направляясь ко сну.

Они, со своей стороны, медленно спустились с фок-касл-хед и продолжили прогулку вдоль подветренной стороны главной палубы.

2

“ Я думаю, Зеф, - сказал человек, который сидел на люке и курил, “ я думаю, что шкипер Эйб почти прав. Мы немного подзаработали на старом ”оукере", но моложе не становимся ".

“Да, это так, совершенно верно”, - ответил мужчина, сидевший рядом с ним и работавший над окантовкой блока.

- И нам пора привыкать к пребыванию на берегу, - продолжал первый мужчина, которого звали Иов.

Зеф зажал блок между коленями и пошарил в заднем кармане в поисках вилки. Он откусил кусочек и вернул вилку на место.

- Похоже, это твоя последняя поездка, когда ты начинаешь думать об этом, - заметил он, продолжая жевать и подперев подбородок рукой.

Джоб сделал две или три глубокие затяжки своей трубкой, прежде чем заговорить.

“ Думаю, пришло время подводить итоги, ” сказал он наконец. “ У меня на примете есть одно местечко, где я собираюсь завязать. ”Ты думал об этом, Зеф?"

Мужчина, державший блок между колен, покачал головой и угрюмо уставился вдаль, на море.

“Не знаю, Джоб, поскольку я знаю, что буду делать, когда продадут старую машину”, - пробормотал он. “С тех пор, как Ми'рия ушла, я, кажется, совсем не забочусь о том, чтобы быть на берегу”.

“ У меня никогда не было жены, ” сказал Джоб, давя горящий табак в чашечке своей трубки. “Я считаю, что мужчинам-морякам не следует иметь дела с женами”.

“ Это правильно: "нюхай, Джоб, на тиса". У каждого мужчины свой вкус. Я всегда любил Марию... — он резко замолчал и продолжал смотреть на море.

“ Я всегда думал, что хотел бы поселиться на своей собственной ферме. Думаю, доллары, которые я собрал, сделают свое дело, ” сказал Джоб.

Зеф ничего не ответил, и некоторое время они сидели молча:

Вскоре из двери кают-компании по правому борту появились две фигуры. Они также принадлежали к "нижнему дозору”. Во всяком случае, они казались старше остальных на палубе; их седые бороды, если не считать пятен от табачного сока, доходили им почти до пояса. В остальном они были крупными, сильными мужчинами, но теперь сильно согнулись под бременем прожитых лет. Они медленно пошли на корму. Когда они подошли к главному люку, Джоб поднял голову и заговорил:

- Послушай, Неемия, этот Зеф тут все думал о Мирии, а я никак не могу подглядеть за ним.

Тот, что поменьше ростом, медленно покачал головой.

“У нас есть напольные траблы”, - сказал он. “У нас есть напольные траблы. Я ложусь спать, когда теряю желатин своей подружки. Я был силен в отношениях с этой девушкой, она была такой обаятельной; но это было похоже на то, что было — это было похоже на то, что было, и тогда Зеф обрел свое истинное значение ”.

“Мирия была мне хорошей женой, она была’, ” медленно проговорил Зеф. - А теперь, когда старина оукер уходит, я боюсь, что мне будет очень одиноко вон там, на берегу. - и он махнул рукой, как бы намекая, что берег находится где-то за поручнями по правому борту.

“Ага”, - заметил второй из новоприбывших. “Мне немного надоело, когда мой старый пакет отправляется в путь. Шестьдесят шестой год, эй, я плавал на нем. Шестьдесят шестой год! Он скорбно кивнул головой и трясущимися руками зажег спичку.

“Так и должно быть”, - сказал мужчина поменьше. “Так и должно быть”.

С этими словами он и его спутник отошли к рангоуту, который располагался под фальшбортом правого борта, и уселись там, чтобы покурить и поразмышлять.

3

Шкипер Эйб и Джош Мэтьюз, первый помощник, стояли вместе у поручня, пересекавшего полутьму. Как и у остальных мужчин племени шамракен, их возраст пришел, и иней вечности коснулся их бород и волос.

Говорил шкипер Эйб:

“Это сложнее, чем я думал”, - сказал он и отвернулся от Помощника, пристально вглядываясь в потертую, отмытую добела палубу.

“ Не знаю, что я буду делать, Эйб, когда она уйдет, ” ответил старый Приятель. “ Она была женщиной шестьдесят лет с лишним. С этими словами он выбил старый табак из своей трубки и начал нарезать полную миску свежего.

“ Это все проклятые грузы! ” воскликнул шкипер. “ Мы просто теряем доллары с каждым рейсом. Это из-за паровых пакетов, когда он вырубил нас ”.

Он устало вздохнул и нежно откусил вилку.

“Это был очень удобный корабль”, - пробормотал Джош в своем монологе. “ И с тех пор, как мой брат ушел, я, кажется, меньше думал о том, чтобы сойти на берег, чем раньше. У меня не осталось никого из народа на всем земном шаре.

Он замолчал и начал старческими дрожащими пальцами набивать трубку.

Шкипер Эйб ничего не сказал. Казалось, он был занят своими мыслями. Он перегнулся через поручень на полутьме и сосредоточенно жевал. Вскоре он выпрямился и подошел с подветренной стороны. Он отхаркнулся, после чего постоял несколько мгновений, быстро оглядываясь по сторонам — результат полувековой привычки. Внезапно он крикнул Помощнику капитана:

- Что вы сделали снаружи? - спросил он, когда они немного постояли, вглядываясь.

“Не знаю, Эйб, если только это не какой-нибудь туман, поднимись к обеду”.

Шкипер Эйб покачал головой, но, не найдя ничего лучшего, что можно было бы предложить, на некоторое время замолчал.

Вскоре Джош заговорил снова.

“ Могучий проклятый, Эйб. Это странные места.

Шкипер Эйб кивнул в знак согласия и продолжал смотреть на то, что появилось в поле зрения с подветренной стороны. Им, когда они смотрели, казалось, что огромная стена розового тумана поднимается к зениту. Оно виднелось почти впереди и сначала казалось не более чем ярким облаком на горизонте; но уже поднялось высоко в воздух, и верхний край приобрел чудесные огненные оттенки.

“Это мощно и красиво выглядит”, - сказал Джош. “Я все слышал, что в этих краях все было по-другому”.

Вскоре, когда "Шамракен" приблизился к туману, находившимся на борту показалось, что он заполнил все небо перед ними, распространившись теперь далеко по обе стороны носа. И вот через некоторое время они вошли в него, и сразу же внешний вид всего сущего изменился.

Туман большими розовыми клубами плыл вокруг них, казалось, смягчая и украшая каждый канат и перекладину, так что старый корабль превратился, так сказать, в сказочное судно в неведомом мире.

“ Никогда не видел ничего подобного, Эйб, ничего! - сказал Джош. “ Эй! но это прекрасно! Это прекрасно! Как если бы мы побежали до заката”.

“Я ошеломлен, просто ошеломлен!” - воскликнул шкипер Эйб. - “Но я в восторге от того, что это красиво, очень красиво”.

Еще некоторое время два старика стояли молча, просто смотрели и не отрываясь друг от друга. Войдя в туман, они погрузились в еще большую тишину, чем та, что была у них в открытом море. Казалось, туман приглушал и смягчал скрип мачт и снастей; и большие, лишенные пены моря, которые катились мимо них, казалось, утратили что-то из своего резкого шепчущего приветственного рева.

“Какой-то неземной, Эйб”, - сказал Джош чуть позже, но чуть громче шепота. “Точно так же, как эф Тис был в церкви”.

“ Да, ” ответил шкипер Эйб. - Не похоже, что это нормально.

“Не стоит думать, что подслушивание было совсем другим делом”, - прошептал Джош. И шкипер Эйб ничего не возразил.

4

Некоторое время спустя ветер начал стихать, и было решено, что, когда пробьют восемь склянок, вся команда должна установить грот-мачту. Вскоре после того, как был вызван Нюзл (ибо он был единственным на борту, кто лег спать), пробило восемь склянок, и все матросы отложили свои трубки и приготовились следовать за га'льярдами; однако никто из них не поднялся наверх, чтобы спустить парус. Это была работа б'я, и Нюзл немного опоздал, выйдя на палубу. Когда через минуту он появился, шкипер Эйб сурово заговорил с ним.

“ А теперь вставай, детка, и распусти паруса. Ты думаешь, что можешь поручить взрослому мужчине такую работу? Позор тису!

И Нюзл, седобородый “брат” пятидесяти пяти лет, смиренно поднялся наверх, как ему было велено.

Пять минут спустя он прокричал, что все готово к подъему, и вереница древних напряглась на хальярдах. Затем Неемия, будучи человеком веселым, завел свой пронзительный вопль:

“Так жил старый фермер в Йоркшире”.

И пронзительный свист древних глоток подхватил припев

“Да, да, со мной, разрушь эту историю”. Неемия подхватил рассказ:

“ты любил свою старую жену, и я пожелал ей всего хорошего”.

“Дай нам немного времени, чтобы уничтожить эту страну”, - раздался дрожащий хор старых голосов.

“О, этот диввел, приди к нему однажды на плуг”, - продолжал старый Неемия; и толпа древних подхватила припев: “Да, да, разнеси этот лан”.

“Я пришел за старой женщиной, теперь я с ней”, - пропел Неемия. И снова раздался припев: “Дайте нам немного ”времени, чтобы взорвать тхар лан"".

И так далее, до последних двух строф. И все вокруг них, пока они веселились, было покрыто этим необычным розоватым туманом, который вверху сливался в чудесное сияние цвета пламени, как будто чуть выше их мачт небо было одним красным океаном безмолвного огня. “Три маленьких диввела были прикованы цепями к стене”, - пронзительно пропел Неемия.

“Со мной, эй, эй, разнеси эту землю”, - раздался певучий припев.

“Она сбросила с себя башмаки и поколотила их всех”, - пропела олди Неемия и снова последовала хриплому, извечному припеву.

- Эти три маленьких диввела из-за Марси действительно орали, - дрожащим голосом пробормотал Неемия, прищурив один глаз, чтобы посмотреть, не достает ли рея до верхушки мачты.

“Со мной, эй, эй, разнеси эту стену”, - раздался припев. — Выброси эту старую сумку, или она убьет...

“Страхуй”, - пропел Джош, прерывая старую морскую песню резкой командой. Возня прекратилась с первыми звуками голоса помощника, и через пару минут канаты были смотаны, и старики вернулись к своим занятиям.

Это правда, что пробило восемь склянок и что часы должны были смениться; и они были сменены в том, что касалось штурвала и впередсмотрящего; но в остальном это мало что меняло для тех древних, которые не могли заснуть. Единственное изменение, заметное в людях на палубе, заключалось в том, что те, кто раньше только курил, теперь курили и работали; в то время как те, кто до сих пор работал и курил, теперь только курили. Таким образом, все шло своим чередом; в то время как старая Шамракен двигалась вперед, как розоватая тень, сквозь сияющий туман, и только огромные, тихие, ленивые моря, которые надвигались на нее из окутывающей красноты, казалось, осознавали, что она была чем-то большим, чем тень, которой казалась.

Вскоре Зеф крикнул Нюзи, чтобы та принесла им чай с камбуза, и вскоре вахта внизу уже готовила ужин. Они ели его, сидя на люке или рангоуте, по возможности; и, пока они ели, они разговаривали со своими помощниками, о вахте на палубе, о сияющем тумане, в который они погрузились. Из их разговора было очевидно, что это экстраординарное явление произвело на них огромное впечатление, и все суеверия в них, казалось, пробудились к более полной жизни. Зеф, действительно, не стеснялся заявлять о своей вере в то, что они близки к чему-то большему, чем земное:

Он сказал, что у него было ощущение, что “Мирия” находится где-то рядом с ним.

“ Ты имеешь в виду, что мы подошли совсем близко к небесам? - сказал Неемия, который был занят натиранием коврика для живота.

“Не знаю”, - ответил Зеф, - “но “— - делая жест в сторону скрытого неба, — ” Ты опустишься, как бы это ни было чудесно", и я думаю, что если это небо, то это какое-то солнце, которое становится все более мощным, утомленным солнцем. Наверное, я выгляжу подозрительно из-за М'рии ”.

Неемия медленно кивнул головой, и этот кивок, казалось, пробежал по группе седовласых стариков.

“Думаю, гель для моей подружки будет таким же”, - сказал он после недолгого раздумья. “Будь в тюрьме, если бы она и М'рия придумали что-нибудь другое”.

“ Мирия умела заводить друзей, ” задумчиво заметил Зеф, “ а Геллс был с ней ужасно дружелюбен. Казалось, когда она ложилась спать, у нее была такая сила”.

“ У меня никогда не было жены, ” сказал Джоб в этот момент несколько неуместно. Это был факт, которым он гордился, и он часто хвастался им.

“ Тебя ничто не смущает, парень! ” воскликнул один из белобородых, который до этого момента хранил молчание. “Ты найдешь на небесах меньше людей, которые приветствуют тебя”.

- Это верно, Джок, - согласился Неемия и устремил суровый взгляд на Иова, после чего Иов погрузился в молчание.

Вскоре, без трех склянок, появился Джош и сказал им, чтобы они отложили работу на сегодня.

5

Наступила вторая собачья вахта, и Неемия и остальные члены его команды вместе со своими товарищами приготовили чай у главного люка. Когда с этим было покончено, как бы по общему согласию, они подошли все до единого и уселись на перила, идущие под отважным фальшбортом; там, положив локти на перила, они повернулись лицом наружу, чтобы в полной мере насладиться таинством цвета, которое окутывало их. Время от времени вынимали трубку и высказывали какую-нибудь медленно развивающуюся мысль.

Пробило восемь склянок, но, если не считать смены колеса и вахтенного, никто не сдвинулся с места.

Пробило девять часов, и на море опустилась ночь; но для тех, кто находился в тумане, единственным результатом было то, что розовый цвет стал насыщенно-красным, который, казалось, сиял светом, созданным им самим. Невидимое небо над ними, казалось, было одним огромным всполохом безмолвного, окрашенного кровью пламени.

“Больше ультрафиолетового облака днем, меньше ультрафиолетового огня ночью”, - пробормотал Зеф Неемии, который присел рядом.

“Я думаю, это библейские слова”, - сказал Неемия.

“ Не знаю, - ответил Зеф. - но я слышал, как Майлз говорил именно эти слова, когда по дороге к нам горел лес. ”Твер" в основном дымит при дневном свете; но его укрощают от вечного огня, когда наступает ночь ".

В четыре склянки штурвал и впередсмотрящий сменились, а чуть позже Джош и шкипер Эйб спустились на главную палубу.

- Тербл-педик, - сказал шкипер Эйб с наигранным безразличием.

“Да, конечно”, - сказал Неемия.

И после этого двое стариков сели среди остальных и стали наблюдать.

Без пяти склянок, в половине одиннадцатого, послышался ропот тех, кто сидел ближе всех к носу, и крик вахтенного. При этом всеобщее внимание было приковано к точке почти прямо перед собой. В этом конкретном месте туман, казалось, светился странным, неземным красным сиянием; и минуту спустя их взору предстала огромная арка, образованная из пылающих красных облаков.

При виде этого все без исключения вскрикнули от изумления и немедленно бросились бежать к голове фо'касла. Здесь они сбились в кучку, среди них были шкипер и Помощник капитана. Теперь казалось, что арка простирается своей дугой далеко за обе носовые части, так что корабль направлялся прямо под нее.

- Это точно подслушивает Райвен, - пробормотал Джош себе под нос, но Зеф услышал его.

“Думаю, это те Врата Славы, о которых мы со всеми говорим”, - ответил он.

- Думаю, я скоро увижу свою, - пробормотал Джош и наклонился вперед, его глаза были очень яркими и нетерпеливыми.

На корабле царила глубокая тишина. Ветер теперь дул не более чем легким ровным дуновением по левому борту; но прямо по курсу, как бы выходя из устья сияющей арки, вздымались длинные волны без пены, черные и маслянистые.

Внезапно среди тишины раздалась низкая музыкальная нота, поднимавшаяся и опускавшаяся, как стон далекой эоловой арфы. Звук, казалось, исходил со стороны арки, и окружающий туман, казалось, подхватил его и отбросил тихим эхом прочь, в красноту, далеко за пределы видимости.

“ Они поют! ” воскликнул Зеф. - Мириа, мы все любим, когда они поют. Послушай тер...”

“ Ш-ш-ш! - перебил Джош. “ Это мой мальчик! Его пронзительный старческий голос поднялся почти до крика.

“Это потрясающе, потрясающе, просто потрясающе!” — воскликнул шкипер Эйб.

Зеф отошел немного в сторону от толпы. Он прикрывал глаза руками и пристально смотрел, выражение его лица выражало сильнейшее волнение.

“ Полагаю, я ее вижу. Кажется, я ее вижу, ” бормотал он себе под нос снова и снова.

Позади него двое стариков поддерживали Неемию, который чувствовал себя, как он выразился, “немного не в своей тарелке из-за того, что думал ”показаться" таким, парень".

На корме у штурвала стоял Нюзл, “бай”. Он слышал стоны; но, будучи всего лишь мальчиком, следует предположить, что он ничего не знал о близости загробного мира, которая была столь очевидна для мужчин, его хозяев.

Прошло несколько минут, и Джоб, имевший в виду ферму, на которую он положил свое сердце, осмелился предположить, что небеса не так близки, как предполагали его товарищи; но, казалось, никто его не услышал, и он погрузился в молчание.

Прошло больше часа, и было уже около полуночи, когда ропот среди наблюдателей возвестил о том, что появилось новое происшествие. Они были еще довольно далеко от арки, но все же что—то было видно отчетливо - огромный зонт глубокого, жгучего красного цвета; но верхушка его была черной, за исключением самой верхушки, которая сияла злобным красным блеском.

“Трон Божий!” - громко воскликнул Зеф и упал на колени. Остальные старики последовали его примеру, и даже старый Неемия приложил немало усилий, чтобы занять это положение.

- Похоже, мы почти не слышим, - хрипло пробормотал он.

Шкипер Эйб резким движением поднялся на ноги. Он никогда не слышал об этом экстраординарном электрическом явлении, наблюдаемом, возможно, раз в сто лет, — “Огненной буре”, которая предшествует некоторым сильным циклоническим штормам; но его опытный глаз внезапно обнаружил, что сияющий красным зонт на самом деле был низким бурлящим водяным холмом, отражающим красный свет. У него не было никаких теоретических знаний, которые могли бы подсказать ему, что это было вызвано огромным воздушным вихрем, но он часто видел форму водяного фонтана.

И все же он все еще пребывал в нерешительности. Все это было настолько непостижимо для него; хотя, конечно, этот чудовищный вращающийся водяной холм, отбрасывающий отраженный огненно-красный блеск, казался ему неуместным в его представлениях о Небесах. А затем, пока он колебался, раздался первый звериный рев приближающегося Циклона. Когда этот звук ударил им в уши, старики посмотрели друг на друга растерянными, испуганными глазами.

“ Подумай, это говорит Бог, ” прошептал Зеф. - Похоже, мы одни из самых безнадежных грешников.

В следующее мгновение дыхание Циклона застряло у них в горле, и Шамракен, возвращающийся домой, прошел через вечные врата.

НА МОСТУ

(Вахта с 8 до 12, и с наступлением темноты был виден лед.)

В ПАМЯТЬ О

14 АПРЕЛЯ 1912 г.

ШИРОТА. 41 град. 16 мин.

Н. Ш., 50 град. 14 мин. В.

Только что пробили два склянки. Девять часов. Ты бы подошел к винд'арду и тревожно принюхался. Да, вот он, безошибочно узнаваемый запах льда, который никогда не забудется ... Запах столь же неописуемый, сколь и безошибочно узнаваемый.

Ты с яростным беспокойством (почти невероятным беспокойством) вглядываешься в уинд'ард и принюхиваешься снова и снова. И ты не переставаешь вглядываться, пока не начинают болеть самые глазные яблоки, и ты почти безумно ругаешься, потому что открылась какая-то дверь, которая выпускает луч бесполезного и опасного света сквозь мрак, сквозь который огромный корабль преодолевает мили.

При малейшем проявлении света на палубе вахтенный офицер временно “ослепляет” его и превращает ночную тьму в двойную завесу мрака, угрожающую ненавистью. Вы ругаетесь и сердито вызываете стюарда, чтобы тот пошел и закрыл дверь или завесил окно, в зависимости от обстоятельств; затем снова ужасное напряжение наблюдения.

Просто постарайся принять все это. Возможно, вы всего лишь молодой человек двадцати шести или двадцати восьми лет, и вы единолично отвечаете за эту огромную массу жизни и богатства, грохочущую на многие мили вокруг. Прошел один час вашей вахты, впереди еще три, и вы уже чувствуете напряжение. И это тоже достаточная причина, потому что, хотя стрелка мостового телеграфа стоит на половинной скорости, вы прекрасно знаете, что машинное отделение имеет свои частные приказы, и скорость не снижается вообще.

И повсюду вокруг, с винд'ард и с лу'ард, вы можете видеть мрак, смутно пронзаемый то в одном, то в другом месте постоянными вспышками фосфоресцирования от разбивающихся морских гребней. Тысячи и десятки тысяч раз вы видите это ... впереди и на любом луче. И ты принюхиваешься и пытаешься отличить холод половинчатого шторма от необычного и того, что я мог бы назвать “личным”, жестокого, уродливого Предчувствия Смерти, которое подкрадывается к тебе ночью, когда ты проходишь в темноте мимо какого-нибудь ледяного холма.

И тогда эти бесчисленные вспышки тусклого свечения, которые вечно вырываются из хаоса невидимых вод вокруг вас, внезапно становятся чем-то угрожающим, что пугает вас; ибо любое из них может означать разбитую воду о невидимый берег какого-нибудь скрытого ледяного острова ночью ... Какое-нибудь наполовину затопленное, инертное, Бесчувственное Ледяное Чудовище, скрывающееся под морскими волнами, пытающееся незаметно прокрасться поперек вашего ялика.

Вы инстинктивно поднимаете руку в темноте, и крик “Сильно по правому борту!”

буквально дрожит у вас на губах; и тогда вы избавлены от необходимости устраивать из себя чрезмерно взволнованное зрелище; ибо теперь вы видите, что особая вспышка фосфоресцирования, которая казалась такой насыщенной льдом, есть не что иное, как любая из десяти тысяч других вспышек морского света, которые появляются и гаснут среди огромных холмов морской пены в окружающей ночи.

И все же снова ощущается этот адский ледяной запах, и холод, который я назвал Холодом Смерти, снова подкрадывается к вам из какого-то неведомого уголка ночи. Вы посылаете весточку впередсмотрящим и человеку в “гнезде" и удваиваете свою собственную заботу о тысячах людей, которые так доверчиво спят на своих койках у вас под ногами ... доверяя вам — молодому человеку — свои жизни ... все. Они и огромный корабль, который так великолепно и слепо шагает сквозь Ночь и ночные Опасности, все, так сказать, в твоей ладони ... Мгновение невнимания, и тысяча смертей падет на голову сына твоего отца! Неужели вы удивляетесь, что наблюдаете за происходящим, и само ваше сердце, кажется, пересохло от тревоги, в такую ночь, как эта!

Четыре звонка! Пять звонков! Шесть звонков! И теперь остается всего час; тем не менее, вы уже трижды почти подали сигнал квартирмейстеру “левый борт” или “правый борт”, в зависимости от обстоятельств; но каждый раз вызванный ночной ужас, дрема, наводящие на размышления пенные огни, адский запах льда и смертельный холод оказывались не настоящими Предвестниками Катастрофы на вашем пути.

Семь склянок! Боже мой! Даже когда сладостные серебристые звуки разносятся в ночи от носа до кормы и уносятся штормом, вы видите что-то близко по правому борту.… Кипение фосфоресцирующих огней над каким-то низменным, погребенным в море объектом во тьме. Ваши ночные бинокли смотрят на это; и тогда, еще до того, как различные наблюдатели успевают доложить о случившемся, вы знаете. “Боже мой!” - вопиет о тебе твой дух. “Боже мой!” Но твой человеческий голос - это грохочущие слова, от которых зависит жизнь и смерть тысячи спящих душ: “Резко по правому борту! Резко по правому борту!” Человек в рулевой рубке бросается на вас с яростью; cry...at а затем, на мгновение потеряв самообладание, крутит руль не в ту сторону. Вы делаете один прыжок и оказываетесь в рулевой рубке. Вокруг вас звенит стекло, и в этот момент вы не осознаете, что несете на своих плечах раму разбитой двери рулевой рубки. Твой кулак бьет перепуганного рулевого под челюсть, а свободной рукой ты хватаешься за спицы и с ревом двигателя разворачиваешь штурвал к себе, унося его в назначенное место. Ваш младший уже вылетел на свой пост на телеграфе, и машинное отделение выполняет приказ, который вы бросили ему, когда прыгали в рулевую рубку. Но ты ... Да ведь ты смотришь, наполовину обезумев, сквозь ночь, наблюдая, как чудовищный нос корабля поворачивается влево на могучем фоне ночи.… Секунды - это удары вечности в этом коротком, потрясающем времени.… И затем, обращаясь вслух к ветру и ночи, ты бормочешь: “Слава Богу!” Потому что она ушла от тебя. А под тобой спят тысячи спящих.

Новый квартирмейстер “вышел на корму” (если использовать старый термин), чтобы сменить другого, и вы, пошатываясь, выходите из рулевой рубки, начиная осознавать неудобства из-за сломанных деревянных конструкций вокруг вас. Кто-то, несколько человек, помогают вам освободиться от дверного проема; и ваш младший испытывает к вам странное уважение, которое, каким-то образом, темнота не способна скрыть.

Затем вы возвращаетесь на свой пост; но, возможно, вас немного подташнивает, несмотря на определенный радостный подъем, который вас воодушевляет.

Восемь склянок! И твой собрат-офицер поднимается, чтобы сменить тебя. Обычная формула пройдена, и вы спускаетесь по ступенькам моста к тысяче спящих.

На следующий день тысячи прохожих играют в свои игры, читают свои книги, обсуждают свои выступления и устраивают свои обычные лотереи, и даже не замечают, что у одного из офицеров немного усталый вид.

Плотник заменил дверь; и некий Квартирмейстер больше не будет стоять за рулем. В остальном все идет своим чередом, и никто никогда не узнает.… Я имею в виду никого за пределами официальных кругов, если только странные слухи не просочатся через стюардов. И у некоего человека нет смертей во имя сына своего отца.

И тысячи людей никогда не узнают. Подумайте об этом, вы, люди, которые спускаются к морю в плавучих дворцах из стали и электрического света. И пусть ваши благословения безмолвно снизойдут на тихого, серьезного, опрятно одетого мужчину в синей униформе, стоящего на мосту. Вы бездумно доверяли ему свои жизни; и ни разу из десяти тысяч разов он вас не подводил. Теперь вы лучше понимаете?

КАПИТАН ЛУКОВОЙ ЛОДКИ

Большой Джон Карлос, капитан "Санта", стоял, глядя на длинное сужающееся окно в огромной серой стене монастыря, в дюжине ярдов от него.

Стена служила фоном причала, а между ней и бортом судна были разбросаны незагруженные снасти и грузы. Лицо капитана, когда он смотрел вверх, на этот единственный иллюминатор, имело необычайно застывшее выражение; а его помощник, маленький сутулый человечек, очень смуглый и худощавый, наблюдал за ним поверх комингса главного люка со странной гримасой наполовину сочувствия, наполовину любопытства.

“Старику, как всегда, плохо”, - пробормотал он с акцентом и на языке, который говорил о более развитом английском. Он перевел взгляд с безмолвной фигуры шкипера, стоявшего на корме, на длинный конус единственного окна, выходившего на возвышающуюся стену монастыря.

Вскоре то, за чем наблюдали двое мужчин, появилось в поле зрения, как это случалось дважды в день, утром и вечером, — длинная вереница монахинь с наполовину закрытыми вуалями, которые, очевидно, поднимались по какой-то лестнице внутри монастыря, на которую падал свет из этого единственного окна.

Большинство женщин спокойно проходили мимо окна, со спокойными лицами глядя перед собой; но то тут, то там молодая монахиня пользовалась случаем, чтобы заглянуть в Плотский Мир, от которого они навсегда отказались. Это были молодые, красивые лица, которые на мгновение выглянули наружу, казавшись вдвойне человеческими из-за обрамлявшего их старинного аскетического одеяния отречения; затем они исчезли из виду в длинной, неуклонно движущейся процессии молчаливых фигур.

Примерно в середине процессии, после того как прошла усталая вереница кажущихся немыми людей, помощник увидел то, чего ждал. Ибо внезапно огромное тело Капитана напряглось и окаменело, когда голова одной из движущихся фигур повернулась и уставилась на набережную. Помощник ясно видел ее лицо. Он был все еще молод и прекрасен, но казался очень белым и безнадежным. Он заметил нетерпеливый, голодный блеск в глазах; а затем то, как чудесно они загорелись, словно странным внутренним огнем, при виде стоявшего там крупного мужчины; и все лицо, казалось, задрожало от живого волнения. Сразу же после этого она прошла мимо, и еще больше немых образовали серую восходящую линию.

“ Боже мой! это он! ” сказал Помощник и взглянул на своего хозяина. Лицо рослого шкипера по-прежнему было поднято и застыло с неподвижным, напряженным взглядом, как будто даже сейчас он видел ее лицо в высоком окне. Его тело все еще было напряженным, а огромные руки крепко сжимали перед его свободного покроя джемпера, натягивая его, бессознательно натягивая на бедра. Еще несколько мгновений он стоял вот так, потеряв всякое представление, кроме воспоминаний, и ошеломленный своими эмоциями. Затем он резко расслабился, словно какая-то струна внутри него оборвалась, и повернулся к открытому люку, где помощник снова склонился над своей работой.

“Мы ее не вытаскиваем”, - отметил про себя Помощник капитана. “Они делали это много лет, насколько я могу видеть и слышать, и ломали свои благословенные земли. Никто ее не вытаскивает! Сразу видно, что она женщина, гораздо больше, чем цветущая монашка!” Во всем этом маленький, кривоплечий Помощник продемонстрировал запас здравого смысла, но также и недостаточную способность понимать, насколько основательная религиозная вера иногда может оказаться камнем преткновения на пути к простому человеческому счастью.

Остается только гадать, как "человек с характером Большого Джона Карлоса" оказался управляющим луковой лодкой. Его имя объясняется тем, что его отец был испанцем, а мать англичанкой. Изначально Большой Джон был в своем роде торговцем, выходившим в море на собственном корабле и торговавшим за границей.

В юности он был помолвлен с Марвоной Деллой, чей отец владел большой собственностью дальше по побережью. Ее отец умер, и она была богатой наследницей, которой добивалась вся молодежь в округе; но он — Большой Джон Карлос — завоевал ее.

Они должны были пожениться по его возвращении из очередного торгового путешествия; но его возлюбленной пришла весть, что он утонул в море; и действительно, он действительно упал за борт; но его подобрал парусник, направлявшийся в Китай, и его друзья потеряли чуть больше года, прежде чем ему удалось добраться домой и сообщить новость о том, что он все еще жив. Ибо это было еще до появления телеграфа, и его единственное письмо потерялось.

Когда, наконец, он добрался домой, то обнаружил печальные перемены. Его возлюбленная с разбитым сердцем стала монахиней в большом монастыре Святого Себастьяна и передала ему все свое богатство и земли. Какие попытки он предпринимал, чтобы поговорить с ней, я не знаю; но если его религиозные убеждения позволили ей умолять ее отказаться от своих обетов и уединения и вернуться в мир, чтобы стать его женой, они, безусловно, не увенчались успехом; хотя вполне возможно, что между ними никогда не было сказано ни слова с тех пор, как она оставила мир позади.

С тех пор на протяжении долгих девяти лет Большой Джон Карлос торговал вдоль побережья. Свое прежнее дело он забросил и теперь кочевал из порта в порт на своем маленьком суденышке. И дважды в год он подходил к маленькой пристани напротив огромной серой стены монастыря и лежал там неделю, год за годом наблюдая за этим длинным узким окном в надежде увидеть хотя бы два кратких проблеска своей потерянной возлюбленной.

Через неделю он уходил. Он всегда оставался там, у старой пристани, целую неделю. Затем, как будто это истощало его силы — как будто боль от всего этого становилась за это время слишком невыносимой, чтобы продолжать, он вытаскивал вещи и уезжал, невзирая на погоду или состояние торговли. Все это маленький извращенец-помощник знал более или менее ясно и в деталях, поскольку узнал об этом во время предыдущих визитов, которые он совершал с Большим Джоном Карлосом в незначительный порт, где стоял монастырь.

А она — что могла подумать и почувствовать молодая монахиня? Как, должно быть, она боролась за то, чтобы вынести серые, утомительные месяцы между далекими друг от друга визитами; и день за днем выглядывала из высокого лестничного окна, когда проходила мимо в длинной безмолвной процессии, чтобы увидеть маленькую луковичную лодку и крупного мужчину, стоящего на корме и наблюдающего — напряженного и молчаливого — за тем, как она мельком проходит мимо в безжалостной веренице фигур. И кое-что из этого маленький Помощник капитана с кривыми плечами тоже смутно осознал и вызвал мгновенное, хотя и сердитое сочувствие. Но его точка зрения была ограниченной и определенной: “Почему, черт возьми, они не убираются отсюда!” - такова была его краткая формула. И это было пределом его воображения, а следовательно, и понимания.

Его собственные религиозные убеждения были из тех, которые воспитываются в доках (в его случае, в лондонских доках) и воспитываются в грязных бараках; и теперь он “опустился до этого лукового шунтирования”, как он бы выразился. И все же, каким бы ни был его недостаток религиозности или даже его беспечность в вопросах этики, он был истинно мужественным человеком.

— Какого черта... — начал он снова, продолжая ворчать сам на себя; и не в силах был представить, что женщина, сделав определенный шаг, может считать, что этот шаг невозможно отследить, - что обычай, вера и, наконец, (порожденная этими двумя) Совесть могут запретить даже мысль об этом, заклеймив это как преступление, которое лишит ее Радости Вечного.

Радость Вечности! Маленький скрюченный человечек ухмыльнулся бы тебе, если бы ты упомянул об этом. “Черт возьми, ты ее не вытащишь!” - был бы его ответ, сопровождаемый обильным запахом табачного сока.

И все же, вполне возможно, что сердце этой женщины даже за это долгое время набралось сил для борьбы за дорогое Счастье — ее сердце, которое все это время молча, тайно и безмолвно осознавало неестественную порочность ее надругательства над своей Женственностью. Визит за визитом, на протяжении долгих лет, ее сердце, должно быть, становилось все более сильным, чтобы положить конец этой пытке, которой подвергся ее разум (затуманенный Облаками Веры) и которую она должна была терпеть всю свою жизнь.

И вот, совершенно неосознанно, из-за верного мозга, который не желал осознавать растущую победу ее сердца, она пришла к состоянию, в котором ее убеждения удерживали ее не больше, чем если бы они были веревками, которые сгнили на ней, что, действительно, можно сказать, и произошло. То, что она была свободна прийти, маленький Помощник увидел своими глазами, своим сердцем и своим умом. Для него это был просто вопрос путей и средств - физических. “Что за черт!” - вот в чем была его загадка.

Почему? С сердитым нетерпением, граничащим с презрением, маленький Помощник спрашивал про себя. Был ли Большой Джон Карлос бит с их религиозными представлениями, как и у других даго! Он не понимал ни причины жалобы, ни того, как она была достигнута; но он знал, как внешний факт, что было нечто подобного рода, которое заразило народы вдоль берегов, по которым он путешествовал. Если бы Большого Джона не беспокоили подобным образом, “какого черта...” И поэтому он вернулся бы к своей привычной формуле, работая яростно, в явном раздражении ума: если он не религиозен, то что это? Разве ты не видишь, как твои глаза, благословенные колодцем, смотрят на него! Разве ты не видишь, что она сумасшедшая, и вдвойне сумасшедшая, раз ушла с ним!”

Почему Джон Карлос не попытался вернуть себе то единственное, чего он желал во всем мире? Возможно (и я думаю, что это очень возможно), в первые годы своего возвращения он так стремился; но молодая монахиня, потрясенная грандиозностью этой мысли, безнадежно обремененная своими обетами, не осмеливалась думать об этом — с ужасом отступила от этого предположения; обратилась с удвоенным рвением к своим религиозным обязанностям, к спокойствию и сладости, миру и радости, которые, как она чувствовала, были потеряны для нее навсегда каким-либо более земным способом.

А затем последовали долгие годы, в течение которых ее сердце тихо и тайно боролось —почти тайно от нее самой — за победу. И мужчина (утратив силу того первого яростного раскаяния в своем намерении завоевать ее — и, возможно, получив отпор, как могло показаться его мужскому уму, безнадежный) снова подпал под влияние религиозных верований, которые правили им в более обычные часы; и так, год за годом, воздерживался от любых дальнейших попыток завоевать ее; стремясь удовлетворить свою душу этими двумя краткими посещениями старой пристани каждый год; каждый раз терпеть безумную неделю тщетных поисков своей возлюбленной.

Однако в нем, как и в той женщине, без его ведома происходило неуклонное разрушение религиозной веры — разложение всего произвольного перед первобытной потребностью человеческого сердца; так что старые барьеры “Невозможности” были теперь всего лишь тенями, которые исчезнут в одно мгновение, когда в следующий раз Сила его Потребности побудит его исполнить желание своего сердца.

Его первая попытка — если она когда—либо была - была результатом его естественной потребности - его Любви; но ему не хватало основы Уверенности в Себе и в своей Силе противостоять Будущему. В самом деле, вполне возможно, что если бы он преуспел с самого начала и добился своего желания, они оба угасли бы в порыве раздумий и страха перед загробной жизнью, а также в Огне Угрызений совести, которые горели бы на их пути все эти годы.

Но теперь, что бы они ни делали, они будут делать — если это когда—нибудь произойдет - со спокойным и решительным Намерением; сначала хорошенько подумав, взвесив все известные издержки, доказав свою силу и осознав крайность своей потребности быть действительно больше всего остального, что можно противопоставить этому. И из—за этого они созрели - им нужен был только последний стимул, чтобы привести в действие готовую Силу, которая концентрировалась годами.

Однако, как ни странно, ни мужчина, ни женщина не знали, как я показал, что они дошли до этого. Их мозги отказывались понимать; их Совесть смотрела, каждый своим слепым оком, в их сердца и не видела ничего, что могло бы оскорбить этическое в них; или, если Совесть своим зрячим оком уловила странный проблеск невозможного зла, последовали часы воображаемого раскаяния, глубокого и болезненного, приводящего к двойной уверенности в мозге (и “Сфабрикованных” Частях) побежденного и наказанного сердца и к более яростным решениям на будущие Пытки во имя Спасения. Но всегда, глубоко внутри, непобедимое сердце боролось за победу, которая с каждым годом становилась все увереннее.

Итак, как вы уже видели, эти двое, мужчина и женщина, всего лишь ждали — мужчина какого-то внешнего стимула, чтобы пустить в ход всю долго сдерживаемую в нем силу, раскрыв ему его истинную природу, развитую и измененную в течение долгих лет боли, пока он едва ли узнает себя в первые мгновения своего пробуждения к этой реальности. И женщина, подсознательно ожидающая, что действия мужчины приведут ее к познанию реальности — к осознанию женщины, которой она стала, женщины, в которую она превратилась, неспособная больше выносить рабство чего-либо, кроме своего сердца, которое подчинилось приказу Матери-Природы. Более того, яростно и непоколебимо стремится обеими руками ощутить запретную радость, принадлежащую ей по Праву Рождения, и спокойно, решительно и немигающе смотреть в будущее с его неразрешимой проблемой Вечной Радости.

И таким образом эти двое стояли, можно сказать, на пороге своей судьбы; ожидая с затуманенными глазами и как бы неосознанно прислушиваясь к приходу неизвестного, который должен дать небольшой толчок вперед и таким образом заставить их переступить границу ко всему естественному и давно желанному счастью.

Кто бы это мог быть?

“Почему они не убираются отсюда?” - спросил Помощник Капитана, который знал всю историю, много лет плавая с большим Джоном Карлосом. Но Первая Рука в ужасе воздел руки и на ломаном английском ясно выразил свое мнение о святотатстве, хотя и не так его выразил.

“К черту святотатство!” - ответил Помощник капитана, пожимая скрюченными плечами. “Я все же предполагаю, что там будет большой переполох, а?

Первая Рука очень определенно намекнула, что будет “шумиха”, которая, как выяснил Помощник капитана, может повлечь за собой некоторые очень неприятные проблемы как для мужчины, так и для женщины, виновных в подобном поступке. Первая Рука говорил (на ломаном английском) так, словно он был Религиозной Совестью своей нации. С подобными вещами нельзя было мириться. В его фразеологии таких слов не было, но он был достаточно определенен.

“Славная, здоровая компания дикарей, вы!” - объяснил Помощник, выслушав много нетерпимой болтовни. “ Разрази меня гром! Если вы не людоеды! И сразу же взвалили на несчастную католическую Веру грехи, свойственные горячим и эмоциональным Людям, чей энтузиазм и предрассудки были бы столь же очевидны, если бы они были вызваны какой-то другой силой, отличной от их Веры, или Верой иной формы и деноминации.

Это был маленький скрюченный помощник капитана, который разговаривал с Большим Джоном Карлосом вечером шестого дня их пребывания у старой пристани. И большой человек слушал в ошеломленном молчании. Все эти шесть дней маленький человек наблюдал утреннюю и вечернюю трагедию, и здравомыслие его свободных мыслей было в нем как на дрожжах. Теперь он говорил, раскрывая все то, что хотел сказать.

“Почему ты никогда не выводишь ее куда-нибудь?” он спросил так многословно. И ему показалось в тот самый вечер, что глаза женщины говорили Капитану то же самое, когда она смотрела своим коротким, немым выражением тоски через небольшое пространство, которое лежало между ними; но которое, так сказать, было на самом деле целой Вечностью. И теперь младший помощник облекал все это в определенные слова — стоял там, орудие Судьбы, или Провидения, или Дьявола, в зависимости от того, как вы можете на это смотреть, его искривленное плечо вздымалось от горячности его речи: —

“Ты не делал этого, Кэптинг”, - сказал он. “Ты ломаешь ее, и ты ломаешь себя, и ничего хорошего из этого нет. Почему бы тебе не подумать что-нибудь! Спаси ее или держись подальше. Если это важно для тебя, то это просто слишком важно для нее! Она прилетит, как маленькая цветущая птичка. Посмотри, как она смотрит на тебя. Она честно просит тебя прийти и ’вытащить’ ее из всего этого — а ты просто стоишь там! Боже мой!”

“ Что я могу сделать? ” хрипло спросил капитан и внезапно схватился руками за голову. Он не задал вопроса и не выразил никакой безнадежности; он просто механически произнес слова, как и множество звуков; потому что в те первые несколько мгновений он был подавлен, задыхался от огромной волны надежды, которая поднялась и забилась в нем, когда слова маленького извращенного Помощника безжалостно пробились сквозь окутывающую пленку Веры.

И внезапно он понял. Он знал, что может это сделать; что все угрызения совести, все узы веры, привычки, слепые страхи за будущее и за Загробную Жизнь - все это отпало от него, как куча бесполезной пыли. До этого момента, как я уже показывал вам раньше, он не знал, что может это сделать, — не знал о своем постоянном и безмолвном развитии. Но теперь, внезапно, всей своей душой и существом, озаренный Надеждой, он заглянул внутрь себя и увидел себя тем человеком, которым он был — человеком, которым он вырос и которым стал. Он знал. Он знал.

“ Она бы... она бы? Вопрос сорвался с его губ непроизвольно, но маленький скрюченный человечек ответил на него.

“Arsk ’er! Черт возьми! - яростно воскликнул он. “ Я знаю, что она придет. Я видел это в ее глазах сегодня вечером, когда она смотрела на тебя. Она сказала так же ясно, как твое "в", почему ты не сводишь меня куда-нибудь? Почему’ не так ли? Ты спросишь, и она прилетит, как птичка.

Младший помощник говорил с горячностью убеждения и не позволял себе удручающего осознания несоответствий. “Арск-эр!” - было его рефреном. Ты придурок!”

- Как? - спросил капитан, внезапно возвращаясь к реальности.

Маленький человечек остановился и споткнулся о свою неготовность. У него не было плана; ничего, кроме своих чувств. Он порылся в своем уме и ухватился за идею.

“ Напиши это на верхней обложке, с мелом, - сказал он, энт. - Наклонись на верхнюю обложку. Когда она придет, укажи на это, и она прочтет”.

- Ха! - сказал капитан странным голосом, как будто он и одобрял, и в то же время что-то вспомнил.

“Тогда она кивнет”, - продолжал маленький человечек. “Никто больше никогда не выглядывает из-за этого окна, едва-едва, во всяком случае, не для того, чтобы подумать о том, чтобы прочесть написанное. И ты сможешь прикрыть это, пока она не должна появиться. Потом мы спланируем, как ее вызволить.

Всю ту ночь Большой Джон Карлос расхаживал по палубе своего маленького суденышка в одиночестве, размышляя и трепеща от прилива надежды и безумной решимости.

Утром он проверил свой план; только написал вопрос на крышке люка особыми словами, которыми не пользовался все эти долгие серые годы; он использовал причудливую, но простую перестановку букв, которая в прежние дни была чем-то вроде языка любви между ними. Вот почему он так странно воскликнул “Ха!”, внезапно вспомнив об этом и испытав сладость от использования этого слова для одной конкретной цели.

В поле зрения медленно появилась вереница серых движущихся фигур, снижающихся. Большой Джон Карлос держал крышку люка повернутой к себе и считал; он точно знал, когда она появится. Сто девятый немой пройдет, и сто десятый покажет лицо его Возлюбленной. Порядок не менялся годами в этом неизменном внутреннем мире.

Когда сто седьмая фигура проходила мимо узкого окна, он повернул крышку люка, так что стала видна надпись, и указал на нее сверху вниз, так что вся его поза должна была немедленно направить ее взгляд на его вопрос, чтобы у нее был небольшой шанс прочитать его в тот краткий миг, который был у нее, когда она медленно проходила мимо узких стекол.

Сто девятая фигура скрылась из виду, и затем он тупо смотрел ей в лицо, когда она появилась в поле зрения, ее глаза уже напряглись, чтобы встретиться с его. Его сердце билось с глухим, тошнотворным стуком, и, казалось, перед глазами у него был лишь легчайший туман; но он знал, что ее взгляд жадно устремился к посланию, и что ее белое лицо внезапно стало еще белее, потревоженное битвой десятков эмоций, выплеснувшихся за одну секунду. Затем она скрылась из виду, и он позволил крышке люка упасть, схватившись за кожухи левой рукой.

Маленький скрюченный человечек подкрался к нему. - Она видела, Захват! У нее нет времени отвечать. Не знаю, была ли она на "э-э-э"еде" или "э-э-э"угрях. Берегись сегодня вечером. Тогда она кивнет. Он произнес все это короткими отрывистыми шепотом, и здоровяк, вытирая лоб, кивнул.

В монастыре женщина (внешне монахиня) уже спускалась по лестнице с трясущимися коленями и разумом, который за несколько коротких мгновений превратился в бушующую бездну надежды. Прежде чем она спустилась на три ступеньки ниже уровня окна, даже когда ее зрительная память все еще хранила послание для прочтения и осмысления ее мозгом, она поняла, что духовно она была покрыта только пеплом Веры, Страха и Вероисповедания. Первоначальная одежда превратилась в ничто в Огне Любви и Боли, которым она была охвачена с годами. Никакие узы не удерживали ее; никакой страх не сковывал ее; ничто в целом мире не имело значения, кроме того, чтобы принадлежать ему всю оставшуюся жизнь. Она приняла и осознала перемену в своем характере, произошедшую в одно мгновение. Восемь долгих лет в ней работали дрожжи любви, которые породили химию боли; но только в это мгновение она узнала и поняла, что развилась настолько сильно, что совершенно изменилась по сравнению с девушкой восьмилетней давности. Тем не менее, за следующие несколько шагов, которые она предприняла, она адаптировалась к новой точке зрения своего нового знания о себе. У нее не было ни малейшей паузы или сомнения, но она с удивленной радостью признала, что пойдет, что теперь все для нее ничего не значит, кроме того, что она пойдет к нему. Желающая, вне всяких слов, которые могли бы выразить ее готовность, рискнуть (да, даже обменять) неизведанную Радость Вечности на эту некую “похлебку”, которую так желало ее изголодавшееся сердце. И, признавшись себе, что она полностью готова, она не думала ни о чем, кроме как передать знание о своем измененном состоянии мужчине, который будет ждать ее в маленькой луковичной лодочке на закате.

В тот вечер, незадолго до наступления сумерек, Большой Джон Карлос увидел, как сто десятая серая фигура быстро кивнула ему, проходя мимо; и он крепко вцепился в саван, пока удушье от эмоций не покинуло его.

В конце концов, Спасение — если его можно назвать таким героическим термином - оказалось до смешного простым делом. Это была духовная тюрьма, которая так долго удерживала женщину — физическое выражение того же самого, было легко заставить отказаться от своего обитателя.

* * * *

Утром, в ожидании, она прочитала, бросив мимолетный взгляд на луковичную лодку, послание, написанное на крышке люка. Она должна была быть у окна в полночь. В тот вечер, поднимаясь в длинной серой веренице немых в последний усталый раз, она кивнула в знак полного согласия.

После того, как ночь густо опустилась на маленькую пустынную пристань, маленький скрюченный помощник капитана и капитан приставили лестницу к борту монастыря. К полуночи они полностью вырезали свинцовую раму из всех частей окна.

Через несколько минут пришла женщина. Капитан в абсолютной тишине протянул свои большие руки и осторожно опустил дрожащую фигуру на трап. Он твердо поддержал ее, и они спустились к причалу и вскоре оказались на борту судна, не обменявшись ни единым словом, которое нарушило бы десять лет одиночества и молчания; ибо, как вы помните, прошло десять лет с тех пор, как Большой Джон Карлос отправился в то печальное плавание.

И теперь, взрослые мужчина и женщина, они стояли рядом друг с другом в тишине сна, которые так долго жили по обе стороны Вечности. И все еще у них не было слов. Юноша и Девушка расстались со слезами; Мужчина и Женщина встретились в глубоком молчании — слишком взрослые и развитые, чтобы слишком легко находить слова в такой жизненный момент. Тем не менее, их очень тихая речь была слишком полной и утонченной, да, и утонченной, для созданных из звуков слов. Оно исходило от них, почти как благоухание души, распространялось вокруг них и становилось видимым только в тихом дрожании рук, которые, сами того не ведая, достигали рук другого. Ибо эти двое были уже взрослыми, как я уже сказал, и приблизились к полному осознанию жизни, и вкус рассола печали все еще ощущался в них. Они созрели под странными Солнцами—Близнецами Любви и Боли - так созревают невидимые плоды души. Их руки встретились, дрожа, и держались долго-долго, пока маленький скрюченный Помощник, спотыкаясь, не пошел на корму, не в силах уйти. Затем крупный мужчина и хрупкая женщина отошли друг от друга, женщина мечтала, в то время как крупный мужчина подошел, чтобы подать руку маленькой Подруге.

Вместе двое мужчин подняли парус на маленьком суденышке и отвязали канаты.

Они оставили Первую и Вторую руки спящими. Вскоре, с легким ветерком с суши, они двинулись к морю.

Погони не было. Весь остаток той ночи маленькая луковичная лодка уходила в таинственную темноту, за рулем сидел крупный мужчина, а рядом с ним женщина; и долгое время царила постоянная тишина общения.

Как я уже говорил, погони не было, и на рассвете маленький скрюченный человечек удивился. Он обыскал пустое море и нашел только их собственную тень на почти спокойных водах. Возможно, у тех, кто узнал об этом из первых рук, сложилось неверное впечатление. Возможно, жители Побережья были шокированы, когда узнали. Возможно, они так и не узнали. Монастыри, как и другие учреждения, могут хранить свои секреты, иногда. Возможно, это был один из таких случаев. Возможно, они помнили, с некоторой долей житейской мудрости, что у них есть Суть; поэтому слишком много беспокойства из—за тени пропавшей монахини. Конечно, не для того, чтобы навлечь дурную славу на их давнюю святость. Конечно, сатане можно доверять и т.д. Мы все можем закончить избитую мысль. Или, может быть, в разных местах были естественные человеческие сердца, которые, зная кое-что об истории этой любовной истории, хранили сочувствие в молчании, а молчание - в сочувствии. Неужели это слишком большая надежда?

В тот вечер мужчина и женщина стояли на корме, глядя в кильватерный след, пока Второй помощник управлял кораблем. Впереди, в сгущающихся сумерках, послышался шум потасовки. У маленького горбатого помощника капитана возникли небольшие разногласия с Первым Помощником, который во второй раз неосторожно употребил параллельное слово для обозначения “Святотатства”. Потасовка продолжалась, потому что маленький скрюченный человечек был настойчив —

- Да будет проклято святотатство! Что за черт...

Физические звуки, выражающие его мнение, заглушали монотонный аккомпанемент его речи. Маленькое суденышко плыло навстречу закату, а двое на корме слепо смотрели вдаль, держась за руки, как двое маленьких детей.

ЛЮДИ ИЗ СОРНЯКОВ

Так вот, в ту ночь, когда я заступил на свою вахту, я обнаружил, что луны нет, и — если не считать того света, который отбрасывал костер, — вершина холма была погружена во тьму. И все же, хотя я не очень испугался, я принял все меры предосторожности, которые пришли мне в голову, и развел костер на приличную высоту, после чего взял свой меч и обошел лагерь.

На краю утесов, защищавших нас с трех сторон, я остановился, вглядываясь в темноту и прислушиваясь; хотя от этого было мало толку из-за силы ветра, который постоянно ревел у меня в ушах. И все же, хотя я ничего не видел и не слышал, вскоре мной овладело странное беспокойство, которое заставляло меня несколько раз возвращаться к краю утесов; но всегда я не видел и не слышал ничего, что могло бы оправдать мои суеверия. И вот, решив не поддаваться фантазии, я избегал границы утесов и больше держался той части, которая господствовала над склоном, вверх и вниз по которому мы совершали наши путешествия к острову внизу и обратно.

Затем, возможно, на полпути к тому времени, когда я наблюдал, до меня донесся из необъятных зарослей водорослей, простиравшихся с подветренной стороны, далекий звук, который все нарастал до моего слуха, нарастая и нарастая в устрашающий вопль, а затем затих вдали в странных всхлипываниях, и так, наконец, до ноты ниже звука ветра. При этих словах, как и следовало ожидать, я был несколько потрясен, услышав такой ужасный шум, доносившийся из всего этого запустения, а затем, внезапно, мне пришла в голову мысль, что крик доносился с корабля, застрявшего в водорослях, и я немедленно подбежал к краю утеса, возвышающегося над водорослями, и уставился в темноту.

Теперь по свету, горевшему в корпусе, я понял, что крик доносился откуда-то издалека справа от нее, и более того, как уверяло меня мое чутье, те, кто находился в ней, ни в коем случае не могли донести до меня свои голоса при таком ветре, который дул в то время.

Итак, некоторое время я стоял, нервно размышляя и вглядываясь в черноту ночи; так, вскоре я заметил тусклое зарево на горизонте, и вскоре показался верхний край луны, и это было для меня очень приятным зрелищем; ибо я уже собирался позвать боцмана, чтобы рассказать ему о звуке, который я слышал; но я колебался, боясь показаться глупым, если больше ничего не произойдет. Затем, как раз когда я стоял и смотрел, как всходит луна, снова раздался этот крик, чем-то похожий на рыдание женщины голосом великана, и он нарастал и усиливался, пока не прорвался сквозь рев ветра с поразительной ясностью, а затем медленно, и, казалось, отдаваясь эхом, он затих вдали, и в моих ушах снова не было слышно ни звука, кроме шума ветра.

При этих словах, пристально посмотрев в ту сторону, откуда донесся звук, я сразу побежал к палатке и разбудил боцмана, ибо я понятия не имел, что может предвещать шум, и этот второй крик стряхнул с меня всю мою застенчивость.

Теперь боцман был уже на ногах почти прежде, чем я перестал трясти его, и, схватив свой большой кортик, который он всегда держал при себе, быстро последовал за мной на вершину холма. Здесь я объяснил ему, что слышал очень устрашающий звук, который, казалось, исходил с просторов континента водорослей, и что, когда шум повторился, я решил позвать его; ибо я знал, что это может быть сигналом для нас о какой-то надвигающейся опасности. На это боцман похвалил меня, хотя и упрекнул в том, что я не решился позвать его при первом появлении плача, а затем, последовав за мной к краю подветренной скалы, он постоял там со мной, ожидая и прислушиваясь, возможно, шум мог повториться снова.

Наверное, около часа мы стояли там очень тихо и прислушивались; но до нас не доносилось ни звука, кроме непрерывного шума ветра, и поэтому к тому времени, когда нам несколько надоело ждать, а луна уже хорошо взошла, боцман знаком пригласил меня обойти лагерь вместе с ним. Теперь, как только я отвернулся, случайно взглянув вниз на чистую воду прямо подо мной, я был поражен, увидев, что неисчислимое множество огромных рыб плывет от континента водорослей к острову. При этом я подошел ближе к краю; потому что они шли так прямо к острову, что я ожидал увидеть их близко к берегу; но я не смог разглядеть ни одной; потому что, казалось, все они исчезали в точке, удаленной примерно на тридцать ярдов от берега, и при этом, будучи пораженным как количеством рыб, так и их странностью, а также способом, которым они постоянно приближались, но так и не достигли берега, я позвал боцмана подойти и посмотреть; ибо он отошел на несколько шагов.

Услышав мой зов, он прибежал обратно, на что я указал на море внизу. При этих словах он наклонился вперед и стал очень пристально всматриваться, и я вместе с ним; однако ни один из нас не мог понять смысла столь любопытного зрелища, и поэтому некоторое время мы наблюдали, причем боцман был заинтересован не меньше меня

Вскоре, однако, он отвернулся, сказав, что мы поступили глупо, стоя здесь и разглядывая каждое любопытное зрелище, когда нам следовало бы заботиться о благополучии лагеря, и поэтому мы начали обходить вершину холма. Итак, пока мы наблюдали и слушали, мы допустили, чтобы огонь угас до самого неразумного минимума, и, следовательно, хотя луна уже взошла, она ни в коем случае не была такой яркой, как должна была освещать лагерь.

Заметив это, я подошел поближе, чтобы подбросить дров в костер, и тут, едва я пошевелился, мне показалось, что в тени палатки что-то шевельнулось. И с этими словами я побежал к тому месту, издавая крик и размахивая мечом; но я ничего не нашел, и поэтому, чувствуя себя несколько глупо, я повернулся, чтобы развести костер, как и было моим намерением, и пока я был так занят, ко мне подбежал боцман, чтобы узнать, что я видел, и в то же мгновение из палатки выбежали трое мужчин, все они проснулись от моего внезапного крика. Но мне нечего было им сказать, кроме того, что мое воображение сыграло со мной шутку и показало мне нечто такое, чего мои глаза не могли найти, и после этого двое мужчин вернулись, чтобы продолжить свой сон; но третий, здоровяк, которому боцман отдал вторую саблю, пошел с нами, захватив свое оружие; и, хотя он хранил молчание, мне показалось, что он уловил часть нашего беспокойства; и, со своей стороны, я не жалел о его компании.

Вскоре мы подошли к той части холма, которая нависала над долиной, и я подошел к краю обрыва, намереваясь заглянуть вниз; потому что долина обладала для меня очень нечестивым очарованием. И все же, едва взглянув вниз, я вздрогнул, подбежал к боцману и дернул его за рукав, и при этом, заметив мое волнение, он молча последовал за мной, чтобы посмотреть, что вызвало во мне такое тихое волнение.

Теперь, когда он оглянулся, он тоже был поражен и мгновенно отпрянул; затем, соблюдая большую осторожность, он снова наклонился вперед и уставился вниз, и в этот момент рослый моряк подошел сзади, ступая на цыпочках, и наклонился, чтобы посмотреть, что за штуку мы обнаружили. Таким образом, каждый из нас смотрел вниз на самое неземное зрелище; ибо вся долина под нами была полна движущихся существ, белых и нездоровых в лунном свете, и их движения были чем-то похожи на движения чудовищных слизней, хотя сами существа не имели с ними никакого сходства по своим очертаниям; но напомнили мне обнаженных людей, очень мясистых и ползающих на животах; однако их движениям не хватало удивительной быстроты. И теперь, заглянув немного через плечо боцмана, я обнаружил, что эти отвратительные твари поднимаются из похожего на яму пруда на дне долины, и внезапно я вспомнил множество странных рыб, которых мы видели плывущими к острову; но все они исчезли, не достигнув берега, и я не сомневался, что они попали в яму через какой-то известный им естественный ход под водой.

У каждого из этих существ под нами было по две короткие и толстые руки; но концы, казалось, разделялись на ненавистные и извивающиеся массы маленьких щупалец, которые скользили туда-сюда, когда существа передвигались по дну долины, а на их задних концах, там, где у них должны были расти ноги, были другие мерцающие сгустки; но не следует предполагать, что мы видели эти существа ясно.

Сейчас едва ли возможно передать то необычайное отвращение, которое вызвал у меня вид этих человеческих слизняков; да и я не смог бы, да и не думаю, что стал бы; ибо, если бы мне это удалось, тогда других вырвало бы так же, как меня, спазм наступил бы без предчувствия и был порожден настоящим ужасом. И вдруг, пока я смотрел, изнемогая от отвращения и дурных предчувствий, в поле зрения, всего в сажени под моими ногами, появилось лицо, не похожее ни на одно другое лицо, которое я видел даже в кошмарном сне. И это действительно было лицо из ужасного ночного кошмара.

При этих словах я мог бы закричать, будь я в меньшем ужасе; потому что огромные глаза, размером с кусочки короны, клюв, похожий на клюв перевернутого попугая, и волнообразные движения его белого и скользкого тела, похожие на движения слизняка, вызвали во мне оцепенение смертельно раненного. И пока я оставался там, мое беспомощное тело согнулось и застыло, боцман изрыгнул мне в ухо могучее проклятие и, наклонившись вперед, ударил по твари своей абордажной саблей; ибо в то мгновение, когда я это увидел, она поднялась вверх почти на ярд. Теперь, при этом действии боцмана, я внезапно овладел собой и оттолкнулся вниз с такой силой, что мне показалось, будто я последовал за тушей животного; ибо я потерял равновесие и какое-то мгновение головокружительно танцевал на краю вечности; а затем боцман схватил меня за пояс, и я снова оказался в безопасности; но в то мгновение, в течение которого я боролся за равновесие, я обнаружил, что поверхность утеса почти скрыта множеством тварей, которые поднимались к нам; и я понял, что это не так. повернулся к боцману и крикнул ему, что их тысячи, они толпятся вокруг нас. Тем не менее, он уже ушел от меня, подбежав к костру и крича людям в палатке, чтобы они спешили к нам на помощь, спасая свои жизни, а затем он прибежал обратно с огромной охапкой травы, а за ним прибежал рослый моряк, неся горящий пучок от костра, и так через несколько мгновений у нас было пламя, и люди приносили еще травы; потому что у нас был очень хороший запас на вершине холма; за что благодарение Всевышнему.

Едва мы разожгли один костер, как боцман крикнул рослому моряку, чтобы тот развел другой, дальше по краю утеса; и в то же мгновение я закричал и побежал к той части холма, которая выходила в открытое море; потому что я увидел множество движущихся предметов на краю обращенного к морю утеса. Теперь здесь было довольно темно, потому что по этой части холма были разбросаны несколько больших каменных глыб, и они удерживали как свет луны, так и свет от костров. Здесь я внезапно наткнулся на три огромные фигуры, крадущиеся к лагерю, и за ними я смутно разглядел, что были и другие. Затем, с громким криком о помощи, я бросился на троих, и, когда я атаковал, они встали на дыбы, и я обнаружил, что они нависли надо мной, и их мерзкие щупальца потянулись ко мне.

Затем я начал биться и задыхаться, меня затошнило от внезапного зловония, зловония существ, с которыми я уже успел познакомиться. И тут что-то вцепилось в меня, что-то скользкое и мерзкое, и огромные жвалы впились мне в лицо; но я ударил ножом вверх, и тварь упала с меня, оставив меня ошеломленным, больным и слабо бьющим. Затем позади послышался топот ног, и внезапно вспыхнуло пламя, и боцман крикнул что-то ободряющее, и тотчас же он и рослый моряк бросились передо мной, разбрасывая огромные пучки горящей водоросли, которые они несли, каждый из них, на длинной тростинке. И тотчас же твари исчезли, поспешно соскользнув с края утеса.

И вот, вскоре я стал более самостоятельным человеком, и меня заставили вытирать со своего горла слизь, оставшуюся от лап чудовища; а потом я бегал от костра к костру с сорняками, подкармливая их, и так прошло некоторое время, в течение которого мы были в безопасности; потому что к тому времени у нас были костры по всей вершине холма, и чудовища смертельно боялись огня, иначе мы все были бы мертвы той ночью.

Теперь, незадолго до рассвета, мы обнаружили, во второй раз с тех пор, как мы были на острове, что нашего топлива не хватит нам на ночь с той скоростью, с какой мы были вынуждены его сжигать, и поэтому боцман приказал матросам тушить каждый второй костер, и таким образом мы на некоторое время отсрочили то время, когда нам придется столкнуться с заклинанием темноты, и с тем, чего в настоящее время от нас скрывали костры. И вот, наконец, мы добрались до конца зарослей водорослей и камышей, и боцман крикнул нам, чтобы мы очень внимательно следили за краями утеса и наносили удар в тот момент, когда что-нибудь покажется; но если он позовет, все должны были собраться у центрального костра для последней схватки. И после этого он взорвал луну, которая скрылась за огромной грядой облаков.

Так обстояли дела, и мрак сгущался по мере того, как огни опускались все ниже и ниже. Затем я услышал, как человек выругался на той части холма, которая лежала в стороне от континента сорняков, его крик донесся до меня против ветра, и боцман крикнул нам всем быть осторожными, и сразу после этого я ударил по чему-то, что беззвучно возвышалось над краем утеса напротив того места, откуда я наблюдал.

Прошла, наверное, минута, а затем со всех концов вершины холма донеслись крики, и я понял, что люди сорняков настигли нас, и в то же мгновение рядом со мной над краем появились двое, поднимаясь с призрачной тишиной, но двигаясь гибко. Первого я пронзил где-то в горле, и он упал навзничь; но второй, хотя я проткнул его насквозь, поймал мой клинок пучком своих щупалец и хотел было вырвать его у меня; но я ударил его ногой в лицо, и при этом, будучи, я полагаю, скорее удивленным, чем раненым, он выпустил мой меч и немедленно исчез из виду.

В общей сложности это заняло не более десяти секунд; но я уже заметил, что немного справа от меня появились еще четверо, и мне показалось, что наша смерть, должно быть, очень близка, потому что я не знал, как нам справиться с этими существами, приближающимися так смело и с такой скоростью. Тем не менее, я не колебался, но бросился на них, и теперь я не наносил ударов; но резал им лица, и обнаружил, что это было очень эффективно; ибо таким образом я разделался с тремя за такое же количество ударов; но четвертый перемахнул прямо через край утеса и встал на меня сзади, как и те, другие, когда боцман пришел мне на помощь. При этом я уступил, испытывая очень сильный страх; но, услышав вокруг себя крики борьбы и зная, что помощи ждать не приходится, я бросился на зверя; затем, когда он наклонился и протянул одно из своих пучков щупалец, я отпрыгнул назад и рубанул по ним, и сразу же за этим последовал удар в живот, и при этом он превратился в корчащийся белый шар, который катался туда-сюда, и так, в агонии, добравшись до края обрыва, он упал, а я остался один. больной и почти беспомощный от отвратительного зловония этих тварей.

К этому времени все костры по краям холма превратились в тускло светящиеся горки углей; хотя тот, что горел у входа в палатку, все еще горел ярко; но это мало помогало нам, потому что мы сражались слишком далеко от непосредственного круга его лучей, чтобы извлечь из этого пользу. И все же луна, на которую я теперь бросил отчаянный взгляд, была не более чем призрачным очертанием за огромной грядой облаков, которые проплывали над ней, затем, даже когда я посмотрел вверх, бросив взгляд как бы через левое плечо, я с внезапным ужасом увидел, что что-то появилось у меня за спиной, и в тот же миг я почувствовал слабый запах и испуганно отскочил в сторону, поворачиваясь на ходу. Так я был спасен в самый момент моей гибели, потому что щупальца существа скользнули по моей шее сзади, когда я прыгнул, а затем я ударил, раз и снова, и победил.

Сразу же после этого я обнаружил, что что-то пересекает темное пространство, лежавшее между тусклым холмиком ближайшего костра и тем, что лежало дальше на вершине холма, и поэтому, не теряя ни секунды, я подбежал к этому существу и дважды рубанул его по голове, прежде чем оно успело встать на задние лапы, в этом положении я научился сильно их бояться. Тем не менее, не успел я убить этого, как на меня набросилась, может быть, дюжина человек; они тем временем бесшумно перелезли через край утеса. При этих словах я увернулся и как безумный помчался к пылающему холмику ближайшего костра, звери преследовали меня почти так же быстро, как я мог бежать; но я добежал до костра первым, и тогда, внезапно пришедшая мне в голову мысль, я воткнул острие своего тесака в тлеющие угли и обрушил на тварей их град, и при этом я на мгновение ясно увидел множество белых, отвратительных лиц, вытянутых в мою сторону, и коричневых, чавкающих жвал, у которых верхний клюв смыкался с нижним; и слипшиеся челюсти, у которых верхний клюв смыкался с нижним; и слипшиеся челюсти. извивающиеся щупальца все время трепетали. Затем снова воцарился мрак; но я тут же направил на них еще один и еще один поток горящих углей, и сразу же увидел, как они отступили, а затем исчезли.

При этом я увидел, что по всем краям вершины холма костры были разбросаны подобным образом; потому что другие использовали это приспособление, чтобы помочь им в их тяжелом положении.

Вскоре после этого у меня была короткая передышка, звери, казалось, испугались; однако я был полон дрожи и оглядывался по сторонам, не зная, когда кто-нибудь из них или несколько нападут на меня. И всякий раз я поглядывал на луну и молился Всевышнему, чтобы облака поскорее рассеялись, иначе мы все были бы мертвы; и затем, пока я молился, внезапно раздался очень ужасный крик одного из мужчин, и в тот же момент что-то упало с края утеса передо мной; но я расколол это или когда-либо это могло подняться выше, и в моих ушах все еще эхом отдавался внезапный крик, донесшийся с той части холма, которая лежала слева от меня; и все же я не осмеливался покинуть свое место, потому что сделать это значило бы погибнуть. я рисковал всем, и поэтому я остался, измученный напряжением невежества и собственным ужасом.

Опять же, у меня было небольшое заклинание, во время которого я был свободен от приставаний; ничего не попадалось в поле зрения, насколько я мог видеть справа или слева от себя; хотя другим повезло меньше, о чем мне рассказали проклятия и звуки ударов, а затем, внезапно, раздался еще один крик боли, и я снова посмотрел на луну и громко помолился, чтобы она вышла и осветила нас хоть немного, прежде чем мы все будем уничтожены; но она оставалась скрытой. Затем внезапная мысль пришла мне в голову, и я во весь голос крикнул боцману, чтобы он положил большой арбалет в центральный костер, потому что таким образом у нас должно получиться большое пламя — дрова очень хорошие и сухие. Дважды я кричал ему, говоря: “Сожги лук! Сожги лук!” И он немедленно ответил, крикнув всем мужчинам, чтобы они бежали к нему и отнесли это к огню; что мы и сделали и отнесли это к центральному костру, а затем со всех ног побежали обратно на свои места. Таким образом, через минуту у нас появилось немного света, и свет становился все ярче по мере того, как огонь охватывал огромное бревно, а ветер раздувал его до пламени. И вот я выглянул наружу, проверяя, не показалась ли какая-нибудь мерзкая рожа над краем передо мной, справа или слева от меня. Однако я ничего не увидел, кроме, как мне показалось, одного трепещущего щупальца, появившегося немного справа от меня; но какое-то время больше ничего.

Возможно, примерно через пять минут последовала еще одна атака, и в этой я был близок к тому, чтобы расстаться с жизнью из-за своей глупости, отважившись подойти слишком близко к краю обрыва; потому что внезапно из темноты внизу вынырнул комок щупалец и схватил меня за левую лодыжку, и немедленно я принял сидячее положение, так что обе мои ноги оказались над краем пропасти, и только по милости Божьей я не нырнул головой вперед в долину. И все же, как бы то ни было, я подвергся огромной опасности; ибо животное, державшее мою ногу, сильно напрягло ее, пытаясь стащить меня вниз; но я сопротивлялся, используя свои руки и сиденье, чтобы поддерживать себя, и поэтому, обнаружив, что оно не может достичь моего конца таким образом, оно несколько ослабило напряжение и укусило меня за сапог, прорезав жесткую кожу и почти раздробив мизинец; но теперь, когда мне больше не приходилось использовать обе руки, чтобы удержаться на ногах, я рубанул с большой яростью, обезумев от боли и боли в ногах. смертельный страх, который это существо навело на меня; и все же я не сразу освободился от зверя; ибо оно поймало лезвие моего меча; но я выхватил его прежде, чем оно успело как следует ухватиться, возможно, тем самым несколько порезав его щупальца; хотя в этом я не могу быть уверен, потому что они, казалось, не хватались за предмет, а присасывались к нему; затем, через мгновение, удачным ударом я искалечил его, так что оно освободило меня, и я смог вернуться в состояние некоторой безопасности.

И с этого момента мы были свободны от приставаний; хотя мы ничего не знали, кроме того, что спокойствие людей-сорняков лишь предвещало новое нападение, и так, наконец, наступил рассвет; и за все это время луна не пришла нам на помощь, будучи полностью скрытой облаками, которые теперь закрыли всю дугу неба, придавая рассвету очень унылый вид.

И как только стало достаточно светло, мы осмотрели долину; но нигде не было никого из людей-сорняков, нет! и даже никого из их убитых, потому что казалось, что они унесли все это и своих раненых, и поэтому у нас не было возможности осмотреть монстров при дневном свете. И все же, хотя мы не могли наткнуться на их трупы, все края утесов были покрыты кровью и слизью, и от последней постоянно исходило отвратительное зловоние, характерное для зверей; но от этого мы мало страдали, ветер относил его далеко с подветренной стороны и наполнял наши легкие сладким и полезным воздухом.

Вскоре, видя, что опасность миновала, боцман позвал нас к центральному костру, на котором все еще горели остатки большого лука, и здесь мы впервые обнаружили, что один из людей ушел от нас. После этого мы начали поиски на вершине холма, а затем в долине и на острове, но не нашли его.

МОРСКИЕ КОНЬКИ

- И мы под водой, детка,

Туда, куда уходят Дикие Лошади,

Лошади с хвостами

Размером с старых китов

Все танцуют подряд,

И когда ты воскликнешь "Вау!"

Эти дивилы действительно уходят!”

- Как получилось, что ты поймал моего конька, дедушка? - спросил Небби, поскольку он задавал тот же вопрос каждый раз на протяжении прошлой недели, когда его дородный голубоглазый дедушка напевал старую балладу о морских коньках, которую, однако, он никогда не заканчивал приведенной выше частью.

“Например, он был немного слабоват, Небби, и я дал ему хорошую обойму с топором, прежде чем он смог убежать”, - объяснил его дед, лгущий с неподражаемой серьезностью и наслаждением.

Небби слез со своего любопытного на вид жеребца, просто перетащив его вперед, зажав между ног. Он осмотрел его необычную, похожую на единорога голову и, наконец, дотронулся пальцем до синяка на черной краске, покрывавшей нос.

“ Это там ты его ударил, дедуля? серьезно спросил он.

“Да”, - сказал его дедушка Закчи, беря коня странной формы и рассматривая потрескавшуюся краску. “Да, я сильно ударился при падении”.

- Он мертв, дедушка? - спросил мальчик.

“ Ну, ” сказал дородный старик, ощупывая коня с ног до головы огромным большим пальцем, - что-то среднее, типа того. Он открыл хитроумно изогнутую пасть и посмотрел на костяные зубы, которыми он ее снабдил, а затем серьезно прищурился одним глазом на выкрашенное в красный цвет горло. “ Да, ” повторил он, “ между делом, Небби. Никогда не отпускай его к воде, детка, потому что он, может быть, снова ожил бы, и ты бы точно проиграла.

Возможно, старый Дайвер-Закчи, как его называли в маленькой морской деревушке, - думал, что вода может повредить клей, которым он прикрепил хвост большого бонито к тому месту, которое он называл стартовым концом любопытного на вид животного. Он вырезал все это из хорошего куска мягкой желтой сосны размером четыре фута на десять дюймов без сучков; и к задней части он прикрепил хвост вышеупомянутого бонито; ибо это была не обычная лошадь, как вы можете подумать; это был настоящий (как описал его Закки) морской конек, которого он поднял со дна моря для своего маленького внука, когда занимался дайвингом.

На вырезание животного у него ушло много долгих часов, и сделано оно было во время его перерывов между погружениями на борту водолазной баржи. Само это существо было плодом его собственной чрезвычайно плодовитой фантазии и Веры его маленького внука. Ибо Закки сочинял бесконечные и странные истории о том, что он ежедневно видел на дне моря, и в течение многих зимних вечеров Небби “вырезал кораблики” у большой печи, пока старик курил и плел невероятные небылицы, которые были так удивительно реальны и возможны для мальчика. И из всех историй, которые старый ныряльщик рассказывал в своей причудливой манере, ни одна так не взволновала Небби, как история о морских коньках.

Сначала это была всего лишь обрывочная история, навеянная старой балладой, которую Закки так часто напевал, наполовину бессознательно. Но постоянные расспросы Небби дали столько предложений для новых дополнений, что в конце концов потребовался почти целый долгий вечер, чтобы История о Морских коньках была рассказана должным образом, начиная с того места, где Закки увидел первую Лошадь, которая ела морскую траву, как вам заблагорассудится, и заканчивая тем местом, где Закки увидел, как малышка Марта Таллет скакала на ней, как катушечный ковбойщик; и благодаря этому огромному усилию воображения история о Лошадях быстро разрослась и включила в себя каждого ребенка, прошедшего Долгий путь из Нью-Йорка. деревня.

“Поеду ли я кататься на этих морских коньках, дедуля, когда умру?” Небби серьезно спросил.

“Да”, - рассеянно ответил дедушка Закки, попыхивая кукурузным початком. “Да, "как" - это не так, Небби. Вроде как нет”.

“Может быть, я скоро умру, дедуля?” Небби с тоской предположил. “Многие маленькие мальчики умирают, не успев повзрослеть”.

“Тише! бай! Тише!” - Сказал Гранфер, внезапно осознав, что говорит ребенок.

Позже, когда Небби много раз выдавал свою чрезвычайно высокую потребность в смерти, чтобы прокатиться на морских коньках вокруг своего дедушки, работающего на морском дне, старый Закки внезапно нашел менее радикальное решение этой проблемы.

- Я, Небби, конечно, приготовлю тебе одну, - сказал он, - и ты покатаешь ее по кухне.

Это предложение чрезвычайно обрадовало Небби и практически свело на нет его нетерпение относительно даты своей смерти, которая должна была дать ему свободу в море и всем морским конькам в нем.

В течение долгого месяца каждый вечер старого Закки встречал маленький и серьезный мальчик, желавший узнать, “поймал ли он кого-нибудь” в тот день или нет. Тем временем Закки честно работал с уже описанным куском желтой сосны размером четыре на десять дюймов. Он сформулировал свое представление о том, что могло бы представлять собой настоящего морского конька, чему способствовали проясняющие вопросы Небби относительно того, были ли у морских коньков хвосты, как у настоящей лошади, или как у настоящих рыб; носили ли они подковы; кусались ли они?

Это были три пункта, вызывавшие определенное любопытство Небби; и результаты были достаточно определенными в готовой работе; ибо Гранфер снабдил странное существо костяными зубами “барабан” и работоспособной челюстью; двумя приземистыми, но огромными ногами, рядом с тем, что он назвал “луками”; в то время как к “старну” он прикрепил хвост бонито, о котором уже упоминалось, расположив его так, как Госпожа Природа прикрепляет его к бонито, то есть “торпедоносцами”, так что два его плавника касались земли, когда лошадь находилась в движении. положение и, таким образом, превосходно укрепил его с помощью этого намека, взятого непосредственно из работы Великого Плотника.

Настал день, когда лошадь была закончена и последний слой краски высох ровным и твердым. В тот вечер, когда Небби прибежал встречать Закки, он услышал в сумерках голос своего Дедушки, кричавшего: “Эй, Кобыла! Эй, Кобыла!” - немедленно последовал щелчок кнута.

Небби пронзительно закричал и, обезумев от возбуждения, помчался на шум. Он сразу понял, что Гранферу наконец удалось поймать одного из коварных Морских коньков. По—видимому, это существо было несколько неподатливым; потому что, когда Небби подъехал, он обнаружил дородную фигуру Гранфера, сильно натягивающего крепкие поводья, которые, как Небби смутно видел в сумерках, были прикреплены к приземистому черному чудовищу:

“ Эй, Кобыла! ” взревел Гранфер и яростно хлестнул воздух кнутом. Небби визжал от восторга и бегал кругами, пока Гранфер боролся с животным.

“ Привет! Привет! Привет! ” крикнул Небби, приплясывая с ноги на ногу. “ Ты поймал меня, дедуля! Ты поймал меня, дедуля!”

“Да”, - сказал Гранфер, чья борьба с существом, должно быть, была невероятной, потому что он, казалось, тяжело дышал. “Теперь она успокоится, детка. Держи себя в руках!” И он передал поводья и кнут взволнованному, но наполовину испуганному Небби. “ Положи на нее руку, Наб, ” сказал старина Закки. - Это успокоит ее.

Небби повиновался, немного нервничая, и тут же отстранился.

- Она вся мокрая, она мокрая! - воскликнул он.

“ Да, ” сказал Гранфер, стараясь скрыть восторг в своем голосе. “Она прямо из воды, детка”.

Это было совершенно верно; это было последнее художественное усилие воображения Гранфера; он спустил лошадь за борт как раз перед тем, как покинуть водолазную баржу. Он достал из кармана полотенце и вытер лошадь, шипя при этом.

“А теперь, детка, - сказал он, - чувствуй себя хорошо и заставь ее отвезти тебя домой”.

Небби оседлал лошадь, безуспешно попытался щелкнуть кнутом, крикнул: “Ну и дела! Ну и дела!” И понеслось прочь — две маленькие, худые голые ножки, мелькающие в темноте с огромной скоростью, сопровождаемые пронзительным и повторяющимся “Ну и дела!”

Гранфер Закки стоял в сумерках, счастливо смеясь, и вытаскивал трубку. Он медленно наполнил ее и, включив фонарик, услышал возвращающийся галоп лошади. Небби вскочил и великолепно закружился вокруг своего Дедушки, напевая довольно задыхающимся голосом:

- И мы под водой, детка.

Туда, куда уходят Дикие Лошади,

Лошади с хвостами

Размером с старых китов

Все танцуют подряд,

И когда ты воскликнешь "Вау!"

Эти деббилы действительно уходят!”

И он снова пустился галопом.

Это произошло неделей ранее, и теперь Небби расспрашивает Гранфера Закки о том, действительно ли Морской конек жив или мертв.

- Надо думать, у них на небесах есть морские коньки, дедуля? - задумчиво произнес Небби, снова садясь верхом на коня.

- Конечно, - сказал Гранфер Закки.

- Малышка Марты Таллет попала на небеса? - спросил Небби.

- Конечно, - снова сказал Гранфер, посасывая трубку.

Небби довольно долго молчал, размышляя. Было очевидно, что он перепутал небеса с Владениями Морских коньков; разве Гранфер сам не видел, как малыш Марты Таллет катался на одном из Морских коньков. Небби сказал миссис Таллет по этому поводу; но она только натянула фартук на голову и плакала, пока, наконец, Небби не улизнул, чувствуя себя довольно неуклюжим.

“ Ты когда-нибудь видел ангелов с крыльями на Морских коньках, Гранфер? - Спросил Небби через некоторое время, полный решимости получить дополнительную информацию, которая подкрепила бы его идеи.

“ Ага, ” сказал гранфер Закки. “ Их целые косяки. Их целые косяки, да.

Небби был очень доволен.

- А можно им немного покататься, Гранфер? спросил он.

- Конечно, - сказал старина Закки, потянувшись за своим кошельком.

- Так же хорошо, как и я? - с тревогой спросил Небби.

“ Середнячок рядом. Середнячок рядом, да, - сказал гранфер Закки. - Ну, Наб, - продолжил он, внезапно осознав всю полноту возможностей вопроса. - некоторые из этих леди Эйнгельс, как всегда, делают сальто назад и никогда не бросают мяч, детка.

Следует опасаться, что представление Гранфера Закки о леди-ангеле сформировалось во время случайных посещений цирка. Но Небби был должным образом впечатлен и в тот же день сильно ударился головой, пытаясь выполнить элементарное сальто назад.

2

Несколько вечеров спустя Небби прибежал навстречу старому Закчи с нетерпеливым вопросом:—

“ Ты видел, как малышка Джейн Мелли ездит на лошадях, дедушка? серьезно спросил он.

“Да”, - сказал Гранфер. Затем, внезапно осознав, что означал этот вопрос: —

“ Что не так с гелем миссис Мелли? - спросил он.

“ Мертв, ” спокойно ответил Небби. “ Миссис Кей сэс, в деревню снова пришла лихорадка, дедуля.

Голос Небби звучал весело, потому что лихорадка посетила деревню несколько месяцев назад, и гранфер Закки забрал Небби жить на баржу, подальше от опасности заражения. Небби все это доставляло огромное удовольствие, и с тех пор он часто молил Бога послать еще одну лихорадку с сопутствующими ей возможностями снова вернуться к жизни на борту водолазной баржи.

“ Мы будем жить на барже, дедушка? - спросил он, покачиваясь рядом со стариком.

“ Может быть! Может быть! - рассеянно сказал старый Закки несколько взволнованным голосом.

Гранфер оставил Небби на кухне, а сам отправился в деревню наводить справки; в результате он упаковал одежду и игрушки Небби в хорошо вымытый пакет из-под сахара и на следующий день забрал мальчика на баржу, жить. Но в то время как Гранфер шел пешком, неся мешок со снаряжением, Небби проделал весь путь верхом, большую часть которого проделал потрясающим галопом. Он даже отважно скакал по узкому трапу без перекладин. Это правда, что Гранфер Закки старался держаться как можно незаметнее; но об этом или о необходимости такой бдительности Небби, к счастью, ничего не знал. Нед, насосист, и Бинни, которые обслуживали воздуховод и спасательный трос, когда гранфер Закчи был внизу, встретили его самым сердечным образом.

3

Жизнь на борту водолазной баржи была для Небби очень счастливым временем. Это было счастливое время и для Гранфера Закки и двух его людей, потому что ребенок, постоянно игравший среди них, напомнил им об их юности. Был только один момент, из-за которого возникли какие-либо проблемы, и это была забывчивость Небби во время катания по воздушной трубе, когда он упражнял своего Морского конька.

Нед, насосчик, очень настойчиво говорил с Небби по этому поводу, и Небби пообещал запомнить, но, как обычно, вскоре забыл. Они вывели баржу за пределы бара и поставили ее на якорь над буем, отмечавшим подводные операции Гранфера. День был на редкость погожий, и до тех пор, пока сохранялась погода, они намеревались оставить баржу там, просто отправив маленькую плоскодонку на берег за провизией.

Для Небби все это было просто великолепно! Когда он не катался на своем Морском коньке, он разговаривал с матросами или нетерпеливо ждал у трапа, когда большой медный головной убор Гранфера поднимется из воды, когда на борт медленно поднимут воздушную трубку и спасательный круг. Или же обязательно был слышен его пронзительный молодой голос, когда он перегибался через перила и, вглядываясь в глубину внизу, пел: —

- И мы под водой, детка.

Туда, куда уходят Дикие Лошади,

Лошади с хвостами

Размером с старых китов

Все танцуют подряд.

И когда ты воскликнешь "Вау!"

Эти деббилы действительно уходят!”

Возможно, он рассматривал это как некое заклинание, с помощью которого можно привлечь внимание Морских коньков.

Каждый раз, когда лодка причаливала к берегу, она приносила печальные известия о том, что сначала тот, а потом и другой отправились в Долгий Путь; но Небби интересовали главным образом дети. Каждый раз, когда его Дедушка выныривал из глубины, Небби нетерпеливо приплясывал вокруг него, пока не отвинчивался большой шлем; тогда следовал его неизбежный нетерпеливый вопрос: — Видел ли дедушка, как Эндрю носил маленький гель; или видел, как маленький мальчик Марти катался на морских коньках? И так далее.

“Конечно”, - отвечал Гранфер; хотя несколько раз это было его первым намеком на то, что упомянутый ребенок умер; новость дошла до баржи с какой-то проходящей лодки, пока он был на дне моря.

4

“ Послушай, Небби! ” сердито крикнул Нед, насосщик. - В следующий раз, когда ты пойдешь кататься по воздуховоду, я обязательно разогну твою лошадь для растопки.

Все это было чистой правдой; Небби забыл и сделал это снова; но хотя обычно он с пониманием относился к увещеваниям Неда и обещал лучшее, сейчас он стоял, глядя на этого человека с гневным вызовом. Предположение о том, что его Морской конек сделан из дерева, вызвало в нем бурю горечи. Ни на одно мгновение он не допускал, чтобы такая ужасная мысль пришла ему в голову; даже когда в отчаянной атаке он выбил щепку из носа Морского конька и предал безжалостное дерево внизу. Он просто отказался особо смотреть на это место; его свежее детское воображение позволило ему вскоре снова увериться в том, что все хорошо; что он действительно катался на “гениальном” Морском коньке. В своей серьезности и решительном притворстве он даже избегал показывать гранферу Закки это место и просить его починить его, как бы он ни хотел, чтобы его починили. Гранфер всегда чинил для него свои игрушки, но это починить было невозможно. Это был настоящий Морской конек, а не игрушка. Небби решительно отгонял свои мысли от возможности какой-либо другой Веры, хотя вполне вероятно, что такие ментальные процессы были скорее подсознательными, чем сознательными.

И вот теперь Нед сказал смертельную вещь, практически голыми словами. Небби задрожал от гнева и яростного унижения своей гордости за морского конька. Он быстро огляделся в поисках самого верного способа отомстить за жестокое оскорбление и увиделвоздушную трубку - предмет, вокруг которого был устроен переполох. Да, это разозлило бы Неда! Небби развернул своего странного скакуна и помчался обратно к трубе. Там с сердитой и злобной неторопливостью он остановился и заставил большие передние копыта своего необыкновенного чудовища наступить на воздуховодную трубу.

“ Ах ты, юный дьяволенок! - взревел Нед, едва способный поверить в то, что увидел. - Ах ты, юный дьяволенок!

Небби продолжал стучать большими копытами по трубке, свирепо глядя на Неда вызывающими голубыми глазами. После чего терпение Неда лопнуло и покинуло его, и сам Нед прибыл во плоти в спешке и с немалой энергией. Он ударил одного ногой, и Морской Конек пролетел по палубе и врезался в низкий фальшборт. Небби закричал, но это был скорее крик ужасного гнева, чем страха.

“ Я выброшу эту проклятую штуку за борт! ” крикнул Нед и побежал довершать свое ужасное святотатство. В следующее мгновение что-то обхватило его правую ногу, и маленькие, отчетливо острые зубы впились в голую голень под закатанными брюками. - Закричал Нед и быстро и зловеще сел на палубу, рассчитанным на то, чтобы потрясти его организм во всех смыслах этого слова.

Небби освободился от него в тот момент, когда его укус возымел действие; и теперь он нянчился с черным чудовищем из своих снов и наяву. Он стоял на коленях там, у фальшборта, глядя горящими от гнева и безмерного страдания глазами на последствия мощного пинка Неда, потому что Нед был одет в блушеры на босу ногу. Сам Нед все еще терпел сидячее соприкосновение с колодой; он еще не закончил выражать свои мысли; не то чтобы Небби был в этомменее всего заинтересован ... Гнев и отчаяние воздвигли стену свирепого безразличия вокруг его сердца. Больше всего он желал смерти Неда.

Если бы сам Нед был менее шумным, он услышал бы Бинни даже раньше, чем тот это сделал; потому что этот здравомыслящий человек, к счастью для гранфера Закчи, прыгнул к воздушному насосу и теперь, работая, изливал большую часть содержимого своей души брошенному Неду. Как бы то ни было, память и уши Неда сработали сообща, и он вспомнил, что совершил последнее преступление в Календаре Водолаза ... Он покинул насос, когда его ныряльщик все еще был под водой. Порох, воспламенившийся в довольно значительном количестве под ним, едва ли мог сдвинуть Неда с места быстрее. Он издал короткий вопль и бросился к насосу; в тот же миг он обнаружил, что Бинни был там, и его вздох облегчения был таким же неистовым, как молитва. Он вспомнил о своей ноге и завершил свой путь к насосу, прихрамывая. Здесь он качал одной рукой, а другой исследовал следы зубов Небби. Он обнаружил, что кожа почти не повреждена; но больше всего в исправлении нуждался его характер; и, конечно, со стороны Небби было очень неприлично проявлять такую фамильярность.

* * * *

Бинни втягивал спасательный круг и воздуховод, потому что Гранфер Закки поднимался по длинной веревочной лестнице, которая вела со дна моря, чтобы узнать, что стало причиной беспрецедентного прекращения подачи воздуха.

Это был очень рассерженный Дедушка, который вскоре, услышав справедливое изложение фактов, энергично и решительным образом прикоснулся влажной, но мозолистой рукой к анатомии Небби. И все же Небби не плакал и не говорил; он просто крепко вцепился в Морского конька;а Гранфер продолжал колотить. Наконец Гранфер удивился продолжающемуся отсутствию возражений со стороны Небби и повернул молодого человека другим концом, чтобы выяснить причину столь решительного молчания.

Лицо Небби было очень белым, и слезы, казалось, были опасно близки; но даже их близость ни в коей мере не умаляла выражения невыразимого вызова, которое смотрело на Гранфера и весь мир с его лица. Гранфер несколько мгновений смотрел на него с серьезным вниманием и сомнением, а потом решил перестать пороть этот атом голубоглазого упрямства. Он молча посмотрел на Морского конька, которого Небби так крепко сжимал, и понял, как заставить Небби слезть вниз ... Небби должен пойти и попросить прощения у Неда за попытку съесть его (Гранфер подавил смешок), иначе Морского конька заберут.

Лицо Небби, однако, не изменилось, разве что голубые глаза засияли более яростным вызовом, который высушил в них подозрение на слезы. Гранфер поразмыслил над ним, и ему в голову пришла свежая идея. Он унесет Морского конька обратно на дно моря; и тогда он снова оживет и уплывет, и Небби никогда больше его не увидит, если Небби в ту же минуту не пойдет к Неду и не попросит у Неда прощения. Гранфер был необычайно суров.

В голубых глазах, возможно, мелькнул едва заметный проблеск испуга; но он был затуманен неверием; и, в любом случае, на той стадии нрава Небби это было бессильно сдвинуть его с трона безмерного гнева. Он решил с той свирепой отвагой поджигателя лодок, что, если Гранфер действительно совершит такой ужасный поступок, он (Небби) “встанет на колени передРоупером” и будет молить Бога убить Неда. В сознании его ребенка возникло еще большее желание отомстить.… Он становился на колени перед Недом; он молился Богу “вслух”. Таким образом, Нед должен был заранее узнать, что он обречен.

В этот момент вдохновенного Намерения Небби втрое погрузился в его Ауру Неумолимого Гнева. Он выразил свою еще большую мрачность в самых потрясающих словах, какие только были возможны:

“Это дерево!” - сказал Небби, свирепо глядя на Гранфера с каким-то яростным, болезненным, ужасным торжеством. “Он больше не вернется живым!”

Затем он разрыдался от этого ужасного акта разочарования и, вырвавшись из мягко удерживающей руки Гранфера, бросился на корму, спустился по трапу в кают-компанию, где в течение часа прятался под койкой и в мрачном молчании отказывался от любого предложения поужинать.

Однако после ужина он появился, весь в слезах, но не сломленный. Он принес Морского конька с собой вниз; и теперь, когда трое мужчин ненавязчиво наблюдали за ним со своих мест вокруг маленького столика, им стало ясно, что Небби преследует какую-то определенную цель, которую он пытается замаскировать под величественной, но безрезультатной небрежностью.

- Эй, - сказал дедушка Закки очень строгим голосом, - иди сюда и попроси прощения у Неда, или я вытащу на берег этого Морского конька вместе со мной, и ты меня больше никогда не увидишь, и я никогда больше не поймаю тебя, Небби.

Ответом Небби была попытка броситься к трапу, но Гранфер протянул длинную руку, которую можно было бы описать как обладающую радиусом маленького кадди. В результате Небби оказался зажатым лицом в угол, в то время как гранфер Закчипосадил Морского конька себе на колени и задумчиво поглаживал его, покуривая послеобеденную трубку.

Вскоре он выбил трубку и, протянув руку, поставил Небби у себя на коленях.

- Небби, детка, - сказал он в своей серьезной, доброжелательной манере, - иди и попроси прощения у Неда, и ты получишь это обратно, чтобы поиграть в жену.

Но Небби еще не дали времени стряхнуть с себя облако негодования; и даже когда он стоял рядом с Гранфером, он мог видеть огромный синяк на краске, там, где сработал "блюхер" Неда, и сломанную хвостовую плавучесть, которая была сломана, когда бедного морского конька с такой силой швырнуло о низкий фальшборт баржи.

- Нед - злобный свиночеловек! - сказал Небби, с новой силой разозлившись на рабочего с насосом.

“ Тише, бай! ” сказал Гранфер с неподдельной суровостью. “У тебя был прекрасный шанс прийти в себя, но ты им не воспользовался, и теперь я преподам тебе урок, который ты запомнишь!”

Он встал и сунул Морского конька подмышку; затем, положив руку на плечо Небби, направился к трапу, и через минуту все они были на палубе баржи. Вскоре Гранфер снова превратился из добродушного и дородного гиганта в покрытое каучуком чудовище с куполом на конце. Затем, с медлительностью и торжественностью, приличествующими столь ужасному совершению правосудия, Гранфер быстро накинул спаньярд на шею Морского конька длиной примерно в сажень, в то время как Небби наблюдал за происходящим с побелевшим лицом.

Когда это было сделано, Гранфер встал и тяжелыми шагами направился в сторону, держа Морского конька подмышкой. Он начал медленно спускаться по деревянным перекладинам веревочной лестницы, и вскоре видны были только его плечи и медныйнаконечник. Небби в отчаянии уставился вниз; он смутно различал Морского конька. Казалось, он покачивается на сгибе руки Гранфера. Несомненно, он собирался уплыть. Затем плечи Гранфера и, наконец, его большая медно-коричневая голова исчезли из виду, и вскоре только легкое покачивание лестницы и натягивание воздуховода и спасательного троса говорили о том, что там, внизу, кто-то есть, во всей этой серости водяных сумерек; ибо Гранфер часто объяснял Небби, что на морском дне всегда “вечер”.

Небби раз или два всхлипнул сухим, противным звуком, застрявшим у него в горле; затем целых полчаса он лежал на животе у трапа, молчаливый и настороженный, глядя вниз, в воду. Несколько раз ему казалось, что он совершенно уверен, что видит что—то плывущее со странными, покачивающимися движениями немного под водой; и вскоре он начал петь тихим голосом:

- И мы под водой, детка,

Туда, куда уходят Дикие Лошади,

Лошади с хвостами

Размером с старых китов

Все танцуют подряд,

И когда ты воскликнешь "Вау!"

Эти деббилы действительно уходят!”

Но, казалось, у этой песни не было силы очаровать Морского Конька, и он замолчал, пропев ее, может быть, дюжину раз. Он ждал Гранфера. У него была смутная надежда, которая росла, что Гранфер намеревался привязать его к прядильне, чтобы оно не могло уплыть; и, возможно, Гранфер возьмет его с собой, когда придет. Небби почувствовал, что он действительно попросил бы у Неда прощения, если бы только Гранфер снова привел с собой Морского конька.

Чуть позже поступил сигнал, что Гранфер собирается подняться, и Небби буквально задрожал от волнения, когда спасательный круг и воздушная трубка медленно, рука за рукой, вошли внутрь. Он увидел, как смутно обозначился большой купол шлема с линией воздуховода, уходящей вниз под обычным “забавным” углом, прямо в верхнюю часть купола (это был шлем старого типа). Затем шлем всплыл над водой, и Небби ничего не смог разглядеть, потому что "ободки” на воде мешали ему видеть. Показались широкие плечи Гранфера, а затем и он сам, и Небби увидел, что Морского конька на самом деле с ним нет. Небби побледнел. Гранфер действительно отпустил Морского Конька. На самом деле Гранфер Закки привязал Морского конька к каким-то жестким корешкам морских водорослей на дне, чтобы он не всплывал предательски на поверхность; но Небби было ясно только, что Морской конек действительно “ожил” и уплыл.

Гранфер ступил на палубу, и Бинни снял огромный шлем, в то время как Нед прекратил последний, медленный оборот рукоятки насоса.

Именно в этот момент Небби обернулся к Неду с белым, осунувшимся личиком, на котором буквально горели его голубые глаза. В тот момент Нед был наверняка обречен! И затем, даже в момент своего Намерения, Небби услышал, как Гранфер сказал Бинни:

- Да, я достаточно надежно пришвартовал его к спуньярну.

Гнев Небби внезапно утратил свою смертоносность, уступив место внезапной сладкой химии надежды. Мгновение он колебался между новой, смутной мыслью и своим быстро уменьшающимся желанием отомстить. Новая, смутная мысль стала менее смутной, и он еще больше склонялся к ней; и так, в одно мгновение, избавился от своего Достоинства и подбежал к гранферу Закки:

- Чкак оно ожило, Гранфер? - спросил он, затаив дыхание, с бесконечным рвением и ожиданием ребенка.

“ Да! - сказал гранфер Закки с очевидной суровостью. “ Теперь ты точно потерял самообладание, детка. Все время плывешь и плывешь, круг за кругом.

Глаза Небби внезапно заблестели, когда Новая Идея приняла в его юном мозгу наиболее определенную форму.

Гранфер, смотревший на него глазами, полными невероятной суровости, был совершенно не в восторге от безобидного эффекта его ожидаемо уничтожающего известия об окончательной и очевидной гибели Морского конька. И все же Небби не сказал ни слова, чтобы дать Гранферу представление о грандиозном плане, который быстро созрел в его дерзкой детской голове. Раз или два он открывал рот для следующего вопроса, затем снова погружался в безопасное молчание, словно инстинктивно понимая, что может спросить что-то такое, что вызовет подозрения у Гранфера.

Вскоре Небби снова прокрался к трапу и там, лежа на животе, снова стал смотреть вниз, на море. Теперь его гнев был почти полностью поглощен великой, великолепной Новой Идеей, которая наполнила его таким огромным восторгом, что он едва мог лежать спокойно или перестать громко петь во весь голос.

Несколькими мгновениями ранее он намеревался “как следует преклонить колени” и “вслух” молить Бога, чтобы Нед был убит быстро и мучительно; но теперь все изменилось. Хотя, в каком-то безразличном смысле, в своем здравом детском уме, он не простил Неда.... Грех Неда, конечно, был непростителен, предположительно “во веки веков” — Конечно, до завтрашнего дня! Тем временем Небби никогдадаже не думал о нем, разве что как о человеке, чье замешательство в настоящее время должно стать последним отблеском славы его (Небби) предполагаемого достижения. Не то чтобы Небби продумал все это таким образом, разделив на отдельные идеи; но все это было в этом молодом и бурлящем head...in то, что я мог бы назвать Хаосом Решимости, поддерживающим (поскольку это могло бы быть одинокое судно) одну ясную, энергичную Идею.

До вечера Гранфер Закки спускался еще дважды, и каждый раз, когда он возвращался, Небби серьезно расспрашивал его о действиях Морского конька; и каждый раз Гранфер рассказывал одну и ту же историю (с напускной строгостью) о том, что Морской конек “просто плыл туда-сюда”; и "может быть, теперь ты жалеешь, что не попросил прощения у Неда, когда тебе было велено!"

Но в глубине души Гранфер решил, что Морского конька можно будет благополучно поймать завтра.

5

Той ночью, когда трое мужчин спали в маленькой кают-компании, маленькая фигурка Небби бесшумно соскользнула с койки, стоявшей под койкой гранфера Закки. Он бесшумно скользнул к трапу и прокрался наверх, в теплую ночь, его рубашка (причудливого покроя, как у Гранфера) мягко касалась его худых босых ног, когда он двигался в темноте по палубам баржи.

Небби подошел к остановке, где водолазный костюм Гранфера был аккуратно повешен на “раму”; но это было не то, чего хотел Небби. Он наклонился к нижней части “рамы” и поднял маленький лючок квадратного шкафчика, где покоился большой медный шлем с куполом, тускло поблескивающий в тусклом свете звезд.

Набby сунул руку в шкафчик и вытащил шлем, держась обеими руками за воздуховод. Он неуклюже понес его к трапу, с каждым его шагом воздушная трубка отсоединялась от лебедки.

Он нашел шлем слишком неуклюжим и круглым, чтобы его можно было легко надеть на его собственную кудрявую голову, и поэтому, после одной-двух попыток, изобрел метод переворачивания шлема набок, а затем опускания на колени и просовывания в него головы; после чего, приложив неимоверные усилия, он победоносно поднялся на колени и начал на ощупь перебираться через край трапа на деревянные перекладины веревочной лестницы Гранфера, которую никто не поднимал. Ему удалось твердо опереться на левую ногу, затем на правую; и так он начал спускаться, медленно и с трудом, огромный шлем неуклюже раскачивался на его маленьких плечах.

Его правая нога коснулась воды на четвертой ступеньке, и он остановился, опустив другую ногу рядом с первой. Вода была приятно теплой, и Небби колебался совсем недолго, прежде чем решился на следующий шаг. Затем он снова остановился и попытался заглянуть в воду. От этого движения большой шлем откинулся назад, так что — внутри него — восхитительно дерзкий маленький носик Небби получил удар, от которого его решительные голубые глаза наполнились слезами. Он оторвал левую руку от лестницы, держась за нее правой, и попытался снова водрузить неуклюжий шлем на место.

Он был, как вы понимаете, по колено в воде, и перекладина, на которую он взгромоздился, была скользкой с той особенной скользкостью, которую так хорошо умеют создавать дерево и вода. Одна босая нога Небби соскользнула, и тут же другаясоскользнула. Огромный шлем сильно закачался и довершил опасность, потому что внезапное напряжение выдернуло его руку из веревки между перекладинами. Внутри шлема раздался приглушенный вскрик, и Небби отчаянно замахал маленькой рукой в темноте по направлению к лестнице; но было слишком поздно; он падал. Раздался всплеск; не очень сильный всплеск для такого большого мальчишеского сердца и отваги; и никто не услышал ни его, ни тихого булькающего писка, который донесся из глубин большого медного шлема. А затем, через мгновение, осталась только слегка потревоженная поверхность воды, и воздушная трубка плавно и быстро вышла из барабана.

6

Именно в странном свете раннего утра, когда лимонно-золотые отблески зари появились на сером Востоке, Гранфер обнаружил то, что произошло. Обладая способностью бодрствовать, которая так часто является преимуществом здорового возраста, он вышел рано утром, чтобы набить трубку, и обнаружил, что койка Небби пуста.

Он быстро поднялся по маленькой лесенке. На палубе вытяжная труба тихо шептала свою историю, и Гранфер бросился к ней, страшным голосом зовя Бинни и Неда, которые сонно вскочили в своих тяжелых фланелевых панталонах.

Они быстро, но осторожно втянули воздуховод; но когда огромный купол шлема приблизился к ним, Небби там не было; только на резьбе одного из старомодных винтов с накатанной головкой они обнаружили несколько золотистых вьющихся прядей Небби.

Гранфэр, его большие мускулистые руки дрожали, он начал влезать в резиновый костюм, двое мужчин молча помогали ему. Не прошло и ста пятидесяти секунд, как он исчез под тихим морем, которое расстилалось, все серое, лимонного оттенка и совершенно спокойное на рассвете. Нед крутил ручку насоса и время от времени нескрываемо вытирал глаза тыльной стороной свободной волосатой руки. Бинни, который принадлежал к более суровому типу, хотя и не менее сердечному, хранил мрачное молчание, сосредоточив все свое внимание на дыхательной трубке и спасательном круге; его рука нежно лежала на леске в ожидании сигнала. По ощущениям, подниманию и опусканию трубки и лески он мог сказать, что гранфер Закки забрасывал ее круг за кругом, описывая все большие круги на морском дне.

Весь тот день Гранфер рыскал по морскому дну, каждый раз оставаясь внизу так надолго, что в конце концов Бинни и Нед были вынуждены возразить. Но старик повернулся к ним и зарычал в каком-то безмолвном гневе и агонии, которые заставили их замолчать и позволить ему идти своей собственной походкой.

В течение трех дней Гранфер продолжал свои поиски, море оставалось спокойным, но ничего не нашел. На четвертый день Гранфер Закки был вынужден провести баржу через отмель, потому что с Севера задул сильный ветер и дул две недели, унылые и свирепые, каждый день которых Гранфер вместе с Бинни и Недом обыскивал берег в поисках “отступающего” моря. Но у моря было одно из его тайных настроений, и оно ничем не выдавало себя.

К концу двухнедельной непогоды наступил штиль, и они снова вывели баржу в море, чтобы снова приступить к своей повседневной работе. Теперь было мало смысла продолжать поиски мальчика. Баркас снова стална прежнее место, и Гранфер спустился; и первое, что он увидел в сером полумраке воды, был Морской конек, все еще надежно пришвартованный длинной спуньярн к зарослям густых водорослей на морском дне.

Вид этого существа вызвал у старого Закки ужасное чувство; оно сразу показалось Небби настолько знакомым, что у него возникло ощущение и беспричинное впечатление, что "бай”, несомненно, где-то рядом; и все же, в то же время, гротескное, неодушевленное существо было видимым воплощением Страшной Причины невыразимого одиночества и опустошенности, которые теперь так сильно овладели его старым сердцем. Он свирепо посмотрел на него сквозь толстое стекло своего шлема и наполовину занес топор, чтобы ударить по нему. Затем, с внезапным отвращением, он протянул руку, притянул к себе безмолвного коня и безумно обнял его, как будто это действительно был сам мальчик.

Вскоре старый гранфер Закки успокоился и вернулся к своей работе; и все же сотни раз он ловил себя на том, что оглядывается в водянистых сумерках в ту сторону — оглядывается жадно и безрассудно и на самом деле прислушивается внутри своего шлема к звукам, которые вечное безмолвие моря, возможно, никогда не донесет через его немые воды, которые являются Барьерами Тишины вокруг одинокого ныряльщика в странном подземном мире вод. И тогда, только что осознав, что больше нет того, кто мог бы издавать столь желанные звуки, Гранфер снова возвращался с мрачной душой и одиночеством к своей работе. И все же через некоторое время он снова будет смотреть и слушать.

С течением дней старый Закки становился все спокойнее и безропотнее; и все же он держал неподвижного Морского конька привязанным в тихом сумраке воды к корешкам водорослей на морском дне. И все больше и больше, он начинал оглядываться по сторонам; и все меньше и меньше это казалось бесполезным или неразумным занятием.

За несколько недель эта привычка развилась до такой степени, что он перестал осознавать ее. Он продлевал время пребывания под водой по любой причине, поскольку это касалось его здоровья, и становился странно “суровым”, когда Нед и Бинни делали ему замечания, предупреждая, чтобы он не оставался так долго под водой, иначе ему наверняка придется заплатить обычное наказание.

Только один раз Гранфер сказал слово в объяснение, и то это было явно непреднамеренное замечание, вырвавшееся у него из—за накала его чувств: -

“Как будто я чувствую, что ты рядом со мной, когда я внизу”, - пробормотал он наполовину связно. И двое мужчин поняли; ибо это было именно то, что они смутно предполагали. Им нечего было ответить, и вопрос был закрыт.

Обычно теперь, спускаясь каждое утро, Гранфер останавливался возле Морского конька и “осматривал его”. Однажды он обнаружил, что хвост бонито отклеился; но это он аккуратно исправил, прочно закрепив его на нужном месте куском веревочного шпагата. Иногда он гладил лошадь по голове своей огромной рукой и бормотал совершенно бессознательно: “Эй, кобыла!”, когда она тихо подпрыгивала под его прикосновением. Время от времени, когда он, тяжело покачиваясь, проходил мимо в своей неуклюжей одежде, легкое журчание воды в его “кильватерном следе” заставляло Лошадь странно поворачиваться к нему; и после этого она некоторое время раскачивалась и медленно возвращалась в тишину; в то время как Гранфер стоял и наблюдал за ней, бессознательно напрягая слух, в этом месте, где не было ни звука.

Таким образом прошло два месяца, и Гранфер смутно осознавал, что его здоровье пошатнулось; но это знаниене принесло ему страха; только зачатки неопределенного удовлетворения - ощущение, что, возможно, он “скоро увидит Небби”. Однако эта мысль никогда не была определенно осознанной; и никогда, конечно, ни в какой форме не формулировалась. И все же это возымело свое действие в виде смутного удовлетворения, на которое я уже намекал, которое принесло новое чувство легкости в сердце Гранфера; так что однажды, работая, он обнаружил, что бессознательно напевает старую балладу о морских коньках.

На мгновение он остановился, весь охваченный воспоминаниями; затем повернулся и вгляделся в сторону Морского конька, который неясной тенью безмолвствовал в спокойной воде. В тот момент ему показалось, что он услышал тонкое эхо своей напевной песни в тихих глубинах вокруг себя. Однако он ничего не увидел и вскоре убедился, что ничего не слышал, и снова вернулся к своей работе.

Несколько раз в начале того дня старый Гранфер ловил себя на том, что напевает старую балладу, и каждый раз яростно сжимал губы, чтобы не слышать звук, из-за боли в воспоминаниях, которую вызывала в нем старая песня; но вскоре все было забыто в напряженном слушании; ибо внезапно старый Закхи был уверен, что слышит песню, доносящуюся откуда-то из вечных сумерек вод. Дрожа, он повернулся и уставился на Морского конька, но ничего нового не увидел, и он больше не был уверен, что вообще что-то слышал.

Это случалось несколько раз, и каждый раз Гранфер тяжело переворачивался в воде и прислушивался с напряжением, в котором сейчас слышалось что-то от отчаяния.

Ближе к вечеру того же дня Гранфер снова что-то услышал, но на этот раз отказался верить своим ушам и мрачно продолжил работу. И вдруг, внезапно, для сомнений больше не осталось места ... Где-то далеко за его спиной, среди серых сумерек, запел пронзительный, нежный детский голосок. Он услышал его с поразительной ясностью, несмотря на шлем и окружающую воду. Действительно, это был звук, который он услышал бы через все Горы Вечности. Он огляделся, сильно дрожа.

Звук, казалось, исходил из серости, которая обитала вдали за небольшим лесом подводных растений, которые тянулись вверх своими корнями, такими тихими и бесшумными, из близлежащей долины на морском дне.

Пока Гранфер смотрел, все вокруг него погрузилось в чудесную и довольно ужасную Черноту. Это прошло, и он снова смог видеть, но как-то, можно сказать, по-новому. Пронзительное, милое, детское пение прекратилось, но рядом с Морским коньком что-то было ... маленькая, проворная фигурка, которая заставила Морского конька подпрыгнуть и привязаться к причалам. И вдруг маленькая фигурка оказалась верхом на Морском коньке, а Конь был свободен, и две мелькающие ножки погнали его по морскому дну к Гранферу.

Гранферу показалось, что он встал и побежал навстречу мальчику; но Небби увернулся от него, Морской конек великолепно изогнулся; и тотчас же Небби принялся скакать галопом вокруг Гранфера, распевая:

- И мы под водой, детка,

Туда, куда уходят Дикие Лошади,

Лошади с хвостами

Размером с старых китов

Все танцуют подряд,

И когда ты воскликнешь "Вау!"

Эти деббилы действительно уходят!”

Голос голубоглазой крошки был невыразимо радостным; и внезапно огромная молодость вторглась в Гранфера, и ликование было за пределами всякого понимания.

7

Наносу баржи Нед и Бинни были в большом сомнении и тревоге. Погода становилась тяжелой и угрожающей в течение всего позднего дня; и теперь она достигла кульминации в виде ужасающего черного шквала, который быстро надвигался на них.

Раз за разом Бинни пытался подать знак Гранферу Закчи, чтобы тот поднимался; но Гранфер обвивал своим спасательным кругом выступающий из морского дна каменный выступ; так что Бинни был бессилен что-либо сделать, потому что на борту не было второго комплекта водолазного снаряжения.

Все, что могли сделать двое мужчин, - это ждать в глубокой тревоге, поддерживая постоянную работу насоса и ожидая сигнала, которого так и не последовало; потому что к тому времени старый Гранфер Закки сидел очень тихо, прижавшись к скале, вокруг которой он привязал свою удочку, чтобы Бинни не подал ему сигнала, как Бинни стал делать, когда Гранфер оставался внизу, из всех соображений благоразумия.

И все это время Нед включал ненужный насос, и далеко внизу, в серой глубине, воздух выходил непрерывной чередой пузырьков вокруг большого медного шлема. Но Гранфер дышал воздухом небесной сладости, совершенно не нуждаясь в воздухе, который Нед добросовестно посылал ему.

Шквал налетел в яростной пелене дождя и пены, и неуклюжее старое суденышко развернулось, сильно раскачиваясь на своем канате, который издавал негромкий звенящий звук, терявшийся в реве ветра. Неслыханное позвякивание каната внезапно оборвалось с глухим стуком, когда он оборвался; и обрывистая старая баржа рухнула бортом под тяжестью шквала. Она дрейфовала с поразительной быстротой, и спасательный круг и воздуховод вылетели с жужжанием разматывающихся барабанов и разошлись с двумя разнозвучными звуками, которые были отчетливо слышны в мгновенном затишье среди рева шквала.

Бинни побежал на нос, чтобы попытаться перелезть через другую кеджу, но теперь он снова с криком бросился на корму. Нед все еще продолжал механически качать, с выражением тупого, ошеломленного ужаса в глазах; насос бесполезно гнал струю воздуха через сломанный остаток воздуховода. Баржа уже находилась в четверти мили с подветренной стороны от места погружения, и матросам оставалось только поднять фок-мачту и попытаться безопасно провести ее через мель, которая теперь была прямо у них подветренной.

Внизу, в море, старый гранфер Закки изменил свое положение; это произошло из-за рывка за воздуховод. Но Гранфер был вполне доволен; не только на мгновение, но и на Вечность; ибо пока Небби так радостно скакал вокруг него, все изменилось; во всех серых сумерках бездны появились странные и неуловимые огни, которые, казалось, уводили все дальше и дальше в изумительные и бесконечно прекрасные дали.

“ Ты меня слушаешь, дедуля? Старый Закки услышал слова Небби и внезапно обнаружил, что Небби настаивает на том, чтобы он наперегонки с ним пересек странно прославленные сумерки, которые теперь связывали их навеки.

- Конечно, конечно, - ничуть не смутившись, ответил Гранфер Закчи, и Небби развернул своего скакуна.

- Ну и дела! - взволнованно крикнул Небби, и его маленькие ножки начали великолепно мелькать впереди; сэтим Дедушкой он бодро и неторопливо бежал вторым.

И так прошли Гранфер Закчи и Небби в Страну, где маленькие мальчики могут вечно кататься на Морских коньках и где Расставание становится одной из Забытых Печалей.

И Небби помчался великолепным галопом; может быть, насколько я имею право знать, к самому Престолу Всемогущего, распевая пронзительно и сладко:

- И мы под водой, детка,

Туда, куда уходят Дикие Лошади,

Лошади с хвостами

Размером с старых китов

Все танцуют подряд,

И когда ты воскликнешь "Вау!"

Эти деббилы действительно уходят!”

А над головой (неужели это было всего в дюжине морских саженей!) неслись белогривые кони моря, обезумевшие от великолепия шторма и безжалостно перебрасывающие с гребня на гребень деревянную упряжь, с которой свисал кусок сломанной спуньярны.

МОЙ ДОМ БУДЕТ НАЗЫВАТЬСЯ ДОМОМ МОЛИТВЫ

(Случай из жизни отцаэра Джонсона, римско-католического священника.)

“И Великая Бездна Жизни”.

Ирландская деревня отца Джонсона не ирландская. По какой-то неизвестной причине она многоязычная. Это, можно сказать, самая необычная семья.

Я взял с собой своего друга Джеймса Пелпла на послеобеденную прогулку, чтобы навестить священника в его новом доме, потому что он переехал с тех пор, как я видел его в последний раз. Пелпл знал об отце Джонсоне понаслышке и сильно его не одобрял. Нет другого слова, чтобы описать его чувства.

“Хороший человек, да”, - замечал он. “Но если все, что вы мне говорите, и половина того, что я слышу от других, правда, он слишком распущенный. Его ритуал...”

“ Я никогда не был у него дома, ” перебил я. “ Я знаю его только как мужчину. Как мужчина, я люблю его, как вы знаете; как священник, я восхищаюсь им. О его ритуале я ничего не знаю. Я не верю, что он тот человек, который может быть излишне небрежен в жизненно важных вопросах ”.

“Именно так! Именно так!” - сказал Пелпл. -Я ничего не знаю, но слышал кое-что очень странное.

Я улыбнулся про себя. Конечно, у отца Джонсона есть несколько необычных способов. Я видел, например, как он, когда мы оставались наедине, забывал произнести "его светлость", пока, может быть, не съел одно блюдо. Затем, вспомнив, он соединял пальцы вместе и говорил: “Благослови мне эту еду” (бросая взгляд на пустое блюдо), “и я благодарю Тебя за это” (глядя на полное блюдо перед собой). Затем, вспомнив о блюде, которое все еще стоит на плите: “И это тоже, господин”, - и направьте внимание Господа на то же самое, кивнув назад головой. После этого он возобновил есть и разговаривать самым естественным образом.

“Я слышал, что он позволяет использовать свою церковь в каких-то очень необычных целях”, - продолжил Пелпл. “Я, конечно, не могу поверить некоторым из того, что я слышу; но меня заверили, что женщины берут свое вязание в церковь по вечерам в будние дни, в то время как мужчины собираются там, как на своего рода рандеву, где разрешены деревенские темы. Я считаю это в высшей степени неприличным, в высшей степени неприличным! А ты?

Но мне было трудно критиковать отца Джонсона. Я, честно говоря, был его поклонником, как и сейчас. Поэтому я промолчал, чему способствовало неуловимое движение головы, которое могло быть либо кивком, либо отрицанием.

Когда мы добрались до деревни и спросили, где находится новый дом священника, трое местных жителей сопроводили нас туда с почетом, как в дом вождя. Подойдя к нему, двое из них указали на него через окно, где он сидел за столом и курил после своего раннего чаепития. Третий мужчина хотел было войти с нами, но я сказал ему, что хочу поговорить со священником наедине, после чего все они радостно удалились. Потребность увидеться со священником наедине была потребностью, которую все понимали как часть своей повседневной жизни.

Я поднял щеколду, и мы вошли внутрь, как это могут делать все в любое время дня и ночи. Дверь его дома открывалась в короткий полупериод, и я мог видеть прямо в егомаленькую комнату, из которой выходила маленькая судомойка-кухня. Когда мы вошли, я услышал, как Салли, его служанка, моет посуду в маленькой судомойне; и как раз в этот момент отец Джонсон окликнул ее: “Салли, я заключу с тобой пари”.

В судомойне я услышал быстрое шуршание и приглушенный стук и понял, что Салли (которая часто слышала это раньше) украдкой вытаскивала ручки ножей из кипящей воды. Затем ее ответ:—

- Ваш рив'ренс пошутил?

“ Я так и сделал, Салли, колин, ” ответил голос священника. “Держу с тобой пари, Салли, что ты опускаешь рукоятки ножей в горячую воду по самую рукоять, а, Салли!”

А затем торжествующий голос Салли:—

- Ты ошибаешься, твой соперник, ножи-наперстки на комоде!

“Да, Салли”, - сказал отец Джонсон. - “Но разве они не были в горячей воде, когда я вошел первым?”

“ Так и было, ваша честь, ” сказала Салли пристыженным голосом, точно так же, как она делала то же самое признание последние семь лет. И тут священник разразился небольшим приступом счастливого, почти беззвучного смеха, выпуская огромные клубы дыма, в самый разгар которого мы и наткнулись на него.

После наших приветствий, которые священник встретил с тем странным магнетизмом сердечности, который не вызвал неодобрения даже у критиков, нас усадили пить чай, который мы просто обязаны были съесть, священник сам прислуживал нам и готовил скромную трапезу, можно сказать, “на вынос”, с избытком своей энергии и юмора, рассказывая сотни причудливых деревенских историй и шуток, с акцентом, вызывающим смех там, где любаяофициальная речь оставила бы нас скучными и нетронутыми.

Когда трапеза закончилась, священник предложил нам, возможно, пойти с ним в часовню и посмотреть, все ли “капельку хорошо”, как он выразился. Как вы можете догадаться, нам не терпелось принять его приглашение; ибо, как я уже ясно дал понять, я никогда раньше не бывал у него дома и много чего слышал — как и Пелпл — о его часовне и его методах.

Идти нам пришлось недалеко. По дороге отец Джонсон указал большим пальцем на маленькую каменную хижину, очень маленькую и грубую, которую, как я узнал, снимал некий старый Томас Кардаллон, который не был ирландцем.

“ Жена Тома умерла на прошлой неделе, ” тихо сказал священник. - Его, как и айвера, выселят завтра, если он не сможет найти ринта.

Я почти непроизвольным движением сунул руку в карман, но он покачал головой, как бы говоря, что таким образом ничего хорошего сделать нельзя. Это было все, и через минуту мы миновали маленькую лачугу; но я поймал себя на том, что оглядываюсь назад с внезапным, новым любопытством на маленькое грубо сколоченное жилище, которое раньше было всего лишь одной бедной хижиной среди многих; но теперь у него была своя история, так что в моей памяти оно выделялось среди других, которые были тут и там вокруг, как нечто, свидетельствующее о жизненных надеждах и стремлениях двух бедных людей. Я неудачно выразился. Я знаю; но именно такая мешанина смутных мыслей и эмоций, как эти, всколыхнулась в моем сознании. Впоследствии у меня были причины сохранить дальнейшие воспоминания об этом коттедже и его бывших обитателях.

Мы очень скоро добрались до часовни; но когда мы вошли, я на мгновение застыл в изумлении,глядя в единственный проход длинной побеленной комнаты. Шума было немного, потому что, как я обнаружил, благоговение и ощущение этого Места всегда имели силу; более того, они были людьми отца Джонсона. Я посмотрел на своего друга, боюсь, улыбаясь.

“Даже хуже, чем предсказывали слухи”, - предположил я тихим голосом; но он ничего не ответил; мне показалось, что он задыхается от избытка своего изумленного неодобрения. Священник был в нескольких шагах от нас, там, где мы невольно остановились в дверях; он тоже остановился и наблюдал за происходящим, никем не замеченный.

Вы поймете, что у меня были причины для удивления и даже — как многие согласятся — для сильного неодобрения, которое испытывал мой друг, когда я скажу вам, что в Домешел аукцион; ибо в дверном проеме слева лежала груда домашней утвари, очевидно, из коттеджа кого-то из очень бедных. Перед небольшой кучей стоял старик, а вокруг него полукругом стояли несколько жителей деревни, внимательно слушая, как старик расхваливает каждый предмет своего домашнего обихода, который он выставлял на продажу.

“ ‘Мой дом будет называться —” - процитировал я тихо и непроизвольно, но не с чувством вины в сердце, а с великим изумлением, приправленным смутным потрясением. Священник, все еще стоявший немного впереди меня, уловил мою полуосознанную цитату; но он только сказал “Тише!” так мягко, что мне внезапно стало стыдно, как будто я был ребенком, возящимся с Одеждой Жизни, которую священник носил на своих плечах все долгие годы.

Может быть, еще с полминуты мы стояли, уставившись на эту сцену, отец Джонсон все еще был в нескольких шагах от нас в часовню.

“Том Кардаллон”, - объяснил он через плечо. “Если бы он продавал на улице, полицейские конфисковали бы. Я показал тебе его дом, когда мы проезжали мимо.

Он поманил нас присоединиться к группе жителей деревни, собравшихся вокруг жалкой кучи домашнего хлама, что мы и сделали, пока он поднимался в часовню, то тут, то там обращаясь со словом ко многим, кто собрался вместе в дружеском общении в тихий час, предшествующий вечернему чтению Четок. Некоторые молились; некоторые тихо сидели в спокойной изоляции от мира реальности; я заметил, что многие женщины вязали или готовили масло в маленьких стеклянных баночках, которые они постоянно встряхивали в руках. Вся эта сцена в мягком вечернем свете, проникавшем через длинные узкие окна, вызывала у меня необычайное чувство покоя и естественной человечности.

Вскоре я оторвался от созерцания общей часовни и повернулся к тому особому углу, где стоял на краю маленькой группы, окружавшей старика. Я начал улавливать смысл его замечаний, произнесенных вполголоса, и обнаружил, что придвигаюсь ближе, чтобы расслышать получше. Я понял — как рассказал нам священник, — что он только что потерял свою жену после продолжительной болезни, которая безнадежно ввергла их в долги. Действительно, как вы знаете, выселение из маленькой лачуги было назначено на завтра, если старик не сможет найти небольшую сумму, которая позволила бы ему остаться в старом коттедже, где он, очевидно, провел много счастливых лет.

- Вот в этом, - говорил старик, держа в руках потертую кастрюлю, - мы с моей хозяйкой варили картошку в порошке.

Он остановился и повернулся половина из нас, со странной, немного неловкий жест, как будто смотришьг раунде за то, что он знал, что подсознательно он был не в поиск. Я полагаю, что на самом деле это движение было вызвано нереализованным желанием на мгновение отвернуться, которое начало действовать, когда в нем шевельнулись воспоминания. Он снова обернулся.

“Эх, - продолжил он, “ она ’отлично готовила чипсы в кляре, она была’. Мы с ней привыкли носить их с собой каждую воскресную ночь, как всегда. Она сказала, что на них приятно спать. И я думаю, что все они были приготовлены на этой старой сковороде.

Он довольно неуклюже закончил свою любопытную хвалебную речь и вытащил свой старый красный носовой платок. Высморкавшись и украдкой вытерев глаза, он использовал носовой платок, чтобы отполировать сковороду изнутри и снаружи, после чего еще раз поднял ее на обозрение безмолвной и сочувствующей толпы.

“ Что вы дадите за это? - спросил он, с тревогой оглядывая множество лиц.

“ Шесть пенсов, - произнес тихий голос, и старик, быстро оглядев толпу, сказал: ”Это ваше, миссис Майк Каллан“, - и протянул его женщине, стоявшей впереди толпы. Деньги были вложены ему в руку медяками, как я мог судить по звону.

Я посмотрел на покупателя, чувствуя, что мне хотелось бы выкупить кастрюлю обратно и вернуть ее старику. Таким образом, я увидел отца Джонсона, который двигался туда-сюда сквозь небольшую толпу с ситцевой сумкой в руке. Оттуда он тайком постоянно что—то доставал — судя по слабому позвякиванию, это были деньги, - и раздавал их мужчине здесь и женщине там, среди зрителей, сопровождая каждое действие несколькими словами, произнесенными шепотом.

Я многое понял идогадался об остальном. Было очевидно, что у людей было мало лишних денег; и их одежда, и их маленькие хижины - все говорило о крайней бедности. Эту бедность отец Джонсон исправлял специально для данного случая, и его произнесенные шепотом слова, вероятно, были намеками относительно предметов, на которые можно было бы сделать ставку, и суммы, которую следовало бы предложить за каждый. Это, конечно, всего лишь предположение, но я полагаю, что в основном я прав.

Однажды я предложил цену за маленький старый глиняный горшок, предложив удвоить или утроить его первоначальную стоимость; но старик не обратил ни малейшего внимания и продолжал предлагать товар тем, кто считал пенсы к шиллингам моего предложения. Я был поражен и начал видеть по-новому, если можно так выразиться. Мужчина рядом со мной предложил пять пенсов; затем повернулся и поднял палец, дружески, но предостерегающе покачав головой. Очевидно, мне не было позволено участвовать в этой функции добрососедской помощи, которая, очевидно, была предписана правилами, о которых мне не хватало фундаментальных знаний. Женщина, находившаяся рядом со мной, внесла некоторую ясность. Она наклонила мои руки и прошептала:

“ Я бы не забрал у вас ни его, сэр, ни ту цену, которую вы предложили. У него самостоятельное ухо, сэр. Бедный старик.

Значит, вещи все-таки собирались вернуть. Интересно, как они это устроят? Было очевидно, что он не имел ни малейшего представления о намерениях своих соседей, потому что на его лице слишком ясно читалось огорчение от каждого знакомого предмета, который он выставлял на аукцион. Впоследствии я узнал, что отец Джонсон задержал его в часовне на несколько “слов”, во время которых в его коттедже меняли домашнюю утварь.

Когда накануневсе остальное было продано, остался только жалкий сверток с чем-то, завернутый в выцветшую шаль. Это было так, как если бы старик до самого конца откладывал продажу всего этого. Теперь он неуклюже опустился на колени и начал развязывать узлы, глупо путаясь и низко склонив голову над узлом. Наконец он развязал узлы, и вскоре, немного перевернув несколько вещей, что, как мне показалось, было скорее тупой лаской, чем потому, что он искал какую-то конкретную вещь, он поднялся на ноги, держа в руках старую поношенную юбку.

“ Вот это, ” медленно произнес он, “ было лучшим для моей миссис, и она очень хорошо относилась к этому последние тридцать лет. Я возражаю, когда она сделала это первой. (На мгновение его лицо нелепо исказилось от эмоций.) — Она была “такой стройной, что ей пришлось заправить подвернутую талию”; не то чтобы это "вооружало ее"; она не заботилась о пертикл, и...

В этот момент я пропустил мимо ушей тихие объяснения старика, потому что внезапно осознал, что отец Джонсон стоит почти рядом со мной. Я на мгновение взглянул на него, но он смотрел на старика со странным выражением на лице. Я заметил, подсознательно, что он быстро сжимал и разжимал руки. Затем до моего слуха снова донесся дрожащий голос старика:

“ Это тонкая и хорошая ткань, и те пятна невозможно было стереть. Как она сказала, на то была воля Господа, и она не должна жаловаться. Вот это ’на них’ было сделано пятнадцать лет назад—” Снова мое внимание было отвлечено. Я уловил резкое движение большого и указательного пальцев, и мужчина, оглянувшись, бочком выбрался из толпы и подошел к отцу Джонсону, повинуясь его сигналу.

“ Прекрати, Майк! Прекрати этотразговор! Я услышал, как священник прошептал с сильным акцентом, потому что был взволнован. “Предложи тин боб за всех и прекрати; это разбивает нам сердца”.

Он протянул мужчине немного денег, и Майк предложил цену за полную шаль. Но даже тогда было ужасно видеть борьбу старого Кардаллона, прежде чем он смог уступить одежду покупателю.

Распродажа закончилась. На последней части его присутствовала все увеличивающаяся аудитория, состоящая из тех, кто поначалу довольствовался тем, что сидел, разговаривал и спокойно отдыхал на скамейках; и кто — приехав из отдаленных районов — не был близким соседом старого Тома. Когда они разошлись, чтобы вернуться на свои места, я увидел, что одна или две женщины открыто плачут.

Мы с Джеймсом Пелплом остались на служение Розария со всем почтением, хотя и по другим убеждениям. Позже, когда мы стояли в дверях, ожидая отца Джонсона, я посмотрел на него.

“ Ну? “ Логово воров? - спросил я.

Но Пелпл, “Ярый сторонник”, покачал головой.

“Замечательный человек, - сказал он, - замечательный человек. Я хотел бы узнать его получше”.

Я искренне рассмеялся.

“Значит, ты тоже встал под знамя”, - сказал я. “Я задавался вопросом, встанешь ли ты”. И как раз в этот момент к нам присоединился отец Джонсон в своей сутане, и мы отправились в обратный путь к его дому.

По пути мы прошли мимо двери коттеджа Кардаллона, верхняя половина которой была открыта. Священник заглянул внутрь, что-то ободряюще произнеся, и мы присоединились к нему. Старик стоял в центре своего сильно выбитого глинобитного пола, ошеломленно и недоверчиво оглядывая все свои восстановленные предметы домашнего обихода. Он рассеянно посмотрел на отца Джонсона, слезы медленно текли по его морщинистому лицу. В правой руке он держал маленький сверток, обернутый выцветшей шалью.

Священник протянул руку через приоткрытую дверь и благословил старого Тома Кардаллона самым милым, самым домашним образом, что, признаюсь откровенно, взволновало меня до глубины души.

Затем он отвернулся, и мы продолжили нашу прогулку, оставив старика наедине с его слезами, которые, я убежден, были признаками, по крайней мере частично, легкого счастья.

“Он не взял бы у нас денег”, - сказал священник позже. “Но неужели ты думаешь, что его сердце позволит ему вернуть снаряжение!”

Я взглянул на Пелпла и улыбнулся в ответ на его кивок, ибо знал, что получил ответ на его последний туманный вопрос.

Из БЕЗЛИВНОГО МОРЯ

Капитан шхуны перегнулся через поручень и некоторое время пристальносмотрел на него.

- Передай нам эти стаканы, Джок, - сказал он, протягивая руку за спину.

Джок на мгновение оставил штурвал и вбежал в маленький трап. Он немедленно появился с парой очков морского пехотинца, которые сунул в протянутую руку.

Некоторое время капитан рассматривал объект в бинокль. Затем опустил его и протер стекла.

“Похоже, барр'л забит водой, поскольку сумоне причудливо раскрашивает его”, - заметил он после еще одного пристального взгляда. - Подвинь этот вяз немного пониже, Джок, и мы посмотрим на него поближе.

Джок повиновался, и вскоре шхуна неслась почти прямо на объект, привлекший внимание капитана. Вскоре до него оставалось футов пятьдесят, и капитан крикнул мальчику в вагончике, чтобы тот передал ему багор.

Очень медленно шхуна приближалась, потому что ветер был всего лишь тихим дуновением. Наконец бочонок оказался в пределах досягаемости, и капитан ухватился за него багром. Оно покачивалось в спокойной воде под его присмотром, и на мгновение показалось, что тварь вот-вот ускользнет от него. Затем он закрепил крюк на куске гнилой на вид веревки, которая была к нему прикреплена. Он не пытался поднять его с помощью веревки, но крикнул мальчику, чтобы тот обмотал его тетивой. Это было сделано, и они вдвоем подняли его на палубу.

Теперь капитан мог разглядеть, что это был небольшой водомет, верхняя часть которого была украшена остатками нарисованного названия.

“ Х—М—Е-Б— - с трудом выговорил капитан и почесал в затылке. “ ты только посмотри на это, Джок. Посмотрим, что ты об этом подумаешь”.

Джок склонился над рулем, откашлялся, а затем уставился на выключатель. Почти минуту он молча смотрел на нее.

“Я думаю, что кое-что из надписей смыто”, - сказал он наконец, с заметным раздумьем. - У меня есть ма Дутс, если он сможет это прочесть.

“Не лучше ли тебе в конце концов постучать?” предложил он после еще одного периода размышлений. “Я думаю, что в противном случае ты скоро набросишься на них”.

“ Он пролежал в воде чертовски долго, ” заметил капитан, переворачивая его нижней стороной вверх. “Посмотри на этих ракушек!”

Затем, обращаясь к мальчику:—

- Пройди вон туда, к внешнему шкафчику.

Пока мальчика не было, капитан поставил бочонок дыбом и пинком удалил несколько ракушек с нижней стороны. Вместе с ними унесли большую раковину со смолой. Он наклонился и осмотрел ее.

“Будь я проклят, если эта штука еще не была подана!” - сказал он. “Это было спущено на воду с определенной целью, и они были очень обеспокоены тем, что находящиеся в нем вещи не должны быть "вооружены".

Он отбросил ногой еще один комок усеянной ракушками смолы. Затем, повинуясь внезапному порыву, он схватил всю вещь целиком и яростно встряхнул ее. Он издал легкий, глухой, глухой звук, как будто внутри находилось что-то мягкое и маленькое. Затем появился мальчик с топором.

“ Становись чисто! - приказал капитан и поднял орудие. В следующее мгновение он вбил один конец ствола. Он нетерпеливо наклонился вперед. Он опустил руку вниз и вытащил маленький сверток, зашитый в клеенку.

“ Не думаю, что это имеет какое-то отношение к долине, ” заметил он. “Но я думаю, поскольку здесь есть кое-что, что стоит рассказать о том, когда мы доберемся домой”.

Говоря это, он разрезал клеенку. Под ней было другое покрытие из того же материала, а под ним третье. Затем длинный сверток, завернутый в просмоленный холст. Его сняли, и взору открылся черный ящик цилиндрической формы. Оказалось, что это перевернутая жестяная канистра. Внутри него, аккуратно завернутый в последнюю полоску клеенки, лежал свиток бумаг, который, открыв, капитан обнаружил, что он весь исписан. Капитан встряхнул различные обертки, но больше ничего не нашел. Он протянул рукопись Джоку.

“ Полагаю, это больше по вашей части, чем по моей, ” заметил он. - Давай ты прочитаешь это, а я послушаю.

Он повернулся к мальчику.

- Принеси-ка сюда ужин. Мы с напарником приготовим все поудобнее, а ты можешь сесть за руль.… А теперь, Джок!”

И вскоре Джок начал читать.

“Потеря домашней птички”

- Птица-Омебер! ” воскликнул Капитан. - Да ведь она пропала, когда я был совсем молодымпарнем. Дай—ка вспомнить - семьдесят три. Так и было. В конце концов, ей было семьдесят три, когда она уехала от меня, и с тех пор о ней ничего не было слышно; насколько я знаю, нет. Займись своей пряжей, Джок.

“Сегодня канун Рождества. Два года назад мы были потеряны для мира. Два года! Кажется, что двадцать лет прошло с тех пор, как я в последний раз проводил Рождество в Англии. Теперь, я полагаю, о нас уже забыли, и этот корабль — всего лишь еще один среди пропавших без вести! Боже мой! при мысли о нашем одиночестве у меня возникает чувство удушья, стеснения в груди!

“Я пишу это в салоне парусника "Homebird" и пишу, почти не надеясь, что человеческий глаз когда-нибудь увидит то, о чем я пишу; ибо мы находимся в сердце ужасного Саргассова моря — моря без приливов в Северной Атлантике. С обрубка нашей бизань—мачты можно увидеть простирающиеся до далекого горизонта бесконечные заросли водорослей - коварные, безмолвные просторы слизи и уродства!

“По левому борту от нас, на расстоянии примерно семи или восьми миль, находится огромная, бесформенная, обесцвеченная масса. Никто, увидев его впервые, не предположил бы, что это корпус давно пропавшего судна. Он весьма мало похож на морское судно из-за странной надстройки, которая была надстроена на нем. Изучение самого судна в телескоп говорит о том, что оно безошибочно древнее. Вероятно, ему сто, возможно, двести лет. Подумать только! Двести лет посреди этого запустения! Это целая вечность.

“Сначала мы удивились этой необычной надстройке. Позже нам предстояло научиться им пользоваться — и извлечь выгоду из вкусадавно иссохших рук. Необычайно странно, что мы наткнулись на это зрелище для мертвых! Тем не менее, мысль подсказывает, что может быть много таких, которые пролежали здесь на протяжении веков в этом Мире Запустения. Я и представить себе не мог, что на земле так много одиночества, как в пределах круга, видимого с обрубка нашей сломанной мачты. Затем приходит мысль, что я мог бы пройти сотню миль в любом направлении — и все равно заблудиться.

- И этот корабль вон там, этот единственный разрыв в монотонности, этот памятник горстке человеческих страданий, служит только для того, чтобы сделать одиночество еще более ужасным; ибо он - воплощение ужаса, повествующее о трагедиях в прошлом и грядущих!

А теперь вернемся к истокам всего этого. Я присоединился к Homebirdв качестве пассажира в начале ноября. Мое здоровье было не совсем в порядке, и я надеялся, что путешествие поможет мне взбодриться. Первые пару недель у нас была довольно грязная погода, дул сильный ветер. Затем мы получили южный уклон, который унес нас вниз через сороковые; но гораздо дальше к западу, чем мы желали. Здесь мы попали прямо в сильнейший циклонический шторм. Всем матросам было приказано убрать паруса, и наша потребность казалась настолько настоятельной, что даже офицеры поднялись наверх, чтобы помочь поднять паруса, оставив на юте только капитана (который встал у руля) и меня. На главной палубе кок был занят тем, что распускал веревки по желанию помощников.

Внезапно на некотором расстоянии впереди, сквозь смутный морской туман, но скорее по левому борту, я увидел вырисовывающуюся огромную черную стену облаков.

“Смотрите, капитан!’ - воскликнул я, но оно исчезло прежде, чем я закончил говорить. Минуту спустя звук раздался снова, ина этот раз капитан увидел его.

‘О, Боже мой!’ - воскликнул он и убрал руки со штурвала. Он прыгнул в трап и схватил говорящую трубу. Затем вышел на палубу. Он поднес его к губам.

“Спускайся с высоты! Спускайся! Спускайся!" - крикнул он. И вдруг я потерял его голос в потрясающем бормотании откуда-то слева. Это был голос штормовика. Боже мой! Я никогда не слышал ничего подобного! Это прекратилось так же внезапно, как и началось, и в наступившей тишине я услышал скрип отбивных щитков по блокам. Затем раздался быстрый звон меди о палубу, и я быстро обернулся. Капитан бросил трубу и прыгнул обратно к штурвалу. Я взглянул наверх и увидел, что многие матросы уже были в снастях и мчались вниз, как кошки.

Я услышал, как капитан судорожно втянул в себя воздух.

“Держитесь за свои жизни!" - крикнул он хриплым, неестественным голосом.

Я посмотрел на него. Он смотрел в наветренную сторону неподвижным взглядом, полным болезненной сосредоточенности, и я проследил за его взглядом. Я увидел, не более чем в четырехстах ярдах от нас, огромную массу пены и воды, надвигающуюся на нас. В то же мгновение я уловил его шипение, и сразу же это был вопль, такой пронзительный и ужасный, что я бессильно съежился от неподдельного ужаса.

Волна воды и пены отнесла корабль немного в сторону от траверза, и вместе с ней дул ветер. Судно немедленно перевернулось на бок, морская пена разлетелась по нему огромными водопадами.

“Казалось, ничто не могло нас спасти. Мы плыли все дальше и дальше, пока я не стал раскачиваться на палубе, почти как на стене дома, потому что по предупреждению капитана ухватился за наветренный поручень. Когда я повернул туда, я увидел странную вещь. Передо мной был катер левого борта. Внезапно брезентовая крышка была сорвана с него, словно огромной невидимой рукой.

В следующее мгновение шквал весел, мачт лодок и странного снаряжения взметнулся в воздух, как множество перьев, унесся с подветренной стороны и затерялся в ревущем хаосе пены. Сама лодка приподнялась на носках, и ее внезапно снесло на главную палубу, где она лежала, превратившись в груду выкрашенных в белый цвет досок.

Прошла минута напряженного ожидания; затем внезапно корабль выровнялся, и я увидел, что три мачты унесло прочь. И все же настолько громкими были завывания бури, что до меня не долетело ни звука их разрыва.

Я посмотрел в сторону штурвала, но там никого не было. Затем я разглядел что-то скомканное у подветренного борта. Я с трудом добрался до него и обнаружил, что это был Капитан. Он был без сознания и странно обмяк в правой руке и ноге. Я огляделся. Несколько матросов ползли на корму по юту. Я поманил их к себе и указал на штурвал, а затем на капитана. Двое из них направились ко мне, и один направился к штурвалу. Затем я разглядел сквозь брызги фигуру Второго помощника. С ним было еще несколько человек, и у них был моток веревки, который они взяли с собой. Впоследствии я узнал, что они спешили поднять морской якорь, чтобы держать корабль носом к ветру.

“ Мы отвели капитана вниз, в его койку. Там я оставил его на руках его дочери и стюарда и вернулся на палубу.

Вскоре вернулся Второй помощник капитана, а с ним и остальные матросы. Тогда я обнаружил, что всего удалось спасти только семерых. Остальные ушли.

“День прошел ужасно — ветер крепчал с каждым часом; хотя в худшем случае он был совсем не таким сильным, как тот первый порыв.

Наступила ночь — ночь ужаса, с громом и шипением гигантских морей в воздухе над нами, и ветром, ревущим, как какой-то огромный Стихийный зверь.

Затем, незадолго до рассвета, ветер почти мгновенно стих; корабль страшно качало, и вода хлынула на борт — сотни тонн за раз. Сразу же после этого он снова настиг нас, но больше на траверзе и повалил судно на бок, и это только из-за давления стихии на голый корпус. Когда мы снова вышли навстречу ветру, мы выровнялись и ехали, как ехали в течение нескольких часов, среди тысячи фантастических холмов фосфоресцирующего пламени.

Ветер снова стих — налетев снова после более продолжительной паузы, а затем, совершенно внезапно, покинул нас. И вот, в течение ужасных получаса корабль плыл по самому ужасному, безветренному морю, которое только можно себе представить. Не было никаких сомнений, что мы въехали прямо в спокойный центр циклона — спокойный лишь до тех пор, пока не было ветра, и все же более опасный в тысячу раз, чем самый яростный ураган, который когда-либо бушевал.

“Ибо теперь нас окружало колоссальное Пирамидальное море; море, которое мы однажды видели и которое никогда не забудем; море, в котором вся лоно океана устремляется к небесам чудовищными водяными холмами; не прыгающими вперед, как было бы при ветре; но вздымающимися вверх струями и пиками живой морской воды и падающими обратно в непрерывном грохоте пены.

“Представь это, если сможешь, и тогда облака над головой внезапно разойдутся, и луна осветит это адское смятение, и ты увидишь такое зрелище, которое дается смертным, но редко, разве что со смертью. И это то, что мы видели, и, на мой взгляд, в пределах знаний человека нет ничего, с чем я мог бы это сравнить.

И все же мы пережили это и тот ветер, который налетел позже. Но прошло еще два полных дня и ночи, прежде чем шторм перестал внушать нам ужас, и то только потому, что он унес нас в заросшие водорослями воды бескрайнего Саргассова моря.

Здесь огромные волны сначала лишились пены; и постепенно уменьшались в размерах по мере того, как мы дрейфовали дальше среди плавающих масс водорослей. И все же ветер все еще был яростным, так что корабль неуклонно двигался вперед, иногда между берегами, а иногда над ними.

День и ночь мы дрейфовали таким образом; и затем за кормой я разглядел огромную гряду водорослей, гораздо большую, чем любая из тех, что встречались нам до сих пор. После этого ветер погнал нас кормой вперед, так что мы обогнали его. Нам пришлось преодолеть некоторое расстояние, когда мне пришло в голову, что наша скорость замедляется. Вскоре я догадался, что морской якорь впереди зацепился за водоросли и держался. Едва я догадался об этом, как услышал из-за носа корабля слабый, гудящий, звенящий звук, сливающийся с ревом ветра. Раздался невнятный хлопок, и корабль накренился назад, продираясь сквозь водоросли. Трос, соединявший нас с морским якорем, разошелся.

“ Я видел, как Второй помощник капитана побежал на нос с несколькими матросами. Они втащили трос, пока обломанный конец не оказался на борту. Тем временем корабль, не имея впереди ничего, что могло бы удержать его “на носу”, начал разворачиваться бортом навстречу ветру. Я видел, как матросы прикрепили цепь к концу сломанного троса; затем они снова натянули ее, и нос корабля снова повернулся к шторму.

“Когда Второй помощник вышел на корму, я спросил его, зачем это было сделано, и он объяснил, что пока судно стоит носом к носу, оно будет двигаться по водорослям. Я спросил, почему он хотел, чтобы она прошла через водоросли, и он сказал мне, что один из матросов разглядел за кормой то, что казалось чистой водой, и что — если мы доберемся до нее — мы сможем освободиться.

В течение всего того дня мы продвигались назад по большому берегу; однако, несмотря на то, что водоросли, казалось, начали редеть, они становились все гуще, и по мере того, как они становились гуще, наша скорость замедлялась, пока корабль едва не тронулся с места. И вот ночь застала нас врасплох.

На следующее утро мы обнаружили, что находимся в пределах четверти мили от большого пространства чистой воды — очевидно, открытого моря; но, к несчастью, ветер стих до умеренного, и судно стояло неподвижно, глубоко увязнув в водорослях, огромные пучки которых поднимались со всех сторон на расстояние нескольких футов от уровня нашей главной палубы.

“ На обрубок бизани послали человека осмотреться. Оттуда он сообщил, что видит что-то, что может быть водорослями, на другой стороне воды; но это было слишком далеко, чтобы он мог быть в чем-либо уверен. Сразу после этого он крикнул, что вдали по левому борту что-то есть; но что это было, он сказать не смог, и только после того, как мы навели подзорную трубу, мы разглядели, что это корпус древнего судна, о котором я упоминал ранее.

И вот теперь Второй помощник начал обдумывать какое-нибудь средство, с помощью которого он мог бы вывести корабль на чистую воду за кормой. Первое, что он сделал, это свернул парус на запасной рее и водрузил его на верхушку бизань-мачты. Таким образом, он смог обойтись без буксировки троса через носовую часть, что, конечно же, помогло предотвратить движение корабля. Кроме того, парус оказался бы полезным, чтобы провести судно через водоросли. Затем он вырубил пару кеджей. К ним он прикрепил концы короткого куска троса, а к его концу - конец длинного мотка прочной веревки.

После этого он приказал спустить шлюпку с правого борта на водоросли и поместил в нее два якоря для кеджирования. Конец другого куска веревки он привязал к корабельному маляру. Покончив с этим, он взял с собой четверых матросов, велев им в дополнение к веслам взять с собой цепные крюки — его намерением было протолкнуть лодку через водоросли, пока она не достигнет чистой воды. Там, на границе водорослей, он воткнет два якоря в самые густые заросли; после чего мы должны были оттащить лодку обратно на корабль с помощью веревки, прикрепленной к маляру.

“Тогда, - как он выразился, - мы возьмем веревку к кабестану и вытащим ее из этой проклятой кучи капусты!"

Водоросли оказались большим препятствием для продвижения лодки, чем, я думаю, он ожидал. После получасовой работы они отошли от судна едва ли более чем на двести футов; однако вещество было таким густым, что мы не могли разглядеть их никаких признаков, кроме движения, которое они производили в водорослях, когда тащили лодку вперед.

Прошло еще четверть часа, в течение которого трое мужчин, оставшихся на юте, натягивали канаты, пока лодка медленно продвигалась вперед. Внезапно я услышал, как меня окликнули по имени. Обернувшись, я увидел в проходе капитанскую дочку, которая махала мне рукой. Я подошел к ней.

-Мой отец послал меня узнать, мистер Филипс, как у них идут дела?

“Очень медленно, мисс Ноулз", - ответил я. ‘Действительно, очень медленно. Трава такая необычайно густая".

Она понимающе кивнула и повернулась, чтобы спуститься вниз, но я на мгновение задержал ее.

“Как он, твой отец?’ - Спросил я.

Она быстро перевела дыхание.

“Вполне в себе, - сказала она, - но такой ужасно слабый. Он..."

Крик одного из мужчин прервал ее речь:—

“Господи, помоги нам, друзья! что это было!"

Я резко обернулся. Все трое смотрели через поручни. Я побежал к ним, и мисс Ноулз последовала за мной.

‘Тише!’ - резко сказала она. "Послушай!"

Я уставился за корму, туда, где, как я знал, находилась лодка. Водоросли вокруг него странно колыхались — движение распространялось далеко за пределы радиуса действия их крюков и весел. Внезапно я услышал голос Второго помощника:

“Вот,все в порядке, ребята! Боже мой, берегитесь!"

И совсем рядом, почти сливаясь с ним, раздался хриплый крик человека, внезапно испытавшего агонию.

“Я увидел, как в поле зрения появилось весло и с силой опустилось, как будто кто-то ударил им по чему-то. Затем голос второго помощника, кричащий:—

“Там, на борту! Там, на борту! Тяните за веревку! Тяните за веревку!—’ Он оборвался резким криком.

Когда мы схватились за веревку, я увидел, как водоросли разлетелись во все стороны, и громкий плач и удушье донеслись до нас над коричневым уродством вокруг.

“Тяни!’ Я крикнул, и мы потянули. Веревка натянулась, но лодка не сдвинулась с места.

“Тек, он лопается!" - выдохнул один из мужчин.

Пока он говорил, веревка ослабла.

“Оно приближается!" - воскликнула мисс Ноулз. ‘Тяни! О! Тяни!"

Она держалась за веревку вместе с нами, и мы вместе тянули, лодка поддавалась нашей силе с удивительной легкостью.

- Вот оно! - крикнул я и отпустил веревку. В лодке никого не было.

С полминуты мы смотрели, ошеломленные. Затем мой взгляд переместился за корму, к тому месту, откуда мы его сорвали. Среди огромных масс сорняков возникло бурлящее движение. Я увидел, как что-то бесцельно заколебалось на фоне неба; оно было извилистым и пару раз метнулось из стороны в сторону; затем скрылось в зарослях, прежде чем я смог сосредоточить на нем свое внимание.

“Меня привел в себя звук сухого рыдания. Мисс Ноулз стояла на коленях на палубе, обхватив руками одну из железных стоек поручня. Казалось, на мгновение она вся развалилась на части.

- Пойдемте! Мисс Ноулз, ’ мягко сказал я. ‘ Вы должны быть храброй. Мы не можем позволить вашему отцу узнать об этом в его нынешнем состоянии.

Она позволила мне помочь ей подняться на ноги. Я чувствовал, что она сильно дрожит. Затем, пока я подыскивал слова, чтобы успокоить ее, со стороны трапа донесся глухой стук. Мы оглянулись. На палубе лицом вниз, наполовину высунувшись из люка, лежал Капитан. Очевидно, он все видел. Мисс Ноулз издала дикий крик и подбежала к отцу. Я подозвал одного из мужчин, чтобы тот помог мне, и мы вместе отнесли его обратно на койку. Час спустя он оправился от обморока. Он был совершенно спокоен, хотя и очень слаб и, очевидно, испытывал сильную боль.

“ Через свою дочь он дал мне понять, что хотел бы, чтобы я взял бразды правления в свои руки вместо него. Это, после небольшого колебания, я решил сделать, ибо, как я убедил себя, от меня не требовалось никаких обязанностей, требующих каких-либо специальных знаний в кораблестроении. Судно было быстрым; насколько я мог судить, безвозвратно быстрым. Пришло бы время поговорить о ее освобождении, когда капитан поправится настолько, чтобы снова взять командование на себя.

Я вернулся на палубу и сообщил матросам о пожеланиях капитана. Затем я выбрал одного из них в качестве своего рода боцмана над двумя другими и отдал ему приказ привести все в порядок до наступления ночи. У меня хватило здравого смысла предоставить ему самому решать вопросы, ибо, в то время как мои знания о том, что необходимо, были фрагментарными, его знания были полными.

К этому времени солнце уже близилось к закату, и я с меланхолическим чувством наблюдал, как огромнаявершина солнца опускается все ниже. Некоторое время я расхаживал по юту, то и дело останавливаясь, чтобы окинуть взглядом унылую пустыню, которая нас окружала. Чем больше я оглядывался по сторонам, тем сильнее меня охватывало чувство одиночества, депрессии и страха. Я много размышлял об ужасных событиях этого дня, и все мои размышления привели к жизненно важному вопросу: что было там, среди всей этой тихой водоросли, которая набросилась на команду лодки и уничтожила их? И я не мог ответить, а трава молчала — ужасно молчала!

Солнце приблизилось к тусклому горизонту, и я угрюмо наблюдал за ним, когда оно разбрасывало огромные сгустки красного огня по воде, простиравшейся вдалеке за нашей кормой. Внезапно, пока я смотрел, его идеальный нижний край был испорчен неправильной формой. На мгновение я озадаченно уставился на него. Затем я достал пару очков из чехла в "компаньоне". Взглянув сквозь них, я понял степень нашей участи. Эта линия, заслонявшая круг солнца, была очертанием еще одной огромной гряды сорняков.

Я вспомнил, что этот человек сообщил о чем-то, видневшемся над водой, когда утром его послали на вершину бизань-мачты; но что это было, он не смог сказать. У меня мелькнула мысль, что утром это было только видно с высоты, а теперь оно было видно с палубы. Мне пришло в голову, что ветер, возможно, уплотняет водоросли и обрушивает берег, окружавший корабль, на большую часть. Возможно, чистая полоса воды была всего лишь временным разломом в сердце Саргассова моря. Это казалось слишком вероятным.

“Так я медитировал, и вот, вскоре, ночь застала меня. Еще несколько часов я расхаживал по палубе в темноте, пытаясь понять непостижимое, но без лучшего результата, чем смертельно устать. Затем, где-то около полуночи, я спустился вниз, чтобы поспать.

На следующее утро, выйдя на палубу, я обнаружил, что полоска чистой воды за ночь полностью исчезла, и теперь, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме огромных зарослей водорослей.

Ветер полностью стих, и из всей этой заросшей сорняками необъятности не доносилось ни звука. Мы действительно добрались до Океанского Кладбища!

“День прошел достаточно безоблачно. Только когда я раздал мужчинам немного еды, и один из них спросил, нельзя ли им немного изюма, я с внезапным приступом тоски вспомнил, что сегодня Рождество. Я дал им фруктов, как они пожелали, и они провели утро на камбузе, готовя себе ужин. Их невозмутимое безразличие к недавним ужасным событиям несколько потрясло меня, пока я не вспомнил, какой была их жизнь. Бедняги! Во время обеда один из них отважился зайти на корму и предложил мне кусочек того, что он называл ‘сливовым паштетом’. Он подал его на тарелке, которую нашел на камбузе, и тщательно вымыл песком и водой. Он довольно застенчиво протянул мне его, и я взяла его так любезно, как только могла, потому что не хотела ранить его чувства, хотя сам запах этого напитка был отвратителен.

Во второй половине дня я достал капитанскую подзорную трубу и тщательно обследовал древнюю громадину по левому борту. Особенно внимательно я изучал необычную надстройку по бокам корабля, но, как я уже говорил ранее, не мог представить себе, как ее использовать.

Вечер я провел на юте, мои глаза устало обшаривали эту мерзкую тишину, и вот, вскоре, наступила ночь — рождественская ночь, посвященная тысяче счастливых воспоминаний. Я обнаружил, что мне снится ночь годичной давности, и на какое-то время я забыл, что было передо мной. Внезапно меня вспомнили — ужасно. Из темноты, скрывавшей главную палубу, донесся голос. На долю мгновения оно выразило удивление, затем в нем отразились боль и ужас. Внезапно показалось, что звук донесся сверху, а затем откуда-то за бортом корабля, и на мгновение воцарилась тишина, если не считать топота ног и хлопка двери на носу.

Я спрыгнул с кормового трапа и побежал по главной палубе к фок-каслу. Когда я бежал, что-то сбило с меня фуражку. Тогдая едва обратил на это внимание. Я добрался до замка и взялся за щеколду левой двери. Я поднял ее и толкнул, но дверь была заперта.

- Там, внутри! - крикнул я и ударил по панели сжатым кулаком.

- Раздался бессвязный мужской голос.

“Открой дверь!’ Я закричал. "Открой дверь!"

“Да, сэр, я иду, сэр", — отрывисто ответил один из них.

Я услышала шаги по настилу. Затем чья-то рука нащупала замок, и дверь распахнулась под моим весом.

Человек, открывший мне дверь, отшатнулся. Он держал над головой горящую слякотную лампу и, когда я вошел, выставил ее вперед. Его рука заметно дрожала, а позади него я разглядел лицо одного из его приятелей: лоб и грязная, гладко выбритая верхняя губа были мокрыми от пота. Человек, державший лампу, открыл рот и что-то пробормотал мне, но какое-то мгновение не издавал ни звука.

“Что...что это было? Что мы... это такое? - наконец выдавил он, задыхаясь.

Мужчина, стоявший сзади, подошел к нему сбоку и стал жестикулировать.

“Что было что?’ Резко спросил я, переводя взгляд с одного на другого. ‘Где другой мужчина? Что это был за крик?"

Второй мужчина провел ладонью по лбу, затем провел пальцами вниз.

- Мы не знаем, сэр! Мы не знаем! Это был Джессоп! Что-то схватило его, когда мы приближались! We—we—He-he-HARK!’

При этих словах его голова резко дернулась вперед, и некоторое время никто не шевелился. Прошла минута, и я уже собирался заговорить, как вдруг откуда-то с пустынной главной палубы донесся странный, приглушенный шум, как будто что-то крадучись двигалось туда-сюда. Человек с лампой поймал меня за рукав, а затем резким движением захлопнул дверь и запер ее.

“Это оно, сэр!" - воскликнул он с нотками ужаса и убежденности в голосе.

Я попросил его помолчать, пока я слушал; но из-за двери до нас не доносилось ни звука, и поэтому я повернулся к мужчинам и сказал им рассказать мне все, что они знают.

“ Этого было мало. Они сидели на камбузе и болтали, пока, почувствовав усталость, не решили пойти на нос и лечь спать. Они погасили свет и вышли на палубу, закрыв за собой дверь. Затем, как раз в тот момент, когда они повернулись, чтобы идти вперед, Джессоп закричал. В следующее мгновение они услышали, как он кричит в воздухе над их головами, и, поняв, что на них надвигается что-то ужасное, немедленно бросились наутек и бросились бежать в поисках безопасности в фо'касл.

- Значит , я пришел.

Когда мужчины закончили рассказывать, мне показалось, что я что-то услышал снаружи, и я поднял руку, призывая к тишине. Я снова уловил звук. Кто-то звал меня по имени. Это была мисс Ноулз. Вполне вероятно, что она звала меня ужинать — и она понятия не имела об ужасной вещи, которая произошла. Я подскочил к двери. Возможно, она идет по главной палубе в поисках меня. И там было что—то, о чем я не имел ни малейшего представления - что-то невидимое, но смертельно ощутимое!

“Стойте, сэр!" - закричали мужчины хором, но я уже открыл дверь.

‘Мистер Филипс!’ - раздался невдалеке голос девушки. "Мистер Филипс!"

“ Иду, мисс Ноулз! - Иду! - крикнул я и выхватил лампу из рук мужчины.

В следующее мгновение я уже бежал на корму, высоко держа лампу и испуганно озираясь по сторонам. Я добрался до того места, где раньше была грот-мачта, и заметил девушку, идущую ко мне.

“Назад!’ - крикнул я. "Назад!"

Она повернулась на мой крик и побежала к трапу на ют. Я поднялся вместе с ней и последовал за ней по пятам. На юте она повернулась ко мне лицом.

- В чем дело, мистер Филипс?

Я колебался. Затем:—

“Я не знаю!’ - Сказал я.

“Мой отец что-то услышал", - начала она. ‘Он послал меня. Он..."

Я поднял руку. Мне показалось, что я снова уловил звук какого-то шевеления на главной палубе.

“ Быстро! - Резко сказал я. - Вниз, в каюту!.’ И она, будучи разумной девушкой, повернулась и побежала вниз, не теряявремени. Я последовал за ним, закрыв за собой двери второго этажа.

“ В салуне мы поговорили шепотом, и я все ей рассказал. Она держалась мужественно и ничего не сказала, хотя глаза ее были широко раскрыты, а лицо побледнело. Затем из соседней каюты до нас донесся голос капитана.

- Мэри, мистер Филипс здесь?

“Да, отец".

- “Приведите его сюда".

- Я вошел.

“Что это было, мистер Филипс?’ спросил он сдержанно.

Я колебался, потому что хотел избавить его от дурных вестей, но он на мгновение спокойно посмотрел на меня, и я понял, что бесполезно пытаться обмануть его.

“Кое-что случилось, мистер Филипс", - тихо сказал он. "Вам не нужно бояться рассказать мне".

После этого я рассказал ему все, что знал, он слушал и кивал, выражая свое понимание истории.

“Должно быть, это что-то большое", - заметил он, когда я закончил. - И все же вы ничего не увидели, когда подошли к корме?

“Нет", - ответил я.

‘ Это что-то в водорослях, - продолжал он. - Ночью вам придется держаться подальше от палубы.

После еще небольшого разговора, в ходе которого он проявил спокойствие, поразившее меня, я оставил его и вскоре направился к своей койке.

На следующий день я взял двух матросов, и мы вместе тщательно обыскали корабль, но ничего не нашли. Для меня было очевидно, что капитан был прав. В водорослях пряталось что-то ужасное. Я отошел в сторону и посмотрел вниз. Двое мужчин последовали за мной. Внезапно один из них указал пальцем.

“Смотрите, сэр!’ - воскликнул он. ‘Прямо под вами, сэр! Два глаза, похожие на огромные блюдца! Смотрите!"

Я уставился, но ничего не мог разглядеть. Человек отошел от меня и побежал на камбуз. Через мгновение он вернулся с большим куском угля.

“Вот здесь, сэр", - сказал он и швырнул его в водоросли прямо под тем местом, где мы стояли.

Слишком поздно я увидел то, в что он целился, — два огромных глаза на некотором расстоянии под поверхностью водорослей. Я сразу понял, кому они принадлежат, поскольку несколько лет назад видел крупные экземпляры осьминога во время круиза по водам Австралазии.

- Берегись, парень! - крикнул я и схватил его за руку. ‘ Это осьминог! Прыгай назад! Я спрыгнул на палубу. В то же мгновение огромные массы водорослей разлетелись во все стороны, и полдюжины огромных щупалец взметнулись в воздух. Одна обвилась вокруг его шеи. Я поймал его за ногу, но он вырвался из моих рук, и я повалился спиной на палубу. Вскакивая на ноги, я услышал крик другого мужчины. Я посмотрел туда, где он только что был; но от него не было и следа. Невзирая на опасность, в сильном волнении я вскочил на перила и испуганными глазами посмотрел вниз. И все же ни от него, ни от его пары, ни от монстра я не мог разглядеть и следа.

Не могу сказать, как долго я стоял, растерянно глядя вниз; определенно, несколько минут. Я был настолько ошеломлен, что, казалось, не мог пошевелиться. Затем, совершенно внезапно, я осознал, что по водорослям пробежала легкая дрожь, и в следующее мгновение что-то со смертельной быстротой вынырнуло из глубины. Хорошо, что для меня это было так, чтоя увидел это вовремя, иначе я разделил бы судьбу этих двоих — и остальных. Как бы то ни было, я спас себя, только прыгнув спиной вперед на палубу. На мгновение я увидел, как щупальце машет над поручнями с некоторой кажущейся бесцельностью; затем оно исчезло из виду, и я остался один.

Прошел час, прежде чем я смог собраться с духом и сообщить новость об этой последней трагедии капитану и его дочери, а когда я закончил, я вернулся на ют, чтобы поразмыслить там о безнадежности нашего положения.

Расхаживая взад-вперед, я поймал себя на том, что постоянно поглядываю на ближайшие заросли сорняков. События последних двух дней расшатали мои нервы, и я каждое мгновение боялся увидеть, как какая-нибудь хрупкая смертная схватка высматривает меня через перила. Тем не менее, юта, находившаяся намного выше над водорослями, чем главная палуба, была сравнительно безопасной, хотя и только сравнительно.

Вскоре, когда я расхаживал взад и вперед, мой взгляд упал на остов древнего корабля, и в мгновение ока до меня дошла причина появления этой огромной надстройки. Это было задумано как защита от ужасных существ, населявших водоросли. Мне пришла в голову мысль, что я попробовал бы какое-нибудь подобное средство защиты, ибо ощущение, что в любой момент меня могут схватить и утащить в эту скользкую пустыню, было невыносимо. Кроме того, работа помогла бы мне занять свой ум и противостоять невыносимому чувству одиночества, которое охватило меня.

Я решил, что не буду терять времени, и поэтому, немного поразмыслив о том, каким образом мне следует действовать, я достал несколько мотков веревки и несколько парусов. Затем я спустился на главную палубу и принес охапку стержней шпиля. Я прикрепил их вертикально к поручням по всей юте. Затем я привязал веревку к каждому из них, туго натянув ее между ними, и поверх этого каркаса натянул паруса, пришив к веревке прочную парусину с помощью бечевки и нескольких больших игл, которые я нашел в каюте помощника капитана.

Не следует предполагать, что эта часть работы была выполнена немедленно. Действительно, только после трех дней напряженного труда я закончил какашку. Затем я приступил к работам на главной палубе. Это было грандиозное предприятие, и прошло целых две недели, прежде чем я обнес ее по всей длине, поскольку мне приходилось постоянно быть начеку, опасаясь скрытого врага. Однажды я был почти застигнут врасплох и спас себя только быстрым прыжком. После этого, до конца того дня, я больше не работал, будучи слишком сильно потрясенным духом. Тем не менее, на следующее утро я возобновил работу, и с тех пор, до самого конца, ко мне никто не приставал.

“Как только работа была примерно завершена, я почувствовал себя непринужденно, чтобы начать и довести ее до совершенства. Я так и сделал, промазав все паруса стокгольмской смолой, тем самым сделав их жесткими и способными противостоять непогоде. После этого я добавил много новых стоек и много укрепляющих канатов и, наконец, удвоил парусину дополнительными парусами, обильно смазанными смолой.

“Таким образом, прошел весь январь и часть февраля. Затем, это было в последний день месяца, капитан послал за мной и без всяких предварительных разговоров сказал, что умирает. Я посмотрел на него, но ничего не сказал, потому что давно знал, что это так. В ответ он смотрел на меня со странной пристальностью, как будто хотел прочесть мои самые сокровенные мысли, и это длилось, наверное, минуты две.

“Мистер Филипс, - сказал он наконец, - завтра в это времяя, возможно, буду мертв. Вам когда - нибудь приходило в голову , что моя дочь останется с вами наедине ?

“Да, капитан Ноулз", - тихо ответил я и стал ждать.

Несколько секунд он молчал; хотя по меняющемуся выражению его лица я понял, что он обдумывает, как лучше изложить то, что у него на уме.

—Вы джентльмен... - начал он наконец.

“Я женюсь на ней", - сказал я, заканчивая предложение за него.

На его лице появился легкий румянец удивления.

—Вы... вы серьезно думали об этом?

“Я очень серьезно подумал", - объяснил я.

“Ах!’ - сказал он, как человек, который понимает. А потом некоторое время лежал тихо. Мне было ясно, что он вспомнил прошлые дни. Вскоре он очнулся от своих грез и заговорил, очевидно, имея в виду мой брак с его дочерью.

“Это единственное, что можно сделать", - сказал он ровным голосом.

Я поклонился, и после этого он снова некоторое время молчал. Однако вскоре он снова обратился ко мне: —

— Ты... ты любишь ее?

Его тон был глубоко задумчивым, а в глазах таилось предчувствие беды.

“Она будет моей женой", - просто сказал я, и он кивнул.

“Бог странно обошелся с нами", - пробормотал он немного погодя, как бы про себя.

Внезапно он попросил меня сказать ей, чтобы она вошла.

- А потом он поженил нас.

Через три дня он ушел, и мы остались одни.

“Некоторое время моя жена была печальной женщиной, но постепенно время избавило ее от горечи горя.

Затем, примерно через восемь месяцев после нашей свадьбы, в ее жизнь вкрался новый интерес. Она прошептала это мне, и мы, которые безропотно переносили свое одиночество, теперь могли с нетерпением ждать этого нового события. Это стало связующим звеном между нами и обещало некоторое дружеское общение, когда мы состарились. Старый! При мысли о возрасте внезапная вспышка мысли молнией пронеслась по небу моего разума: —ЕДА! До сих пор я думал о себе почти как о человеке, уже умершем, и меня не заботило ничего, кроме сиюминутных забот, которые обрушивались на меня каждый день. Одиночество огромного Мира Сорняков стало для меня обреченностью, которое затуманило и притупило мои способности, так что я стал апатичным. И все же, как мне показалось, сразу же после робкого шепота моей жены, все изменилось.

В тот же час я начал систематический обыск по всему кораблю. Среди груза, который носил ‘общий’ характер, я обнаружил большое количество консервов, которые я аккуратно сложил на одну сторону. Я продолжал осмотр, пока не перерыл все судно. Это дело заняло у меня почти шесть месяцев, и когда оно было закончено, я схватил бумагу и произвел расчеты, которые привели меня к выводу, что у нас на корабле достаточно продовольствия, чтобы поддерживать жизнь трех человек в течение примерно пятнадцати-семнадцати лет. Я не мог подойти к этому ближе, чем сейчас, потому что у меня не было возможности подсчитать количество, необходимое ребенку из года в год. И все же этого достаточно, чтобы показать мне, что семнадцать лет должны быть lимитацией. Семнадцать лет! А потом...

Что касается воды, то я не беспокоюсь; ибо я соорудил большую бочку из парусины с парусиновой трубой в резервуарах; и после каждого дождя я черпаю запас, который никогда не иссякает.

Ребенок родился почти пять месяцев назад. Она чудесная маленькая девочка, и ее мать кажется совершенно счастливой. Я верю, что мог бы быть безмятежно счастлив с ними, если бы никогда не думал о конце тех семнадцати лет. Верно! возможно, мы умрем задолго до этого; но если нет, то наша маленькая девочка будет подростком — а это голодный возраст.

“Если бы один из нас умер - но нет! Многое может случиться за семнадцать лет. Я буду ждать.

“Мой метод избавления от сорняков, скорее всего, увенчается успехом. Я сконструировал небольшой огненный шар, и это послание, надежно заключенное в маленький бочонок, будет прикреплено к нему. Ветер быстро унесет его отсюда.

“Если это когда—нибудь дойдет до цивилизованных существ, позаботятся ли они о том, чтобы это было отправлено:”

(Далее следовал адрес, который по какой-то причине был грубо стерт. Затем шла подпись автора)

“Артур Сэмюэл Филипс”.

* * * *

Капитан шхуны взглянул на Джока, когда тот закончил чтение.

“ Семнадцать лет назад, - задумчиво пробормотал он. “ И "это" здесь было написано примерно двадцать девять лет назад! Он несколько раз кивнул головой. “Бедняжки!” - воскликнул он. “Это займет... э—э... много времени, Джок, очень много времени!”

(Дальнейшие новости о “Домашней птице”)

Iв августе 1902 года капитан Бэйтмен со шхуны “Агнес”подобрал небольшой бочонок, на котором было начертано наполовину стершееся слово; в конце концов ему удалось расшифровать его как "Homebird" - название полностью оснащенного корабля, который вышел из Лондона в ноябре 1873 года, и с тех пор ни один человек о нем больше не слышал.

Капитан Бейтман открыл бочонок и обнаружил сверток с рукописью, завернутый в клеенку. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это отчет о потере Домашней птицы среди безлюдных просторов Саргассова моря. Документы были написаны неким Артуром Сэмюэлем Филипсом, пассажиром корабля; и из них капитан Бейтман смог узнать, что корабль без мачты находился в самом сердце ужасного Саргассова моря; и что вся команда погибла — кто во время шторма, который загнал их туда, а кто-то в попытках освободить судно от водорослей, которые окружили их со всех сторон.

В живых остались только мистер Филипс и дочь капитана, и на них двоих умирающий капитан женился. У них родилась дочь, и газеты заканчивались кратким, но трогательным намеком на их опасения, что в конце концов у них может закончиться еда.

Нужно сказать немного больше. Сообщение было скопировано в большинстве газет того времени и вызвало широкий резонанс. Поговаривали даже о снаряжении спасательной экспедиции, но это не удалось, главным образом из-за отсутствия информации о местонахождении корабля на просторах необъятного Саргассова моря. И вот, постепенно этот вопрос отошел на задний план в памяти общественности.

Теперь, однако, печальная судьба этой пропавшей троицы вновь вызовет интерес, поскольку вторая бочка, идентичная, по-видимому, той, что была найдена капитаном Бейтменом, была подобрана неким мистером Болтоном из Балтимора, капитаном небольшого брига, занимавшегося торговлей у берегов Южной Америки. В этот бочонок было вложено еще одно послание от мистера Филипса — пятое, которое он разослал по всему миру; но второе, третье и четвертое до сих пор не обнаружены.

Это “пятое послание” содержит жизненно важный и поразительный отчет об их жизни в течение 1879 года и уникально как документ, пронизанный человеческим одиночеством и тоской. Я видел это и прочитал до конца с самым пристальным и болезненным интересом. Почерк, хотя и слабый, очень разборчивый; и вся рукопись несет отпечаток той же руки и ума, которые писали жалобный отчет о потере Домашней птички, о котором я уже упоминал и с которым, без сомнения, многие хорошо знакомы.

Завершая эту небольшую пояснительную записку, я задаюсь вопросом, будут ли когда-нибудь найдены эти три пропавших сообщения. Возможно, найдутся и другие. Каких только историй о человеческой напряженной борьбе с Судьбой они не содержат.

Нам остается только ждать и гадать. Мы никогда не узнаем ничего болееважного; ибо что это за маленькая трагедия среди бесчисленных миллионов, которую так безжалостно хранит безмолвие моря? И все же, опять же, новости могут приходить к нам из Неизвестности — из унылой тишины ужасного Саргассова моря — самого унылого и недоступного места из всех унылых и недоступных мест на этой земле.

И поэтому я говорю, давайте подождем.

—В. Х. Х.

ПЯТОЕ ПОСЛАНИЕ

“Это пятое послание, которое я отправляю за границу над отвратительной поверхностью этого огромного заросшего Водорослями Мира, молясь, чтобы оно попало в открытое море до того, как иссякнет подъемная сила моего огненного шара, и все же, если оно попадет туда — в чем я теперь мог сомневаться, — как мне от этого станет лучше! И все же я должен писать или сойду с ума, и поэтому я решаю писать, хотя и чувствую, что ни одно живое существо, за исключением гигантских осьминогов, которые живут в водорослях вокруг меня, никогда не увидит того, что я пишу.

“Свое первое послание я отправил в канун Рождества 1875 года, и с тех пор каждый канун рождества Христова видел, как послание уносится ветром ввысь, в открытое море. Как будто это приближающееся время праздника и встречи разлученных близких переполняет меня и прогоняет наполовину апатичный покой, который был моим на протяжении всех этих лет одиночества; так что я уединяюсь от своей жены и малыша и с помощью чернил, пера и бумаги пытаюсь освободить свое сердце от сдерживаемых эмоций, которые, кажется, временами угрожают разорвать его.

“Прошло уже шесть полных лет с тех пор, как Мир Сорняков забрал нас из Мира Живых - шесть лет вдали от наших братьев и сестериз мира людей и живых существ — Это были шесть лет жизни в могиле! И впереди еще столько лет! О! Боже мой! Боже мой! Я не смею думать о них! Я должен контролировать себя —

“ А еще есть малышка, ей сейчас почти четыре с половиной, и она чудесно растет среди этих диких мест. Четыре с половиной года, а маленькая женщина никогда не видела человеческого лица, кроме нашего, — подумайте об этом! И все же, если она проживет сорок четыре года, она никогда не увидит другого.… Сорок четыре года! Глупо беспокоиться о таком промежутке времени, ибо будущее для нас заканчивается через десять лет, самое большее - через одиннадцать. Нашей еды хватит только на это.... Моя жена не знает, потому что мне кажется нехорошим без необходимости усиливать ее наказание. Она знает, что мы не должны выбрасывать ни грамма продуктов, а в остальном она воображает, что большая часть груза съедобна. Возможно, я питал это убеждение. Если бы со мной что-нибудь случилось, еды хватило бы еще на несколько лет; но моей жене пришлось бы вообразить, что это несчастный случай, иначе каждый съеденный кусочек вызывал бы у нее отвращение.

“Я часто и долго думал об этом, но все же я боюсь оставлять их; ибо кто знает, что сама их жизнь может в любой момент зависеть от моей силы, возможно, в большей степени, чем от пищи, которой им в конце концов придется лишиться. Нет, я не должен навлекать на них и на себя близкое и неминуемое бедствие, чтобы отсрочить то, которое, хотя и кажется чуть менее очевидным, все же находится на большем расстоянии.

“До недавнего времени с нами ничего не происходило за последние четыре года, если не считать приключений, которые сопровождали мою безумную попытку прорубить путь к свободе через окружающие заросли сорняков, и от которых Богу было угодно, чтобы я и те, кто со мной, были сохранены.3 Тем не менее, во второй половине этого года приключение, весьма мрачное, постигло нас совершенно неожиданно, совершенно непредусмотренным образом — приключение, которое принесло в нашу жизнь новую и более активную опасность; ибо теперь я узнал, что водоросли таят в себе и другие ужасы, помимо гигантского осьминога.

“Действительно, я начал верить, что этот опустошенный мир способен вместить в себя любой ужас, насколько это возможно. Подумайте об этом — бесконечная полоса промозглого, коричневого одиночества во всех направлениях, до далекого горизонта; место, где бесспорно правят чудовища глубин и водорослей; где никогда враг не может напасть на них; но откуда они могут наносить удары с внезапной смертоносностью! Ни один человек никогда не сможет направить на них разрушительную машину, и люди, которым суждено видеть их, делают это только с палуб одиноких кораблей, откуда они смотрят одиноко, со страхом, и не в состоянии причинить вред.

“Я не могу описать это, и нет никакой надежды когда-либо представить это! Когда ветер стихает, обширная тишина охватывает нас от горизонта до горизонта, и все же это тишина, сквозь которую, кажется, чувствуешь пульс скрытых вещей повсюду вокруг нас, наблюдающих и ждущих — ждущих и наблюдающих; ожидающих лишь шанса вступить в огромную и внезапную смертельную схватку.… Это бесполезно! Я не могу донести это ни до кого; и я не смогу лучше передать пугающий звук ветра, проносящийся по этим обширным, сотрясающимся равнинам — пронзительный шепот листьев сорняков под порывами ветра. Слышать это из-занашего холщового экрана - все равно что слушать, как бесчисленные мертвецы могучего Саргассова моря оплакивают свои собственные панихиды. Или, опять же, мое воображение, больное одиночеством и задумчивостью, сравнивает это с приближающимся шорохом армий огромных монстров, которые всегда окружают нас — ждут.

“И так о приближении этого нового террора: —

“Впервые мы узнали об этом в конце октября — ночью кто-то постукивал по борту судна, ниже ватерлинии; звук был отчетливым, но в ночной тишине ощущался какая-то призрачная странность. Впервые я услышал это в понедельник вечером. Я был внизу, в лазарете, разбирал наши запасы, и вдруг услышал звук — тук—тук-тук - по внешней стороне судна по правому борту, ниже ватерлинии. Некоторое время я стоял, прислушиваясь, но так и не смог понять, что именно должно было стукнуться о наш бок, далеко отсюда, в этом одиноком мире водорослей и слизи. А потом, пока я стоял там, прислушиваясь, постукивание прекратилось, и я стал ждать, удивляясь и испытывая ненавистное чувство страха, ослабляющее мою мужественность и лишающее мужества мое сердце ....

Внезапно звук возобновился, но теперь с противоположной стороны судна, и по мере того, как он продолжался, я слегка вспотел; мне показалось, что какая-то мерзкая тварь в ночи постукивает, прося впустить ее. Тук—тук—тук — это продолжалось, и я стоял, прислушиваясь, и меня так охватили испуганные мысли, что, казалось, я был не в силах пошевелиться; ибо очарование Мира Водорослей, страх, порожденный его скрытыми ужасами, тяжесть и уныние его одиночества проникли в мой мозг, так что я мог, тогда и сейчас, верить в вероятность событий, над которыми на берегу и среди моих товарищей я мог бы презрительно посмеяться. Именно ужасное одиночество этого странного мира, в который я попал, так действует на сердце человека.

Итак, как я уже сказал, я стоял там, прислушиваясь и полный испуганных, но неопределенных мыслей; и все это время постукивание продолжалось, иногда с обычной настойчивостью, а иногда с быстрым спазматическим “тук-тук-тук-тук", как будто что-то Разумное подавало мне сигналы.

Вскоре, однако, я отчасти избавился от охватившего меня глупого испуга и подошел к тому месту, откуда, казалось, раздавался стук. Подойдя к нему поближе, я наклонил голову поближе к борту судна и прислушался. Таким образом, я слышал шумы с большей отчетливостью и теперь мог легко различить, что что-то стучало твердым предметом по внешней стороне корабля, как будто кто-то бил по его железному борту маленьким молотком.

Затем, пока я прислушивался, рядом с моим ухом раздался оглушительный удар, такой громкий и ошеломляющий, что я в ужасе отскочил в сторону. Сразу после этого раздался второй тяжелый удар, а затем третий, как будто кто-то ударил по борту корабля тяжелой кувалдой, и после этого наступила тишина, в которой я услышал голос моей жены у люка лазарета, зовущей меня вниз узнать, что случилось, что вызвало такой сильный шум.

“Тише, моя Дорогая! - крикнул я. - Прошептал я, потому что мне показалось, что существо снаружи могло услышать ее, хотя это было невозможно, и я упоминаю об этом лишь для того, чтобы показать, как шумы вывели меня из моего естественного равновесия.

По моей команде, произнесенной шепотом, моя жена развернулась и спустилась по лестнице в полумрак помещения.

“В чем дело, Артур?" - спросила она, подходя ко мне и просовывая руку между моей рукой и боком.

Словно в ответ на ее вопрос, снаружи корабля раздался четвертый страшный удар, наполнивший всю лазаретту глухим громом.

Моя жена испуганно вскрикнула и отскочила от меня, но в следующее мгновение она вернулась и крепко схватила меня за руку.

“В чем дело, Артур? В чем дело? - спросила она меня; ее голос, хотя и не более чем испуганный шепот, был легко слышен в наступившей тишине.

“Я не знаю, Мэри", - ответил я, стараясь говорить ровным тоном. "Это..."

“Опять что-то случилось", - перебила она, когда тихие постукивающие звуки возобновились.

Примерно минуту мы стояли молча, прислушиваясь к этим жутким постукиваниям. Затем моя жена повернулась ко мне: —

‘ Скажи мне, Артур, это что-нибудь опасное? Я обещаю тебе, что буду храброй.

“Не могу сказать, Мэри", - ответил я. "Не могу сказать, но я поднимусь на палубу послушать.… Возможно, - я на мгновение остановился, чтобы подумать; но пятый сильный удар по борту корабля вытеснил из меня все, что я собирался сказать, и я ничего не мог сделать, кроме как стоять там, испуганный и сбитый с толку, прислушиваясь к дальнейшим звукам. После короткой паузы раздался шестой удар. Затем моя жена схватила меня за руку и потащила к лестнице.

“Выйди из этого темного места, Артур", - сказала она. "Я заболею, если мы останемся здесь еще. Возможно, то... то, что снаружи, слышит нас, и это может прекратиться, если мы поднимемся полестнице.

“При этих словах моя жена вся затряслась, да и мне немногим полегчало, так что я был рад последовать за ней наверх по служебной лестнице. Наверху мы ненадолго остановились, чтобы прислушаться, склонившись над открытым люком. Промежуток, может быть, около пяти минут прошел в тишине; затем снова послышались постукивающие звуки, которые отчетливо доносились до нас с того места, где мы сидели на корточках. Вскоре они снова прекратились, и после этого, хотя мы слушали еще около десяти минут, они не повторялись. Не было больше и громких хлопков.

Вскоре я отвел свою жену подальше от люка и усадил на сиденье в салоне, потому что люк находится под столом в салоне. После этого я вернулся к отверстию и поставил крышку на место. Затем я пошел в нашу каюту — ту, которая принадлежала капитану, ее отцу, - и принес оттуда револьвер, которых у нас несколько. Это я бережно зарядил, а потом положил в боковой карман.

Покончив с этим, я достал из кладовой, где у меня вошло в привычку держать такие вещи под рукой, фонарь "яблочко", которым пользовались темными ночами, когда убирали канаты с палубы. Это я зажег, а затем повернул темное стекло, чтобы закрыть свет. Затем я скинул сапоги, а затем, как бы спохватившись, снял один из американских топоров с длинной рукоятью со стойки на бизань-мачте — это острое и очень грозное оружие.

После этого мне пришлось успокоить свою жену и заверить ее, что я не буду подвергаться ненужному риску, если, конечно, вообще можно было подвергнуться какому-либо риску; хотя, как можно себе представить, я не мог сказать, какая новая опасность не грозит нам. А затем, взяв фонарь, я бесшумно двинулся на нетвердыхногах вверх по трапу. Я добрался до верха и как раз выходил на палубу, когда что-то схватило меня за руку. Я быстро обернулся и увидел, что моя жена поднялась вслед за мной по ступенькам, и по тому, как дрожала ее рука на моем плече, я понял, что она очень взволнована.

- О, моя дорогая, моя дорогая, не уходи! не уходи! ’ нетерпеливо прошептала она. - Подожди, пока рассветет. Оставайся на ночь внизу. Ты не знаешь, что может быть в этом ужасном месте.

Я положил фонарь и топор на палубу рядом с компаньонкой; затем наклонился к отверстию и заключил ее в объятия, успокаивая и гладя по волосам, но при этом не переставая настороженно оглядывать неясные очертания палубы. Вскоре она стала больше похожа на себя саму и прислушалась к моим доводам, что ей лучше остаться внизу, и поэтому вскоре оставила меня, снова взяв с меня обещание, что я буду очень осторожен в случае опасности.

Когда она ушла, я взял фонарь и топор и осторожно подобрался к борту судна. Здесь я остановился и очень внимательно прислушался, находясь как раз над тем местом по левому борту, где я слышал большую часть постукивания и все тяжелые удары; и все же, хотя я слушал, как я уже сказал, с большим вниманием, звуки не повторялись.

Вскоре я встал и направился на нос к выходу на ют. Здесь, перегнувшись через перила, я прислушался, вглядываясь в полумрак главной палубы; но ничего не смог ни увидеть, ни услышать; на самом деле, у меня не было никаких оснований ожидать увидеть или услышать что-либо необычное на борту судна; ибо все звуки доносились из-за борта и, более того, т, из-под ватерлинии. И все же в том состоянии духа, в котором я находился, я полагался не столько на разум, сколько на воображение; ибо этот странный стук здесь, посреди этого мира одиночества, заставил меня смутно представлять непостижимые ужасы, подкрадывающиеся ко мне из каждой тени, лежащей на смутно различимых палубах.

Затем, пока я все еще прислушивался, не решаясь спуститься на главную палубу, но слишком неудовлетворенный результатом своих поисков, чтобы прекратить их, я услышал, слабый, но отчетливый в ночной тишине, стук возобновившийся.

Я перенес свой вес с поручня и прислушался; но я больше не мог их слышать, и тогда я снова перегнулся вперед через поручень и посмотрел вниз, на главную палубу. Тотчас же звуки снова донеслись до меня, и теперь я знал, что они доносились до меня с помощью поручня, который передавал их мне через железные стойки, которыми он прикреплен к судну.

С этими словами я повернулся и пошел на корму по палубе юта, двигаясь очень осторожно и бесшумно. Я остановился над тем местом, где впервые услышал более громкие звуки, и наклонился, приложив ухо к перилам. Здесь звуки доносились до меня с большой отчетливостью.

Некоторое время я прислушивался; затем встал и отодвинул ту часть просмоленной брезентовой сетки, которая прикрывает отверстие иллюминатора, через которое мы сбрасываем наш мусор; они сделаны здесь для удобства, по одному с каждой стороны судна. Я проделал это очень тихо; затем, наклонившись вперед через отверстие, я вгляделся вниз, в полумрак водорослей. Как раз в тот момент, когда я это сделал, я отчетливо услышал под собой тяжелый удар, приглушенный из-за поднявшейся воды, ожелезный борт корабля. Мне показалось, что среди темных зарослей водорослей произошло какое-то движение. Затем я открыл затемнитель своего фонаря и направил ясный луч света вниз, в черноту. На краткий миг мне показалось, что я вижу множество движущихся предметов. И все же, кроме того, что они были овальной формы и белели сквозь листья водорослей, у меня не было четкого представления ни о чем; потому что при вспышке света они исчезли, и подо мной лежали только темные, коричневые массы водорослей — скромно тихие.

Но впечатление, которое они произвели на мое перевозбужденное воображение, — впечатление, которое могло быть вызвано болезненностью, порожденной слишком сильным одиночеством; но, тем не менее, мне показалось, что я на мгновение увидел множество мертвых белых лиц, обращенных ко мне сквозь заросли водорослей.

На некоторое время я наклонился там, глядя вниз на круг освещенной травы; но мои мысли были в такой сумятице испуганных сомнений и догадок, что мои физические глаза плохо работали по сравнению со сферой, смотрящей внутрь. И сквозь весь хаос в моем сознании всплыли странные и жуткие воспоминания — упыри, не-мертвецы. В тот момент не казалось ничего невероятного в том, чтобы связать эти термины со страхами, которые одолевали меня. Ибо ни один человек не осмелится сказать, какие ужасы таит в себе этот мир, пока он не потеряется для своих братьев-людей среди невыразимого запустения обширных и склизких, заросших водорослями равнин Саргассова моря.

И затем, когда я наклонился туда, так глупо подвергая себя тем опасностям, которые, как я узнал, действительно существовали, мои глаза уловили и подсознательно отметили странное и едва уловимое колебание, которое всегда предвещает приближение одного из гигантских осьминогов. Я мгновенно отскочил назад и набросил на отверстие просмоленный брезентовый чехол, и так стоял один в ночи, испуганно озираясь перед собой и позади себя, луч моего фонаря отбрасывал колеблющиеся блики туда-сюда по палубе. И все это время я прислушивался — прислушивался; ибо мне казалось, что в ночи таится какой-то Ужас, который может обрушиться на нас в любой момент и в какой-то невообразимой форме.

Затем в тишине послышался шепот, и я быстро повернулся к трапу. Там была моя жена, и она протянула ко мне руки, умоляя спуститься вниз, в безопасное место. Когда свет от моего фонаря упал на нее, я увидел, что в правой руке у нее револьвер, и при этом я спросил ее, для чего он у нее; на что она ответила мне, что наблюдала за мной все то время, что я был на палубе, за исключением того короткого времени, которое потребовалось ей, чтобы достать и зарядить оружие.

При этих словах, как можно себе представить, я подошел и очень сердечно обнял ее, поцеловав из любви, которая побудила ее к такому поступку; а потом, после этого, мы немного поговорили вполголоса — она попросила меня спуститься и закрыть двери кают-компании, а я отказался, сказав ей, что чувствую себя слишком неуютно, чтобы спать; но предпочел бы еще немного понаблюдать за ютом.

Затем, даже когда мы обсуждали этот вопрос, я жестом попросил ее помолчать. В наступившей тишине она, так же как и я, услышала медленное постукивание! тук! тук! неуклонно приближаясь к темным главным палубам. Я почувствовал внезапный мерзкий страх, и хватка моей жены, прижавшейся ко мне, стала очень напряженной, несмотря на то, что она немного дрожала. Я выпустил ее руку из своей хватки и направился к выходу на ют; но она тут же бросилась за мной, умоляя меня, по крайней мере, оставаться на месте, если я не хочу спускаться вниз.

После этого я очень строго приказал ей отпустить меня и спуститься в каюту, хотя все это время я любил ее за ее заботу. Но она ослушалась меня, очень решительно заявив, хотя и шепотом, что, если я подвергнусь опасности, она пойдет со мной; и тут я заколебался, но через мгновение решил не заходить дальше обрыва юта и не рисковать подниматься на главную палубу.

“Я очень тихо пошел на перерыв, и моя жена последовала за мной. Стоя у перил по ту сторону пролома, я посветил фонарем, но ничего не смог ни увидеть, ни услышать, потому что постукивание прекратилось. Затем он возобновился, и, по-видимому, приблизился к обрубку грот-мачты с левого борта. Я повернул к нему фонарь, и на одно короткое мгновение мне показалось, что я увидел что-то бледное, прямо за пределами яркости моего света. При этих словах я поднял пистолет и выстрелил, и моя жена сделала то же самое, хотя и без какого-либо предупреждения с моей стороны. Звук двойного взрыва очень громко и гулко разнесся по палубам, и после того, как эхо затихло вдали, нам обоим показалось, что мы снова слышим стук, удаляющийся вперед.

После этого мы еще немного постояли, прислушиваясь и наблюдая; но все было тихо, и вскоре я согласился спуститься вниз и запереть каюту, как того хотела моя жена; ибо, действительно, в ее доводах о бесполезности моего пребывания на палубе было много смысла.

Ночь прошла достаточно спокойно, и на следующее утро я произвел очень тщательный осмотр судна, осмотрев палубы, водоросли снаружи корабля и борта его. После этого я снял люки и спустился в трюмы, но нигде не смог найти ничего необычного.

В ту ночь, как раз когда мы заканчивали наш ужин, мы услышали три сильных удара по правому борту корабля, после чего я вскочил на ноги, схватил и зажег фонарь, который держал под рукой, и быстро и бесшумно выбежал на палубу. Мой пистолет уже был у меня в кармане, а поскольку на ногах были мягкие тапочки, мне не нужно было останавливаться, чтобы снять обувь. В коридоре я оставил топор, и, поднимаясь по ступенькам, прихватил его.

Добравшись до палубы, я тихо подошел к борту и отодвинул брезентовую дверцу; затем я высунулся наружу и открыл задвижку фонаря, позволив его свету поиграть на водорослях в том направлении, откуда, казалось, доносились удары; но нигде я не мог заметить ничего необычного, водоросли казались нетронутыми. И вот, немного погодя, я втянул голову и скользнул к двери в брезентовой ширме, ибо было бы просто бессмысленным безумием долго стоять на виду у любого из гигантских осьминогов, которые могли случайно оказаться поблизости, под завесой водорослей.

С тех пор до полуночи я оставался на юте, много разговаривая тихим голосом со своей женой, которая поднялась за мной в кают-компанию. Время от времени мы слышали стук, то в одну сторону корабля, то в другую. И в промежутках между более громкими стуками, сопровождающими их, звучало тихое "тук-тук-тук-тук", которое я услышал впервые.

Около полуночи, чувствуя, что я ничего не могу сделать и что невидимые существа, которые, казалось, окружали нас, не причинят нам никакого вреда, мы с женой спустились вниз отдохнуть, надежно заперев за собой двери кают-компании.

“Я бы предположил, что около двух часов ночи я был разбужен от несколько беспокойного сна предсмертным визгом нашего огромного кабана далеко впереди. Я приподнялся на локте, прислушался и быстро окончательно проснулся. Я сел и соскользнул со своей койки на пол. Моя жена, насколько я мог судить по ее дыханию, мирно спала, так что я смог натянуть на себя кое-что из одежды, не потревожив ее.

Затем, зажег потайной фонарь и закрыл его заслонкой, я взял топор в другую руку и поспешил к двери, которая ведет из передней части кают-компании на главную палубу, под прикрытие пролома в юте. Эту дверь я запер перед тем, как лечь спать, и теперь очень бесшумно отпер ее и повернул ручку, с большой осторожностью открывая дверь. Я вгляделся в тусклый участок главной палубы, но ничего не смог разглядеть; тогда я включил слайд лампы и позволил свету заиграться на палубах; но по-прежнему ничего необычного мне не открылось.

На носу за визгом свиньи последовала абсолютная тишина, и нигде не было слышно никаких звуков, если не считать случайного странного постукивания, которое, казалось, доносилось с борта корабля. И вот, собравшись с духом, я вышел на главную палубу и медленно двинулся вперед, непрерывно направляя луч фонаря туда-сюда.

Внезапно я услышал вдали, на носу корабля, внезапное множественное постукивание, царапанье и поскальзывание; и это прозвучало так громко и близко, что я, как говорится, резко повернулся. Наверное, целую минуту я стоял там в нерешительности, разыгрывая из себя лигу, не зная ничего, кроме того, что какая-нибудь ненавистная тварь может наброситься на меня из тени.

И тут я внезапно вспомнил, что оставил открытой дверь, ведущую в кают-компанию, так что, если бы на палубе было что-нибудь смертоносное, оно могло бы попасть в мою жену и ребенка, когда они спали. При этой мысли я повернулся и снова быстро побежал на корму, через дверь в свою каюту. Здесь я убедился, что с двумя спящими все в порядке, и после этого вернулся на палубу, закрыв дверь и заперев ее за собой.

И теперь, чувствуя себя очень одиноким там, на темной палубе, и в некотором смысле отрезанным от пути к отступлению, мне понадобилось все мое мужество, чтобы помочь себе выйти вперед и узнать причину поросячьего плача и этого многократного постукивания. И все же я пошел, и имею некоторое право гордиться этим поступком; ибо тоска, одиночество и холодный страх перед Миром Сорняков очень прискорбным образом лишают человека мужества.

Приближаясь к пустому замку, я двигался со всей осторожностью, размахивая фонарем туда-сюда и очень ловко держа свой топор, и сердце в моей груди билось, как водная гладь, настолько я был напуган. И все же, наконец, я добрался до свинарника и увидел ужасное зрелище. Свинью, огромного кабана весом в двадцать фунтов, вытащили на палубу и положили перед хлевом с распоротым брюхом, мертвую, как камень. Железные прутья хлева — а это тоже были огромные прутья — были разорваны, как будто это были соломинки; что касается остального, то и в хлеву, и на палубах было много крови.

И все же я не стал задерживаться, чтобы увидеть больше; ибо внезапно до меня дошло, что это работа какой-то чудовищной твари, которая даже в этот момент могланапасть на меня; и при этой мысли всепоглощающий страх охватил меня, лишив мужества; так что я повернулся и побежал в укрытие салуна и не останавливался до тех пор, пока прочная дверь не закрылась между мной и тем, что причинило свинье такие разрушения. И пока я стоял там, слегка дрожа от сильного испуга, я продолжал безмолвно вопрошать, что же это за дикий зверь, способный разорвать железные прутья и лишить жизни огромного кабана, как будто это был не более чем котенок. А затем более важные вопросы: — Как оно попало на борт и где было спрятано? И снова: —Что это было? И так продолжалось довольно долго, пока я не стал более спокойным.

Но весь остаток той ночи я не сомкнул глаз.

Затем утром, когда моя жена проснулась, я рассказал ей о событиях прошедшей ночи; после чего она сильно побледнела и принялась упрекать меня за то, что я вообще вышел на палубу, заявляя, что я напрасно подвергался опасности и что, по крайней мере, я не должен был оставлять ее одну, спящую в неведении о том, что меня ждет. И после этого она разрыдалась, так что мне пришлось ее утешать. И все же, когда к ней вернулось спокойствие, она была готова сопровождать меня по палубам, чтобы при дневном свете увидеть, что на самом деле произошло ночью. И я не мог изменить этого решения, хотя и заверил ее, что ничего бы ей не сказал, если бы не хотел предостеречь ее от хождения взад-вперед между салоном и камбузом, пока я не произведу тщательный осмотр палубы. И все же, как я уже отмечал, я не смог отговорить ее от намерения сопровождать меня и поэтому был вынужден позволить ей поехать, хотя и против моего желания.

Мы вышлина палубу через дверь, которая открывается под обрывом юта, моя жена неуклюже держала заряженный револьвер обеими руками, в то время как я держал свой в левой, а топор с длинной рукоятью - в правой, держа его очень легко.

Выйдя на палубу, мы закрыли за собой дверь, заперев ее и вынув ключ, потому что имели в виду нашего спящего ребенка. Затем мы медленно пошли вперед по палубам, настороженно оглядываясь по сторонам. Когда мы подошли к передней части свинарника и моя жена увидела то, что находилось за ним, она издала негромкий возглас ужаса, содрогнувшись при виде изуродованной свиньи, как, впрочем, и следовало ожидать.

Я, со своей стороны, ничего не сказал; но с большим опасением огляделся вокруг, чувствуя новый приступ страха; ибо мне было совершенно ясно, что с тех пор, как я увидел кабана, он подвергался насилию — голова была с ужасающей силой оторвана от тела; и, кроме того, были другие новые и жестокие раны, одна из которых почти разорвала тело бедного животного пополам. Все это было дополнительным доказательством грозного характера чудовища, напавшего на животное.

Я не стал задерживаться возле свиньи и не попытался прикоснуться к ней, а поманил жену следовать за мной на "голову фо касл". Здесь я снял брезентовую крышку с маленького светового люка, который освещает замок внизу; и после этого я поднял тяжелую крышку, впустив поток света в мрачное помещение. Затем я наклонился к отверстию и огляделся, но не смог обнаружить никаких признаков того, что кто-то прячется, и поэтому вернулся на главную палубу и вошел в кают-компанию через дверь по правому борту. И теперь я предпринял более тщательные поиски, но ничего не обнаружил, кроме скорбного скоплениясундуков, принадлежавших нашей погибшей команде.

Завершив свои поиски, я поспешил покинуть это скорбное место на дневной свет, после чего снова запер дверь и проследил, чтобы та, что по левому борту, тоже была надежно заперта. Затем я снова поднялся на фок-касл и поставил на место верх люка в крыше и брезентовую крышку, очень тщательно задраив все это.

Таким образом и с невероятной осторожностью я обыскал корабль, закрепляя каждое место позади себя, чтобы быть уверенным, что ничто не играет со мной в какую-нибудь ужасную игру в прятки.

И все же я ничегоне нашел, и если бы не мрачное свидетельство в виде мертвого и изуродованного кабана, я бы мог подумать, что ничто более ужасное, чем чересчур живое Воображение, не бродило по палубам в темноте прошлой ночи.

То, что у меня были причины чувствовать себя озадаченным, может быть, станет понятнее, если я объясню, что я осмотрел весь огромный просмоленный брезентовый экран, который я соорудил вокруг корабля для защиты от внезапных щупалец любого из бродячих гигантских осьминогов, не обнаружив ни одного разорванного места, которое должно было быть сделано, если бы какое-либо мыслимое чудовище забралось на борт из водорослей. Кроме того, следует иметь в виду, что корабль стоит на много футов над водорослями, представляя только свои гладкие железные борта для всего, что пожелает взобраться на борт.

“ И все же там была мертвая свинья, зверски растерзанная, лежащая перед своим пустым хлевом! Неоспоримое доказательство того, что выйти на палубу после наступления темноты означало подвергнуться риску встретить ужасную и загадочную смерть!

Весь тот день я размышлял об этом новом страхе, охватившем нас, иотчетливо представлял себе чудовищную и неземную силу, которая разорвала прочные железные прутья хлева и с такой яростью оторвала кабану голову. Результатом моих размышлений стало то, что в тот вечер я перенес наши спальные принадлежности из каюты на железную полупалубу — маленькую четырехъярусную каюту, стоящую на носу у обрубка грот-мачты и построенную полностью из железа, вплоть до единственной двери, которая открывается в кормовой части.

Помимо наших спальных принадлежностей, я отнес форрарду в наше новое жилище лампу и масло, а также потайной фонарь, пару топоров, две винтовки и все револьверы, а также хороший запас патронов. Затем я велел своей жене заготовить достаточно провизии, чтобы нам хватило на неделю, если понадобится, и, пока она была так занята, я вычистил и наполнил водомет, который принадлежал полупалубе.

В половине седьмого я отправил свою жену форрард с ребенком в маленький железный домик, а затем запер салон и все двери кают, наконец, заперев за собой тяжелую дверь из тикового дерева, которая открывалась в проломе на юте.

Затем я пошел на нос к своей жене и ребенку и закрыл на ночь железную дверь кают-компании на засов. После этого я обошел дом и убедился, что все железные штормовые двери, закрывающие восемь иллюминаторов в доме, были в хорошем рабочем состоянии, и мы, так сказать, сели дожидаться ночи.

К восьми часам на нас опустились сумерки, и еще до половины шестого ночь скрыла палубы от моего взора. Затем я закрыл все железные клапаны иллюминаторов и надежно завинтил их, а после этого зажег лампу.

И так последовало некоторое время ожидания, в течение которого я время от времени успокаивающе шептал своей жене, когда она смотрела на меня со своего места рядом со спящим ребенком испуганными глазами и очень белым лицом; ибо каким-то образом за последний час нас охватило чувство леденящего страха, которое проникало прямо в сердце, подло лишая мужества.

Чуть позже впечатляющую тишину нарушил внезапный звук — внезапный глухой удар о борт корабля; и вслед за этим последовала череда тяжелых ударов, казалось, обрушившихся сразу со всех сторон судна; после чего, возможно, на четверть часа воцарилась тишина.

Затем, внезапно, я услышал далеко впереди тук-тук-тук, а затем громкий дребезжащий звук и громкий треск. После этого я услышал много других звуков, и всегда это "тук, тук, тук" повторялось сотни раз, как будто армия людей на деревянных ногах была занята по всей палубе в носовой части корабля.

Вскоре до меня донесся звук чего-то спускающегося по палубе, тук-тук-тук, это донеслось. Он приблизился к дому, остановился почти на минуту; затем направился дальше, к кают—компании: "тук, тук, тук". Я слегка вздрогнул, а затем почти бессознательно возблагодарил Бога за то, что мне была дана мудрость доставить мою жену и ребенка вперед, в безопасность железной рубки.

Примерно через минуту я услышал звук тяжелого удара, нанесенного где-то далеко на корме; а вслед за этим второй, а затем и третий, и, судя по звукам, они были нанесены по железу — по железу переборки, которая проходит поперек пролома юта. Раздался звук четвертого удара, и он слился с треском ломающейся деревянной конструкции. И при этом у меня внутри все затрепетало от напряжения, потому что малыш и моя жена, возможно, в тот самый момент спали бы там, на корме, если бы неПровиденциальная мысль, которая отправила нас вперед, на половину палубы.

С грохотом выломанной двери на корме, с носа от нас, донесся сильный шум; и сразу же послышался звук, как будто множество людей на деревянных ногах спускались по палубе с носа. Тук-тук, тук-тук; тук-тук, раздавались звуки и приближались к тому месту, где мы сидели в доме, скорчившись и затаив дыхание, опасаясь, что мы произведем какой-нибудь шум, который привлечет ТО, что было снаружи. Звуки пролетели мимо нас и удалились за корму, и я облегченно вздохнул. Затем, когда мне в голову пришла внезапная мысль, я встал и выключил лампу, опасаясь, что какой-нибудь лучик от нее может быть виден из-под двери. И так в течение часа мы сидели молча, прислушиваясь к звукам, доносившимся откуда-то с кормы, глухим ударам, случайному треску дерева и, наконец, снова к тук-тук-тук, приближающемуся к нам спереди.

Звуки прекратились напротив дома по правому борту, и на целую минуту воцарилась тишина. И вдруг - "Бум!’ - раздался страшный удар по стене дома. Моя жена негромко, задыхаясь, вскрикнула, и раздался второй удар; и в этот момент ребенок проснулся и начал причитать, и к этому приступили к моей жене, пытаясь успокоить ее, чтобы она немедленно замолчала.

Раздался третий удар, наполнивший маленький дом глухим раскатом грома, а затем я услышал, как тук-тук-тук перемещается в дальний конец дома. Наступила пауза, а затем раздался сильный удар прямо в дверь. Я схватил ружье, прислоненное к моему креслу, и встал, ибо не знал, что это существо может напасть на нас через мгновение, настолько чудовищной была сила наносимых им ударов. Он снова ударил в дверь, извук, который отдавался тук-тук-тук, ударил по левой стороне дома, и там снова ударил по дому; но теперь у меня было спокойнее на душе, потому что это была его прямая атака на дверь, которая вселила такой ужасный ужас в мое сердце.

“После ударов по левой стороне дома надолго воцарилась тишина, как будто существо снаружи подслушивало; но, по милости Божьей, моя жена смогла успокоить ребенка, так что ни один звук, доносившийся от нас, не выдавал нашего присутствия.

Затем, наконец, снова послышались звуки: тук—тук-тук, когда безмолвное существо двинулось вперед. Вскоре я услышал, как шум на корме прекратился, и вслед за этим по палубам донеслось многоголосое постукивание. Он миновал дом, даже не помедлив, и удалился вперед.

В течение более чем двух часов стояла абсолютная тишина, так что я решил, что теперь нам больше не грозит опасность быть подвергнутыми нападению. Час спустя я что-то прошептал своей жене, но, не получив ответа, понял, что она задремала, и поэтому продолжал сидеть, напряженно прислушиваясь, но не производя никаких звуков, которые могли бы привлечь внимание.

Вскоре по тонкой полоске света, пробивающейся из-под двери, я увидел, что уже рассвело; при этих словах я с трудом поднялся и начал отвинчивать железные крышки иллюминаторов. Сначала я отвинтил передние и выглянул в тусклый рассвет, но не смог обнаружить ничего необычного на большей части палуб, которую мог видеть оттуда.

После этого я обошел и открыл каждую из них по очереди, когда подходил к ней; но только после того, как я открыл иллюминатор, из которого открывался вид на левую сторону задней главной палубы, я обнаружил нечто необычное. Затем я увидел, сначала смутно, но по мере того, как день прояснялся, все отчетливее, что дверь, ведущая из-под обломка юта в кают-компанию, была разбита на щепки, часть из которых валялась на палубе, а часть все еще свисала с погнутых петель; в то время как другие, без сомнения, были разбросаны в коридоре за пределами моего поля зрения.

Отвернувшись от иллюминатора, я взглянул на свою жену и увидел, что она полулежит в детской кроватке, положив голову рядом с головой ребенка, оба на одной подушке. При виде этого меня охватила огромная волна святой благодарности за то, что мы были так чудесным образом избавлены от ужасной и таинственной опасности, которая бродила по палубам в темноте предыдущей ночи. Чувствуя себя таким образом, я прокрался по полу дома и очень нежно поцеловал их обоих, будучи полон нежности, но не желая их будить. И после этого я лег на одну из коек и проспал до тех пор, пока солнце не поднялось высоко в небе.

Когда я проснулся, моя жена была рядом, она позаботилась о ребенке и приготовила нам завтрак, так что мне ничего не оставалось, как выскочить и приступить к трапезе, что я и сделал с некоторым острым аппетитом, вызванным, без сомнения, ночным стрессом. Пока мы ели, мы обсуждали опасность, через которую только что прошли, но ни на йоту не приблизились к разгадке жуткой тайны этого Ужаса.

Закончив завтрак, мы провели долгий и последний осмотр палуб из различных портов, а затем приготовились к вылазке. Мы сделали это с инстинктивной осторожностью и бесшумностью, оба были вооружены, как и накануне. Дверь полупалубы мы закрыли и заперли за собой, тем самым убедившись, что ребенку ничто не угрожает, пока мы находимся в других частях корабля.

Быстро оглядевшись по сторонам, мы направились на корму к разбитой двери под обрывом юта. У порога мы остановились, не столько с намерением осмотреть сломанную дверь, сколько из-за инстинктивного и естественного колебания заходить в салун, который всего несколько часов назад посетил какой-то невероятный монстр или чудовища. Наконец, мы решили подняться на ют и заглянуть вниз через стеклянную крышу. Мы так и сделали, приподняв для этой цели боковые стенки купола; и все же, хотя мы долго и пристально вглядывались, мы не смогли обнаружить никаких признаков какого-либо притаившегося существа. Но сломанных деревянных изделий там, судя по разбросанным кускам, было предостаточно.

После этого я отпер "компаньон" и отодвинул большую арочную задвижку. Затем мы тихо спустились по ступенькам в салон. Здесь, когда мы теперь могли видеть большую каюту по всей ее длине, мы обнаружили совершенно необычную картину; все помещение, казалось, было разрушено из конца в конец; у шести кают, расположенных вдоль каждой стороны, переборки местами были разбиты на осколки и щепки от сломанного дерева. Здесь дверь стояла бы нетронутой, в то время как переборка рядом с ней была бы в груде щепок - там дверь была бы полностью сорвана с петель, в то время как окружающие деревянные конструкции были бы нетронуты. И так было, куда бы мы ни посмотрели.

Моя жена направилась к нашей хижине, но я удержал ее и сам пошел вперед. Здесь запустение было почти таким же. Доска для койки моей жены была вырвана, в то время как поддерживающая меня боковая рейка была вырвана, так что все нижние доски койки каскадом упали на пол.

Но ни одна из этих вещей не тронула нас так сильно, как тот факт, что маленькая детская кроватка-качели была сорвана сборта и разбросана по всей каюте кучей выкрашенного в белый цвет железа. При виде этого я взглянул на свою жену, а она - на меня, и ее лицо сильно побледнело. Затем она опустилась на колени и принялась плакать и благодарить Бога вместе, так что через мгновение я оказался рядом с ней с очень смиренным и благодарным сердцем.

“ Вскоре, когда мы немного овладели собой, мы вышли из каюты и закончили наши поиски. Кладовая, как мы обнаружили, была совершенно нетронутой, что, я почему-то не думаю, что тогда меня сильно удивило; у меня всегда было ощущение, что твари, пробравшиеся в нашу спальную каюту, искали нас.

Через некоторое время мы покинули разгромленный салон и каюты и направились к свинарнику, так как мне не терпелось посмотреть, прикасались ли к туше свиньи. Когда мы завернули за угол хлева, я испустил громкий крик, потому что там, на палубе, лежал на спине гигантский краб, таких огромных размеров, что я и не предполагал, что существует такое огромное чудовище. Он был коричневого цвета, за исключением брюшной части, которая была светло-желтого цвета.

“Одна из его клешней, или жвал, была оторвана в схватке, в которой он, должно быть, был убит (потому что все его внутренности были выпотрошены). И эта единственная клешня была такой тяжелой, что мне пришлось приложить некоторые усилия, чтобы поднять ее с палубы; и по этому вы можете составить некоторое представление о размере и грозности самого существа.

Вокруг большого краба лежало с полдюжины крабов поменьше, не более семи-восьми-двадцати дюймов в поперечнике, и все белого цвета, за исключением редких коричневых пятен. Все они были убиты одним ударом огромной нижней челюсти, которая в каждом случае разламывала их почти на две половины. От туши огромного кабана не осталось ни фрагмента.

И вот тайна была разгадана; и вместе с разгадкой исчез суеверный ужас, который душил меня все эти три ночи, с тех пор как началось постукивание. На нас напала кочующая стая гигантских крабов, которые, вполне возможно, кочуют по водорослям с места на место, пожирая все, что попадается им на пути.

“ Я не могу сказать, поднимались ли они когда-нибудь раньше на борт корабля и, возможно, поэтому у них развилась чудовищная жажда человеческой плоти, или же их нападение было вызвано любопытством. Возможно, что сначала они приняли корпус судна за тело какого-то мертвого морского чудовища, и отсюда их удары по его бортам, которыми, возможно, они пытались пробить нашу несколько необычно прочную шкуру!

Или, опять же, может быть, у них есть какой-то нюх, с помощью которого они смогли учуять наше присутствие на борту корабля; но это (поскольку они не предприняли общего нападения на нас в рубке) Я не склонен считать это вероятным. И все же — я не знаю. Почему они напали на салун и нашу спальню? Как я уже сказал, я не могу сказать, и поэтому должен оставить это там.

Способ, которым они попали на борт, я обнаружил в тот же день; ибо, узнав, что это за существо напало на нас, я более внимательно осмотрел борта корабля; но только когда я добрался до крайней носовой части, я увидел, как им это удалось. Здесь я обнаружил, что часть снаряжения от сломанного бушприта и джиббума свалилась на водоросли, и поскольку я не натянул брезентовый экран поперек нижней части бушприта, монстры смогли взобраться по снаряжению, а оттуда на борт, без малейших препятствий,препятствующих их продвижению.

Такое положение дел я очень быстро исправил; несколькими взмахами топора я перерубил шестеренку, позволив ей упасть среди сорняков; и после этого я соорудил временный бруствер из дерева поперек щели между двумя концами сетки; позже я сделал его более постоянным.

С тех пор гигантские крабы больше не приставали к нам; хотя в течение нескольких последующих ночей мы слышали, как они странно постукивали нас по бокам. Может быть, их привлекают те отбросы, которые мы вынуждены выбрасывать за борт, и это объясняет, почему их первые удары пришлись на корму, напротив лазарета; ведь именно через отверстия в этой части брезентовой сетки мы выбрасываем наш мусор.

Тем не менее, прошло уже несколько недель с тех пор, как мы что-либо слышали о них, так что у меня есть основания полагать, что они ушли куда-то еще, возможно, чтобы напасть на других одиноких людей, доживающих свой короткий срок жизни на борту какого-нибудь одинокого корабля, о котором нет даже воспоминаний в глубине этого бескрайнего моря водорослей и смертоносных существ.

“Я отправлю это послание дальше, как отправил остальные четыре, в бочонке хорошего размера, прикрепленном к небольшому огненному шару. Я прилагаю панцирь отрубленной клешни чудовищного краба,4 как свидетельство ужасов, которые окружают нас в этом ужасном месте. Если это послание и клешня когда-нибудь попадут в руки людей, пусть они, созерцая эту огромную нижнюю челюсть, попытаются представить размер другого краба или крабов, которые могли уничтожить такое грозное существо, как то, которому принадлежала эта клешня.

Какие еще ужасы таит в себе для нас этот отвратительный мир?

“ Я подумал о том, чтобы вложить в него вместе с клешней панцирь одного из белых крабов поменьше. Должно быть, кто-то из них двигался в траве той ночью, что навело мое расстроенное воображение на мысль о вурдалаках и Не-Мертвых. Но, поразмыслив, я не стану этого делать, ибо сделать это значило бы не проиллюстрировать ничего, что нуждается в иллюстрациях, и это лишь без необходимости увеличило бы вес, который должен будет поднять воздушный шар.

“И вот я устал писать. Приближается ночь, и мне больше нечего рассказать. Я пишу это в кают—компании, и, хотя я чинил и плотничал так хорошо, как только мог, ничто из того, что я могу сделать, не скроет следов той ночи, когда огромные крабы рыскали по этим каютам в поисках - ЧЕГО?

“Мне больше нечего сказать. Со здоровьем у меня все в порядке, как и у моей жены и малыша, но....

Я должен держать себя в руках и быть терпеливым. Нам уже ничем не поможешь, и мы должны вынести то, что нам предстоит, со всей храбростью, на какую только способны. И на этом я заканчиваю, ибо моим последним словом не будет жалобы.

“Артур Сэмюэл Филипс”.

“Канун Рождества 1879 года”.

СКВОЗЬ ВИХРЬ ЦИКЛОНА

(Циклон — “Самый страшный враг, с которым моряка обязывает сталкиваться опасное призвание”.)

Была середина ноября, когда четырехмачтовый барк "Голконда" спустился с Крокетта и бросил якорь у Телеграф-Хилл, Сан-Франциско. Она была нагружена зерном и направлялась домой, огибая мыс Горн. Пять дней спустя ее отбуксировали через Золотые Ворота, сбросили с Голов и отправили в плавание, которое едва не стало для нее последним.

В течение двух недель у нас были сбивающие с толку ветры, но по прошествии этого времени появился хороший крен, который унес нас вниз с точностью до пары градусов от Линии. Здесь он покинул нас, и прошло больше недели, прежде чем нам удалось взять курс на Южное полушарие.

Примерно в пяти градусах южнее линии мы встретились с попутным ветром, который помог нам продвинуться на юг еще на десять или двенадцать градусов, и там однажды рано утром он сбросил нас с курса, закончившись короткой, но сильной грозой, во время которой так часто сверкали молнии, что мне удалось сфотографировать одну из них, когда я снимал море и облака по левому борту.

В течение дня ветер, как я уже заметил, совсем стих, и мы лежали в штиле под палящим солнцем. Мы подняли нижние паруса, чтобы они не натирались, когда судно лениво покачивалось на едва заметных волнах, и занялись, как обычно в таких случаях, тщательной протиркой лакокрасочного покрытия.

По мере того как продолжался день, жара, казалось, усиливалась; атмосфера утратила свой прозрачный вид, и низкая дымка, казалось, окутывала корабль на большом расстоянии. Временами казалось, что воздух вокруг какой-то странный, непригодный для дыхания, так что человек ловил себя на том, что дышит с чувством отчаяния.

И час за часом, по мере того как день неуклонно продвигался вперед, чувство подавленности становилось все более острым.

Затем, это было, по-моему, около половины четвертого пополудни, я осознал тот факт, что в небе появилось странное, неестественное, тусклое кирпично-красное сияние. Это было очень неуловимо, и я не мог сказать, что оно исходило из какого-то определенного места; скорее, оно, казалось, сияло в атмосфере. Пока я стоял и смотрел на это, ко мне подошел помощник капитана. Примерно через полминуты он внезапно воскликнул: —

“ Слушайте! - сказал он. - Вы это слышали?

“Нет, мистер Джексон”, - ответил я. “На что это было похоже?”

“Послушай!” - было единственным его ответом, и я повиновался; и так, наверное, пару минут мы стояли в тишине.

“Вот!.. Вот опять!” - внезапно воскликнул он; и в то же мгновение я услышал это ... звук, похожий на низкое, странное рычание далеко на северо-востоке. Это продолжалось около пятнадцати секунд, а затем затихло в низком, глухом, стонущем звуке, который звучал неописуемо тоскливо.

После этого мы еще некоторое время стояли, прислушиваясь; и вот, наконец, это раздалось снова ... далекое, слабое рычание дикого зверя вдали, над Северо-восточным горизонтом. Когда он затих со странным глухим звуком, Помощник коснулся моей руки:

“Иди и позови Старика”, - сказал он, имея в виду Капитана. - И пока будешь внизу, взгляни на барометр.

В обоих этих вопросах я повиновался ему, и через несколько мгновений капитан был на палубе, стоял рядом с помощником и слушал.

- Как стекло? - спросил помощник, когда я подошел.

“Спокойно”, - ответил я, и на это он кивнул головой и снова принял выжидательную позу. И все же, хотя мы стояли молча, может быть, большую часть получаса, это странное, далекое рычание больше не повторялось, и, поскольку стекло было устойчивым, никто не обратил на это серьезного внимания.

В тот вечер мы наблюдали закат совершенно неописуемого великолепия, который, на мой взгляд, имел какое-то неестественное сияние, особенно в том, как он освещал поверхность моря, которую в это время волновал легкий вечерний бриз. Очевидно, помощник капитана придерживался мнения, что это предвещало что-то вроде плохой погоды, поскольку он отдал приказ вахтенному на палубе снять с корабля "три королевских корабля".

К тому времени, когда люди спустились с высоты, солнце уже село, и вечер переходил в сумерки; но, несмотря на это, все небо на северо-востоке было окрашено в самые яркие красные и оранжевые тона; следует помнить, что именно с этой стороны мы ранее слышали это угрюмое рычание.

Несколько позже, я помню, я слышал, как Помощник сказал капитану, что нас ждет плохая погода и что, по его мнению, на нас надвигается Циклон; но на это капитан, который был совсем молодым парнем, отмахнулся; сказав ему, что он возлагает свою веру на барометр, который был совершенно устойчив. И все же я видел, что помощник капитана ни в коем случае не был так уверен, но воздержался от дальнейшего противопоставления своего мнения мнению своего начальника.

Вскоре, когда на мир опустилась ночь, оранжевые оттенки исчезли с неба, и остался только мрачный, угрожающий красный цвет со странно яркой полосой белого света, горизонтально пересекающей его, примерно в двадцати градусах над северо-восточным горизонтом.

Это продолжалось почти полчаса, и у команды создалось такое впечатление чего-то надвигающегося, что многие из них присели на корточки, глядя через поручень левого борта, еще долго после того, как все растворилось в общей серости.

В ту ночь, насколько я помню, я нес вахту на палубе с полуночи до четырех утра. Когда мальчик спустился, чтобы разбудить меня, он сказал мне, что во время прошлой вахты была молния. Пока он говорил, яркий голубоватый отблеск озарил иллюминатор, но грома не последовало.

Я поспешно вскочил с койки и оделся; затем, схватив фотоаппарат, выбежал на палубу. Я щелкнул затвором, и в следующее мгновение — вспышка! огромный поток электричества вырвался из зенита.

Сразу после этого Помощник капитана окликнул меня с пролома на юте, чтобы узнать, удалось ли мне закрепить ту штуку. Я ответил, что да, я думал, что сделал, и он сказал мне подняться на ют, рядом с ним, и попробовать еще раз оттуда; потому что он, капитан и второй помощник были очень заинтересованы в моем увлечении фотографией и делали все, что в их силах, чтобы помочь мне сделать удачные снимки.

То, что Помощник был встревожен, я очень скоро заметил; вскоре после того, как он сменил Второго помощника, он перестал расхаживать по юту, подошел и перегнулся через поручень рядом со мной.

“ Я бы очень хотел, чтобы старик приказал укоротить судно вплоть до нижних марселей, ” сказал он мгновение спустя тихим голосом. “Вокруг какая-то гнилая, грязная погода. Я чувствую ее запах”. И он поднял голову и понюхал воздух.

“Почему бы тебе самому не сократить ее?” Я спросил его.

“Не могу!” - ответил он. “Старик оставил распоряжение ничего не трогать, но звонить ему, если произойдут какие-либо изменения. На мой взгляд, он идет слишком сильно по барометру и не сдвинет с места конец веревки, потому что он устойчивый.

Все это время по небу с частыми интервалами сверкали молнии; но теперь появилось несколько гигантских вспышек, казавшихся необычайно близкими к кораблю, изливавшихся из огромной щели в облаках - настоящие потоки электрической жидкости. Я открыл затвор своего фотоаппарата и направил объектив вверх; и в следующее мгновение мне удалось сделать великолепную фотографию мощной вспышки, которая, вырвавшись из того же разлома, разделила Восток и Запад своего рода огромной электрической аркой.

Примерно минуту после этого мы ждали, думая, что за такой вспышкой должен последовать гром; но ничего не последовало. Вместо этого из темноты на северо-востоке донесся слабый, протяжный воющий звук, который, казалось, странным эхом разносился по тихому морю. И после этого наступила тишина.

Помощник выпрямился и повернулся ко мне.

“Знаете ли, - сказал он, - только один раз в жизни я слышал что-либо подобное, и это былоперед циклоном, в результате которого в Индийском океане пропали ”Лансинг“ и ”Евразийский".

- Значит, вы думаете, что сейчас действительно существует какая-либо опасность циклона? - Спросил я его с чем-то вроде легкого трепета возбуждения.

“ Я думаю— ” начал он, затем остановился и внезапно выругался. “ Смотрите! ” сказал он громким голосом. “ Смотрите! ‘Преследуй’ молнию, поскольку я живой человек! И он указал на северо-восток. “Сфотографируй это, пока у тебя есть такая возможность; другой у тебя никогда не будет, пока ты жив!”

Я посмотрел в направлении, которое он указал, и там, действительно, были большие, бледные, мерцающие полосы и языки пламени, поднимающиеся, по-видимому, из моря. Они оставались неподвижными секунд десять-пятнадцать, и за это время я смог их сфотографировать.

Как я обнаружил, когда приступил к проявке негатива, на этой фотографии, к сожалению, не отражен странный, неопределимый тускло-красный отблеск, одновременно озаривший горизонт; но как бы то ни было, она остается для меня ценным свидетельством электрического явления, которое редко видят даже те, кому, к счастью или к несчастью, посчастливилось столкнуться лицом к лицу с Циклоническим штормом. Прежде чем оставить этот инцидент, я хотел бы еще раз подчеркнуть читателю, что эта странная молния не спускалась из атмосферы, а поднималась из моря.

Именно после того, как я закрепил эту последнюю привязь, помощник объявил, что, по его убеждению, сильный циклонический шторм надвигается на нас с северо-востока, и с этим — примерно в двадцатый раз за эту вахту — он спустился вниз, чтобы свериться с барометром.

Он вернулся примерно через десять минут и сказал, что стекло по-прежнему неподвижно; но что он позвонил Старику,и рассказал ему о восходящей молнии “Стебельком”; однако капитан, услышав от него, что стекло по-прежнему неподвижно, отказался тревожиться, но пообещал подняться и осмотреться. Через некоторое время он так и сделал; но, по воле судьбы, “Стебельчатых” молний больше не было видно, и, поскольку другой вид молний теперь стал не более чем случайным тусклым отблеском за облаками на северо-востоке, он снова удалился, оставив распоряжение вызывать, если что-либо изменится в стекле или погоде.

С восходом солнца произошла перемена: низкий, медленно движущийся "скад" надвигался с северо-востока и проплывал по лику только что взошедшего солнца, которое сияло странным, неестественным светом. Действительно, солнце выглядело таким грозовым и загорелым, что я мог бы справедливо применить к нему строчку:-

“И красное Солнце, покрытое Бурей”,

чтобы описать его угрожающий аспект.

Наконец стекло тоже изменилось, на короткое время немного поднявшись, а затем опустившись примерно на десятую часть, и Помощник капитана поспешил сообщить об этом шкиперу, который быстро поднялся на палубу.

Он приказал снять с корабля фок-мачту и бизань-мачту, но не более того, поскольку заявил, что не собирается отказываться от прекрасного попутного ветра ради прихотей какой-то старухи.

Вскоре ветер начал свежеть, но оранжево-красная пелена вокруг солнца осталась, и мне также показалось, что оттенок воды был похож на “плохую погоду”. Я упомянул об этом Помощнику капитана, и он согласно кивнул, но ничего не сказал, потому что капитан стоял рядом.

К восьми склянкам (4 часа утра) ветер настолько посвежел, чтомы легли на него с большим наклоном палубы и развивали добрых двенадцать узлов только под грот-мачтой.

Нас сменила другая вахта, и мы спустились вниз, чтобы немного поспать. В восемь часов, когда я снова вышел на палубу, я обнаружил, что уровень моря начал немного подниматься; но в остальном погода была почти такой же, какой она была, когда я покидал палубу, за исключением того, что солнце было скрыто сильным шквалом с наветренной стороны, который надвигался на нас.

Примерно через пятнадцать минут он ударил в корабль, подняв пену и унося полотнище главного марселя. Сразу же после этого тяжелое железное кольцо в клюзе паруса начало трястись, когда парус захлопал на ветру, нанося сильные удары по стальной рее; но люк был закреплен, и несколько человек поднялись наверх, чтобы исправить повреждение, после чего парус снова был натянут, и мы продолжили движение.

Примерно в это же время помощник капитана послал меня в кают-компанию еще раз взглянуть на стекло, и я обнаружил, что оно опустилось еще на десятую часть. Когда я доложил ему об этом, он приказал поднять грот-мачту, но держался за грот-мачту, ожидая восьми склянок, когда вся толпа соберется на палубе, чтобы помочь.

К тому времени мы начали доставлять воду, и большинство из нас быстро промокли насквозь; тем не менее, мы сняли с судна парус, и оно пошло легче из-за облегчения.

Вскоре после часу дня я вышел на палубу, чтобы в последний раз “прищуриться” на погоду, прежде чем лечь немного поспать, и обнаружил, что ветер значительно посвежел, волны временами ударялись о борт судна и поднимали на значительную высоту пену.

В четыре часа, когда я снова появился на палубе, я с большой долей свободы наблюдал за пролетающими над нами брызгами и за тем, как твердая вода время от времени попадала на борт нечетными тоннами.верещал

Однако до сих пор в суровой погоде не было, для моряка, ничего заслуживающего внимания. Просто дул умеренно сильный шторм, перед которым под нашими шестью марселями и фок-мачтой мы делали добрых двенадцать узлов в час в южном направлении. Действительно, в тот момент мне показалось, что капитан был прав, полагая, что нас не ждет очень плохая погода, и я сказал об этом помощнику капитана, на что он несколько горько рассмеялся.

“ Не совершайте никаких ошибок! ” сказал он и указал в подветренную сторону, где из темной гряды облаков непрерывно вырывались вспышки молний. “Мы уже находимся в пределах Циклона. Насколько я понимаю, мы движемся на Юг примерно на узел медленнее в час, чем поступательное движение Шторма; так что вы можете считать, что он настигает нас со скоростью что-то около мили в час. Позже, я полагаю, он начнет действовать, и тогда торпедный катер его не поймает! Этот легкий ветерок, который у нас сейчас, — и он указал локтем в наветренную сторону, — всего лишь пушинка, не более чем внешняя кромка надвигающегося Циклона! Смотри на северо-восток и держи ухо востро. Подожди, пока не услышишь, как эта тварь орет на тебя так же громко, как миллион бешеных тигров!”

Он сделал паузу и выбил пепел из трубки; затем сунул опустевшее "оружие” в боковой карман своего длинного клеенчатого пальто. И все это время я видел, что он размышляет.

“Запомните мои слова”, - сказал он, наконец, очень взвешенно. “В течение двенадцати часов это будет у нас!”

Он покачалголовой. Затем добавил: —

“Через двенадцать часов, мой мальчик, ты, я и все остальные души в этом благословенном пакете можем оказаться там, на холоде!” И зверь указал вниз, на море, и весело ухмыльнулся мне.

В ту ночь мы несли вахту с восьми до двенадцати; но, за исключением того, что ветер слегка посвежел с каждым часом, во время нашей вахты не произошло ничего примечательного. Ветер как раз дул хорошим свежим штормом и давал нам все, что мы хотели, чтобы корабль держался как можно лучше под марселями и фок-мачтами.

В полночь я спустился вниз поспать. Когда в четыре часа меня позвали, я обнаружил совершенно иное положение вещей. Рассвело, и стало видно, что море находится в очень неспокойном состоянии, с тенденцией собираться в кучи, и ветер значительно ослаб; но что поразило меня больше всего и с неприятной силой напомнило о вчерашнем предупреждении помощника капитана, так это цвет неба, которое, казалось, было повсюду одним огромным сиянием мрачного оранжевого света, испещренного тут и там красными прожилками. Это сияние было настолько интенсивным, что моря, неуклюже поднимаясь в кучи, необыкновенным образом улавливали и отражали свет, мрачно сияя и поблескивая, подобно огромным движущимся холмам жидкого пламени. Все это создает эффект поразительного и сверхъестественного величия.

Я поднялся на ют со своей камерой. Там я встретил помощника капитана.

“Тебе не понадобится эта твоя хорошенькая коробочка”, - заметил он и постучал по моей камере. “Я думаю, тебе больше пригодится гроб”.

“ Значит, оно приближается? - Спросил я.

“Смотри!” - вот и весь его ответ, и он указал на северо-восток.

В одно мгновение я понял, на что он указывал. Это была огромнаячерная стена облаков, которая, казалось, закрывала примерно семь точек горизонта, простираясь почти с севера на восток и поднимаясь примерно на пятнадцать градусов к зениту. Интенсивная, плотная чернота этого облака была удивительной и угрожающей для созерцающего, оно действительно казалось больше похожим на линию больших черных утесов, выступающих из моря, чем на массу густого пара.

Я взглянул наверх и увидел, что другая вахта закрепляет верхний бизань-мачту. В тот же момент на палубе появился капитан и подошел к помощнику капитана.

“ Стекла упали еще на десятую часть, мистер Джексон, ” заметил он и посмотрел в наветренную сторону. - Я думаю, нам лучше снять с него носовые и главные верхние марсели.

Едва он успел отдать приказ, как помощник капитана спустился на грот-палубу и крикнул: “Фок— и грот-марсельные гальярды! Спускайтесь! Рубите канаты и спускайте канаты! Ему так не терпелось убрать с нее парус.

К тому времени, когда верхние марсели были свернуты, я заметил, что красное зарево исчезло с большей части неба с наветренной стороны, и на нас надвигался довольно сильный шквал. Дальше к северу я увидел, что черный вал облаков исчез, а вместо него, как мне показалось, облака в этой части приобрели жесткий, клочковатый вид и меняли свои очертания с удивительной быстротой.

Море также в это время было примечательным, оно вело себя неспокойно и вздымало странные маленькие холмики пены, которые подхватывал и разносил проходящий шквал.

Помощник заметил все эти моменты, ибо я слышал, как он убеждал капитана убрать фок-мачту и опустить топсайl. Однако шкипер, казалось, не желал этого делать, но в конце концов согласился снять с судна бизань-марсель. Пока матросы занимались этим, ветер в хвосте шквала резко стих, судно сильно качнулось, при каждом крене поднимая воду и брызги.

Теперь я хочу, чтобы Читатель попытался точно понять, как обстояли дела в этот конкретный и решающий момент. Ветер полностью стих, и вместе с ним в ухо резко ворвались тысячи различных звуков, звучащих почти неестественно по своей отчетливости и вызывающих ощущение дискомфорта. С каждым креном корабля раздавался хор скрипов и стонов от раскачивающихся мачт и снастей, а паруса хлопали с влажным, неприятным звуком. За бортом корабля слышался постоянный, резкий рокот волн, иногда переходящий в низкий рев, когда одна из них разбивалась рядом с нами. Был еще один звук, который перемежал все это, и это были громкие, шлепающие удары волн, неуклюже набегавших на корабль; а в остальном царило странное ощущение тишины.

Затем, так же внезапно, как выстрел тяжелого орудия, с Севера и Востока донесся оглушительный рев и затих, превратившись в серию чудовищных рычащих звуков. Это был не гром. Это был Голос приближающегося циклона.

В то же мгновение Помощник капитана толкнул меня в плечо и указал пальцем, и я с огромным удивлением увидел, что примерно в четырехстах ярдах за кормой образовался большой водяной смерч, который приближался к нам. Вокруг его основания море странным образом пенилось, и все это, казалось, обладало странным светящимся свойством.

Думая об этом сейчас, я не могу сказать, что воспринимал его как вращающийся; но, тем не менее, у меня сложилось впечатление, что он вращался быстро. Его общее движение вперед, казалось, было примерно таким быстрым, какого можно было бы достичь на хорошо укомплектованном экипаже.

Я помню, в первые мгновения изумления, когда я наблюдал за этим, я услышал, как Помощник капитана кричит что-то шкиперу о фок-мачте, а затем я внезапно понял, что струя направляется прямо к кораблю. Я поспешно подбежал к поручням, поднял фотоаппарат и щелкнул им, а затем, когда мне показалось, что он возвышается прямо надо мной, гигантский, я в испуге отскочил назад. В то же мгновение почти у меня перед лицом сверкнула ослепительная молния, за которой мгновенно последовал оглушительный раскат грома, и я увидел, что эта штуковина разорвалась примерно в пятидесяти ярдах от корабля. Море, прямо под тем местом, где оно только что находилось, вздыбилось огромным торосом твердой воды и пены, как будто в океан было сброшено что-то величиной с дом. Затем, устремившись к нам, он ударился в корму судна, взлетев в брызгах на высоту нескольких ярдов нашего марселя, и опрокинул меня навзничь на палубу.

Когда я встал и поспешно вытер воду с фотоаппарата, я услышал, как помощник капитана крикнул, чтобы узнать, не ранен ли я, а затем, в тот же момент, прежде чем я успел ответить, он крикнул: —

“Оно приближается! Черт возьми! Черт возьми! Берегитесь все! Держитесь за свои жизни!”

Сразу после этого пронзительный вопль, казалось, заполнил все небо оглушительным, пронзительным звуком. Я поспешно оглядел квартал по левому борту. В том направлении вся поверхность океана, казалось, вздымалась в воздух чудовищными облаками брызг. Вопль перешел в оглушительный вопль, и в следующее мгновение Циклон обрушился на нас.

Тут же воздух наполнился таким количеством летящих брызг, что я не видел ничего на ярд перед собой, и ветер отбросил меня назад, к тиковому настилу, прижав меня там на несколько мгновений беспомощным. Корабль накренился под ужасным углом, так что на несколько секунд мне показалось, что мы вот-вот перевернемся. Затем, внезапно накренившись, она выпрямилась, и я смог немного осмотреться, убрав воду с лица и прикрыв глаза рукой. Рядом со мной рулевой — маленький даго — вцепился в штурвал, больше всего похожий на утонувшую обезьяну, и был явно напуган до такой степени, что едва мог стоять прямо.

Оторвавшись от него, я оглядел всю часть судна, насколько мог видеть, и рангоуты, и вскоре понял, как получилось, что оно выровнялось. Бизань-мачта отсутствовала чуть ниже пяты галант-мачты, а фок-марс-мачта немного возвышалась над верхушкой. Уцелела только грот-марс-мачта. Именно потеря этих лонжеронов успокоила ее и позволила так внезапно выровняться. Как ни удивительно, фок—мачта - маленький, новый брезентовый штормтрап № 1 — выдержал нагрузку и теперь торчал брюхом вверх с высокой опорой, листы, очевидно, вздулись под напором ветра. Что было еще более необычным, так это то, что передний и главный нижние марсели стояли,5 и это, несмотря на тот факт, что были снесены оголенные верхние рангоуты как на фок-, так и на бизань-мачтах.

И вот, когда первыйужасный порыв Циклона миновал и судно выровнялось, три паруса устояли, хотя и были испытаны до предела, и корабль, подгоняемый огромной силой шторма, на большой скорости несся вперед по морю.

Теперь я взглянул на себя и камеру. Обе промокли насквозь, но, как я обнаружил позже, последняя все равно делала снимки. Я с трудом пробрался на ют и посмотрел вниз, на главную палубу. Волны били о борт каждую минуту, и брызги непрерывно летели над нами огромными белыми облаками. А в моих ушах стоял непрекращающийся, дикий, ревущий вопль чудовищного Вихря-Шторма.

Затем я увидел помощника капитана. Он стоял у подветренного борта и рубил что-то топором. Временами вода оставляла его видимым по колено; вскоре он полностью погрузился в воду; но каждый раз среди хаоса воды слышался свист его оружия, когда он рубил снасти, удерживавшие бизань-мачту, и они разбивались о борт.

Я видел, как он один раз оглянулся и поманил топором пару своих вахтенных, которые пробивались на корму по затопленным палубам. Он не пытался кричать, потому что никакого крика не было слышно в невероятном реве ветра. Действительно, шум, производимый этой стихией, был настолько оглушительным, что я не слышал, как снесло даже верхние мачты; хотя звук ломающегося большого лонжерона произведет такой же сильный шум, как выстрел из большой пушки. В следующее мгновение я засунул фотоаппарат в один из курятников на юте и повернулся, чтобы пробраться на корму к трапу, так как знал, что бесполезно идти на помощь помощнику без топоров.

Вскоре я был в "компаньоне" и расстегнул застежки; затем открыл дверь и выскочил на лестницу. Я захлопнул дверь, запер ее на засов и спустился вниз, так что через минуту у меня была пара топоров. С этими словами я вернулся на ют, тщательно заперев за собой двери кают-компании, и вскоре оказался по шею в воде на главной палубе, помогая убирать обломки. Второй топор я вложил в руки одного из мужчин.

Вскоре мы убрали снаряжение.

Затем мы пробрались на нос по палубам, сквозь кипящие вихри воды и пены, захлестывавшие судно, когда волны с грохотом обрушивались на борт; и так мы пришли на помощь Второму помощнику, который вместе с несколькими своими вахтенными был отчаянно занят расчисткой сломанной фок-марс-мачты и рей, удерживаемых их снастями, которые с грохотом ударялись о борт корабля.

Однако не следует предполагать, что мы справимся с этой частью работы, не причинив себе вреда; ибо как раз в тот момент, когда мы покончили с ней, огромное море хлынуло на борт и швырнуло одного из матросов о запасную топ-мачту, которая была прикреплена вдоль фальшборта, ниже поручня. Когда нам удалось вытащить беднягу без чувств из-под перекладины, куда его заклинило морем, мы обнаружили, что у него сломаны левая рука и ключица. Мы отнесли его вперед, в касл, и там с помощью грубой хирургической операции устроили его так удобно, как только могли; после чего оставили его в полубессознательном состоянии на койке.

После этого несколько мокрых, утомительных часов были потрачены на установку грубых превенторов. Затем остальные из нас, как матросы, так и офицеры, направились на корму, чтобы ждать там, отчаянно готовые справиться с любой чрезвычайной ситуацией, когда наши бедные, бесполезные человеческие силы могли бы помочь нашему спасению.

С большимтрудом Плотнику удалось прозондировать колодец и, к нашей радости, выяснилось, что вода у нас не течет, так что удары сломанных перекладин не причинили нам существенного вреда.

К полудню уровень следующего волнения поднялся до поистине устрашающей высоты, и две руки работали полуголыми у штурвала, ибо любая небрежность в управлении, несомненно, имела бы ужасные последствия.

Днем мы с помощником спустились в кают-компанию перекусить, и здесь, за оглушительным ревом ветра, мне удалось перекинуться парой слов со своим старшим офицером.

Говоря о водяном смерче, который непосредственно предшествовал первому натиску циклона, я упомянул о его светящемся появлении; на что он ответил, что это, вероятно, связано с мощным электрическим взаимодействием, происходящим между облаками и морем.

После этого я спросил его, почему капитан не лег в дрейф и не переждал Шторм, вместо того чтобы бежать перед ним, рискуя быть измочаленным или подвергнуться нападению.

На это Помощник ответил, что мы находимся прямо на линии перемещения; другими словами, что мы находимся прямо на пути вихря, или центра, Циклона, и что шкипер делает все возможное, чтобы развернуть судно с подветренной стороны, прежде чем центр с ужасным Пирамидальным морем настигнет нас.

“Если нам не удастся убраться с дороги, - мрачно заключил он, - у вас, вероятно, будет шанс сфотографировать то, на проявку чего у вас никогда не будет времени!”

Я спросил его, откуда он знает, что судно находится прямо на пути вихря, и он ответил, что тот факт, что ветер не усиливается, а неуклонно усиливается, а барометр постоянно падает, является верным признаком.

И вскоре после этогомы вернулись на палубу.

Как я уже говорил, в полдень море было поистине грозным; но к четырем часам пополудни оно стало настолько сильнее, что по палубам было невозможно пройти ни вперед, ни назад, вода обрушивалась на борт, достигая ста тонн за раз, и сметала все на своем пути.

Все это время рев и завывание Циклона были настолько невероятно громкими, что на палубе не было слышно ни единого слова, произнесенного или прокричанного кому—либо прямо в ухо, так что максимум, что мы могли сделать, чтобы донести идеи друг до друга, - это подавать знаки. И вот, из-за этого, а также чтобы немного отвлечься от болезненного и изматывающего давления ветра, каждый из офицеров по очереди (иногда поодиночке, а иногда и по двое сразу) спускался в кают-компанию, чтобы немного отдохнуть и покурить.

Именно во время одного из таких коротких “перекуров” помощник сообщил мне, что вихрь Циклона, вероятно, находится в пределах восьмидесяти-ста миль от нас и надвигается на нас со скоростью что—то около двадцати—тридцати узлов в час, что - поскольку эта скорость значительно превышала нашу - делало вероятным, что он настигнет нас до полуночи.

“ И нет никакого шанса убраться с дороги? - Спросил я. “Не могли бы мы немного поднять ее и срезать путь немного быстрее, чем мы делаем сейчас?”

“ Нет, ” ответил помощник капитана и задумчиво покачал головой. “ Море проделало бы над нами чистую брешь, если бы мы попытались это сделать. Это как раз тот случай, когда ”беги, пока не ослепнешь, и молись, пока не разобьешься"! - заключил он с некоторой унылой жестокостью.

Я кивнул в знак согласия, ибо знал, что это правда. После этого мы замолчали. Несколько минут спустя мы поднялись на палубу. Там мы обнаружили, что ветер усилился и полностью сорвал фок-мачту; но, несмотря на большуюсилу ветра, в облаках образовался разрыв, сквозь который солнце сияло со странной яркостью.

Я взглянул на Помощника капитана и улыбнулся, ибо это показалось мне добрым предзнаменованием; но он покачал головой, как человек, которому следовало бы сказать: “Это нехорошее предзнаменование, а признак грядущего чего-то худшего”.

То, что он был прав, отказываясь выслушать заверения, я быстро убедился; ибо в течение десяти минут солнце скрылось, и облака, казалось, опустились прямо на верхушки наших мачт — огромные паутины черного пара, которые, казалось, почти смешивались с летящими облаками пены и брызг. Ветер, казалось, с каждой минутой набирал силу, переходя в отвратительный вой, временами такой пронзительный, что, казалось, причинял боль барабанным перепонкам.

Таким образом, прошел час, корабль мчался вперед под двумя марселями, казалось, не теряя скорости с потерей фок-мачты; хотя, возможно, что он был еще глубже под водой, чем раньше.

Затем, около половины шестого вечера, я услышал в воздухе над нами более громкий рев, такой глубокий и оглушительный, что, казалось, он оглушал; и в то же мгновение два марселя сорвались с канатов, а один из вант целиком оторвался от юта и, подброшенный в воздух, с неслышимым грохотом рухнул на главную палубу. К счастью, это была не та камера, в которую я засунул свой фотоаппарат.

С потерей марселей нас можно было бы с полным основанием назвать бегущими под голыми шестами; ибо теперь у нас нигде не было закреплено ни единого лоскутка паруса. И все же настолько яростным был усиливающийся ветер, настолько огромной была его тяжесть, что судно, хотя и продвигалось вперед только за счет давления стихии на его обнаженные рангоуты и корпус, сумело опередить чудовищные волны, которые теперь разрослись до поистине устрашающих размеров.

Следующий час или два я помню только как однообразно растянувшееся время. Время несчастное и ошеломляющее, в котором всегда преобладал оглушительный, ревущий рев Бури. Время сырости и уныния, в которое я скорее знал, чем видел, что корабль все плывет и плывет по бесконечным морям. И так, час за часом, ветер усиливался по мере того, как Вихрь циклона — “Пятно смерти” - приближался все ближе и ближе.

Рано наступила ночь, или, если не ночь, то темнота, которая полностью соответствовала ей. И теперь я смог увидеть, насколько потрясающим было электрическое действие, которое происходило вокруг нас. Казалось, не было вспышек молний; но вместо этого время от времени в темноте появлялись странные светящиеся отблески света. Я не знаком ни с одним словом, которое лучше описывало бы это экстраординарное электрическое явление, чем “дрожание” света — широкие, тусклые полосы света, которые неясными полосами пробивались сквозь черный, грозовой полог облаков, которые казались такими низкими, что наш грот-мачта, должно быть, “собирала” их в лужу при каждом крене корабля.

Еще один признак электрического воздействия можно было увидеть в "трупных свечах”, украшавших каждый подлокотник. Они находились не только на реях, но иногда по нескольку за раз скользили вверх и вниз по одной или нескольким носовым и кормовым стойкам, иногда отклоняясь в ту или иную сторону по мере крена корабля. Зрелище, имеющее явный налет странности.

Примерно через час, я думаю, чуть больше девяти вечера, я стал свидетелем самого поразительного проявления электрического воздействия, которое я когда—либо видел; это было ни много ни мало, как вспышка Северного сияния- зрелище древнее и почти пугающее, с ощущением неземности и таинственности, которое оно приносит.

Я хочу, чтобы вы предельно ясно поняли, что я не говорю о Северном сиянии — которое, действительно, никогда нельзя было увидеть на таком расстоянии к югу — но об экстраординарном электрическом явлении, которое произошло, когда вихрь Циклона находился на расстоянии примерно двадцати или тридцати миль от корабля. Это произошло внезапно. Сначала прямо над надвигающимися морями на севере показалась рябь “Стебельчатой” молнии; затем, внезапно, в небе вспыхнуло красное зарево, и сразу после этого над красным заревом появились огромные полосы зеленоватого пламени. Они длились, возможно, с полминуты, расширяясь и сжимаясь по небу странным дрожащим движением. Все это представляло собой поистине внушающее благоговейный трепет зрелище.

А затем все это медленно поблекло, и осталась только чернота ночи, прорезанная во всех направлениях фосфоресцирующими гребнями волн.

Я не знаю, смогу ли я передать вам какое-либо яркое впечатление о нашем деле и шансах на данный момент. Это так трудно — если только человек не прошел через подобный опыт — даже полностью осознать невероятную громкость ветра. Представьте шум, такой же громкий, как самый громкий гром, который вы когда-либо слышали; затем представьте, что этот шум длится час за часом, без перерыва, и в нем есть отвратительно угрожающая хриплая нота, и, смешиваясь с этим, постоянный пронзительный вопль, который временами достигает такой высоты, что, кажется, даже барабанные перепонки испытывают боль, и тогда, возможно, вы сможете просто понять количество звуков, которые приходится выносить во время прохождения одной из таких Бурь. А потом - сила ветра! Сталкивались ли вы когда-нибудь с таким сильным ветром, что он широкораздвигал ваши губы, хотели вы того или нет, выставляя напоказ ваши зубы? Это всего лишь мелочь, но она может помочь вам кое-что понять о силе ветра, который может проделывать такие проделки с вашим ртом. Ощущение, которое это вызывает, крайне неприятно — чувство глупого бессилия, вот как я могу лучше всего описать это.

Еще одно: я узнал, что, подставив лицо ветру, я не мог дышать. Это утверждение сформулировано прямолинейно, но оно должно в некоторой степени помочь мне в моих попытках донести до вас силу ветра, примером чего могут служить незначительные детали моего опыта.

Чтобы дать некоторое представление о силе ветра, как показано на более крупном рисунке, одна из спасательных шлюпок на кормовых полозьях была прижата концом к бизань-мачте и там расплющена ветром, как будто чудовищная невидимая рука сжала ее. Помогает ли это вам немного получить представление о силе ветра, с которой вы никогда не встречались в тысяче обычных жизней?

Помимо ветра, следует иметь в виду, что гигантские волны самым отвратительным образом раскачивают корабль. Действительно, я видел, как корма корабля поднялась на такую высоту, что я мог видеть море впереди над фок-марселевыми ярдами, и когда я объясню, что они будут примерно в семидесяти-восьмидесяти футах над палубой, вы, возможно, сможете представить, с каким видом моря приходится сталкиваться во время сильного циклонического шторма.

Что касается вопроса о размерах и свирепости морей, то у меня есть фотография, сделанная около десяти часов вечера. Это было сфотографировано с помощью фонарика, в операции, в которой капитан помогал мне. Мы наполнили старый ударный пистолет порошком для фонариков с бумажным воздушным конусом посередине. Затем, когда я был готов, я открыл затвор фотоаппарата и направил егоза корму, в темноту. Капитан выстрелил из пистолета, и в последовавшей за этим мгновенной яркой вспышке света я увидел, что это за море преследовало нас. Утверждать, что это была гора, бесполезно. Это было похоже на движущийся утес.

Когда я щелкал затвором своей камеры, в моем мозгу вспыхнул вопрос: “Собираемся ли мы, в конце концов, пережить это?” И внезапно до меня дошло, что я маленький человечек на маленьком корабле посреди огромного моря.

И тогда ко мне пришло новое знание; я внезапно понял, что очень сильно бояться совсем не сложно. Это знание было для меня новым и взволновало меня больше, чем сердце. Испугался! Я побывал в стольких штормах, что забыл, что их можно бояться. До сих пор мое ощущение при мысли о плохой погоде было в основном чувством раздраженного отвращения, вызванного многими воспоминаниями о мрачных сырых ночах в еще более мокрых непромокаемых куртках; когда все на судне пропахло сыростью и безрадостным дискомфортом. Но страх- Нет! Моряк боится плохой погоды не больше, чем шпиль-джек боится высоты. Это, можно сказать, его призвание. А теперь это ненавистное чувство незащищенности!

Я отвернулся от поручней и поспешил вниз, чтобы протереть объектив и крышку моего фотоаппарата, потому что весь воздух был полон едких брызг, которые пропитывали все вокруг и нестерпимо били по лицу, поскольку шторм гнал меня с такой силой.

Пока я вытирал фотоаппарат, помощник капитана спустился на минутку передохнуть.

- Все еще занимаешься этим? - спросил он.

“Да”, - ответил я и полусознательно заметил, что он даже не пытался раскурить трубку, стоя, склонив руку над пустойлатунной подставкой для свечей.

“Вы никогда не разовьете их”, - заметил он.

“ Конечно, я так и сделаю! Я ответил слегка раздраженно, но с неприятным ощущением холодка от его слов, которые так некстати пришли мне в голову, так недавно потревоженную неприятными мыслями.

“Вот увидишь”, - ответил он с какой-то грубой лаконичностью. “Мы не поднимемся над водой к полуночи!”

“Ты не можешь сказать наверняка”, - сказал я. “Что толку лезть на рожон! Сосуды пережили нечто похуже этого?”

“ Правда? ” спросил он очень тихо. “ Немногие корабли пережили худшее, чем то, что должно произойти. Полагаю, вы понимаете, что мы рассчитываем встретиться с Центром менее чем через час?

“Что ж, ” ответил я, “ в любом случае, я продолжу фотографировать. Думаю, если мы благополучно доберемся до места, мне будет что показать людям на берегу.

Он рассмеялся странным, коротким, горьким смехом.

“Вы можете делать это с таким же успехом, как и все остальное”, - сказал он. “Мы ничего не можем сделать, чтобы помочь себе. Если мы не будем уничтожены до того, как Центр доберется до нас, ОНприкончит нас в мгновение ока!”

Затем мой жизнерадостный офицер медленно повернулся и вышел на палубу, оставив меня, как можно себе представить, особенно взволнованным его заверениями. Вскоре я последовал за ним и, загородив за собой сходной проход, с трудом пробрался к выходу на ют, вслепую хватаясь в темноте за любые крепления.

Итак, какое—то время мы ждали шторма - ветер свирепо ревел, а наши грот-палубы представляли собой хаос разбитой воды, кружащейся и ревущей туда-сюда в темноте.

Чуть позже кто-то наe сильно дернул меня за рукав, и, обернувшись, я с трудом разглядел, что это Капитан, пытающийся привлечь мое внимание. Я схватил его за запястье, чтобы показать, что понимаю, чего он хочет, и при этих словах он опустился на четвереньки и пополз на корму по залитой водой палубе юта, я последовал за ним, держа фотоаппарат в зубах за ручку.

Он добрался до трапа и отодвинул засов на двери правого борта; затем пролез внутрь, и я последовал за ним. Я запер дверь и последовал за ним в салон. Тут он повернулся ко мне. Он был на удивление беззаботным человеком, и я обнаружил, что он привел меня сюда, чтобы объяснить, что Вихрь настигнет нас очень скоро и что у меня будет шанс всю жизнь запечатлеть так называемое Пирамидальное море. И, короче говоря, что он хотел, чтобы я все приготовил и пистолет был заряжен порохом для фонарей, ибо, как он заметил:

-Если мы прорвемся, будет редким любопытством показать кого-нибудь из этих неверующих дьяволов на берегу.

Вскоре у нас все было готово, и мы снова поднялись на палубу; капитан положил пистолет в карман своего шелкового клеенчатого пальто.

Там, вместе, под навесом от непогоды, мы ждали. Второго помощника я видеть не мог; но время от времени я смутно различал Первого помощника, стоявшего у кормового нактоуза,6 и, очевидно, наблюдавшего за эрингом. Если не считать слабого ореола, исходившего от нактоуза, все остальное было сплошной темнотой, если не считать фосфоресцирующих огней нависающих морских гребней.

А над нами и вокруг нас, наполняя звуком все небо, раздавался непрекращающийся безумный вой Циклона; шум был таким оглушительным, а объем и масса ветра такими огромными, что сейчас, оглядываясь назад, я поражен ощущением того, что все эти последние минуты находился в полуоглушенном состоянии.

Теперь я осознаю, что прошло смутное время. Время шума, сырости, вялости и безмерной усталости. Внезапно огромная вспышка молнии разорвала облака. За ней почти сразу последовала другая, которая, казалось, разорвала небо на части. Затем, так быстро, что последовавший за этим раскат грома был слышен нашим оглушенным ветром ушам, ветер стих, и в относительной, но ужасно неестественной тишине я расслышал голос капитана, кричавшего:

“Вихрь,быстрее!”

Даже когда я навел камеру на поручень и открыл затвор, мой мозг работал со сверхъестественной жадностью, впитывая тысячи сверхъестественных звуков и эхо, которые, казалось, доносились до меня со всех сторон, отчетливо выделяясь на фоне отдаленного воя циклона. Были резкие, всплескивающиеся, пугающие, прерывистые шумы моря, производящие ужасающие, плескучие звуки; и, смешиваясь с ними, пронзительный, шипящий визг пены;7 мрачные звуки, наводившие на мысль о промозглойводе, бурлящей над нашими палубами; и, как ни странно, едва слышный скрипснастей и сломанных рангоутов; и затем -Вспышка, в то самое мгновение, когда я воспринимал эти разнообразные впечатления, капитан выстрелил из пистолета. пистолет, и я увидел Пирамидальное море ... Зрелище, которое невозможно забыть никогда. Зрелище, достойное скорее Мертвых, чем Живых. Море, какого я никогда не мог себе представить. Кипящее и вздымающееся чудовищными холмами воды и пены величиной с дом. Я услышал, сам того не сознавая, изумление на лице капитана. Затем в моих ушах раздался оглушительный рев. Один из этих огромных водяных холмов ударил в корабль, и на несколько мгновений у меня возникло тошнотворное ощущение, что он тонет подо мной. Вода очистилась, и я обнаружил, что цепляюсь за железную опору для ветровки; сама ветровка исчезла. Я вытер глаза и немного откашлялся, испытывая головокружение; затем огляделся в поисках капитана. Я смутно различил что-то у поручня; что-то шевельнулось и встало вертикально. Я крикнул, чтобы узнать, был ли это Капитан и все ли с ним в порядке? На что он ответил, достаточно сердечно, но со вздохом, что пока с ним все в порядке.

Переведя взгляд с него на руль. В нактоузе не было света, и позже я обнаружил, что его смыло, а вместе с ним и одного из рулевых. Другой человек тоже исчез, но мы обнаружили его почти час спустя, наполовину просунутым сквозь поручни, окружавшие ют. С подветренной стороны я услышал, как Помощник кричит, чтобы узнать, в безопасности ли мы; на что мы с капитаном прокричали в ответ, чтобы заверить его. Именно тогда я осознал, что фотоаппарат выпал у меня из рук. В конце концов я нашел его среди путаницы веревок и снаряжения с подветренной стороны.

Снова и снова огромные холмы водыобрушивались на судно, казалось, поднимаясь со всех сторон сразу — возвышающиеся в темноте живые пирамиды морской воды, взметающиеся вверх с резким непрекращающимся ревом.

Корабль был прочищен от гакселета до конских голов, так что ни одно живое существо ни на мгновение не могло существовать на главной палубе, которая была практически затоплена. Действительно, временами казалось, что все судно затерялось под хаосом воды, которая с грохотом обрушивалась на него облаками и водопадами морской воды и пены, так что каждое мгновение казалось нам последним.

Иногда я слышал хриплый голос капитана или помощника капитана, взывающих сквозь мрак друг к другу или к фигурам цепляющихся за него людей. А потом снова раздавался грохот воды, когда море обрушивалось на нас. И все это в почти непроницаемой темноте, если не считать того, что какой-то неестественный отблеск молнии разрывал облака и освещал тридцатимильный котел, поглотивший нас.

И вскоре все это время вокруг, казалось, исходя из каждой точки горизонта, раздавался оглушительный, но далекий ревущий шум, который я иногда улавливал поверх резкого, плеска вздымающихся водяных холмов вокруг нас. Звук, казалось, становился все громче по левому борту. Это был Шторм, круживший далеко вокруг нас.

Некоторое время спустя в воздухе над кораблем раздался сильный рев, а затем раздался далекий визг, который быстро перерос в мощный свистящий вопль, и минуту спустя сильнейший порыв ветра ударил корабль по левому борту, швырнув его на правый борт. В течение многих минут она лежала там, ее палубы были погружены в воду почти по комингсы люков.8 Затем она выпрямилась, угрюмо и медленно, освобождаясьот, может быть, полутысячи тонн воды.

Снова наступил короткий период безветрия, а затем снова послышался вой приближающегося порыва ветра. Это поразило нас; но теперь судно обогнало ветер, и его больше не швыряло на бок.

С этого момента мы мчались вперед по бескрайним морям, а Циклон ревел и завывал над нами в едином непрерывном реве.… Вихрь миновал, и, если бы мы могли продержаться еще несколько часов, тогда могли бы надеяться на победу.

С возвращением ветра помощник капитана и один из матросов взялись за штурвал; но, несмотря на самое тщательное управление, нас несколько раз подбрасывало;9 ибо волны были ужасно разбиты и сплавлены, мы все еще находились в кильватере Вихря, а ветер еще не успел разбить Пирамидальное море на более регулярные штормовые волны, которые, хотя и огромны по размеру, дают судну возможность подняться на них.

Позже некоторые из нас во главе с Помощником капитана, который уступил свое место у штурвала одному из матросов, рискнули спуститься на главную палубу с топорами и ножами, чтобы убрать обломки некоторых лонжеронов, которые мы потеряли во время Водоворота. Многие мрачная риск был работать в тот час; но мы расчистили обломки, и после этого, яичница-баКФК, капает, на ют, где Стюард, глядя удручающе белой и страшно, подают ром к нам из деревянной колоды-ведро.

Теперь было решено, что мы должны вывести ее голову в море, чтобы улучшить погоду. Чтобы максимально снизить риск, мы уже приготовили два свежих мешка с маслом, что, впрочем, следовало сделать раньше, потому что, хотя их постоянно мыли на борту, мы сразу же начали расходовать меньше воды.

Теперь, помимо всего прочего, мы взяли трос с носа и сразу направились на корму, где закрепили наш морской якорь, который был похож на огромный мешок для бревен, или дрог, сделанный из тройного брезента.

Мы привязали наши два мешка с маслом к морскому якорю, а затем сбросили все это за борт. Когда судно набрало ход, мы опустили руль и поднялись по ветру, очень быстро и без большого прилива. И это был риск, но гораздо меньший, чем те, через которые мы уже прошли.

Медленно, с неслыханной медлительностью, прошел остаток ночи, минута за минутой, и наконец день разразился усталым рассветом; небо наполнилось грозовым, болезненным светом. Со всех сторон бушевал нескончаемый хаос морей. И само судно! Казалось, оно превратилось в развалины. Бизань-мачта рухнула примерно в дюжине футов над палубой; грот-мачта рухнула, как и фок-мачта. Я с трудом пробрался на нос к обрыву юта и оглядел палубы. Шлюпки ушли. Все железные шпигатные двери были либо погнуты, либо вообще исчезли. По правому борту, напротив обрубка бизань-мачты, в стальном фальшборте зияла большая рваная брешь, куда, должно быть, ударилась мачта, когда ее уносило. В нескольких других случаяхперила т'галланта были сломаны или погнуты в тех местах, где на них упали лонжероны. Палубная рубка из тикового дерева была обшита плитой, и вода с ревом набирала обороты при каждом крене корабля. Загон для овец исчез, а вместе с ним, как я обнаружил позже, исчез и свинарник.

Мой взгляд переместился дальше вперед, и я увидел, что море пробило переборку в кормовой части фок-касла, и с каждым большим потоком воды, который мы погружали, поток воды врывался внутрь, а затем вытекал, иногда унося с собой какую-нибудь доску, или, возможно, мужской ботинок, или какой-нибудь предмет одежды. В двух местах на главной палубе я увидел матросские сундуки, которые покачивались взад и вперед в воде, заливавшей палубу. И внезапно мне пришло в голову воспоминание о бедняге, который сломал руку, когда мы срезали обломки фок-марса.

Сила "Циклона" уже была израсходована, по крайней мере, в том, что касалось нас; и я подумывал о том, чтобы попытаться добраться до фок-касла, когда совсем рядом со мной раздался голос помощника капитана. Я обернулся, слегка вздрогнув. Он, очевидно, заметил брешь в переборке, потому что велел мне не упускать случая и посмотреть, сможем ли мы добраться до форрарда.

Это мы и сделали, хотя и не без дальнейшего тщательного промывания, поскольку мы все еще перевозили воду десятками тонн. Более того, риск был значительно больше, чем можно было себе представить, поскольку шпигатные люки без дверей создавали неудобные условия для выплескивания в океан вместе с тонной или двумя рассола с палуб.

Мы добрались до замка и распахнули дверь с подветренной стороны. Мы вошли внутрь. Это было все равно что войти в сырую, мрачную пещеру. Вода капалас каждой балки и подпорки. Мы с трудом пробрались по скользкой палубе туда, где оставили больного на его койке. В тусклом свете мы увидели, что человек, койка - все исчезло; остались только голые стальные борта судна. Все койки и приспособления в этом помещении были сметены, как и все морские сундуки мужчин. Ничего не осталось, за исключением, может быть, случайно намокшей тряпки от одежды или промокшей доски от койки.

Мы с Помощником капитана молча посмотрели друг на друга.

“ Бедняга! - сказал он. Он повторил свое выражение жалости, уставившись на то место, где раньше стояла койка. Затем с серьезным лицом он повернулся, чтобы выйти на палубу. Как только он это сделал, море, более сильное, чем обычно, ворвалось на борт; с ревом хлынуло на палубы и хлынуло внутрь через разбитую переборку и подветренный люк. Он закружился вокруг бортов, подхватил нас и сбросил на землю кучей; затем вырвался через пролом и дверной проем, унося с собой Помощника капитана. Ему удалось ухватиться за перекладину дверного проема, иначе, я уверен, он выбрался бы наружу через один из открытых шпигатных люков. Вдвойне тяжелая судьба после того, как мы благополучно преодолели Циклон.

Выйдя из замка, я увидел, что обе лестницы, ведущие к голове замка, исчезли; но мне удалось вскарабкаться наверх. Здесь я обнаружил, что оба якоря были смыты водой, как и поручни по всей окружности; остались только голые стойки.

За носом исчезла стрела, и все снаряжение было втянуто за борт через фок-касл-хед или волочилось в море.

Мы прошли на корму и доложили; затем была объявлена перекличка, и мы обнаружили, что больше никто не пропал, кроме тех двоих, о которых я уже упоминал, и человека, которого мы нашли наполовину застрявшим впоручнях юты, который теперь находился под присмотром стюарда.

С этого времени уровень моря неуклонно понижался, пока, наконец, не перестал угрожать нам, и мы приступили к тому, чтобы немного привести корабль в порядок; после чего один вахтенный улегся на пол кают-компании, а другому было приказано “стоять смирно”.

Час за часом, в течение этого и следующего дня, море убывало, пока не стало трудно поверить, что совсем недавно мы так отчаянно боялись за свои жизни. И вот наступил второй вечер, тихий и умиротворяющий, ветер был не больше легкого летнего бриза, а море постепенно успокаивалось.

Около семи склянок той второй ночи большой пароход прошел мимо нашей кормы и замедлил ход, чтобы спросить, не нуждаемся ли мы в помощи; ибо даже при лунном свете было легко разглядеть, в каком мы разобранном состоянии. Это предложение, однако, Капитан отклонил; и со многими добрыми пожеланиями большое судно повернуло в лунный след, и вскоре мы остались одни в тихой ночи; наконец-то в безопасности и богаты завершенными впечатлениями.

ПОКИНУТЫЙ

— Все дело в материале, — сказал старый корабельный врач. — В материале плюс условия ... и, может быть, — медленно добавил он, - в третьем факторе ... да, в третьем факторе; но там, там... - Он прервал свою задумчивую фразу и начал набивать трубку.

“Продолжайте, доктор”, - сказали мы ободряюще и с большим ожиданием. Мы были в курилке "Санд-а-леа", пересекавшего Северную Атлантику; и доктор был персонажем. Он закончил набивать свою трубку и раскурил ее; затем устроился поудобнее и начал выражаться более полно.

“Материал, - убежденно сказал он, - неизбежно является средством выражения жизненной силы - так сказать, точкой опоры, без которой она неспособна проявить себя или, более того, выразить себя каким-либо образом, который был бы понятен или очевиден для нас. Столь велика доля Материала в производстве того, что мы называем жизнью, и жизненная сила так жаждет выразить себя, что я убежден, что при наличии подходящих условий она проявила бы себя даже через такое безнадежное, на первый взгляд, средство, как простой брусок распиленного дерева; ибо я говорю вам, джентльмены, жизненная сила столь же яростна и неразборчива, как огонь-разрушитель; однако некоторые теперь начинают считать ее самой сущностью жизни, буйствующей повсюду. В этом есть странный кажущийся парадокс”, - заключил он, кивая своей старой седой головой.

“ Да, доктор, ” сказал я. “Короче говоря, ваш аргумент заключается в том, что жизнь - это вещь, состояние, факт или элемент, называйте это как хотите, который требует Материала через который он проявляется, и что, учитывая Материалплюс условия, результатом является жизнь. Другими словами, что жизнь — это продукт эволюции, проявленный через материю и порожденный условиями, а?

“Как мы понимаем это слово”, - сказал старый доктор. “Хотя, имейте в виду, может быть и третий фактор. Но в глубине души я верю, что это вопрос химии — условий и подходящей среды; но, учитывая условия, зверь настолько всемогущ, что ухватится за все, через что можно проявить себя. Это сила, порожденная условиями; но, тем не менее, это ни на йоту не приближает нас к ее объяснению, так же как и к объяснению электричества или огня. Они, все трое, принадлежат к внешним силам — чудовищам пустоты. Ничто из того, что мы можем сделать, не создаст ни одно из них, наша сила заключается просто в том, чтобы, создавая условия, заставить каждое из них проявиться для наших физических чувств. Я ясно выразился?”

“Да, доктор, в некотором смысле, так оно и есть”, - сказал я. “Но я с вами не согласен, хотя думаю, что понимаю вас. Электричество и огонь - это то, что я мог бы назвать естественными вещами, но жизнь — это нечто абстрактное, своего рода всепроникающая пробужденность. О, я не могу этого объяснить! Кто бы мог? Но это духовно, а не просто порождено какими-то условиями, вроде огня, как вы говорите, или электричества. Это ужасная ваша мысль. Жизнь — это своего рода духовная тайна...”

“Полегче, мой мальчик!” - сказал старый доктор, тихонько посмеиваясь про себя. “Или же я могу попросить вас продемонстрировать духовную тайну жизни пиявки, или, скажем, краба”. Он ухмыльнулся мне с невыразимым ехидством. “В любом случае, ” продолжил он, - как, я полагаю, вы все догадались, я хочу рассказать вам историю, подтверждающую мое впечатление, что жизнь - это не большая тайна или чудо, чем огонь или электричество. Но, пожалуйста, помните, джентльмены, что, поскольку нам удалось дать названия этим двум силам и эффективно использовать их, в основе своей они такие же загадочные, как и прежде. И, в любом случае, то, что я собираюсь вам рассказать, не объяснит тайну жизни, а лишь даст вам одну из моих подсказок, на которой я держу свое чувство, что жизнь, как я уже сказал, это сила, проявляющаяся через условия — то есть естественную химию, — и что она может использовать для своей цели и потребности самую невероятную и неправдоподобную материю; ибо без материи она не может возникнуть — она не может проявиться ...”

“ Я не согласен с вами, доктор, ” перебил я. “ Ваша теория разрушила бы всякую веру в жизнь после смерти. Это было бы...

“ Тише, сынок, ” сказал старик со спокойной понимающей улыбкой. “ Сначала послушай, что я хочу сказать; и, в любом случае, какие у тебя возражения против материальной жизни после смерти? И если вы возражаете против материальных рамок, я бы все же попросил вас помнить, что я говорю о жизни, как мы понимаем это слово в нашей жизни. А теперь будь потише, парень, или я никогда не закончу:

“ Это было, когда я был молодым человеком, а с тех пор прошло много лет, джентльмены. Я сдал экзамены, но был так измотан переутомлением, что было решено, что мне лучше отправиться в морское путешествие. Я ни в коем случае не был богат и в конце концов был очень рад получить номинальную должность врача на пассажирском клипере, отплывающем в Китай.

Корабль назывался “Беотпте", и вскоре после того, как я погрузил на борт все свое снаряжение, он отчалил, и мы спустились по Темзе, а на следующий день были уже далеко в Ла-Манше.

“ Капитана звали Ганнингтон, он был очень порядочным человеком, хотя и совершенно неграмотным. Первый помощник, мистер Берлиз, был тихим, суровым, замкнутым человеком, очень начитанным. Второй помощник, мистер Селверн, был, возможно, по рождению и воспитанию наиболее социально развитым из троих, но ему недоставало выносливости и неукротимой отваги двух других. Он был более чувствительным, эмоционально и даже ментально самым бдительным человеком из троих.

На обратном пути мы зашли на Мадагаскар, где высадили некоторых из наших пассажиров; затем мы направились на восток, намереваясь зайти к Северо-Западному мысу; но примерно на ста градусах восточной долготы мы столкнулись с ужасной погодой, которая унесла все наши паруса и обрушила кильватер и фок-галант-мачту.

“Шторм унес нас на север на несколько сотен миль, и когда он наконец сбросил нас, мы оказались в очень плохом состоянии. Корабль был сильно натянут, и через швы просочилось около трех футов воды; грот-мачта была спущена, в дополнение к кильватеру и фок-галант-мачте, две наши шлюпки утонули, а также один из свинарников с тремя прекрасными поросятами, которых смыло за борт всего за полчаса до того, как ветер начал стихать, что произошло очень быстро, хотя несколько часов после этого море было очень неспокойным.

“Ветер стих незадолго до наступления темноты, и когда наступило утро, оно принесло великолепную погоду — спокойное, слегка волнующееся море и яркое солнце при полном отсутствии ветра. Это также показало нам, что мы были не одни, так как примерно в двух милях к западу находилось другое судно, на которое мне указал мистер Селверн, второй помощник капитана.

- Пакетик очень похож на ром, доктор, - сказал он и протянул мне свой стакан.

Я посмотрел сквозь него на другой сосуд и понял, что он имел в виду; по крайней мере, мне так показалось.

“Да, мистер Селверн", - сказал я. "У нее довольно старомодный вид".

- Он рассмеялся надо мной в своей приятной манере.

“Сразу видно, что вы не моряк, доктор", - заметил он. ‘В ней много странного. Это брошенный корабль, и, судя по его виду, он плавает уже много десятков лет. Посмотрите на форму его стойки, на нос и урез воды. Она, можно сказать, стара как мир, и ей давно следовало обратиться к Дэви Джонсу. Посмотрите на наросты на нем и толщину стоячего такелажа; я полагаю, это все соляные наросты, если вы обратили внимание на белый цвет. Это была маленькая барка, но разве ты не видишь, что от нее не осталось и ярда наверху. Они все выпали из строп; все сгнило; удивительно, что стоячий такелаж тоже не исчез. Я бы хотел, чтобы старик позволил нам взять лодку и взглянуть на нее. Она того стоила бы.

Однако казалось, что шансов на это мало, потому что вся команда была задействована и весь день усердно занималась устранением повреждений мачт и снастей; и это заняло много времени, как вы можете подумать. Часть времени я держался рукой за один из настилов палубы, потому что это упражнение было полезно для моей печени. Старый капитан Ганнингтон одобрил это, и я уговорил его пойти со мной и попробовать немного того же лекарства, что и он; и мы очень подружились во время этой работы.

Мы заговорили о брошенном корабле, и он заметил, как нам повезло, что мы не налетели на него во весь опор в темноте, потому что он лежал прямо с подветренной стороны от нас, судя по тому, как мы дрейфовали во время шторма. Он также придерживался мнения, что у нее был странный вид и что она была довольно старой; но по последнему пункту у него явно было гораздо меньше знаний, чем у второго помощника, поскольку он был, как я уже сказал, неграмотным человеком и не знал о морском деле ничего, кроме того, чему научил его опыт. Ему не хватало книжных знаний, которыми обладал второй помощник капитана о судах до него, каковыми, по-видимому, и были брошенные суда.

“Она старая "не", доктор", - таков был объем наблюдений в этом направлении.

Тем не менее, когда я упомянул ему, что было бы интересно подняться на борт и произвести небольшой капитальный ремонт, он кивнул головой, как будто эта идея уже была у него в голове и соответствовала его собственным наклонностям.

“Когда работа закончится, доктор", - сказал он. ‘Вы знаете, что сейчас мы не можем выделить людей. Нужно привести все в порядок и подготовиться как можно умнее. Но мы возьмем мою работу и отправимся во вторую собачью вахту. Стекло устойчивое, и для нас это будет немного забавно.

В тот вечер, после чая, капитан отдал приказ очистить гичку и спустить ее за борт. Второй помощник должен был отправиться с нами, и шкипер велел ему проследить, чтобы в шлюпку положили два или три фонаря, так как скоро стемнеет. Немного позже мы уже плыли по спокойному морю с командой из шести человек на веслах, развивая очень хорошую скорость.

Теперь, джентльмены, я с большой точностью изложил вам все факты, как большие, так и мелкие, чтобы вы могли шаг за шагом следить за каждым инцидентом в этом экстраординарном деле, и я хочу, чтобы сейчас вы уделили этому самое пристальное внимание. Я сидел на корме со вторым помощником и капитаном, который управлял кораблем, и по мере того, как мы подходили все ближе и ближе к незнакомцу, я изучал его со все возрастающим вниманием, как, впрочем, и капитан Ганнингтон со вторым помощником. Как вы знаете, судно находилось к западу от нас, и закат отбрасывал огромное пламя красного света на его заднюю часть, так что оно было немного размытым и нечетким из-за ореола света, который почти не давал глазу разглядеть его гниющие мачты и стоячий такелаж, погруженные, как они были, в огненное великолепие заката.

Именно из-за этого эффекта заката мы подошли сравнительно близко к покинутому кораблю, прежде чем увидели, что он весь окружен какой-то странной пеной, цвет которой было трудно определить из-за красного свечения, присутствовавшего в атмосфере, но впоследствии мы обнаружили, что она коричневая. Эта накипь распространилась по всему старому судну на многие сотни ярдов огромным пятном неправильной формы, большая часть которого тянулась на восток, по правому борту лодки, примерно на расстоянии двадцати морских саженей.

“Странная штука", - сказал капитан ганнингтон, наклоняясь в сторону и оглядываясь. "Что-то в грузе как бы прогнило и прорвало швы".

“Посмотрите на его нос и корму’, - сказал второй помощник. "Вы только посмотрите, какая у него поросль!"

“ Как он и сказал, под носом и коротким прилавком за кормой были большие скопления морских грибов странного вида. С обрубка ее джиббума и уреза воды свисали огромные бороды инея и морских наростов, уходящие вниз, в пену, которая удерживала ее внутри. Нам был представлен ее пустой правый борт — мертвенно-грязновато-белый, слегка испещренный полосами и крапинками с тусклыми массами более насыщенного цвета.

“От него поднимается пар или дымка", - сказал второй помощник, снова заговорив. ‘Вы можете видеть это против света. Оно все прибывает и убывает. Смотри!"

Тогда я понял, что он имел в виду — слабую дымку или пар, либо висящий над старым сосудом, либо поднимающийся от него. И капитан Ганнингтон тоже это увидел.

“самовозгорание!’ - воскликнул он. ‘ Нам придется смотреть, когда мы будем поднимать шлюпки, если только на борту "скорой" не окажется какого-нибудь бедняги. Но это маловероятно.

Теперь мы были в паре сотен ярдов от старого заброшенного дома и вошли в коричневую пену. Когда вода полилась с поднятых весел, я услышал, как один из матросов пробормотал себе под нос: ‘Проклятая патока!’ И, действительно, это было похоже на нее. По мере того как лодка продолжала подходить все ближе и ближе к старому кораблю, накипь становилась все гуще и гуще, так что, наконец, она заметно замедлила наше движение.

“Уступите дорогу, парни! Прибавьте ходу!" - пропел капитан ганнингтон. И после этого не было слышно ни звука, кроме тяжелого дыхания людей и слабого, повторяющегося хлюпанья, хлюпанья угрюмой коричневой пены на веслах, по мере того как лодка продвигалась вперед. Пока мы плыли, я почувствовал странный запах в вечернем воздухе, и хотя я не сомневался, что он появился из-за скопления пены у весел, я не мог дать ему названия; и все же в каком-то смысле он был мне смутно знаком.

Теперь мы были очень близко от старого судна, и вскоре оно оказалось высоко над нами на фоне угасающего света. Затем капитан приказал ‘взяться за носовые весла и приготовиться к бою с багром", что и было сделано.

“Там, на борту! Эй! Там, на борту! Эй! - крикнул капитан Ганнингтон, но ответа не последовало, только глухой звук его голоса терялся в открытом море каждый раз, когда он выкрикивал.

“Эй! Там, на борту! Эй!’ - кричал он раз за разом, но в ответ нам было только усталое молчание старой громадины; и каким-то образом, пока он кричал, пока я наполовину выжидательно смотрел на нее, меня охватило странное чувство подавленности, доходившее почти до нервозности. Это прошло, но я помню, как внезапно осознал, что становится темно. В тропиках темнота наступает довольно быстро, хотя и не так быстро, как, кажется, думают многие фантасты; но дело было не в том, что наступающие сумерки заметно сгустились за это короткое время, всего на несколько мгновений, а скорее в том, что мои нервы внезапно сделали меня немного сверхчувствительным. Я особо упоминаю о своем состоянии, поскольку обычно я не нервный человек, и мое резкое нервное расстройство имеет большое значение в свете того, что произошло.

“Там на борту никого нет!" - сказал капитан ганнингтон. ‘Дайте дорогу, люди!’ Потому что команда лодки инстинктивно налегла на весла, когда капитан окликнул старое судно. Матросы снова расступились, и тогда второй помощник взволнованно крикнул: ‘Смотрите-ка, вон наш свинарник! Видите, на конце у него нарисован Бихеотпте. Его занесло сюда, и его поймала мразь. Какое благословенное чудо!"

- Как он и сказал, это был наш свинарник, который смыло за борт во время шторма, и было очень странно наткнуться на него там.

“Мы отбуксируем его с собой, когда отплывем", - сказал капитан и крикнул команде, чтобы они взялись за весла; они с трудом двигали лодку, потому что накипь была такой густой вокруг старого корабля, что буквально не давала лодке двигаться. Я помню, что в каком-то полубессознательном состоянии мне показалось странным, что свинарник, в котором находились наши три мертвых поросенка, умудрился так далеко протащить без посторонней помощи, в то время как мы едва могли протолкнуть лодку, теперь, когда мы попали прямо в пену. Но эта мысль вылетела у меня из головы, потому что в течение следующих нескольких минут произошло так много событий.

“Мужчинам удалось подвести лодку к борту, на расстоянии пары футов от брошенного судна и человека, зацепившегося багром.

- Ты что, постарел там, форрард? - спросил капитан ганнингтон.

“Да, сэр!" - сказал лучник, и в тот момент, когда он говорил, раздался странный звук разрывающегося металла.

“Что это?" - спросил Капитан.

“Оно порвано, сэр. Разорвало начисто! - сказал мужчина, и по его тону было видно, что он испытал нечто вроде шока.

“Тогда держитесь еще раз!’ - раздраженно сказал капитан Ганнингтон. "Вы же не думаете, что этот пакетбот был построен вчера! Воткните крюк в главные цепи. — Мужчина сделал это, можно сказать, очень осторожно, потому что в сгущающихся сумерках мне показалось, что он не напрягал крюк, хотя, конечно, в этом не было необходимости - видите ли, лодка не могла уйти далеко сама по себе из-за того материала, в который она была погружена. Помню, я тоже думал об этом, глядя на выпуклый борт старого судна. Затем я услышал голос капитана Ганнингтона:

“Господи, но она же старая! И какой цвет, доктор! Ей ведь и вполовину не нужна краска, не так ли? А теперь, кто-нибудь, возьмитесь за весла.’ Ему передали весло, и он прислонил его к древнему выпуклому борту; затем остановился и крикнул второму помощнику, чтобы тот зажег пару ламп и стоял рядом, передавая их наверх, потому что на море уже опустилась темнота.

Второй помощник зажег две лампы и велел одному из матросов зажечь третью и держать ее под рукой в лодке; затем он перешел на другую сторону, держа по лампе в каждой руке, туда, где у борта корабля стоял капитан Ганнингтон с веслом.

“А теперь, мой мальчик, - сказал капитан матросу, который вытащил лодку, - поднимайся наверх, и мы передадим тебе лампы".

Человек вскочил, чтобы повиноваться, схватил весло и навалился на него всем весом; и когда он это сделал, что-то, казалось, немного подалось.

“Смотрите!’ - крикнул второй помощник и указал фонарем в сторону. "Оно погрузилось!"

Это было правдой. Весло оставило заметную вмятину в выпуклом, несколько скользком борту старого судна.

“Плесень, я полагаю", - сказал капитан Ганнингтон, наклоняясь к брошенному кораблю, чтобы посмотреть. Затем, обращаясь к мужчине:

“Поднимайся, мой мальчик, и будь умнее! Не стой там и не жди!"

При этих словах человек, который на мгновение замер, почувствовав, что весло прогибается под его весом, начал подниматься, и через несколько секунд он был на борту и перегнулся через поручни за фонарями. Все это было передано ему, и капитан крикнул, чтобы он придержал весло. Затем капитан Ганнингтон ушел, позвав меня следовать за собой, а за мной и второго помощника.

Когда капитан высунулся из-за поручня, он вскрикнул от изумления.

“Плесень, клянусь жвачкой! Плесень — тоннами. Боже милостивый!"

Услышав его крик, я с еще большим рвением бросился за ним, и через мгновение или два я смог увидеть, что он имел в виду — везде, куда падал свет от двух ламп, не было ничего, кроме гладких больших масс и поверхностей грязно-белой плесени. Я перелез через поручень, второй помощник последовал за мной, и мы оказались на покрытой плесенью палубе. Под плесенью, судя по всему, не было досок, которые могли чувствовать наши ноги. Она прогибалась под нашими шагами с ощущением губчатой кашицы. Она покрывала палубную мебель старого корабля, так что форма каждого предмета и приспособление часто лишь угадывались сквозь нее.

Капитан Ганнингтон выхватил у матроса лампу, а второй помощник потянулся за другой. Они высоко подняли лампы, и мы все уставились на них. Это было в высшей степени необычно и, в некотором смысле, отвратительно. Я не могу подобрать другого слова, джентльмены, которое в такой степени описывало бы преобладающее чувство, охватившее меня в тот момент.

“Боже мой!’ - несколько раз повторил капитан Ганнингтон. ‘Боже мой!’ Но ни второй помощник, ни матрос ничего не сказали, а я, со своей стороны, просто смотрел и в то же время начал понюхать воздух, потому что в нем чувствовался смутный запах чего-то наполовину знакомого, который каким-то образом вызвал у меня чувство наполовину знакомого испуга.

Я поворачивался то туда, то сюда, пристально вглядываясь, как я уже сказал. Кое-где плесень была такой густой, что полностью скрывала то, что находилось под ней, превращая палубную арматуру в неразличимые холмики плесени, все грязно-белое, в пятнах и прожилках, с неправильными, тусклыми пурпурными отметинами.

“В этой форме была странная вещь, на которую обратил внимание капитан Ганнингтон, — она заключалась в том, что наши ноги не вдавливались в нее и не ломали поверхность, как можно было бы ожидать, а просто оставляли на ней вмятины.

“Никогда раньше не видел ничего подобного! Никогда!" - сказал капитан, наклонившись с фонарем, чтобы осмотреть землю у нас под ногами. Он топнул каблуком, и плесень издала глухой, кашеобразный звук. Он снова быстрым движением наклонился и уставился, держа лампу поближе к палубе. "Будь я проклят, если это не обычная кожа!"

“ Второй помощник, матрос и я - все наклонились и посмотрели на него. Второй помощник потрогал его указательным пальцем, и я помню, что несколько раз постучал по нему костяшками пальцев, прислушиваясь к глухому звуку, который он издавал, и отмечая плотную текстуру плесени.

‘ Тесто! - позвал второй помощник. ‘ Прямо как благословенное тесто! Пуф! Он быстрым движением встал. - Мне показалось, что здесь немного воняет, - сказал он.

Когда он сказал это, я внезапно понял, что было знакомого в смутном запахе, витавшем вокруг нас, — в нем было что-то животное; что-то похожее на тот же запах, только тяжелее, который вы почувствовали бы в любом месте, кишащем мышами. Я начал осматриваться с внезапным, очень реальным беспокойством. На борту могло быть огромное количество голодных крыс. Они могли бы оказаться чрезвычайно опасными, если бы находились в голодном состоянии; и все же, как вы понимаете, я почему-то не решался выдвинуть свою идею в качестве причины для осторожности, она была слишком причудливой.

Капитан Ганнингтон вместе со вторым помощником направился на корму по покрытой плесенью главной палубе, каждый из них высоко держал свои лампы, чтобы лучше освещать судно. Я быстро повернулся и последовал за ними, сопровождавший меня мужчина следовал за мной по пятам и явно испытывал неловкость. Пока мы плыли, я почувствовал, что в воздухе ощущается влага, и вспомнил легкий туман или дым над корпусом, который заставил капитана Ганнингтона предположить самовозгорание в качестве объяснения.

И всегда, когда мы плыли, чувствовался этот неясный животный запах; внезапно я поймал себя на том, что жалею, что мы не оказались подальше от старого судна.

Внезапно, сделав несколько шагов, капитан остановился и указал на ряд скрытых плесенью фигур по обе стороны главной палубы. ‘ Оружие, ’ сказал он. ‘ В старые времена, я полагаю, был капером, а может, и похуже! Мы посмотрим внизу, доктор; возможно, там есть что-нибудь, к чему стоит прикоснуться. Она старше, чем я думал. мистер Селверн думает, что ей около двухсот лет, но я вряд ли так думаю.

Мы продолжили наш путь на корму, и я помню, что поймал себя на том, что иду как можно более легко и осторожно, как будто подсознательно боялся ступать по прогнившим, покрытым плесенью палубам. Я думаю, что другие испытывали то же самое чувство, судя по тому, как они ходили. Время от времени мягкий материал сжимал наши пятки, освобождая их с негромким хлюпаньем.

Капитан несколько опередил второго помощника; и я знаю, что высказанное им самим предположение о том, что, возможно, внизу есть что-то, что стоит унести, раззадорило его воображение. Однако второй помощник начинал чувствовать примерно то же, что и я; по крайней мере, у меня сложилось такое впечатление. Я думаю, если бы не то, что я мог бы с уверенностью назвать непоколебимой храбростью капитана Ганнингтона, мы все очень скоро просто вернулись бы за борт, потому что, несомненно, повсюду витало нездоровое чувство, из-за которого человеку до странности не хватало мужества; и вы скоро увидите, что это чувство было оправдано.

Как только капитан добрался до нескольких покрытых плесенью ступенек, ведущих на короткую полутьму, я внезапно почувствовал, что ощущение влажности в воздухе стало гораздо более явственным. Теперь это было ощутимо, с перерывами, как какой-то тонкий, влажный, похожий на туман пар, который странным образом появлялся и исчезал и, казалось, делал палубы немного расплывчатыми для обзора, то в этот, то в другой раз. Однажды откуда-то внезапно поднялось странное облачко и ударило мне в лицо, неся с собой странный, приторный, тяжелый запах, который почему-то странно напугал меня намеком на ожидающую и наполовину осознанную опасность.

Мы поднялись вслед за капитаном Ганнингтоном по трем покрытым плесенью ступенькам и теперь медленно шли по приподнятой кормовой палубе. У бизань-мачты капитан Ганнингтон остановился и поднес к ней фонарь. ‘ Честное слово, мистер, - сказал он второму помощнику, ‘ она изрядно покрылась плесенью! Что ж, я уверен, что толщина его почти четыре фута. Он посветил фонариком туда, где они соприкасались с палубой. ‘Боже милостивый!’ - сказал он. ‘ Посмотри на морских вшей на нем! Я подошел, и все было так, как он сказал: на нем было много морских вшей, некоторые из них были огромными, размером не меньше крупных жуков, и все прозрачного, бесцветного оттенка, как вода, за исключением тех мест, где на них были маленькие серые пятнышки.

“Я никогда не видел ничего подобного, разве что на живой треске", - сказал капитан Ганнингтон крайне озадаченным голосом. ‘Честное слово! Но они потрясающие! Затем он прошел дальше; но через несколько шагов на корме снова остановился и поднес фонарь поближе к покрытой плесенью палубе.

“Благослови меня Господь, доктор, ’ воскликнул он тихим голосом, -вы когда-нибудь видели подобное? Да ведь он в фут длиной, если это хинч!"

Я перегнулся через его плечо и понял, что он имел в виду; это было прозрачное, бесцветное существо около фута в длину и около восьми дюймов в высоту, с необычайно узкой изогнутой спиной. Пока мы смотрели, все вместе, он как-то странно щелкнул и исчез.

“Прыгнул!" - сказал капитан. ‘Что ж, если это не самая большая морская вошь, какую я когда-либо видел. Я думаю, что она пролетела футов двадцать. Он выпрямил спину и на мгновение почесал в затылке, раскачивая фонарь из стороны в сторону другой рукой и оглядываясь вокруг. - Что они здесь делают на борту? ’ спросил он. ‘ Вы увидите их — маленькие штучки — на жирной треске и тому подобном. Будь я проклят, доктор, если понимаю.

Он направил свою лампу на большой холмик плесени, занимавший часть кормовой части низкой палубы юта, немного по переднему борту от того места, где начинался двухфутовый "обрыв", ведущий ко своего рода второй и более возвышенной корме, которая уходила на корму к гакбалке. Курган был довольно большим, несколько футов в поперечнике и более ярда в высоту. Капитан Ганнингтон подошел к нему.

“Я думаю, это люк", - заметил он и сильно пнул его ногой. Единственным результатом была глубокая вмятина в огромном беловатом бугре плесени, как будто он погрузил ногу в массу какого-то рыхлого вещества. И все же я не совсем прав, утверждая, что это был единственный результат, поскольку произошло нечто другое. Из того места, где стояла нога капитана, внезапно хлынула пурпурная жидкость, сопровождаемая странным запахом, который был и наполовину не был знакомым. Немного похожего на плесень вещества прилипло к носку ботинка капитана, и из него тоже выступил пот, так сказать, того же цвета.

“Ну?’ - удивленно спросил капитан Ганнингтон и занес ногу, чтобы еще раз пнуть горб плесени. Но он остановился, услышав восклицание второго помощника:

“Не надо, сэр", - сказал второй помощник.

Я взглянул на него, и при свете лампы капитана Ганнингтона я увидел, что на его лице было растерянное, наполовину испуганное выражение, как будто он внезапно наполовину испугался чего-то, и как будто его язык выдал свой внезапный испуг без какого-либо намерения с его стороны заговорить. Капитан тоже повернулся и уставился на него.

“Почему, мистер?’ спросил он несколько озадаченным голосом, в котором слышался лишь слабый намек на раздражение. - Нам нужно убрать эту жижу, если мы хотим спуститься вниз.

Я посмотрел на второго помощника, и мне показалось, что, как ни странно, он прислушивался не столько к капитану, сколько к каким-то другим звукам. Внезапно он сказал странным голосом: "Слушайте все!"

Однако мы ничего не слышали, кроме слабого бормотания мужчин, разговаривавших в лодке у борта.

“Я ничего не слышу", - сказал капитан Ганнингтон после короткой паузы. "А вы слышите, доктор?"

“Нет", - сказал я.

- Что, как вам показалось, вы слышали? - спросил капитан, снова поворачиваясь ко второму помощнику. Но второй помощник покачал головой со странным, почти раздраженным видом, как будто вопрос капитана помешал ему слушать. Капитан Ганнингтон мгновение смотрел на него, затем поднял фонарь и почти с тревогой огляделся. Я знаю, что испытывал странное чувство напряжения. Но свет не показывал ничего, кроме серовато-грязно-белой плесени во всех направлениях.

“Мистер Селверн, ’ сказал, наконец, капитан, взглянув на него, ‘ не воображайте себе ничего подобного. Возьмите себя в руки. Ты знаешь, что ничего не слышал?

“Я совершенно уверен, что что-то слышал, сэр", - сказал второй помощник. — Мне показалось, я слышал... - Он резко замолчал и, казалось, слушал с почти болезненным напряжением.

“На что это было похоже?’ - Спросил я.

“Все в порядке, доктор", - сказал капитан ганнингтон, мягко рассмеявшись. "Вы можете дать ему тонизирующее средство, когда мы вернемся. Я собираюсь переложить это барахло. Он отступил и во второй раз пнул ногой уродливую массу, которой прикрыл трап. Результат его удара был ошеломляющим, потому что все тело небрежно закачалось, как горка нездорового на вид желе.

Он быстро убрал ногу и сделал шаг назад, уставившись на нее и направив на нее свою лампу. "Клянусь жвачкой, - сказал он, и было ясно, что он в целом поражен, - эта проклятая штука размякла!"

Мужчина отбежал на несколько шагов от внезапно обмякшего холмика и выглядел ужасно испуганным. Хотя о чем, я уверен, он не имел ни малейшего представления. Второй помощник стоял на месте и смотрел. Что касается меня, я знаю, что меня охватило самое ужасное беспокойство. Капитан продолжал направлять луч фонаря на колышущийся холм и пристально вглядываться.

“Все размазалось по полу’, - сказал он. ‘Там нет ведра. На этой стоянке нет никаких деревянных конструкций! Фу! Как пахнет ромом!"

Он обошел странный холм с кормовой стороны, чтобы посмотреть, нет ли там каких-нибудь признаков отверстия в корпусе позади огромной кучи плесени. И затем:

- Послушайте! - снова сказал второй помощник самым странным голосом.

Капитан Ганнингтон выпрямился, и за этим последовала пауза самой напряженной тишины, в которой не было слышно даже шума разговоров матросов, находившихся рядом в лодке. Мы все услышали это — какой-то глухой, мягкий стук, стук, стук, стук, стук где-то в корпусе под нами, но такой неясный, что я наполовину усомнился в том, что слышал его, только в том, что остальные тоже это слышали.

Капитан Ганнингтон внезапно повернулся туда, где стоял этот человек.

“Скажи им—" - начал он. Но парень что-то выкрикнул и указал. На его несколько бесстрастном лице появилась странная напряженность, так что взгляд капитана мгновенно проследил за его действиями. Я тоже уставился, как вы, возможно, думаете. Это был большой холм, на который указывал мужчина. Я понял, что он имел в виду. Из двух отверстий, образовавшихся в похожем на плесень материале от ботинка капитана Ганнингтона, пурпурная жидкость вытекала на удивление равномерно, почти так, как если бы ее выталкивал насос. Честное слово! Но я уставился! И пока я смотрел, оттуда вырвалась струя побольше и добралась до мужчины, забрызгав его ботинки и штанины.

Этот парень и раньше изрядно нервничал, по-флегматичному, невежественному, и его испуг неуклонно нарастал; но на этот раз он просто завопил и повернулся, собираясь бежать. Он на мгновение остановился, как будто внезапный страх перед темнотой, которая удерживала палубы между ним и лодкой, овладел им. Он схватил фонарь второго помощника, вырвал его у него из рук и тяжело зашагал прочь по мерзкой полосе плесени.

Мистер Селверн, второй помощник капитана, не произнес ни слова; он просто смотрел, смотрел на странно пахнущие двойные струи тускло-фиолетового цвета, которые вытекали из колышущейся насыпи. Капитан Ганнингтон, однако, прорычал человеку приказ возвращаться, но тот все шел и шел по земле, и казалось, что его ноги увязли в грязи, как будто она внезапно стала мягкой. Он бежал зигзагами, фонарь раскачивался, описывая дикие круги, когда он высвобождал ноги с постоянным хлоп, хлоп; и я слышал его испуганные вздохи даже с того места, где стоял.

“вернись с этой лампой!" - снова взревел капитан, но человек по-прежнему не обращал на это внимания.

И капитан Ганнингтон на мгновение замолчал, его губы двигались в странной, нечленораздельной манере, как будто он был на мгновение ошеломлен силой своего гнева из-за неподчинения этого человека. И в наступившей тишине я снова услышал звуки — тук, тук, тук, тук! Теперь мне вдруг показалось, что он бьется совершенно отчетливо, прямо у меня под ногами, но глубоко.

Я уставился на землю, на которой стоял, с внезапным, отвратительным ощущением ужаса, окружавшего меня; затем я посмотрел на капитана и попытался что-то сказать, не выказывая при этом испуга. Я увидел, что он снова повернулся к насыпи, и весь гнев исчез с его лица. Он направил фонарь в сторону насыпи и прислушивался. Наступил еще один момент абсолютной тишины, по крайней мере, я знал, что вообще не слышу никаких звуков во всем мире, кроме этого необычайного стука, стука, стука, стука где-то внизу, в огромной массе под нами.

Капитан переступил с ноги на ногу внезапным, нервным движением, и когда он поднял их, плесень пошла хлоп, хлоп! Он быстро взглянул на меня, пытаясь улыбнуться, как будто ничего особенного об этом не думал.

“Что вы об этом думаете, доктор?" - спросил он.

“‘Я думаю—’ - начал я. Но второй помощник прервал нас одним-единственным словом, его голос прозвучал немного высоковато, и это заставило нас обоих немедленно уставиться на него.

“Смотрите!’ - сказал он и указал на холм. Предмет весь медленно дрожал. Странная рябь побежала от него наружу, вдоль палубы, подобно тому, как вы увидите рябь, бегущую к берегу от спокойного моря. Он достиг холмика немного впереди нас, который, как я предположил, был потолочным окном каюты, и через мгновение второй холм опустился почти вровень с окружающими палубами, самым необычным образом подрагивая. Внезапная быстрая дрожь сотрясла обшивку прямо под вторым помощником, и он хрипло вскрикнул и раскинул руки по бокам, чтобы сохранить равновесие. Дрожь в земле усилилась, и капитан Ганнингтон покачнулся и расставил ноги с внезапным испуганным проклятием. Второй помощник подскочил к нему и схватил за запястье.

‘Лодка, сэр!’ - сказал он, сказав именно то, на что у меня не хватило смелости. — Ради бога...

Но он так и не закончил, потому что оглушительный хриплый крик оборвал его слова. Они повернулись и посмотрели. Я мог видеть, не оборачиваясь. Человек, который убежал от нас, стоял на носу корабля, примерно в сажени от фальшборта правого борта. Он раскачивался из стороны в сторону и ужасно кричал. Казалось, он пытался поднять ноги, и в свете его раскачивающегося фонаря открывалось почти невероятное зрелище. Повсюду вокруг него плесень находилась в активном движении. Его ноги скрылись из виду. Вещество, казалось, плескалось у его ног, и внезапно показалась его обнаженная плоть. Отвратительное вещество разорвало штанину его брюк, как будто она была бумажной. Он издал просто тошнотворный вопль и с огромным усилием высвободил одну ногу. Она была частично разрушена. В следующее мгновение он рухнул лицом вниз, и вещество обрушилось на него, как будто оно действительно было живым, с ужасной, суровой жизнью. Это было просто адски. Мужчина исчез из виду. Там, где он упал, теперь был извивающийся, вытянутый холм, постоянно и ужасающе увеличивающийся, поскольку плесень, казалось, странными волнами приближалась к нему со всех сторон.

Капитан Ганнингтон и второй помощник хранили каменное молчание в изумлении и недоверчивом ужасе, но я начал приходить к гротескному и потрясающему выводу, чему одновременно помогала и препятствовала моя профессиональная подготовка.

Со стороны мужчин, находившихся в лодке рядом, послышались громкие крики, и я увидел, как над поручнями внезапно появились два их лица. На мгновение они отчетливо засветились в свете лампы, которую мужчина выхватил у мистера Селверна; ибо, как ни странно, эта лампа стояла прямо и невредимой на палубе, немного впереди этого ужасного, вытянутого, растущего холма, который все еще раскачивался и корчился от невероятного ужаса. Лампа поднималась и опускалась на мимолетной ряби плесени, точно так же — ни за что на свете — вы увидите, как лодка поднимается и опускается на небольших волнах. Сейчас мне психологически интересно вспомнить, как этот поднимающийся и опускающийся фонарь больше всего на свете донес до меня непостижимую, ужасную странность всего этого.

Лица мужчин исчезли с внезапными криками, как будто они поскользнулись или внезапно получили травму; и с лодки донесся новый взрыв криков. Мужчины звали нас уходить — уходить. В то же мгновение я почувствовал, как мой левый ботинок внезапно и с силой потянули вниз ужасной, болезненной хваткой. Я вырвала его с воплем гнева и страха. Перед нами я увидел, что мерзкая поверхность была вся в движении, и внезапно обнаружил, что кричу странным, испуганным голосом: ‘Шлюпка, капитан! Шлюпка, капитан!"

Капитан Ганнингтон оглянулся на меня через правое плечо каким-то особенным, тупым взглядом, который сказал мне, что он совершенно ошеломлен замешательством и непостижимостью всего происходящего. Я сделал быстрый, неуклюжий, нервный шаг к нему, схватил его за руку и яростно потряс. ‘ Лодку! - крикнул я ему. ‘ Лодку! Ради Бога, прикажите матросам отвести лодку на корму!

Затем холм, должно быть, придавил его ноги, потому что внезапно он яростно взревел от ужаса, его минутная апатия сменилась бешеной энергией. Его коренастое, чрезвычайно мускулистое тело согнулось вдвое и скорчилось от неимоверного усилия, и он бешено ударил, уронив фонарь. Он высвободил ноги, при этом что-то треснуло. Реальность и необходимость сложившейся ситуации стали для него совершенно реальными, и он заорал людям в лодке: ‘Подайте лодку на корму! Тащи ее на корму! Тащи ее на корму! Мы со вторым помощником безумно кричали одно и то же.

“Ради Бога, будьте умнее, ребята!’ - взревел капитан и быстро нагнулся за своей лампой, которая все еще горела. Его ноги снова были схвачены, и он вытянул их, задыхаясь от богохульства и подпрыгивая от усилия на ярд в высоту. Затем он бросился к борту, на каждом шагу высвобождая ноги. В то же мгновение второй помощник что-то выкрикнул и схватил капитана.

“Оно вцепилось мне в ноги! Оно вцепилось мне в ноги!’ - закричал он. Его ноги исчезли до голенищ сапог, и капитан Ганнингтон обхватил его за талию своей мощной левой рукой, сильно дернул и в следующее мгновение освободил, но обеих подошв у него не было. Что касается меня, то я бешено переминался с ноги на ногу, чтобы не пощипать плесень, и внезапно бросился к борту корабля. Но прежде чем я успел добежать туда, в земле между нами и стеной образовался странный зев, по крайней мере, в пару футов шириной, а насколько глубоко, я не знаю. Она сомкнулась в одно мгновение, и вся земля там, где был плащ, покрылась чем-то вроде шквала ужасной ряби, так что я отбежал от нее, потому что не осмеливался наступить на нее ногой. Затем капитан крикнул мне:

“На корму, доктор! На корму, доктор! Сюда, доктор! Бегите!’ Тогда я увидел, что он прошел мимо меня и поднялся на заднюю приподнятую часть юта. Он перекинул второго помощника, как мешок, совершенно свободно и бесшумно, через левое плечо, потому что мистер Селверн потерял сознание, и его длинные ноги безвольно бились о массивные колени капитана, когда тот бежал. Я видел, со странным, бессознательным замечанием незначительных деталей, как шлепали и покачивались оторванные подошвы ботинок второго помощника, когда капитан, пошатываясь, побрел на корму.

‘шлюпка, эй! шлюпка, эй! шлюпка, эй!’ - крикнул капитан; и тут я оказался рядом с ним, тоже крича. Матросы отвечали громкими криками ободрения, и было ясно, что они отчаянно старались протолкнуть лодку на корму сквозь густую пену, окружавшую корабль.

Мы добрались до древних, покрытых плесенью поручней и, затаив дыхание, остановились в полутьме, чтобы посмотреть, что происходит. Капитан Ганнингтон оставил свой фонарь у большого холма, когда поднимал второго помощника; и пока мы стояли, задыхаясь, мы внезапно обнаружили, что вся почва между нами и светом полна движения. И все же та часть, на которой мы стояли, примерно в шести-восьми футах перед нами, была все еще твердой.

Каждые пару секунд мы кричали мужчинам, чтобы они поторопились, а они продолжали кричать нам, что будут с нами через мгновение. И все это время мы наблюдали за палубой этого ужасного судна, чувствуя, что меня, со своей стороны, буквально тошнит от безумного ожидания, и я готов прыгнуть за борт в эту грязную мразь вокруг нас.

“Где-то внизу, в огромной массе корабля, все время раздавался этот необычайно глухой, тяжеловесный стук, стук, стук, становящийся все громче. Казалось, я чувствую, как весь корпус покинутого корабля начинает дрожать и трепетать с каждым глухим ударом. И для меня, с гротескным и отвратительным подозрением о том, что производило этот звук, это был одновременно самый ужасный и невероятный звук, который я когда-либо слышал.

Пока мы отчаянно ждали лодку, я непрерывно осматривал серо-белую громаду, насколько позволял свет лампы. Казалось, что вся палуба находится в странном движении. Перед лампой я смутно видел, как бугорки плесени раскачиваются и отвратительно кивают за пределами круга самых ярких лучей. Ближе, в ярком свете лампы, бугорок, который должен был указывать на окно в крыше, неуклонно увеличивался. На нем были уродливые фиолетовые прожилки, и по мере того, как он набухал, мне казалось, что прожилки и крапинки на нем становятся более четкими, поднимаясь, как будто выбитые на нем, подобно тому, как вы увидите вены на теле мощной, чистокровной лошади. Это было в высшей степени необычно. Насыпь, которой мы предполагали покрыть трап, осела вместе с окружающей плесенью, и я не мог видеть, чтобы из нее вытекало больше пурпурной жидкости.

Дрожащее движение насыпи началось с передней стороны лампы и, раскачиваясь, понеслось к нам на корму, и при виде этого я вскарабкался на пористый на ощупь гакбельд и снова закричал, вызывая шлюпку. Люди ответили криком, который подсказал мне, что они были ближе, но мерзкая пена была такой густой, что, очевидно, было трудно сдвинуть лодку с места. Рядом со мной капитан Ганнингтон яростно тряс второго помощника, тот зашевелился и застонал. Капитан снова встряхнул его: ‘Проснись! Просыпайтесь, мистер! - крикнул он.

Второй помощник, пошатываясь, вырвался из рук капитана и внезапно рухнул, вскрикнув: ‘Мои ноги! О Боже! Мои ноги!’ Мы с капитаном стащили его с насыпи и усадили на гакбалке, где он продолжал непрерывно стонать.

“ Подождите его, доктор, ’ сказал капитан. Пока я это делал, он отбежал на несколько ярдов вперед и заглянул вниз через поручень правого борта. ‘ Ради Бога, будьте умнее, ребята! Будьте умнее! Будьте умнее! - крикнул он мужчинам, и они ответили ему, затаив дыхание, находясь совсем рядом, но все еще слишком далеко, чтобы лодка могла нам сейчас пригодиться.

Я держал стонущего, полуобморочного офицера и смотрел вперед, вдоль палубы юта. Шелест плесени приближался к корме, медленно и бесшумно. И вдруг я увидел кое-что поближе:

‘Берегись, капитан!’ - крикнул я. И в тот момент, когда я закричал, плесень рядом с ним внезапно странно забулькала. Я видел рябь, пробирающуюся к нему сквозь форму. Он совершил огромный, неуклюжий прыжок и приземлился рядом с нами на прочную часть формы, но движение последовало за ним. Он повернулся лицом к нему, яростно ругаясь. Вокруг его ног внезапно появились маленькие зияющие отверстия, издававшие отвратительные сосущие звуки. ‘Вернись, капитан!’ Я закричал. - Вернись, скорее!Когда я закричал, у его ног пробежала рябь, он схватился за нее губами; и он в бешенстве топнул ногой и отскочил назад, ботинок наполовину сорвало с его ноги. Он безумно выругался от боли и гнева и быстро прыгнул к поручням.

“Вперед, доктор! Мы начинаем!" - крикнул он. Потом он вспомнил о мерзких отбросах, заколебался и отчаянно заорал, чтобы люди поторапливались. Я тоже уставился вниз.

“ Второй помощник? - Спросил я.

“Я беру все на себя, доктор", - сказал капитан Ганнингтон и схватил мистера Селверна за руку. Пока он говорил, мне показалось, что я увидел что-то под нами, очерченное на фоне пены. Я перегнулся через корму и всмотрелся. Под четвертью левого борта что-то было.

- Там внизу что-то есть, капитан! - крикнул я и указал в темноту. Он сильно наклонился и уставился на нее.

“Лодка, клянусь жвачкой! Шлюпка!’ завопил он и начал быстро пробираться вдоль гакборта, таща за собой второго помощника. Я последовал за ним. "Конечно, это лодка!" - воскликнул он несколько мгновений спустя и, оторвав второго помощника от поручней, столкнул его в лодку, где тот с грохотом рухнул на дно.

“Вперед, доктор!’ - крикнул он мне, стащил меня с поручня и бросил вслед за офицером. Когда он это сделал, я почувствовал, как весь древний, пористый поручень странно, тошнотворно задрожал и начал раскачиваться. Я упал на второго помощника, и капитан последовал за мной почти в то же мгновение, но, к счастью, он приземлился подальше от нас, на фок-рангоут, который сломался под его весом с громким треском и полетом деревянных щепок.

‘Слава Богу!’ Я услышал, как он пробормотал. ‘Слава Богу! Я думаю, это было очень близко к тому, чтобы отправиться в Ад.

Он чиркнул спичкой как раз в тот момент, когда я поднялся на ноги, и вдвоем мы уложили второго помощника на одну из носовых и кормовых скамей. Мы крикнули матросам в лодке, сказав им, где находимся, и увидели свет их фонаря, освещавшего стойку по правому борту брошенного судна. Они перезвонили нам, чтобы сказать, что делают все возможное, а затем, пока мы ждали, капитан Ганнингтон зажег еще одну спичку и начал ремонтировать лодку, в которую мы погрузились. Это была современная лодка с двумя носами, а на корме было написано ‘Циклон, Глазго’. Она была в довольно приличном состоянии и, очевидно, погрузилась в эту пену и была ею удерживаема.

Капитан Ганнингтон зажег несколько спичек и направился вперед, к заброшенному кораблю. Внезапно он окликнул меня, и я перепрыгнул через заграждения к нему. ‘Смотрите, доктор", - сказал он, и я понял, что он имел в виду — кучу костей на носу лодки. Я наклонился над ними и посмотрел: там были кости по меньшей мере трех человек, все необычным образом перемешанные друг с другом, совершенно чистые и сухие. У меня внезапно возникла мысль о костях, но я ничего не сказал, потому что моя мысль была в некотором роде расплывчатой и касалась пришедшего мне в голову гротескного и невероятного предположения о причине этого тяжелого, глухого стука, стук, стук, стук, который так адски отдавался внутри корпуса и был отчетливо слышен даже сейчас, когда мы сошли с самого судна. И все это время, вы знаете, у меня в голове была болезненная, ужасная картина этого ужасного извивающегося холма на борту скитальца.

“Когда капитан Ганнингтон зажег последнюю спичку, я увидел нечто такое, от чего меня затошнило, и капитан увидел это в то же мгновение. Спичка погасла, и он неуклюже нащупал другую и зажег ее. Мы снова увидели эту штуку. Мы не ошиблись. Огромная серо-белая кромка выступала над краем лодки — огромный ком плесени крадучись приближался к нам — живая масса самого корпуса! И вдруг капитан Ганнингтон многими словами выкрикнул гротескную и невероятную вещь, о которой я думал: "Она жива!"

Я никогда не слышал такого понимания и ужаса в голосе мужчины. Сама ужасающая уверенность в этом сделала для меня реальностью то, что раньше таилось только в моем подсознании. Я знала, что он был прав; я знала, что объяснение, которое мой разум и мое обучение одновременно отвергали и к которому стремились, было истинным. О, интересно, может ли кто-нибудь понять наши чувства в тот момент? Абсолютный ужас этого и невероятность!

Когда огонек спички полностью разгорелся, я увидел, что масса живой материи, приближающаяся к нам, была испещрена фиолетовыми прожилками, причем вены выделялись, сильно раздувшись. Все это непрерывно содрогалось в такт каждому тяжелому удару, тук, тук, тук этого гигантского органа, который пульсировал внутри огромной серо-белой массы. Пламя спички коснулось пальцев капитана, и до меня донесся слабый тошнотворный запах горелой плоти, но он, казалось, не замечал никакой боли. Затем пламя с коротким шипением погасло, но в последний момент я увидел, как на конце этого чудовищного выступающего язычка появилось необычайно грубое пятно. Она покрылась отвратительным пурпурным потом. И с наступлением темноты внезапно запахло склепом.

“ Я слышал, как спичечный коробок раскололся в руках капитана Ганнингтона, когда он рывком открывал его. Затем он выругался странным испуганным голосом, потому что его матчи подошли к концу. Он неуклюже повернулся в темноте и перевалился через ближайшую доску в своем стремлении добраться до кормы лодки, а я последовал за ним. Ибо мы знали, что это существо приближается к нам из темноты, перешагивая через жалкую кучу человеческих костей, сваленных в кучу на носу. Мы бешено закричали матросам и вместо ответа увидели, как из-за стойки "покинутого корабля" по правому борту смутно вырисовывается нос лодки.

“Слава Богу!’ - Выдохнул я. Но капитан ганнингтон крикнул им, чтобы они зажгли свет. Однако этого они сделать не могли, потому что только что наступили на лампу в своих отчаянных попытках повернуть лодку к нам.

“Быстрее! Быстрее!’ - крикнул я.

“Ради Бога, ребята, будьте умнее!" - взревел капитан.

И мы оба уставились в темноту под прилавком порта, из которой мы знали, но не могли видеть, что это существо приближается к нам.

‘Весло! Ловко, теперь — дай мне весло!" - крикнул капитан и протянул руки сквозь мрак к приближающейся лодке. Я увидел фигуру, стоявшую на носу и протягивавшую нам что-то через разделявшие нас ярды отбросов. Капитан Ганнингтон провел руками в темноте и наткнулся на нее.

“Я держу его! отпусти!" - сказал он быстрым, напряженным голосом.

В то же мгновение шлюпку, в которой мы находились, внезапно придавило к правому борту какой-то огромной тяжестью. Затем я услышал крик капитана: ‘Пригните голову, доктор!’ И сразу после этого он взмахнул тяжелым четырнадцатифутовым веслом над головой и ударил в темноту. Раздался внезапный хлюпающий звук, и он ударил снова, с диким рычанием, полным яростной энергии. При втором ударе лодка плавным движением выровнялась, и сразу после этого другая лодка мягко столкнулась с нашей.

Капитан Ганнингтон бросил весло и, подскочив ко второму помощнику, стащил его с фок-мачты и перекинул коленом и руками через нос среди матросов; затем он крикнул мне следовать за ним, что я и сделал, и он последовал за мной, прихватив с собой весло. Мы отнесли второго помощника на корму, и капитан крикнул матросам, чтобы они немного подали назад; затем они отвели нос лодки подальше от лодки, которую мы только что покинули, и таким образом направились сквозь пену в открытое море.

“ Где Том Аррисон? ” задыхаясь, спросил один из мужчин в разгар своих усилий. Так случилось, что он был закадычным другом Тома Харрисона, и капитан Ганнингтон ответил ему достаточно кратко:

“Мертв! Тяни! Не разговаривай!”

Теперь, как ни трудно было протолкнуть лодку сквозь пену к нам на помощь, трудность выбраться, казалось, удесятерилась. Примерно через пять минут гребли лодка, казалось, сдвинулась едва ли на сажень, если не на столько, и меня снова охватил совершенно ужасный страх, который один из запыхавшихся матросов внезапно облек в слова: ‘Оно попало в нас!’ - выдохнул он. ‘То же, что и бедный Том!’ Это был человек, который спрашивал, где Харрисон.

- заткни пасть и тяни! ’ взревел капитан. Так прошло еще несколько минут. Внезапно мне показалось, что глухой, тяжелый стук, стук, стук, стук раздался в темноте более отчетливо, и я пристально уставился за корму. Меня слегка затошнило, потому что я мог почти поклясться, что темная масса чудовища на самом деле была ближе— что оно приближалось к нам сквозь темноту. Капитану Ганнингтону, должно быть, пришла в голову та же мысль, потому что, бросив короткий взгляд в темноту, он прыгнул на нос и начал делать двойной крен гребным веслом.

“Садитесь на нос под весла, доктор", - сказал он мне, слегка задыхаясь. - Залезай на нос и посмотри, не сможешь ли ты немного высвободить материал вокруг носа.

Я сделал, как он мне сказал, и через минуту был на носу лодки, размазывая пену из стороны в сторону и пытаясь разогнать вязкую, прилипшую жижу. От него исходил тяжелый, почти животный запах, и весь воздух, казалось, был наполнен этим мертвящим, тяжелым запахом. Я никогда не найду слов, чтобы рассказать кому—либо на земле весь ужас всего этого - угрозу, которая, казалось, висела в самом воздухе вокруг нас, и лишь немного позади эту невероятную штуку, приближающуюся, как я твердо верил, ближе, и мразь, удерживающую нас, как наполовину расплавленный клей.

Минуты тянулись смертельно, бесконечно, а я продолжал смотреть назад, за корму, в темноту, но не переставал размазывать эту мерзкую пену, ударяя по ней и перекладывая из стороны в сторону, пока не вспотел.

Внезапно капитан Ганнингтон крикнул: ‘Мы догоняем, ребята. Тяни!’ И я почувствовал, как лодка заметно продвинулась вперед, когда они уступили дорогу с новой надеждой и энергией. Вскоре сомнений в этом не осталось, потому что вскоре этот отвратительный грохот, грохот, грохот, грохот стал совсем слабым и расплывчатым где-то за кормой, и я больше не мог видеть покинутый корабль, потому что спустилась необычайно темная ночь и все небо затянули тяжелые тучи. По мере того как мы подплывали все ближе и ближе к краю пены, лодка двигалась все более и более ощутимо, пока внезапно мы не вынырнули с чистым, сладостным, свежим шумом в открытое море.

“Слава Богу!"-воскликнуля. - Сказал я вслух, втянул багор и снова направился на корму, туда, где капитан Ганнингтон теперь снова сидел за румпелем. Я видел, как он с тревогой смотрит на небо и туда, где горели огни нашего судна, и снова казалось, что он внимательно слушает, так что я поймал себя на том, что тоже слушаю.

- Что это, капитан? - спросил я. - Что это? - резко спросил я, потому что мне показалось, что я услышал звук далеко за кормой, нечто среднее между странным воем и тихим свистом. - Что это? - спросил я.

“Это ветер, доктор". - сказал он тихим голосом. "Молю Бога, чтобы мы были на борту’. Затем обратился к матросам: ‘Тяни! Засунь в него свои спинки, или ты больше никогда не сможешь вонзить зубы в хороший хлеб! Матросы благородно повиновались, и мы благополучно добрались до судна и благополучно уложили лодку до того, как разразился шторм, что и произошло в виде яростного белого удушья с запада. Я мог видеть это за несколько минут до того, как море во мраке превратилось в стену фосфоресцирующей пены; и по мере того, как оно приближалось, этот странный воющий, свистящий звук становился все громче и громче, пока не стал похож на огромный паровой гудок, несущийся к нам. И когда он все-таки наступил, он был действительно очень сильным, так что утро не показало нам ничего, кроме волнующегося белого моря, с этим мрачным покинутым кораблем во многих десятках миль отсюда, затерянным настолько, насколько наши сердца могли желать потерять его.

“Когда я подошел осмотреть ноги второго помощника, то обнаружил их в очень необычном состоянии. Их подошвы имели вид частично переваренных. Я не знаю другого слова, которое так точно описывало бы их состояние, и муки, которые испытывал этот человек, должно быть, были ужасны.

“Итак, - заключил доктор, - это то, что я называю показательным случаем. Если бы мы могли точно знать, чем первоначально было загружено старое судно, и сопоставление различных предметов его груза, плюс тепло и время, которое оно выдержало, плюс одно или два других количества, о которых можно только догадываться, мы бы разгадали химический состав жизненной силы, джентльмены. Не обязательно происхождение, имейте в виду; но, по крайней мере, мы должны были сделать большой шаг на этом пути. Я часто сожалел об этом шторме, вы знаете - в некотором смысле, то есть в некотором роде. Это было самое удивительное открытие, но в то же время я не испытывал ничего, кроме благодарности за то, что избавился от него. Самый удивительный шанс. Я часто думаю о том, как монстр очнулся от своего оцепенения. И эта мразь! Мертвые свиньи, попавшие в меня! Я полагаю, что это была мрачная сеть, джентльмены. В нее попадалось много чего. Она...

Старый доктор вздохнул и кивнул.

“ Если бы я мог получить ее коносамент, - сказал он, его глаза были полны сожаления. “ Если бы— это могло бы мне как-то помочь. Но, в любом случае— ” Он снова принялся набивать трубку. “ Я полагаю, - закончил он, серьезно оглядывая нас, - я полагаю, что мы, люди, в лучшем случае неблагодарная кучка попрошаек! Но — но какой шанс? Какой...шанс, а?”

ВЗРЫВЧАТКА БАУМОФФА

Далли, Уайтлоу и я обсуждали недавний колоссальный взрыв, прогремевший в окрестностях Берлина. Мы были поражены необычайным периодом темноты, который последовал за этим и который вызвал столько газетных комментариев с изобилием теорий.

В газетах просочился факт, что военные власти экспериментировали с новым взрывчатым веществом, изобретенным неким химиком по фамилии Баумофф, и они постоянно называли это “Новым взрывчатым веществом Баумоффа”.

Мы были в Клубе, и четвертым человеком за нашим столиком был Джон Стаффорд, который по профессии был врачом, но частным образом работал в Разведывательном управлении. Раз или два, пока мы разговаривали, я бросал взгляд на Стаффорда, желая задать ему вопрос, поскольку он был знаком с Баумоффом. Но мне удалось придержать язык, потому что я знал, что, если я спрошу напрямик, Стаффорд (который хороший человек, но немного осел в том, что касается его почти громоздкого кодекса молчания) будет так же любезен, как и не говорить, что это тема, на которую, по его мнению, он не имеет права говорить.

О, я знаю манеру старого осла; и если бы он однажды сказал это, мы могли бы просто принять решение никогда в жизни больше не вытягивать из него ни слова по этому поводу. Тем не менее, я с удовлетворением заметил, что он казался немного беспокойным, как будто ему не терпелось взяться за свое весло; из чего я заключил, что статьи, которые мы цитировали, действительно так или иначе очень сильно все запутали, по крайней мере, в том, что касалось его друга Баумоффа. Внезапно он заговорил:

“ Какая откровенная, злая болтовня! ” сказал Стаффорд с жаром. “Я говорю вам, что это безнравственно - связывать имя Баумоффа с военными изобретениями и подобными ужасами. Он был самым поэтичным и ревностным последователем Христа, которого я когда-либо встречал; и это просто жестокая ирония Обстоятельств, которые попытались использовать одно из творений его гения с целью Разрушения. Но вы обнаружите, что они не смогут его использовать, несмотря на то, что у них в руках формула Баумоффа. В качестве взрывчатого вещества это практически невозможно. Это, должен я сказать, слишком беспристрастно; нет никакого способа контролировать это.

“Я знаю об этом, пожалуй, больше, чем кто-либо из ныне живущих; потому что я был лучшим другом Баумоффа, и когда он умер, я потерял лучшего товарища, который когда-либо был у человека. Мне не нужно делать из этого секрета для вас, ребята. Я был ‘на дежурстве’ в Берлине, и мне поручили связаться с Баумоффом. Правительство давно положило на него глаз; вы знаете, он был химиком-экспериментатором и в целом слишком умным, чтобы игнорировать его. Но беспокоиться о нем было незачем. Я познакомился с ним поближе, и мы стали большими друзьями; ибо вскоре я обнаружил, что он никогда не направит свои способности на какое-либо новое военное изобретение; и так что, как видите, я мог наслаждаться дружбой с ним со спокойной совестью — то, на что наши парни не всегда способны в своих дружеских отношениях. О, говорю вам, это подлый, подлый, предательский вид бизнеса, наш; хотя это необходимо; точно так же, как какой-нибудь странный человек должен быть палачом. Чтобы Социальная машина продолжала работать, нужно выполнить ряд грязных работ!

“Я думаю, что Баумофф был самым восторженным интеллигентным верующим во Христа, которого когда-либо можно было создать. Я узнал, что он составлял и развивал трактат, содержащий самые экстраординарные и убедительные доказательства в поддержку более необъяснимых вещей, касающихся жизни и смерти Христа. Когда я познакомился с ним, он сосредоточил свое внимание, в частности, на попытке показать, что Темнота на Кресте между шестым и девятым часами была вполне реальной вещью, обладающей огромным значением. Он намеревался одним махом полностью опровергнуть все разговоры о своевременной грозе или любой другой более или менее неэффективной теории, которые время от времени выдвигались для объяснения этого происшествия как не имеющего особого значения.

“У Баумоффа было домашнее отвращение к профессору физики-атеисту по имени Хаутч, который — используя ‘чудесный’ элемент жизни и смерти Христа как точку опоры для нападок на теории Баумоффа — постоянно критиковал его, как в своих лекциях, так и в печати. В частности, он выразил горькое неверие в утверждение Баумоффа о том, что Мрак Креста был чем-то большим, чем мрачный час или два, увеличенный до черноты эмоциональной неточностью восточного ума и языка.

“Однажды вечером, спустя некоторое время после того, как наша дружба стала вполне реальной, я зашел к Баумоффу и застал его в состоянии крайнего негодования по поводу какой-то статьи профессора, в которой он жестоко нападал на него; в качестве мишени использовалась его теория о значении "Тьмы". Бедный Баумофф! Это, безусловно, была удивительно умная атака; атака хорошо подготовленного, уравновешенного логика. Но Баумофф был чем-то большим; он был Гением. На этот титул мало у кого есть права; но это был его титул!

“Он рассказал мне о своей теории, сказав, что хочет вскоре показать мне небольшой эксперимент, подтверждающий его мнение. В своем выступлении он рассказал мне несколько вещей, которые меня чрезвычайно заинтересовали. Сначала он напомнил мне о фундаментальном факте, что свет передается глазу с помощью той неопределимой среды, которая называется Эфир. Он пошел еще дальше и указал мне, что с точки зрения, более приближенной к первичной, Свет - это вибрация Эфира с определенным количеством волн в секунду, которая обладает способностью вызывать на нашей сетчатке ощущение, которое мы называем Светом.

На это я кивнул; будучи, как, конечно, и все, знаком со столь хорошо известным утверждением. Исходя из этого, он сделал быстрый мысленный шаг вперед и сказал мне, что невыразимо смутное, но измеримое затемнение атмосферы (большее или меньшее в зависимости от личностной силы человека) всегда вызывалось в непосредственной близости от человека в любой период сильного эмоционального стресса.

“Шаг за шагом Баумофф показывал мне, как его исследования привели его к выводу, что это странное затемнение (в миллион раз слишком тонкое, чтобы быть заметным глазу) могло быть вызвано только чем-то, что обладало способностью нарушать, временно прерывать или разрушать Вибрацию Света. Другими словами, в любое время необычной эмоциональной активности наблюдалось некоторое возмущение Эфира в непосредственной близости от страдающего человека, которое оказывало некоторое влияние на Вибрацию Света, прерывая ее и вызывая вышеупомянутое бесконечно неопределенное затемнение.

- "Да?’ - Спросил я, когда он замолчал и посмотрел на меня, как будто ожидая, что я пришел к какому-то определенному выводу из его замечаний. "Продолжай".

“Ну, ’ сказал он, ‘ разве ты не видишь, что едва заметное затемнение вокруг страдающего человека больше или меньше, в зависимости от личности страдающего человека. А ты нет?

“О!’ Я сказал, слегка задохнувшись от изумления: "Я понимаю, что ты имеешь в виду. Вы— вы имеете в виду, что если агония человека с обычной личностью может вызвать слабое возмущение Эфира с последующим слабым потемнением, то Агония Христа, обладающего Огромной Личностью Христа, вызвала бы ужасающее возмущение Эфира и, следовательно, могла бы случайно вызвать Вибрацию Света, и что это истинное объяснение Темноты Креста; и что факт того, что была зафиксирована такая экстраординарная и явно неестественная и невероятная Темнота, не ослабляет Чуда Христа. Но еще одно невыразимо чудесное, безошибочное доказательство Его Богоподобной силы? Это все? Это так? Скажи мне?"

Баумофф просто раскачивался на своем стуле от восторга, ударяя кулаком о ладонь другой руки и все время кивая в ответ на мое резюме. Как он любил, когда его понимали; как Искатель всегда жаждет, чтобы его поняли.

“А теперь, - сказал он, - я собираюсь тебе кое-что показать".

Он достал из жилетного кармана крошечную пробирку с пробкой и высыпал ее содержимое (которое состояло из одного серо-белого зернышка размером примерно в два раза больше обычной булавочной головки) на десертную тарелку. Он аккуратно растер его в порошок рукояткой ножа из слоновой кости, затем осторожно смочил в одной капельке того, что я приняла за воду, и превратил в крошечный кусочек серо-белой пасты. Затем он достал золотую зубочистку и сунул ее в пламя маленькой аптечной спиртовки, которую после обеда использовали как зажигалку для трубки. Он подержал золотую зубочистку над пламенем, пока узкое золотое лезвие не раскалилось добела.

“А теперь посмотри!’ - сказал он и коснулся концом зубочистки бесконечно маленького пятна на десертной тарелке. Последовала быстрая маленькая фиолетовая вспышка, и внезапно я обнаружил, что смотрю на Баумоффа сквозь какую-то прозрачную тьму, которая быстро превратилась в непрозрачную черноту. Сначала я подумал, что это, должно быть, дополнительное воздействие вспышки на сетчатку. Но прошла минута, а мы все еще были в той необычайной темноте.

“Боже мой! Мужчина! Что это?’ - Спросил я, наконец.

Затем его голос объяснил, что он произвел с помощью химии преувеличенный эффект, который в некоторой степени имитировал возмущение Эфира, вызванное волнами, испускаемыми любым человеком во время эмоционального кризиса или агонии. Волны, или вибрации, вызванные его экспериментом, произвели лишь частичную имитацию эффекта, который он хотел мне показать, — просто временное прекращение Вибрации Света, в результате чего наступила темнота, в которой мы оба сейчас находились.

“Это вещество, - сказал Баумофф, - при определенных условиях могло бы стать мощным взрывчатым веществом".

Я слышал, как он попыхивал трубкой, пока говорил, но вместо видимого красного свечения трубки было только слабое сияние, которое колебалось и исчезало самым необычным образом.

“Боже мой!’ Я спросил: ‘Когда это закончится?’ И я уставился в другой конец комнаты, туда, где большая керосиновая лампа казалась лишь слабо мерцающим пятном во мраке; неясный свет, который странно дрожал и вспыхивал, как будто я видел его сквозь огромную мрачную глубину темной и потревоженной воды.

“Все в порядке", - донесся из темноты голос Баумоффа. ‘ Сейчас это произойдет; через пять минут возмущение утихнет, и волны света будут равномерно расходиться от лампы в своем обычном режиме. Но пока мы ждем, разве это не потрясающе, а?

“Да", - сказал я. "Это чудесно, но, знаете, это несколько неземно".

“О, но я хочу показать тебе кое-что гораздо более прекрасное’, - сказал он. ‘Настоящую вещь. Подожди еще минуту. Тьма рассеивается. Смотри! Теперь вы можете видеть свет от лампы довольно отчетливо. Это выглядит так, как будто ее погрузили в кипящую воду, не так ли? которые с каждым разом становятся все яснее и яснее, все тише и тише".

Все было так, как он сказал; и мы молча наблюдали за лампой, пока не прекратились все признаки нарушения работы светоносной среды. Затем Баумофф снова повернулся ко мне.

“Итак", - сказал он. ‘Вы видели несколько случайные последствия простого сгорания этого моего вещества. Я собираюсь показать вам последствия его сжигания в человеческой печи, то есть в моем собственном теле; а затем вы увидите одно из великих чудес смерти Христа, воспроизведенное в миниатюрном масштабе".

Он подошел к каминной полке и вернулся с маленьким стаканчиком 120 minimum и еще одной крошечной пробиркой, закупоренной пробиркой, содержащей единственное серо-белое зернышко его химического вещества. Он откупорил пробирку и высыпал крупинку вещества в стакан для минима, а затем стеклянной палочкой для перемешивания растолк его на дне стакана, добавляя при этом воду, капля за каплей, пока в стакане не осталось шестьдесят минима.

“Сейчас!’ - сказал он и, подняв бокал, выпил жидкость. ‘Мы подождем тридцать пять минут, ’ продолжал он. ‘ затем, по мере продолжения карбонизации, вы обнаружите, что мой пульс будет учащаться, как и дыхание, и вскоре снова наступит темнота, тончайшим, странным образом; но теперь она будет сопровождаться определенными физическими и психическими явлениями, которые будут вызваны тем фактом, что вибрации, которые она будет излучать, будут преобразованы в то, что я мог бы назвать эмоциональными вибрациями, которые я буду излучать в своем горе. Они будут чрезвычайно усилены, и вы, возможно, испытаете необычайно интересную демонстрацию обоснованности моих более теоретических рассуждений. Я сам проверил это на прошлой неделе, - (Он помахал в мою сторону забинтованным пальцем), - и я зачитал Клубу доклад о результатах. Они полны энтузиазма и пообещали свое сотрудничество в большой демонстрации, которую я намерен провести в следующую Страстную пятницу - сегодня у нас семь недель выходных".

Он бросил курить, но продолжал спокойно разговаривать в этой манере в течение следующих тридцати пяти минут. Клуб, о котором он говорил, был своеобразным объединением людей, объединившихся под председательством самого Баумоффа и носивших в качестве названия название — насколько я могу это перевести — "Верующие и доказывающие Христа". Если я могу так выразиться, без всякой мысли о непочтительности, они были, многие из них, людьми, фанатично помешанными на защите Христа. Думаю, позже вы согласитесь, что я не использовал неверный термин, описывая основную массу членов этого экстраординарного клуба, который был, в своем роде, вполне достоин одного из религиозно-маниакальных проявлений, которые были вынуждены временно появиться на свет некоторыми из наиболее религиозно-эмоционально настроенных наших собратьев по ту сторону океана.

Баумов посмотрел на часы, затем протянул мне запястье. ‘Пощупайте мой пульс, - сказал он, - он быстро учащается. Интересные данные, знаете ли.

Я кивнул и достал часы. Я заметил, что его дыхание участилось; и я обнаружил, что его пульс был ровным и сильным - 105. Три минуты спустя оно поднялось до 175, а частота дыхания - до 41. Еще через три минуты я снова пощупал его пульс и обнаружил, что он составляет 203, но ритм нормальный. Тогда его частота дыхания составляла 49. Насколько я знал, у него были отличные легкие, и сердце было здоровым. Могу сказать, что его легкие обладали исключительной мощностью, и на этой стадии у него не было выраженной одышки. Три минуты спустя я обнаружил, что пульс у него 227, а дыхание 54.

“У тебя полно красных кровяных телец, Баумофф!’ - Сказал я. - Но я надеюсь, ты не собираешься переусердствовать.

Он кивнул мне и улыбнулся, но ничего не сказал. Три минуты спустя, когда я измерил последний пульс, он был 233, и две стороны сердца выбрасывали неравное количество крови с нерегулярным ритмом. Частота дыхания возросла до 67 и становилась поверхностной и неэффективной, а одышка становилась очень выраженной. Небольшое количество артериальной крови, вытекающей из левой части сердца, проявилось в странном голубовато-белом оттенке лица.

“Баумофф!" -крикнул я. - Сказал я и начал возражать, но он остановил меня странным непобедимым жестом.

“Все в порядке!’ - сказал он, задыхаясь, с ноткой нетерпения. ‘Я все время знаю, что делаю. Ты должен помнить, что я получил ту же степень по медицине, что и ты.

“ Это было чистой правдой. Тогда я вспомнил, что он получил степень доктора медицины в Лондоне; и это в дополнение к полудюжине других степеней в различных областях наук в его собственной стране. И затем, даже когда воспоминание убедило меня в том, что он действовал не по незнанию возможной опасности, он позвал странным, задыхающимся голосом:

“Тьма! Начинается. Обращай внимание на каждую мелочь. Не беспокойся обо мне. Со мной все в порядке!"

Я быстро оглядел комнату. Все было так, как он сказал. Теперь я это понял. Казалось, в атмосфере комнаты нарастает необычайная мрачность. Какой-то голубоватый сумрак, расплывчатый и пока едва влияющий на прозрачность атмосферы для света.

“Внезапно Баумофф сделал нечто такое, что вызвало у меня отвращение. Он убрал от меня запястье и протянул руку к маленькой металлической коробочке, похожей на те, в которых стерилизуют шприц. Он открыл коробку и достал четыре довольно любопытного вида булавки для рисования, я мог бы назвать их так, только у них были стальные шипы длиной в целый дюйм, в то время как по всему краю головок (которые тоже были стальными) вниз, параллельно центральному шипу, выступало несколько более коротких шипов, может быть, в восьмую часть дюйма длиной.

Он сбросил туфли; затем наклонился и снял носки, и я увидел, что на нем пара льняных внутренних носков.

“Антисептик!’ - сказал он, взглянув на меня. ‘Приготовил ноги перед твоим приходом. Нет смысла подвергать себя ненужному риску’. Он задыхался, когда говорил. Затем он взял один из любопытных маленьких стальных шипов.

“Я их простерилизовал", - сказал он и с этими словами, не торопясь, вдавил иглу до головки в ступню между второй и третьей ветвями спинной артерии.

‘Ради Бога, что ты делаешь!’ - воскликнул я, привставая со стула.

- сядьте! - сказал он мрачным голосом. ‘ Я не потерплю никакого вмешательства. Я хочу, чтобы вы просто наблюдали, фиксировали все. Тебе следовало бы поблагодарить меня за предоставленный шанс, вместо того чтобы беспокоить, когда ты знаешь, что я все время буду идти своим путем.

Говоря это, он воткнул второй стальной штырь по самую рукоятку в подъем левой ноги, соблюдая те же меры предосторожности, чтобы не задеть артерии. С его губ не сорвалось ни стона; только лицо выдавало эффект этого дополнительного страдания.

“Мой дорогой друг!’ - сказал он, заметив мое расстройство. ‘Будьте благоразумны. Я точно знаю, что делаю. Просто должно быть страдание, и самый простой способ достичь этого состояния - через физическую боль. ’ Его речь превратилась в серию судорожных слов, прерываемых вздохами, а пот крупными прозрачными каплями выступил у него на губах и лбу. Он снял ремень и принялся застегивать его как на спинке стула, так и на талии, как будто ожидал, что ему понадобится какая-то опора при падении.

“Это ужасно!’ - Сказал я. Баумофф сделал попытку пожать своими вздымающимися плечами, и это была, в своем роде, одна из самых жалких вещей, которые я когда-либо видел, поскольку внезапно обнажилась агония, на которую этот человек так мало обращал внимания.

Теперь он мыл ладони маленькой губкой, которую время от времени окунал в чашку с раствором. Я знал, что он собирается сделать, и внезапно он вырвался с болезненной попыткой улыбнуться, объясняя причину своего забинтованного пальца. Он держал палец в пламени спиртовки во время своего предыдущего эксперимента; но теперь, как он ясно дал понять в произносимых с придыханием словах, он хотел, насколько это было возможно, смоделировать действительные условия грандиозной сцены, которую он так сильно представлял. Он так ясно дал мне понять, что мы могли бы ожидать чего-то очень экстраординарного, что я ощутил почти суеверную нервозность.

“Лучше бы ты этого не делал, Баумофф!’ - Сказал я.

“Не—говори—глупостей!’ - сумел выдавить он. Но два последних слова были скорее стонами, чем словами, потому что в промежутке между ними он вонзил два оставшихся стальных шипа прямо в головы, зажатые в ладонях. Он сжал руки с какой-то судорогой дикой решимости, и я увидел, как острие одного из шипов вонзилось в тыльную сторону его ладони, между сухожилиями разгибателей второго и третьего пальцев. На острие шипа выступила капля крови. Я посмотрел в лицо Баумоффу, и он в ответ пристально посмотрел на меня.

‘Никакого вмешательства", - сумел выдавить он. ‘Я не зря прошел через все это. Я знаю— что делаю. Смотри — это приближается. Обращай внимание — на все!"

Он снова погрузился в молчание, если не считать болезненных вздохов. Я понял, что должен уступить, и оглядел комнату со странной смесью почти нервного дискомфорта и очень настоящего и трезвого любопытства.

“О, ’ сказал Баумов после минутного молчания, ‘ что-то должно произойти. Я могу сказать. О, подожди— пока я... я устрою свою...грандиозную демонстрацию. Я покажу этому грубияну Хауту.

Я кивнул, но сомневаюсь, что он заметил меня, потому что его глаза были явно повернуты внутрь, радужная оболочка была довольно расслабленной. Я снова окинул взглядом комнату; время от времени световые лучи от лампы отчетливо прерывались, создавая эффект прихода и ухода.

“Атмосфера в комнате также была довольно мрачной - тяжелой, с необычайным ощущением мрачности. Голубоватый оттенок был явно заметнее; но пока не было той непрозрачности, которую мы наблюдали раньше при простом горении, за исключением случайных, неясных всплесков света лампы.

Баурнофф снова заговорил, выговаривая слова между вздохами. ‘Эт’—мой прием доставляет—боль—в—нужное-место. Правильное объединение идей и эмоций для достижения наилучших результатов. Вы понимаете меня? Максимально распараллеливаем вещи. Сосредоточив все внимание на...сцене смерти..."

Несколько мгновений он мучительно дышал. ‘ Мы демонстрируем истинность— Затемнения; но— но нужно— искать психический эффект через— результаты распараллеливания— условий. Может быть экстраординарная симуляция — реальной вещи. Записывай. Записывай. Затем, внезапно, с четким, судорожным всплеском: ‘Боже мой, Стаффорд, записывай все. Что-то должно произойти. Что—нибудь-замечательное, — Пообещай—не-беспокоить меня. Я знаю,— что я делаю.

Баурнофф замолчал, задыхаясь, и в тишине комнаты было слышно только его тяжелое дыхание. Пока я смотрела на него, останавливаясь перед дюжиной вещей, которые мне нужно было сказать, я внезапно поняла, что больше не вижу его совершенно отчетливо; какое-то колебание в атмосфере между нами заставило его на мгновение казаться нереальным. За последние тридцать секунд вся комната заметно потемнела; и когда я огляделся вокруг, то понял, что в быстро сгущающемся необычайно синем мраке, который, казалось, теперь пронизывал все, существует постоянный невидимый водоворот. Когда я посмотрел на лампу, чередующиеся вспышки света и темно—синего сменяли друг друга с поразительной быстротой.

“Боже мой!"-воскликнуля. Я услышал, как Баумов прошептал в полутьме, как бы про себя: "Как Христос перенес гвозди!"

Я уставился на него с бесконечным дискомфортом и раздраженной жалостью, терзавшей меня; но я знал, что сейчас возражать бесполезно. Я видел его смутно искаженным сквозь колеблющуюся дрожь атмосферы. Это было в некотором роде так, как если бы я смотрел на него сквозь завихрения нагретого воздуха; только там были чудесные волны иссиня-черного цвета, образующие просветы в моем поле зрения. Однажды я ясно увидел его лицо, полное бесконечной боли, которая почему-то казалась скорее духовной, чем физической, и над всем господствовало выражение огромной решимости и сосредоточенности, делавшее багровое, влажное от пота, искаженное агонией лицо каким-то героическим и великолепным.

А затем, залив комнату волнами и всплесками непрозрачности, вибрация его ненормально стимулированной агонии, наконец, разрушила вибрацию Света. Мой последний, быстрый взгляд вокруг показал мне, как мне показалось, невидимый эфир, бурлящий и закручивающийся чудовищным образом; и внезапно пламя лампы потерялось в необычайно кружащемся пятне света, которое несколько мгновений отмечало его положение, мерцая и гаснущее, мерцая и гаснущее; пока, внезапно, я не увидел ни этого мерцающего пятна света, ни чего-либо еще. Внезапно я потерялся в непрозрачной тьме ночи, сквозь которую доносилось яростное, болезненное дыхание Баумоффа.

Прошла целая минута; но так медленно, что, если бы я не считал вдохи Баумоффа, я бы сказал, что прошло пять. Затем Баумофф внезапно заговорил голосом, который каким—то странным образом изменился - в нем появилась некая бесцветная нотка:

“Боже мой! - воскликнул он из темноты. - Что, должно быть, перенес Христос!"

Именно в наступившей тишине я впервые осознал, что испытываю смутный страх; но это чувство было слишком неопределенным и необоснованным, и я мог бы сказать подсознательным, чтобы я мог посмотреть ему в лицо. Прошло три минуты, пока я считал почти отчаянные вздохи, доносившиеся до меня из темноты. Затем Баумофф заговорил снова, все тем же странно меняющимся голосом:

‘Клянусь твоими муками и кровавым потом", - пробормотал он. Он повторил это дважды. Действительно, было ясно, что в своем ненормальном состоянии он с огромной интенсивностью сосредоточил все свое внимание на сцене смерти.

“Эффект, произведенный на меня его интенсивностью, был интересным и в некотором смысле экстраординарным. Насколько мог, я проанализировал свои ощущения, эмоции и общее душевное состояние и понял, что Баумофф оказывал на меня почти гипнотическое воздействие.

Однажды, отчасти потому, что я хотел повысить свой уровень с помощью обычного замечания, а также потому, что меня внезапно встревожила перемена в звуках дыхания, я спросил Баумоффа, как у него дела. Мой голос звучит со странной и действительно неприятной пустотой сквозь эту непроницаемую черноту непрозрачности.

Он сказал: ‘Тише! Я несу Крест’. И, знаете ли, эффект этих простых слов, произнесенных этим новым, лишенным интонации голосом, в этой атмосфере почти невыносимого напряжения, был настолько силен, что внезапно, широко открыв глаза, я ясно и живо увидел Баумоффа на фоне этой неестественной темноты, несущего Крест. Не так, как обычно изображают Христа с перекинутым через плечо Крестом, а с зажатым в руках прямо под перекладиной Крестом, конец которого волочится позади по каменистой земле. Я видел даже рисунок зернистости грубой древесины, где часть коры была содрана; а под тянущимся концом был пучок жесткой жесткой травы, который был вырван с корнем опускающимся концом и растерт по камням между концом Креста и каменистой почвой. Теперь, когда я говорю, я вижу, в чем дело. Его яркость была необычайной; но оно пришло и ушло, как вспышка, и я сидел там, в темноте, механически считая вдохи; еще не осознавая, что я считаю.

“Пока я сидел там, до меня внезапно дошло — все чудо того, чего достиг Баумофф. Я сидел там в темноте, которая была фактическим воспроизведением чуда Темноты Креста. Короче говоря, Баумофф, создав в себе ненормальное состояние, развил Энергию Эмоций, которая по своему воздействию должна была быть почти сравнима с Агонией на Кресте. И тем самым он показал с совершенно новой и удивительной точки зрения неоспоримую истину о колоссальной личности и огромной духовной силе Христа. Он разработал и применил на практике для обычного понимания доказательство, которое заставило бы снова пережить реальность этого чуда света —Христа. И при всем этом у меня не было ничего, кроме почти ошеломленного восхищения.

“Но в этот момент я почувствовал, что эксперимент следует прекратить. У меня было странное нервное желание, чтобы Баумофф покончил с этим прямо здесь и сейчас, а не пытался проводить параллели с психическими состояниями. Даже тогда, благодаря какой-то странной помощи подсознательного внушения, у меня было смутное представление об опасности создания “чудовища” вместо какого-либо фактического знания.

“Баумофф!’ Я сказал. ”Прекрати".

Но он ничего не ответил, и на несколько минут воцарилось молчание, которое не нарушалось, если не считать его прерывистого дыхания. Внезапно Баумофф сказал, задыхаясь: ‘Женщина—узри—своего-сына’. Он пробормотал это несколько раз тем же неприятно бесцветным голосом, которым говорил с тех пор, как наступила полная темнота.

“Баумофф’. Я повторил. ‘Баумофф! Прекрати это’. И пока я слушал его ответ, я с облегчением подумал, что его дыхание стало менее поверхностным. Аномальная потребность в кислороде, очевидно, удовлетворялась, и чрезмерная нагрузка на работу сердца ослабевала.

“Баумофф!’ Я сказал еще раз. ‘Баумофф! Прекрати!”

- И, когда я заговорил, мне показалось, что комната слегка содрогнулась.

“ Итак, я уже, как вы, наверное, поняли, смутно ощущал странную и растущую нервозность. Я думаю, что это слово лучше всего описывает происходящее на данный момент. При этом странном легком сотрясении, которое, казалось, прокатилось по совершенно темной комнате, я вдруг не просто занервничал. Я почувствовал трепет настоящего и буквального страха, но у меня не было достаточных оснований для оправдания; так что, просидев несколько долгих минут в очень напряженном состоянии и больше ничего не чувствуя, я решил, что мне нужно взять себя в руки и покрепче держать свои нервы в узде. И затем, как раз в тот момент, когда я достиг этого более комфортного состояния ума, комната снова затряслась от самого странного и тошнотворного колебательного движения, которое было за пределами всякого комфорта отрицания.

“Боже мой!’ - Прошептал я. А потом, внезапно набравшись смелости, позвал: ‘Баумофф! Ради бога, прекрати это.

“ Ты даже не представляешь, каких усилий мне стоило заговорить вслух в этой темноте; и когда я все-таки заговорил, звук моего голоса снова заставил меня напрячься. В комнате было так пусто и сыро; и каким-то образом комната казалась невероятно большой. О, интересно, понимаешь ли ты, как отвратительно я себя чувствовал, хотя мне и не пришлось прилагать никаких дальнейших усилий, чтобы рассказать тебе об этом.

И Баумов не ответил ни слова; но я слышал, как он дышит, немного полнее, хотя его грудная клетка все еще болезненно вздымалась из-за нехватки воздуха. Невероятная дрожь в комнате утихла; и наступил спазм тишины, в котором я почувствовал, что мой долг встать и подойти к креслу Баумова. Но я не мог этого сделать. Так или иначе, я бы тогда ни за что не тронул Баумоффа. Тем не менее, даже в тот момент, как теперь я знаю, я не осознавал, что боюсь прикоснуться к Баумоффу.

“И затем колебания начались снова. Я почувствовал, как низ моих брюк скользнул по сиденью стула, и вытянул ноги, упираясь ступнями в ковер, чтобы не соскользнуть так или иначе на пол. Сказать, что я боялась, - это вообще не описать мое состояние. Я была в ужасе. И внезапно я почувствовал утешение самым необычайным образом, потому что одна-единственная идея буквально застеклила мой мозг и дала мне повод, за который можно было цепляться. Это была единственная строчка:

“Эфир, душа железа и разных материалов’, который Баумофф однажды взял в качестве текста для необычной лекции о вибрациях, в первые дни нашей дружбы. Он сформулировал предположение, что в зародыше Материя была, с первичной точки зрения, локализованной вибрацией, проходящей по замкнутой орбите. Эти первичные локализованные вибрации были невообразимо малыми. Но были способны, при определенных условиях, объединяться под действием основных колебаний во вторичные колебания размера и формы, которые определялись множеством только предполагаемых факторов. Они сохраняли бы свою новую форму до тех пор, пока не произошло бы ничего, что могло бы дезорганизовать их комбинацию, обесценить или отвлечь их энергию — их единство частично определялось инерцией неподвижного Эфира за пределами замкнутого пути, который охватывала область их деятельности. И такая комбинация первичных локализованных вибраций была ни больше, ни меньше, чем материей. Люди и миры, да! и вселенные.

И тогда он сказал то, что поразило меня больше всего. Он сказал, что если бы было возможно вызвать вибрацию Эфира достаточной энергии, то можно было бы дезорганизовать или спутать вибрацию материи. Что, получив машину, способную создавать вибрацию Эфира достаточной энергии, он взялся бы уничтожить не просто мир, но саму вселенную, включая сами рай и ад, если бы такие места существовали и имели такое существование в материальной форме.

“Я помню, как смотрела на него, сбитая с толку беременностью и размахом его воображения. И теперь его лекция вспомнилась мне, чтобы подкрепить мое мужество здравомыслием разума. Разве не было возможно, что эфирное возмущение, которое он произвел, обладало достаточной энергией, чтобы вызвать некоторую дезорганизацию вибрации материи в непосредственной близости, и таким образом вызвало миниатюрное сотрясение земли по всему дому, и таким образом слегка встряхнуло дом?

И затем, когда эта мысль пришла мне в голову, другая, более грандиозная, вспыхнула в моем сознании. ‘ Боже мой! - Громко сказал я в темноту комнаты. Это объясняет еще одну тайну Креста, возмущение Эфира, вызванное Агонией Христа, дезорганизовало вибрацию материи в непосредственной близости от Креста, а затем произошло небольшое локальное землетрясение, которое разверзло могилы и разорвало завесу, возможно, нарушив ее опоры. И, конечно, землетрясение было следствием, а не причиной, как всегда настаивали принижающие Христа.

- Баумофф! - Позвал я. ‘Баумофф, ты доказал еще кое-что. Баумофф! Баумофф! Ответь мне. С тобой все в порядке?

- Ответил Баумов резко и неожиданно из темноты, но не мне:

“Боже мой!’ - сказал он. ‘Боже мой!’ Его голос донесся до меня, крик настоящей душевной агонии. Он страдал каким-то гипнотическим, индуцированным образом, чем-то напоминающим агонию Самого Христа.

‘ Баумофф! - Крикнул я и заставил себя подняться на ноги. Я услышал грохот его стула, когда он сел и затрясся. - Баумофф!

По полу комнаты прокатилась необычайная дрожь, и я услышал скрип деревянных конструкций, и что-то упало и разбилось в темноте. Вздохи Баумова причиняли мне боль; но я стояла там. Я не осмеливалась подойти к нему. Тогда я поняла, что боюсь его — его состояния или чего-то еще, я не знаю, чего именно. Но, о, я ужасно боялась его.

‘ Бау— ’ начала я, но внезапно мне стало страшно даже заговорить с ним. И я не могла пошевелиться. Внезапно он закричал с невероятной болью в голосе:

“Элои, элои, лама сабахтхани!" - Но последнее слово изменилось в его устах, превратившись из ужасающего гипнотического горя и боли в крик просто адского ужаса.

И внезапно ужасный насмешливый голос взревел в комнате со стула Баумоффа: “Элои, элои, лама сабахтхани!"

“ Вы понимаете, голос принадлежал вовсе не Баумоффу. Это был не голос отчаяния, а голос, насмехающийся невероятным, звериным, чудовищным образом. В наступившей тишине, пока я стоял, скованный ледяным страхом, я знал, что Баумофф больше не задыхался. В комнате было абсолютно тихо, самое ужасное и безмолвное место во всем этом мире. Затем я рванулся вперед; зацепился ногой, вероятно, за невидимый край коврика у камина, и кубарем полетел в сияние внутренних мозговых звезд. После чего в течение очень долгого времени, наверняка нескольких часов, я ничего ни о чем не знал.

Я вернулся в Настоящее с ужасной головной болью, которая угнетала меня, исключая все остальное. Но тьма рассеялась. Я перекатился на бок, увидел Баумоффа и забыл даже о боли в голове. Он наклонился ко мне: его глаза были широко открыты, но тусклые. Его лицо сильно распухло, и в нем было что-то звериное. Он был мертв, и только ремень, которым он был обмотан, и спинка стула не позволили ему упасть на меня. Его язык был высунут из уголка рта. Я всегда буду помнить, как он выглядел. Он был похож на человека-зверя, больше чем на человека.

Я отодвинулась от него по полу, но не переставала смотреть на него, пока не оказалась по другую сторону двери и не закрылась между нами. Конечно, я немного пришел в себя и вернулся к нему, но ничего не мог поделать.

“Баумофф умер от сердечной недостаточности, конечно, очевидно! Я никогда не был бы настолько глуп, чтобы предположить какому-либо здравомыслящему жюри присяжных, что в его экстраординарном, самовнушенном, беззащитном состоянии в него “вселился” какой-то Кристофоподобный Монстр из Пустоты. Я слишком уважаю свои собственные притязания на звание здравомыслящего человека, чтобы выдвигать такую идею со всей серьезностью! О, я знаю, может показаться, что я говорю с насмешкой; но что я могу сделать, кроме как насмехаться над собой и всем миром, когда я не осмеливаюсь признаться, даже втайне самому себе, в том, каковы мои собственные мысли. Баумофф, несомненно, умер от сердечной недостаточности; и, что касается остального, насколько сильно я был загипнотизирован, чтобы поверить. Только у дальней стены, где все это было сброшено на пол с прочно закрепленного кронштейна, лежала небольшая кучка стекла, которое когда-то составляло прекрасную венецианскую стеклянную посуду. Ты помнишь, я услышала, как что-то упало, когда комната затряслась. Конечно, комната действительно затряслась? О, я должна перестать думать. У меня голова идет кругом.

“ Взрывчатка, о которой говорят газеты. Да, это бомба Баумоффа; теперь все кажется правдой, не так ли? В Берлине после взрыва была темнота. От этого никуда не деться. Правительству известно только, что формулы Баумоффа способны производить наибольшее количество газа в кратчайшие возможные сроки. Короче говоря, это идеально взрывоопасно. Так оно и есть; но я полагаю, что это окажется взрывчатым веществом, как я уже говорил, и, как показал опыт, слишком беспристрастным в своем действии, чтобы вызвать энтузиазм по обе стороны поля боя. Возможно, это всего лишь замаскированное милосердие; безусловно, милосердие, если теории Баумоффа о возможности дезорганизации материи хоть сколько-нибудь близки к истине.

“Иногда я думал, что могло бы быть более нормальное объяснение той ужасной вещи, которая произошла в конце. Возможно, у Баумоффа лопнул кровеносный сосуд в мозгу из-за огромного артериального давления, вызванного его экспериментом; и голос, который я слышал, и насмешка, и ужасное выражение лица, и ухмылка, возможно, были не чем иным, как немедленной вспышкой и выражением естественной “косности” ненормального ума, которая так часто выявляет одну из сторон натуры человека и вызывает инверсию характера, что само по себе дополняет его нормальное состояние. И, конечно, нормальным религиозным отношением бедняги Баумоффа было изумительное благоговение и верность Христу.

Также, в подтверждение этой линии объяснения, я часто наблюдал, что голос человека, страдающего психическим расстройством, часто чудесным образом меняется и часто имеет очень отталкивающие и нечеловеческие нотки. Я пытаюсь думать, что это объяснение подходит к делу. Но я никогда не смогу забыть ту комнату. Никогда”.

МОРСКИЕ ДЕМОНЫ

“ Выйди на палубу и посмотри, Чернявый! Крикнул Джепсон, выбегая на половину палубы. “Старик говорит, что произошло подводное землетрясение, и море все бурлит и мутное!”

Повинуясь призыву взволнованного тона Джепсона, я последовал за ним. Все было так, как он и сказал: вечная синева океана была испещрена пятнами мутного оттенка, и время от времени появлялся большой пузырь, который лопался с громким “хлоп”. На корме виднелись шкипер и три помощника капитана, которые вглядывались в море в свои бинокли. Пока я смотрел на мягко колышущуюся воду, далеко с наветренной стороны что-то поднялось в вечерний воздух. Это было похоже на массу морских водорослей, но с угрюмым шлепком упало обратно в воду, как будто это было что-то более существенное. Сразу после этого странного происшествия солнце зашло с тропической быстротой, и в кратком послесвечении все приобрело странную нереальность.

Вся команда была внизу, никто, кроме помощника капитана и рулевого, не оставался на юте. Далеко впереди, на самом высоком носу бака, виднелась смутная фигура человека, стоявшего на стреме, прислонившись к форштевню. Не было слышно ни звука, кроме случайного позвякивания цепи и поскрипывания рулевого механизма, когда под нашей стойкой проходила небольшая зыбь. Вскоре тишину нарушил голос помощника капитана, и, подняв глаза, я увидел, что Старик вышел на палубу и разговаривает с ним. Из нескольких обрывочных слов, которые удалось расслышать, я понял, что они говорили о странных событиях этого дня.

Вскоре после захода солнца ветер, который был свежим в течение дня, стих, и с его уходом воздух стал невыносимо горячим. Вскоре после двух склянок помощник капитана позвал меня и приказал наполнить ведро с борта и принести ему. Когда я выполнил его указания, он положил в ведро термометр.

“ Как я и думал, ” пробормотал он, снимая прибор и показывая его шкиперу. - девяносто девять градусов. Да ведь море такое горячее, что с ним можно заваривать чай!”

- Надеюсь, жарче не станет, - проворчал тот. - Если это случится, мы все сваримся заживо.

По знаку помощника капитана я опорожнил ведро и вернул его на место, после чего занял свое прежнее место у поручня. Старик и помощник ходили по юту бок о бок. С течением часов воздух становился все горячее, и после долгого периода тишины, нарушаемой лишь редким “хлопком” лопающегося газового пузыря, взошла луна. Однако он давал лишь слабый свет, так как с моря поднялся густой туман, и сквозь него слабо пробивались лунные лучи. Мы решили, что туман возник из-за чрезмерно высокой температуры морской воды; это был очень влажный туман, и вскоре мы промокли до нитки. Медленно тянулась бесконечная ночь, и взошло солнце, выглядевшее тусклым и призрачным сквозь туман, который клубился вокруг корабля. Время от времени мы измеряли температуру моря, хотя и обнаружили ее незначительное повышение. Работа не производилась, и на корабле царило ощущение чего-то надвигающегося.

Постоянно звучал противотуманный рожок, пока впередсмотрящий вглядывался в клубящийся туман. Капитан прогуливался по юту в компании помощников, и однажды третий помощник заговорил и указал на клубы тумана. Все взгляды проследили за его жестом; мы увидели то, что, по-видимому, было черной линией, которая, казалось, рассекала белизну волн. Ничто так не напоминало нам огромную кобру, стоящую на хвосте. Пока мы смотрели, он исчез. Товарищи по группе были явно озадачены; похоже, среди них были разногласия. Вскоре, пока они спорили, я услышал голос второго помощника:

“Это все чушь”, - сказал он. “Я и раньше видел вещи в тумане, но они всегда оказывались воображаемыми”.

Третий покачал головой и что-то ответил, чего я не расслышал, но дальнейших комментариев сделано не было. Спустившись в тот день вниз, я немного поспал и, выйдя на палубу в восемь склянок, обнаружил, что пар все еще удерживает нас; во всяком случае, он казался еще гуще, чем когда-либо. Хансард, который измерял температуру во время моей вахты внизу, сообщил мне, что море стало на три градуса горячее и что Старик впадает в редкое для старика состояние. В три склянки я вышел вперед, чтобы взглянуть поверх носа, и побеседовал со Стивенсоном, который был дозорным. Поднявшись на нос бака, я подошел к борту и посмотрел вниз, на воду. Стивенсон подошел и встал рядом со мной.

- Да ладно тебе, это, - проворчал он.

Некоторое время он молча стоял рядом со мной; казалось, мы были загипнотизированы сверкающей поверхностью моря. Внезапно из глубины, прямо перед нами, возникло чудовищное черное лицо. Оно было похоже на ужасную карикатуру на человеческое лицо. На мгновение мы окаменели; моя кровь, казалось, внезапно превратилась в ледяную воду; я был не в состоянии пошевелиться. Огромным усилием воли я восстановил самообладание и, схватив Стивенсона за руку, обнаружил, что могу только хрипеть, дар речи, казалось, исчез. “Смотрите!” Я ахнула. “Смотри!”

Стивенсон продолжал смотреть в море, как человек, превратившийся в камень. Казалось, он наклонился еще ниже, как будто хотел рассмотреть предмет повнимательнее. “Господи, - воскликнул он, - это, должно быть, сам дьявол!”

Как будто звук его голоса разрушил чары, существо исчезло. Мой спутник смотрел на меня, пока я протирал глаза, думая, что я спал и что ужасное видение было ужасным кошмаром. Однако один взгляд на моего друга разубедил меня в подобных мыслях. На его лице застыло озадаченное выражение.

- Лучше сходите на корму и скажите Старику, - запинаясь, произнес он.

Я кивнул и покинул носовую часть бака, направляясь на корму, словно в трансе. Шкипер и помощник стояли на полутьме, и, взбежав по трапу, я рассказал им о том, что мы видели.

“Чушь!” - фыркнул Старик. “Ты смотрел на свое собственное уродливое отражение в воде”.

Тем не менее, несмотря на свои насмешки, он подробно расспросил меня. В конце концов он приказал помощнику выйти вперед и посмотреть, что там видно. Последний, однако, вернулся через несколько минут, чтобы сообщить, что ничего необычного не было замечено. Пробило четыре склянки, и нас сменили на чаепитие. Выйдя позже на палубу, я обнаружил, что матросы сгрудились на носу. Единственной темой разговора с ними было то, что видели мы со Стивенсоном.

“Я полагаю, Чернявый, это случайно не могло быть отражением?” - спросил один из мужчин постарше.

- Спросите Стивенсона, - ответил я, направляясь на корму.

В восемь склянок моя вахта снова вышла на палубу и обнаружила, что больше ничего не произошло. Но примерно за час до полуночи помощник капитана, решив покурить, послал меня в его каюту за коробком спичек, чтобы раскурить его трубку. Мне не потребовалось много времени, чтобы спуститься по лестнице с медными ступеньками обратно на ют, где я протянул ему желанный предмет. Взяв коробок, он достал спичку и чиркнул ею о каблук своего ботинка. В этот момент далеко в ночи раздался приглушенный крик. Затем раздался шум, похожий на хриплый рев осла, но значительно более глубокий, и в нем слышались ужасно наводящие на размышления человеческие нотки.

“ Боже Милостивый! Ты слышал это, Чернявый? ” спросил помощник с благоговением в голосе.

“Да, сэр”, - ответил я, прислушиваясь — и едва замечая его вопрос - к повторению странных звуков. Внезапно ужасающий рев раздался снова. Трубка помощника капитана со стуком упала на палубу.

“ Беги на нос! - крикнул он. - А теперь быстро и посмотри, не видно ли чего.

С бьющимся во рту сердцем и бешено колотящимся пульсом я помчался вперед. Вся вахта была на носу бака, столпившись вокруг смотрового. Каждый мужчина что-то говорил и дико жестикулировал. Они замолчали и обратили вопросительные взгляды в мою сторону, когда я протиснулся между ними.

“ Ты что-нибудь видел? - крикнул я.

Прежде чем я успел получить ответ, ужасные звуки повторились снова, оскверняя ночь своим ужасом. Казалось, теперь у них было определенное направление, несмотря на окутавший нас туман. Несомненно также, что они были ближе. Остановившись на мгновение, чтобы удостовериться в их пеленге, я поспешил на корму и доложил помощнику капитана. Я сказал ему, что ничего не видно, но звуки, по-видимому, доносятся прямо перед нами. Услышав это, он приказал человеку, стоявшему у штурвала, отклонить нос корабля на пару румбов. Мгновение спустя пронзительный крик разорвал ночь, за ним снова последовали хриплые вопли.

“Это близко по правому борту!” - воскликнул помощник капитана, делая знак рулевому, чтобы он еще немного оторвал ее голову. Затем, прокричав вахте, он побежал вперед, ослабляя по пути подветренные скобы. Когда он, к своему удовлетворению, выровнял реи на новом курсе, он вернулся на ют и перегнулся через поручни, внимательно прислушиваясь. Прошли мгновения, которые показались часами, но тишина не нарушалась. Внезапно звуки раздались снова, и так близко, что казалось, будто они раздаются прямо у нас на борту. В это время я различил странную гулкую ноту, смешанную с ревом. И раз или два раздался звук, который можно описать только как что-то вроде “гуг, гуг”. Затем раздавался хриплый свист, во всем мире похожий на дыхание астматика.

Все это время луна слабо просвечивала сквозь пар, который, как мне показалось, стал несколько тоньше. Как только помощник схватил меня за плечо, шум усилился и снова стих. Теперь казалось, что он исходит из точки, расположенной на ширине нашего луча. Все глаза на корабле были устремлены в туман, но безрезультатно. Внезапно один из матросов вскрикнул, когда что-то длинное и черное скользнуло мимо нас в туман за кормой. Из него поднимались четыре неясные и призрачные башни, которые превращались в мачты, канаты и паруса.

“ Корабль! Это корабль! - возбужденно закричали мы. Я повернулся к мистеру Грею; он тоже что-то увидел и смотрел на корму, на кильватерный след. Настолько призрачным, нереальным и мимолетным был наш взгляд на незнакомца, что мы не были уверены, что видели честный, материальный корабль, но подумали, что нам было даровано видение какого-то призрачного судна, подобного "Летучему голландцу". Наши паруса внезапно захлопали, якорные утюги с глухими ударами ударили по фальшборту. Помощник взглянул наверх.

“ Ветер стихает, ” свирепо прорычал он. - Мы никогда не выберемся из этого адского места таким шагом!

Постепенно ветер стих, пока не наступил ровный штиль. Ни один звук не нарушал гробовой тишины, кроме быстрого постукивания рифовых выступов, когда судно мягко поднималось и опускалось на легкой зыби. Прошло несколько часов, вахту сменили, и я спустился вниз. В семь склянок нас позвали снова, и, идя по палубе на камбуз, я заметил, что туман стал как будто тоньше, а воздух прохладнее. Когда пробило восемь склянок, я сменил Хансарда на том, чтобы сматывать веревки. От него я узнал, что около четырех склянок пар начал рассеиваться и что температура моря упала на десять градусов.

Несмотря на поредевший туман, только примерно через полчаса мы смогли хоть мельком увидеть окружающее море. Он все еще был испещрен темными пятнами, но бульканье и хлопки прекратились. Насколько хватало глаз, поверхность океана имела особенно пустынный вид. Время от времени с близкого моря поднималась струйка пара и волнообразно катилась по его безмолвной поверхности, пока не терялась в дымке, которая все еще скрывала горизонт. Тут и там столбами поднимался пар, отчего у меня создалось впечатление, что море местами было горячим. Подойдя к правому борту и оглядевшись, я обнаружил, что условия там были такими же, как и по левому. Пустынный вид моря вызвал у меня ощущение прохлады, хотя воздух был довольно теплым и душным. С пролома на юте помощник капитана крикнул мне, чтобы я принес его очки.

Когда я это сделал, он взял их у меня и подошел к поручням. Здесь он постоял несколько минут, протирая их носовым платком. Через мгновение он поднес их к глазам и долго и пристально вглядывался в туман за кормой. Некоторое время я стоял, уставившись на точку, на которую помощник навел бинокль. Вскоре что-то темное появилось в поле моего зрения. Пристально наблюдая за этим, я отчетливо увидел, как в тумане вырисовываются очертания корабля.

-Смотри! -крикнуля. - Крикнул я, но не успел я договорить, как поднявшаяся пелена тумана открыла вид на огромный четырехмачтовый барк, стоявший в штиле со всеми поднятыми парусами в нескольких сотнях ярдов от нашей кормы. Как будто кто-то поднял занавес, а затем позволил ему упасть, туман снова улегся, скрыв странную кору от наших глаз. Помощник капитана был вне себя от возбуждения, расхаживая быстрыми, порывистыми шагами взад и вперед по юту, каждые несколько мгновений останавливаясь, чтобы посмотреть в бинокль на то место, где четырехмачтовый исчез в тумане. Постепенно, когда туман снова рассеялся, судно стало видно более отчетливо, и именно тогда мы получили представление о причине ужасных ночных звуков.

Некоторое время помощник капитана молча наблюдал за ней, и по мере того, как он наблюдал, во мне росло убеждение, что, несмотря на туман, я мог заметить какое-то движение на борту. По прошествии некоторого времени сомнение превратилось в уверенность, и я также увидел что-то вроде плеска в воде рядом с ней. Внезапно помощник капитана положил свои очки на рулевой ящик и велел мне принести ему говорящую трубу. Подбежав к трапу, я закрепил трубу и снова оказался рядом с ним.

Помощник капитана поднес его к губам и, сделав глубокий вдох, послал по воде оклик, который должен был разбудить мертвого. Мы напряженно ждали ответа. Мгновение спустя из коры донеслось глубокое, гулкое бормотание; оно становилось все выше и громче, пока мы не поняли, что слышим те же звуки, что и прошлой ночью. Помощник капитана был ошеломлен таким ответом на его оклик; голосом, едва ли громче сдавленного шепота, он приказал мне позвать Старика. Привлеченная окликом помощника капитана и его неземным ответом, вся вахта перебралась на корму и сгрудилась на бизань-мачте, чтобы лучше видеть.

Позвав капитана, я вернулся на ют, где застал второго и третьего помощников разговаривающими со старшим помощником. Все были заняты попытками проникнуть сквозь облака тумана, которые наполовину скрывали нашего странного спутника, и найти какое-нибудь объяснение странным явлениям последних нескольких часов. Мгновение спустя появился капитан со своей подзорной трубой. Помощник кратко доложил ему о положении дел и вручил трубу. Передав мне подзорную трубу, капитан окликнул стоящий в тени барк. Затаив дыхание, мы все прислушались, когда снова, в ответ на оклик Старика, в тихом утреннем воздухе раздались ужасающие звуки. Шкипер опустил трубу и застыл с выражением изумленного ужаса на лице.

“Господи!” - воскликнул он. “Что за нечестивый скандал!”

При этих словах третий, смотревший в бинокль, нарушил молчание.

“ Смотрите, ” воскликнул он. “ За кормой дует ветерок. При его словах капитан быстро поднял голову, и мы все уставились на рябь воды.

“ Вон тот пакетбот несет с собой ветер, - сказал шкипер. - Он будет у борта через полчаса!

Прошло несколько мгновений, и полоса тумана приблизилась на расстояние ста ярдов от нашего гакелета. Странное судно можно было отчетливо разглядеть прямо за бахромой клубящихся облаков тумана. После короткого дуновения ветер полностью стих, но пока мы смотрели с гипнотическим восхищением, вода за кормой "незнакомца" снова взъерошилась от свежей кошачьей лапы. Казалось, хлопая парусами, она медленно приближалась к нам. Шли свинцовые секунды, а большой четырехмачтовик неуклонно приближался к нам. Легкий воздух теперь достиг нас, и, лениво подняв паруса, мы тоже начали медленно продвигаться по этому странному морю. Теперь барк находился в пятидесяти ярдах от нашей кормы и неуклонно приближался, казалось, что он может с легкостью обогнать нас. Приближаясь, она резко взмахнула крыльями и поднялась навстречу ветру, трясясь своими погодными пиявками.

Я посмотрел в сторону ее юта, думая разглядеть фигуру человека за рулем, но туман клубился вокруг ее четверти, и предметы на кормовой оконечности стали неразличимы. Гремя оковами на своих железных реях, она снова наполнилась. Тем временем мы ушли вперед, но вскоре стало очевидно, что она была лучшим моряком, потому что она подошла к нам, протягивая руку за кулаком. Ветер быстро посвежел, и туман начал рассеиваться перед ним, так что с каждым мгновением мачты и снасти корабля становились все отчетливее. Шкипер и помощники капитана пристально наблюдали за ней, когда у них почти одновременно вырвалось испуганное восклицание.

“Божемой!”

И хорошо, что они могли проявлять признаки страха, потому что по палубе барка ползали самые ужасные существа, которых я когда-либо видел. Несмотря на их неземную странность, в них было что-то смутно знакомое. Затем до меня дошло, что лицо, которое мы со Стивенсоном видели ночью, принадлежало одному из них. Их тела имели форму тюленьих, но мертвого, нездорово-белого цвета. Нижняя часть тела заканчивалась чем-то вроде дважды изогнутого хвоста, на котором они, по-видимому, могли передвигаться. Вместо рук у них были два длинных змеевидных щупальца, на концах которых были две очень похожие на человеческие руки, снабженные когтями вместо ногтей. Поистине устрашающими были эти пародии на людей!

Их лица, которые, как и щупальца, были черными, были самыми гротескными человеческими чертами в них, а верхняя челюсть смыкалась с нижней на манер челюстей осьминога. Я видел людей среди определенных племен туземцев, у которых были лица, необычайно похожие на их собственные, но все же ни один туземец, которого я когда-либо видел, не смог бы вызвать у меня того необычайного чувства ужаса и отвращения, которое я испытывал к этим жестоким на вид существам.

-Что за дьявольские твари! - с отвращением воскликнул капитан.

С этим замечанием он повернулся к помощникам, и когда он это сделал, выражения их лиц сказали мне, что все они поняли, что означает присутствие этих звероподобных тварей. Если бы, как, несомненно, было на самом деле, эти существа поднялись на борт барка и уничтожили его команду, что помешало бы им сделать то же самое с нами? Мы были меньшим кораблем и имели меньшую команду, и чем больше я думал об этом, тем меньше мне это нравилось.

Теперь мы могли видеть название на носу барка невооруженным глазом. На нем было написано "Шотландская пустошь", в то время как на ее лодках мы могли видеть название в квадратных скобках с Глазго, показывающее, что она родом из этого порта. Это было замечательное совпадение, что у нее должен был быть уклон как раз от той четверти, в которой были подстрижены ярды, поскольку до того, как мы увидели ее, она, должно быть, дрейфовала, и все было “наперекосяк”. Но теперь, в этом легком воздухе, она могла бежать рядом с нами без посторонней помощи за штурвалом. Но она управляла сама, и хотя временами ее сильно мотало, она никогда не теряла самообладания. Пока мы смотрели на нее, мы заметили внезапное движение на борту, и несколько существ соскользнули в воду.

“ Смотрите! Смотрите! Они заметили нас. Они идут за нами! - дико закричал помощник.

Это было чистой правдой: десятки из них соскальзывали в море, спускаясь с помощью своих длинных щупалец. Они приближались, десятками и сотнями соскальзывая в воду, и толпами плыли к нам. Корабль делал около трех узлов, иначе они настигли бы нас через несколько минут. Но они упорно продвигались вперед, медленно, но верно приближаясь все ближе и ближе. Длинные, похожие на щупальца руки сотнями поднимались из моря, и первые из них были уже в нескольких десятках ярдов от корабля, когда Старик сообразил крикнуть помощникам, чтобы те принесли с полдюжины абордажных сабель, составлявших корабельный арсенал. Затем, повернувшись ко мне, он приказал мне спуститься в его каюту и принести два револьвера из верхнего ящика штурманского стола, а также коробку с патронами, которая была там.

Когда я вернулся с оружием, он зарядил его и передал одно помощнику капитана. Тем временем преследующие существа неуклонно приближались, и вскоре полдюжины вожаков оказались прямо под нашим прицелом. Капитан немедленно перегнулся через поручень и разрядил в них из своего пистолета, но без какого-либо видимого эффекта. Должно быть, он понял, насколько ничтожными и безрезультатными были его усилия, потому что не стал перезаряжать свое оружие.

Несколько десятков тварей добрались до нас, и в этот момент их щупальца поднялись в воздух и ухватились за наш поручень. Я услышал внезапный крик третьего помощника и, обернувшись, увидел, как его быстро тащат к поручням, полностью обвив щупальцем. Схватив кортик, второй помощник отсек щупальце в том месте, где оно соединялось с телом. В лицо третьему помощнику брызнула струя крови, и он упал на палубу. Еще дюжина таких рук поднялась и заколебалась в воздухе, но теперь они казались в нескольких ярдах за нами. Между нами и первым из наших преследователей появилась быстро расширяющаяся полоса чистой воды, и мы издали дикий крик радости. Причина вскоре стала очевидной, потому что поднялся сильный попутный ветер, и с увеличением его силы Шотландская пустошь растерялась, в то время как мы быстро оставляли чудовищ позади. Третий помощник с ошеломленным видом поднялся на ноги, и в этот момент что-то упало на палубу. Я поднял его и обнаружил, что это была оторванная часть щупальца последнего противника третьего. С гримасой отвращения я выбросил его в море, поскольку не нуждался в напоминании об этом ужасном опыте.

Три недели спустя мы бросили якорь в Сан-Франциско. Там капитан подробно доложил властям о случившемся, в результате чего для расследования была отправлена канонерская лодка. Шесть недель спустя она вернулась и сообщила, что не смогла найти никаких признаков ни самого корабля, ни страшных существ, напавших на нее. И с тех пор, насколько мне известно, ничего не было слышно о четырехмачтовом барке "Скоттиш Хит", который мы в последний раз видели во владении существ, которые по праву могут быть названы морскими демонами.

Плывет ли она все еще, занятая своей адской командой, или какой-то шторм унес ее к месту последнего упокоения под водой, несомненно, остается предметом догадок. Возможно, в какую-нибудь темную, окутанную туманом ночь корабль в этой дикой местности может услышать крики и звуки, превосходящие завывание ветра. Тогда пусть они посмотрят на это, ибо, возможно, морские демоны находятся рядом с ними.

ДЖЕК ГРЕЙ, ВТОРОЙ ПОМОЩНИК КАПИТАНА

Я

Он поднялся на борт с одного из деревянных причалов, выступающих из старой пристани Лонгсайд, где раньше стояли парусники над Телеграф-Хилл, Сан-Франциско. Она почти с презрением отвергла огромную руку, протянутую вторым помощником, чтобы помочь ей перебраться через трап.

Крупный мужчина слегка покраснел под своим загаром, но в остальном не подал ни малейшего признака того, что осознал эту полуобморочную слабость. Она, со своей стороны, грациозно прошла на корму, чтобы встретить жену капитана, под крылом которой ей предстояло совершить переход из Фриско в Балтимор.

Сначала казалось, что она будет единственной пассажиркой на большом стальном барке, но примерно за полчаса до отплытия на маленькой пристани появился второй пассажир в сопровождении нескольких носильщиков, несущих его багаж. Они бросили свою ношу у внешнего конца трапа, им заплатили и отпустили; после чего пассажир, грубоватый, дородного вида мужчина, на вид лет сорока-сорока пяти, поднялся на борт.

Было очевидно, что он не новичок в плавании; без колебаний он прошел на корму и спустился по трапу. Через несколько минут он вернулся на палубу. Он бросил взгляд на берег, где его багаж был сложен так, как он его оставил, затем подошел к тому месту, где второй помощник стоял у поручней на полутьме.

“ Эй, ты! ” отрывисто сказал он, говоря на хорошем английском, но с незнакомым акцентом. - Почему бы вам не занести мой багаж на борт?

Второй помощник повернулся и взглянул на него сверху вниз со своего огромного роста.

“ Вы обращались ко мне? - Тихо спросил он. — Конечно, я обращался к вам, вы...

Он остановился и отступил на шаг, потому что в глазах рослого офицера было что-то такое, что заставило его замолчать.

- Если вы спуститесь вниз, я распоряжусь, чтобы ваше снаряжение перенесли на борт, - сказал ему второй помощник.

Тон был отточенным и вежливым, но в серых глазах все еще было что-то такое. Пассажир с беспокойством перевел взгляд с глаз на большую нервную руку, мягко сжатую на поручне. Затем, не говоря ни слова, он повернулся и пошел на корму.

* * * *

"Карлайл" уже два дня находился в море и шел при попутном ветре. На юте расхаживал взад-вперед второй помощник, задумчиво покуривая. Время от времени он выходил на перекур и отдавал какой-нибудь приказ боцману, затем возобновлял свой размеренный шаг.

Вскоре он услышал шаги на лестнице в кают-компанию и мгновение спустя увидел, как пассажирка вышла на палубу. Она была очень бледна и шла несколько неуверенно, как будто у нее кружилась голова.

За ней следовала жена капитана, неся плед и пару подушек. Добрая женщина разложила их на шезлонге капитана, после чего усадила девушку и обернула пледом ее колени и ступни.

Внезапно, во время одного из его периодических рейсов, когда второй помощник прошел с наветренной стороны от того места, где они сидели, до него донесся голос пассажирки. Она обращалась к жене капитана, но ей было явно безразлично, слышит он ее или нет.

“ Я бы хотел, чтобы этот человек взял свою ужасную трубку где-нибудь в другом месте. Меня тошнит от ее запаха!”

Он знал, что жена капитана пытается подать ему знак за спиной девушки, но не подал виду, что заметил. Вместо этого он продолжил свой обратный путь к выходу на ют с некоторой мрачностью в уголках рта.

Здесь он продолжал ходить вдоль корабля, а не вдоль носа и кормы, так что теперь он и близко не подходил к девушке, чья дерзкая привередливость дважды раздражала его. Он продолжал курить, потому что был слишком большого ума, чтобы поддаться ничтожному раздражению из-за невоспитанности леди. Он устранил от нее причину ее раздражения и, будучи логичным человеком, не видел причин для того, чтобы перестать получать разумное удовольствие от своей трубки.

Расхаживая взад и вперед по доскам, он продолжал обсуждать этот вопрос в своей собственной спокойной манере. Очевидно, она относилась к нему — если вообще думала о нем — как к своего рода старшему слуге; а раз так, было абсурдно предполагать, что имела место намеренная грубость, выходящая за рамки той, которую слуги привыкли терпеть в своем положении живых автоматов. И вот, когда ему представился случай спуститься на главную палубу, чтобы убрать паруса, он забыл об этом деле.

Когда он вернулся на ют, девушка сидела одна; жену капитана вызвали вниз, чтобы она позаботилась о своем муже, который был настолько болен, что был прикован к своей койке больше недели.

Проходя по доскам, он время от времени бросал взгляды на корму. Девушка, безусловно, была обаятельной и особенно привлекательной для такого мужчины, как он, в своем спокойном неведении о его близком присутствии. Она сидела, откинувшись на спинку стула, устало облокотившись и задумчиво глядя вдаль, на море.

Так прошло некоторое время, возможно, с полчаса, а затем из салуна донесся звук тяжелых шагов. Второй помощник узнал в них пассажира мужского пола, но девушка, казалось, не обратила на них внимания. Она не отвела взгляда от моря, но продолжала смотреть, казалось, погрузившись в тихие раздумья.

Из люка показалась голова мужчины, затем неуклюжая громадность его туловища и толстых нижних конечностей. Он двинулся к ней, остановившись в паре ярдов от ее кресла.

“ А как поживает мисс Эверсли? второй помощник услышал его вопрос.

Услышав его голос, девушка вздрогнула и быстро повернула голову в его сторону.

-Ты!-крикнуля. Это было все, что она сказала, но отвращение и оттенок чего-то сродни страху не ускользнули от внимания второго офицера.

— Вы думали... - начал мужчина тоном, в котором слышалась попытка подшутить.

— Я думала, что вижу вас в последний раз - навсегда! - перебила она.

“ Но ты видишь, что ошибся. Если бы морская болезнь не одолевала тебя последние два дня, ты бы раньше обнаружил, что сожаления о моем отсутствии были напрасны.

“Сожалею!”

— Мое прелестное дитя...

“ Да уйдете ли вы! Уходите! Уходите! Она слабо развела руками в жесте отвращения.

“ Ну же, ну же! В ближайшие несколько недель нам придется часто видеться. Почему...

Она вскочила на ноги, легкомысленно покачиваясь. Он сделал шаг вперед, словно повинуясь бессознательному инстинкту преградить ей путь.

- Дайте мне пройти! - сказала она, слегка задыхаясь.

Но он, уставившись на нее горящими глазами, казалось, не слышал ее. Она поднесла руку к горлу, словно хотела глотнуть воздуха.

-Позвольте мне помочь вам внизу.

Это был низкий голос второго помощника. На его от природы несколько серьезном лице не было никаких признаков того, что он ощущал какое-либо напряжение.

“Я позабочусь об этом”, - нагло заявил пассажир мужского пола.

Но офицер, казалось, не подозревал о его существовании. Вместо этого он проводил даму до трапа, а затем вниз по лестнице в салон. Там он оставил ее на попечение жены капитана, сказав последней, что морской воздух оказался слишком тяжел для молодой леди.

Вернувшись на палубу, он обнаружил пассажира, стоящего у входа в кают-компанию. В глубине души он хотел обойтись с этим человеком по-своему; но парень оценил роль крупного офицера и, хотя и был полон сдерживаемого гнева, позаботился о том, чтобы не навлечь на себя неприятностей.

Со своей стороны, второй помощник капитана возобновил свои размеренные шаги по палубе; но следует отметить, что его трубка дважды погасла, поскольку мысли его были заняты девушкой, которой он помог внизу. Он размышлял о ее отвращении к пассажиру-мужчине. Было очевидно, что они встречались в другом месте, вероятно, в порту, где их подобрал "Карлайл". Было еще более очевидно, что у девушки не было желания продолжать знакомство, если это можно было так назвать.

Над этим и многим другим в том же духе он размышлял. И вот, в свое время, первый помощник подошел к нему на помощь.

II

Три дня спустя капитан скоропостижно скончался, оставив свою жену беспомощной от горя своей утратой. К этому времени мисс Эверсли набралась сил после приступа морской болезни и теперь делала все возможное, чтобы утешить бедную женщину. Однако безутешная жена не желала утешаться, а забралась на свою койку, как только ее муж ушел в пучину, и осталась там, отказываясь от чьей-либо компании. Поскольку это было так, мисс Эверсли волей-неволей была предоставлена самой себе и собственному обществу, поскольку мистера Патана, другого пассажира, она избегала самым решительным образом.

Это было отнюдь не легко сделать, разве что оставаясь на своей койке; ибо, выйди она на ют, мужчина, вопреки всем ее мольбам или командам, стал бы преследовать ее своими ненавистными ухаживаниями. И все же помощь должна была прийти; ибо однажды случилось так, что на юте никого не было, кроме человека за штурвалом, с которым, однако, Патан казалась странно знакомой, и этот парень воспользовался случаем, чтобы попытаться взять ее за руки. Ему удалось схватить ее за левую руку, сказав при этом:

“ Не будь такой пугливой, моя красавица. Что у тебя за руки, когда ты будешь у меня вся? И он насмешливо рассмеялся.

Вместо ответа она попыталась отстраниться от него, но безуспешно.

- Вот видишь, против меня бесполезно драться!

Она, затаив дыхание, огляделась в поисках помощи, и ее взгляд упал на рулевого, маленького уродливого даго, который со злобной ухмылкой на лице наблюдал за ними. При этих словах она вся вспыхнула от стыда и гнева.

“Отпусти мою руку!”

- Я не стану этого делать!

Он протянул левую руку к ее правой, но она отдернула ее, а затем, словно рефлекторно, сжала ее и изо всех сил ударила его по губам.

- Чудовище! - сказала она с легкой дикой ноткой в голосе.

Мужчина на мгновение пошатнулся, потому что удар был нанесен умело, и его удивление почти сравнялось с болью. Затем он бросился на нее в ответ. В этот момент мужчина был ничем не лучше какого-то зверя. Он обхватил ее за шею и талию.

“ Черт бы тебя побрал! ” прорычал он. — Я научу...

Но он так и не закончил. Огромная рука с суставами встала между их лицами и провела по его лбу. Его потное лицо оторвалось от ее. Грубая рука в синем рукаве властно обхватила его шею, вздернув подбородок к небу. Его хватка на ней ослабла, затем резко ослабла, и она, пошатнувшись, прислонилась к бизань-мачте.

Послышался звук чего-то падающего. Это было на очень большом расстоянии. Она заметила второго помощника на переднем плане, повернувшегося к ней спиной, а за ним ее противник с грубым лицом, безвольно скорчившийся на палубе. Мгновение никто из них не двигался; затем человек на палубе, пошатываясь, поднялся, не сводя глаз с матвея.

Рослый офицер не пошевелился, и пассажир начал пятиться, чтобы световой люк оказался между ним и вторым помощником. Он добрался до наветренного борта и нервно остановился. Только после этого офицер повернулся к нему спиной и, не удостоив девушку даже взглядом, направился к выходу на ют.

Собираясь спуститься вниз, она услышала, как маленький рулевой что-то пробормотал поверженному человеку; и тот, теперь, когда ему больше не угрожала мгновенная опасность уничтожения, повысил голос до неистового рычания. Но большой человек?

III

Матросы большого стального барка Carlyle были новичками, нанятыми во Фриско вместо команды шотландских и валлийских моряков, дезертировавших из-за высокой оплаты труда, установившейся во Фриско. Нынешняя толпа состояла в основном из “голландцев”, и в каждой вахте, состоящей из восьми мужчин и мальчика, было только два американца, один англичанин и немец. Остальные были даго и метисами.

Двое американцев несли вахту первого помощника, англичанин и немец были со второй командой, и вся их компания, белая, оливковая и разношерстная, представляла собой самую суровую “неотесанную” команду, набранную с набережной, какую только можно было найти, и приемлемую только из-за вышеупомянутой высокой заработной платы и нехватки людей.

И, чтобы дополнить список нежелательных лиц на борту, был мистер Патан, пассажир-полукровка.

Наконец, мистер Данн, первый помощник капитана, был маленьким нервным человечком, совершенно непригодным для управления чем-либо большим, чем организованная команда респектабельных скандинавов. Результатом стало то, что однажды его собственная вахта уже настолько вышла из-под контроля, что он был вынужден обратиться к второму помощнику, чтобы тот помог ему сохранить власть; с тех пор второй помощник как бы автоматически, хотя и неофициально, взял бразды правления в свои руки.

Таким образом, ситуация сложилась через пять дней после выхода из порта, на обратном пути домой.

Прошла неделя.

- Если не возражаете, сэр, я хотел бы поговорить с вами.

Заговорил рослый боцман. Он дошел до середины кормового трапа, и его просьба была высказана тихим голосом, но с явно небрежным видом.

“ Конечно, Бартон! Поднимайся сюда, если у тебя есть о чем поговорить.

“ Дело в людях, сэр. Что-то не так, и я не могу понять, что именно.

- Что значит “что-то случилось”?

“Ну, сэр, они немного разболтались, и они слишком развязывают язык, если я им что-нибудь прикажу”.

“ Ну, ты же знаешь, Бартон, в этом я ничем не могу тебе помочь. Если ты не можешь держать их в руках без посторонней помощи, ты никогда этого не сделаешь”.

“ Это не совсем так, сэр. Я могу справиться с толпой наравне с любым человеком, за исключением вас, сэр, — с признательным взглядом на гигантские пропорции своего офицера, — но есть что-то такое в ветре, что делает их слишком пугливыми. Это случилось только с тех пор, как ушел капитан, и я, как ваш пассажир, убежден, что виной всему!”

-Ах! -воскликнул

- Значит, вы что-то заметили, сэр? - быстро спросил боцман.

“ Скажите мне, что заставляет вас думать, что пассажир может быть замешан в чем-то, что назревает? - спросил второй помощник, игнорируя вопрос мужчины.

“ Ну, во-первых, сэр, он слишком хорошо знаком с этими людьми. И я видел, как он направлялся к замку глубокой ночью, когда было темно. Однажды я тихонько подошел к двери, думая, что смогу посмотреть, что это он задумал; но парень, стоявший на стреме, заметил меня и ’заговорил’. Я предположил, что он хотел меня увести; поэтому я попросил его передать мне конец бельевой веревки для блефа, а потом оставил следы.

- Но разве у вас не возникло ни малейшего представления о том, что этот парень делал в замке?

“ Ну, сэр, мне показалось, что он разговаривал с ними как отец; но, как я уже говорил, у меня не было времени вникать в суть происходящего. Тогда есть еще одно дело, сэр, поскольку...

- И вы могли бы сказать матросу, пока он наверху, чтобы он взглянул на амортизатор на носовом свифтере, - спокойно вмешался второй помощник.

Неуместность этого замечания, казалось, заставила боцмана, как говорится, выпрямиться. Он взглянул в лицо офицера, и при этом в поле его зрения попало что—то еще - тот самый человек, о котором они говорили. Теперь он понял причину, по-видимому, беспричинного замечания второго, поскольку этот острый на ощупь офицер уловил почти кошачью поступь, приближающуюся к ним по юту, и мгновенно сменил тему разговора.

Пару минут боцман и второй помощник обсуждали некоторые технические детали судовой работы, пока мистер Патан не скрылся из виду.

- Полагаю, он подумал, что хотел бы знать, о чем мы говорим, сэр, - заметил боцман, разглядывая широкую спину дородного пассажира.

- А что это за другое дело, о котором вы хотите со мной поговорить?

“ Ну, сэр, кое-кто из рабочих каким-то образом раздобыл выпивку. Я чувствую их запах всякий раз, когда кто—нибудь из них приближается ко мне, и я думаю, что он, — он кивнул головой в сторону мистера Патана, - тот, кто дает им это.

Второй помощник тихо выругался.

“ Какую игру он затевает, сэр? Вот что меня выводит из себя. Я думаю, пришло время, поскольку вы заглянули в это дело!”

— Если бы я думал...

- Да, сэр? - подбодрил его боцман.

Но что бы ни думал второй помощник, он не облек это в слова. Вместо этого он спросил боцмана, придерживается ли тот мнения, что на кого-нибудь из находившихся на баке можно положиться.

“ Ни один из них, сэр! Нет ни одного, кто не вонзил бы в вас нож, будь у него хоть полшанса!

Второй кивнул, как будто подведение итогов о команде соответствовало его собственным представлениям. Затем он заговорил.

“ Что ж, Бартон, я ничего не могу предпринять, пока мы не узнаем более определенно, что происходит. Вы должны держать ухо востро и сообщать мне обо всем, что может помочь.

Позади себя они снова услышали шарканье палубных ботинок мистера Патана.

“Вам бы лучше отремонтировать шкивы в этих основных блоках крепления нижнего марселя”, - заметил он для слушающего пассажира. “На данный момент этого достаточно”.

- Очень хорошо, сэр, - сказал боцман и спустился по трапу на главную палубу.

IV

Время было послеобеденное, и мисс Эверсли сидела с книгой на коленях, задумчиво глядя на море.

Впереди нее по пролому на ют протопал второй помощник. Когда она появилась на палубе, он расхаживал взад и вперед по юту, но с тех пор держался передней части палубы.

Пассажира-мужчины нигде не было видно. Действительно, с тех пор как большой офицер “обошелся” с ним, он держался от нее подальше, так что, наконец, она начала находить свое пребывание на борту вовсе не неприятным. Время от времени взгляд девушки останавливался на большом молчаливом человеке, который курил и размышлял, расхаживая по доскам.

Было любопытно (она осознавала этот факт), как часто в последнее время ее мысли возвращались к нему. Он больше не был ничтожеством — чем-то за чертой ее горизонта, — а мужчиной, и мужчиной, которым она начинала интересоваться. Теперь она вспомнила — то, чего в то время едва заметила, — свое небрежное игнорирование предложенной им помощи, когда она ступила на борт. Тогда ей это показалось пустяком, не более чем если бы она небрежно отказалась от помощи лакея; но теперь она не могла понять, как ей это удалось.

Отсюда воспоминание привело ее к тому замечанию о его курении, о котором она явно сожалела. Она наблюдала за ним и тем полнее осознавала, что будет смертельно бояться сделать подобное снова, потому что, сама того не подозревая, мужественность этого мужчины овладевала ею. И все же в то время она не осознавала этого факта; ничего, кроме того, что она была заинтересована в нем, возможно, немного боялась и, конечно, немного желала познакомиться с ним.

Что касается второго помощника, то он думал совсем не о ней. Накануне ему пришлось спуститься на главную палубу, чтобы проявить власть, и ему это удалось, только уложив пару человек из команды. В том, что недовольство было вызвано, по крайней мере частично, мистером Патаном, он почти не сомневался; но никаких доказательств, которые оправдали бы его заковывание этого человека в кандалы, как он решил сделать в тот самый момент, когда это стало возможным. Кроме того, он знал, что смерть капитана выбила их из колеи и что у них были смутные представления о том, что теперь их никто не принуждает подчиняться приказам. Несомненно, Патан работал с ними в этом направлении, и эта мысль заставила рослого офицера стиснуть зубы.

- Берегитесь, мистер Грей!

Слова мисс Эверсли прозвучали неожиданно пронзительно, и второй помощник капитана резко повернулся с того места, где он на мгновение остановился, чтобы опереться на поручень. Он увидел, что она поднялась на ноги, протянув к нему руку, в то время как ее взгляд метался между ним и верхом. В то же мгновение позади него раздался какой-то глухой удар.

Его взгляд проследил за взглядом девушки, и на мгновение он увидел смуглое лицо одного из членов команды над брюхом бизань-марселя; затем он быстро обернулся, чтобы увидеть причину этого шума, хотя уже наполовину понимал причину. В той части поручня, над которой он только что склонился, была воткнута тяжелая стальная пика, острие которой виднелось внизу, потому что она прошла насквозь сквозь толстый тик.

Мгновение он смотрел на нее, и лицо его стало мрачным. Затем он повернулся и пошел к бизань-мачте. Отсюда он мог видеть корму мачты. Отсюда он увидел человека, уронившего штырь, который быстро спускался с высоты.

Забравшись в нижний такелаж, человек — который оказался одним из тех, кого второй помощник уложил на дно накануне, — на ломаном английском выразил сожаление по поводу несчастного случая; но офицер, зная, как мало было происшествий в связи с этим делом, ничего не сказал. Затем, как только существо ступило на палубу, он схватил его за загривок и повел вперед, туда, где в перилах торчал шип.

Внизу, на главной палубе, стояли несколько человек из команды, наблюдая за тем, что произойдет, и полностью готовые устроить неприятности, если у них появится хотя бы половина шанса. Они видели, как второй офицер ухватился за воткнутый штырь огромной рукой, затем с очевидной легкостью сгибал его из стороны в сторону, пока он не сломался, оставив в перилах ту часть, которая вошла внутрь.

Сразу же после этого, совершенно хладнокровно и рассчитав силу удара, он ударил мужчину им сбоку по голове, так что тот обмяк в его руках; затем он осторожно уложил его на решетку и приказал двоим из них подняться и отнести его на койку. И это, будучи основательно запуганными, как и намеревался второй помощник, они сделали даже без ропота.

Как только мужчины ушли со своей ношей, он направился на корму, туда, где стояла девушка.

“ Спасибо, мисс Эверсли, ” просто сказал он. - Если бы вы не позвонили, я был бы раздавлен, как лягушка.

Она не стала делать вид, что отвечает, и он посмотрел на нее более пристально. Она была необычайно бледна и смотрела на него испуганными глазами. Он также заметил, что она держалась за край светового люка, словно ища поддержки.

- Тебе нехорошо? - спросил он и сделал вид, что хочет поддержать ее.

Но она жестом остановила его.

- Какой же ты грубиян! - сказала она голосом, который был бы холодным, будь он менее напряженным.

Он мгновение смотрел на нее, прежде чем ответить, словно взвешивая слова.

“ Ты не понимаешь, ” заметил он наконец спокойно. “ Нам приходится иметь дело с грубой толпой, и полумеры были бы хуже, чем бесполезны. Не хотите ли присесть? И он указал на стул позади нее.

— Это... это была бойня! - заметила она с каким-то холодным гневом, игнорируя его предложение.

“ Почти — если бы ты не позвонила. В уголках его рта появился намек на юмор.

—Я...

Она неуверенно попятилась назад в поисках стула и, казалось, не сознавала, что именно его руки привели ее туда.

“ Послушайте, мисс Эверсли. Вы действительно должны позволить мне быть лучшим судьей в вопросах такого рода. Я не могу позволить себе расписаться в длительной поездке, хотя бы ради тебя”.

“ Ради меня! В ее голосе прозвучало презрение. - Какое мне до этого дело?

Мрачность вернулась на его лицо и прогнала едва заметный юмор.

“ Таким образом, - ответил он голосом, почти таким же холодным, как ее собственный, но с какой-то почти дикой напряженностью. “ Я, и только я, слежу за тем, чтобы здесь, на борту, все оставалось в тайне; с таким же успехом я могу сразу сказать вам, что первый помощник не имеет такого большого значения, — и он щелкнул большим и указательным пальцами, - среди толпы, которая находится в этом пакете. Сейчас они молчат только потому, что боятся меня”.

“ Что вы имеете в виду? Она задала вопрос, храбро напустив на себя безразличный вид, который не нашел подтверждения в ее испуганных глазах. - Какое мне дело до того, ведут себя тихо ваши люди или нет?

Мгновение он смотрел на нее спокойно, и в выражении его лица было что-то такое, что можно было бы принять за презрение, если бы оно не было смягчено более глубоким чувством.

“ Послушай! - сказал он, и она дрогнула перед его властностью. “ Если бы этот шип сделал свое дело прямо сейчас, тебе было бы лучше умереть, чем здесь. Ты думаешь...

Он не договорил, а отвернулся от нее и пошел вперед по палубе, оставив ее созерцать наготу отвратительной возможности.

V

Неделя прошла спокойно, и, хотя второй помощник и боцман вместе с ними строго следили за передвижениями пассажира мужского пола, не было ничего, на что можно было бы взглянуть с подозрением, поскольку они ничего не знали о туго сложенных записках, которые рулевой передавал вперед и зачитывал на потеху взбунтовавшейся толпе на баке.

Было удивительно, что Патан так внезапно прекратил свои ночные визиты к мужчинам. Возможно, он уловил одно-два обрывочных слова из разговора боцмана со вторым помощником и поэтому испугался. Как бы то ни было, факт оставался фактом: невозможно было найти что-либо, что оправдало бы то, что они убрали его с пути совершения злодеяний. Даже жалобы боцмана на поведение матросов, казалось, не имели под собой оснований в течение этого времени, и в целом на корабле, казалось, наступало приятное затишье.

Хотя в последнее время казалось, что нет необходимости предвидеть неприятности, все же второй помощник сомневался, что за этим кажущимся спокойствием что-то кроется, и, испытывая сомнения, принял меры предосторожности и носил в боковом кармане удобное оружие.

В конце концов, события доказали, что он был прав; ибо однажды днем на вахте у боцмана случайно возникли физические проблемы с одним из матросов, и остальная вахта набросилась на него толпой. При этих словах второй помощник спустился вниз, чтобы сделать поворот, и этот поворот он сделал с такой скоростью, что трое из них растянулись на земле, прежде чем они осознали, что он среди них. Они уже начали сдаваться под его натиском, когда внезапно он услышал голос Патана, доносившийся откуда-то с кормы, который выкрикивал:

“Займитесь им, парни! Пришло ваше время! Дайте хулигану попробовать, что он из себя представляет!

При этих словах остальные бросились к нему, предоставив изувеченного боцмана самому себе. И теперь второй помощник показал, из чего он сделан. Они цеплялись за него, как стая хорьков, — хватали за ноги, чтобы поставить подножку, хватали за кисти рук и карабкались ему на спину. Один из этих последних, схватив его руками за подбородок, делал все возможное, чтобы задушить его.

Этому помешал второй помощник, разжав грязные лапы парня и потянув его всем телом через голову, в результате чего он, продолжая движение, рухнул на нападавших непосредственно перед собой. В то же мгновение боцман, уже несколько пришедший в себя, схватил одного из тех, кто был сзади, и оттащил его. Как раз в тот момент, когда он это сделал, раздался звук пистолетного выстрела.

Второй помощник повернулся, увлекая за собой массу цепляющихся за него людей. Он увидел Патана, бегущего к ним по палубе. В руке у него был пистолет, от которого все еще шел дым. На палубе лежал боцман. Он брыкался и дергался, потому что пассажир застрелил именно его.

“ Ты проклятый скунс! ” взревел второй помощник. Он схватил двоих нападавших за волосы и ударил их черепами друг о друга, так что они немедленно потеряли сознание.

Он увидел, как Патан остановился в дюжине футов от него и прицелился прямо ему в голову. В следующее мгновение он был мертв, но это отвлекло его внимание.

В поле его зрения мелькнуло белое лицо, и в следующее мгновение мисс Эверсли бросила в лицо мужчине пригоршню какого-то беловатого порошка. Пистолет с глухим стуком упал, и со стороны Патана не донеслось ничего, кроме смеси вздохов и криков, сильного чихания и кашля, который странным образом перешел в задыхающееся богохульство.

Второй помощник что-то бессвязно прокричал. Затем девушка набросилась на нападавших, бросая пригоршни порошка им в лица; после чего они отпустили его, как будто силы покинули их, и проделали почти те же проделки, что и Патан. Часть порошка поднялась и попала в ноздри второму офицеру, так что он сильно чихнул. Это был перец!

Он повернулся к девушке. У ее ног лежала жестянка, из которой она сделала ему рельеф. Сама она стояла, плакала и чихала вместе с остальными и пыталась вытереть глаза носовым платком, пропитанным перцем.

Взгляд второго помощника заметил пистолет, оброненный Патаном, он подошел и, подобрав его, положил в карман. Между ним и группой чихающих, задыхающихся людей лежало тело боцмана. На его запрокинутое лицо попало много перца, но он ни на йоту не пошевелился. Он был совершенно мертв.

- Что случилось, мистер Грей? - спросил тонкий голос у него за спиной.

“Настоящий мятеж!” - ответил он.

“ Что нам делать? ” раздался голос, обладателем которого был первый помощник. - Что нам делать?

- Ничего, - коротко ответил второй помощник.

Он отвернулся от помощника и крикнул остальным часовым, которые, разбуженные шумом, всем скопом направлялись на корму.

“ А теперь, ребята! Вперед! Ловко! И он вытащил револьвер.

Они отлетели назад, когда он накрыл их собой.

“ Назад в замок! Не выходите, пока я не скажу!

Угрожающее оружие, подкрепленное решимостью мужчины, внушило им благоговейный страх, и они быстро ушли.

-Закрой дверь! - взревел он.

Она тут же закрылась. Затем он обратил внимание на окружающих. Мисс Эверсли стояла рядом, ее щеки были белыми, но глаза и нос сильно покраснели. Ему было ясно, что она вся дрожит и готова упасть, поэтому он без лишних слов взял ее за плечи и подвел к сиденью на мачте, прикрепленной к фальшборту.

- Теперь не падай в обморок, - приказал он.

- Я не собираюсь, - сказала она серьезно.

Он поспешно покинул ее, потому что мужчины, оправившись от действия перца, сбились в кучку и с сомнением смотрели на него. Справа Патан поднялся на ноги. Вполне возможно, что в другой момент они были бы уже рядом с ним, что означало бы потерю второго дозора, если бы он не действовал решительно.

- Сайрон и Энди, - крикнул он, глядя им прямо в лицо, - идите на корму, и скажите стюарду, чтобы раздал кандалы!

Услышав это, Энди двинулся на корму, собираясь повиноваться. Но Сайрон, один из тех, кто первым попал в беду, не пошевелился.

- Сайрон! - позвал второй помощник.

Этот человек хорошо сделал, что понял опасное спокойствие в его тоне, но он этого не сделал. Вместо этого он с безграничной наглостью повернулся к окружавшим его парням.

“Кто за утюги, эй? Они за нас! Я знаю! Я знаю! - возбужденно крикнул он и разразился неразборчивым словосочетанием.

“Сайрон!”

“Ибо ты отправляешься в ад!” - крикнул негодяй в ответ. Было очевидно, что он полагался на поддержку других.

Второй помощник не сказал ни слова, но поднял пистолет. Люди, окружавшие Сайрона, разбежались в стороны. Они видели глаза второго помощника. В этот последний момент парень, должно быть, сам внезапно пришел в себя, потому что отшатнулся, выкрикнув что-то изменившимся тоном.

Раздался крик мисс Эверсли, который смешался с внезапным щелчком оружия; затем Сайрон пошатнулся и боком рухнул на люк. На мгновение воцарилась странная тишина, нарушенная глухим стуком по палубе позади.

- Джардкенофф, сходи с Энди за этими железками, - ровным тоном сказал второй помощник.

По его приказу все они бросились вперед, как испуганные животные.

Жардкенофф пробежал мимо него, крича дрожащим голосом: “Йи, йи, сэр!”

Пока они ходили за утюгами, второй помощник приказал остальным поднять тела боцмана и Сайрона к люку. Затем он огляделся, чтобы выяснить причину глухого удара о палубу. Он увидел, что мисс Эверсли упала лицом вниз с мачты, и поспешил поднять ее. К счастью, она избежала травм, и он бессознательно вздохнул с облегчением. Затем, взяв ее на руки, он понес к люку, крикнув одному из матросов по имени, чтобы тот сбегал на корму и принес стюарду немного бренди.

Все это время пассажир Патан ошеломленно стоял у грот-мачты. Теперь, думая, что ему представился шанс пробраться на корму во временную безопасность своей каюты, он начал тихонько красться прочь. Это было бесполезно, потому что голос помощника остановил его прежде, чем он успел пройти дюжину футов.

“Вы останетесь там, где находитесь, мистер Патан!” - вот и все, что он сказал.

Когда принесли айронсы, стюард сопровождал их, неся бокал, полный бренди. Он принялся разливать его под наблюдением второго помощника. В то же время офицер наблюдал за глажкой Патана. К тому времени, когда это было сделано, мисс Эверсли начала осознавать, что ее окружает, и вскоре села. Однако перед этим второй помощник проследил, чтобы Патан перевели в лазарет, поскольку он не хотел, чтобы она еще больше расстраивалась при виде убийцы.

Как только она достаточно окрепла, он подал ей руку и повел на корму, в ее каюту. В кают-компании они наткнулись на жену капитана, безвольно сидевшую в одном из кресел. При их появлении она вскочила и что-то испуганно выкрикнула. Бедная женщина казалась сумасшедшей и совершенно неспособной к разумной речи. Было очевидно, что сцена на палубе, свидетелем которой она, очевидно, стала, в сочетании с недавней потерей временно нарушила ее душевное равновесие.

С трудом они уговорили ее пойти в свою каюту, после чего второй помощник вернулся на палубу, намереваясь попытаться вложить немного сердца в ничтожество, которого Судьба поставила выше него по шкале власти.

В тот вечер, во время второй собачьей вахты, тело Сайрона по его приказу было с позором сброшено за борт без всяких церемоний, привязав к его ногам кусок веревки и священный камень.

VI

На следующий день несколько запуганная группа матросов по приказу второго помощника отправилась на корму на похороны боцмана. Не успокоило их и его мнение о них, кратко высказанное после того, как тело кануло в темноту. Он сказал им, что при первых признаках дальнейшего неповиновения он пристрелит их, как собак, которыми они и были; что в будущем внизу не должно быть дневной вахты и что работа должна продолжаться в течение двух собачьих вахт. Узнав об этом, мужчины, сгруппировавшиеся у пролома, зашумели, выражая недовольство, сдерживаемое страхом.

- Тишина! - взревел второй офицер и выхватил из бокового кармана пистолет.

Ропот мгновенно прекратился, ибо люди, как и предполагал секундант, поняли, что он нигде не остановится, чтобы привести в исполнение свои приказы. И в их памяти все еще живо стояла казнь Сайрона.

Когда люди пошли вперед, первый помощник отважился слабо протестовать против мер второго.

“ Вы заставите их убить нас, мистер Грей, если будете продолжать в том же духе! Почему бы вам не поговорить с ними вежливо?

Второй помощник посмотрел на своего начальника сверху вниз. Сначала в его взгляде читалось нетерпеливое презрение, но через мгновение выражение терпимости распространилось по его чертам, когда он заметил почти жалкую слабость лица и фигуры собеседника.

- Полагаю, вы читали Библию, мистер Данн?

“ Я... я... ” начал помощник, слегка покраснев. “ Да, возможно, иногда. Почему?

- Ну, тебе ли не знать, как мало пользы свиньям приносит жемчуг.

— Значит, вы думаете, мистер Грей...

“ Я уверен. Этот сброд примет доброту за признак слабости с нашей стороны, и тогда... — Он сделал выразительный жест.

- Молю Бога, чтобы мы были дома! - горячо воскликнул помощник капитана.

“ Приободритесь, мистер! ” ответил рослый офицер. “Если у вас возникнут какие—нибудь проблемы с вашими людьми, не останавливайтесь, чтобы поговорить - стреляйте!”

“Это ужасно - отнимать жизнь”.

“ Иногда это бывает необходимо. И, кроме того, тебе стоит только постучать для меня по палубе, и я мигом встану на ноги.

И вот, сказав еще несколько слов ободрения испуганному человеку, второй оставил его за старшего и спустился вниз поспать.

Верный своему слову, второй помощник усердно поддерживал бунтующую толпу матросов от рассвета до заката. Даже первый помощник, вдохновленный его примером и ободрением, предпринял смелую попытку последовать за ним в кильватере. Как выразился второй помощник капитана, “Пот сотрет плоть с их костей, и они будут слишком уставшими, чтобы шевелить своими грязными мозгами”. Кроме того, теперь, когда Патан был надежно выглажен в лазарете, он был более уверен в том, что удержит их в повиновении.

Таким образом, наконец, казалось, что все идет к счастливому завершению неприятностей, которые до сих пор их преследовали. И все же об одном человеке этого нельзя было сказать, ибо психическое состояние жены капитана не выказывало никаких признаков улучшения. К счастью, она ни в коей мере не была буйной и не доставляла особых хлопот, поскольку находилась в состоянии человека, страдающего меланхолией в одной из ее более спокойных форм.

Затем однажды утром было обнаружено, что она пропала. На корабле были проведены поиски, но безуспешно. Ее так и не нашли. Очевидно, бедняга пробрался ночью на палубу и упал за борт.

С этого момента в течение многих дней ничто не нарушало монотонности путешествия. Второй помощник хорошо держал команду в узде, никоим образом не ослабляя строгого обращения с ними, так что стоило ему только поднять руку, как они тут же бросались выполнять его приказы.

А теперь о мисс Эверсли. День за днем девушка обнаруживала, что все ее мысли сосредоточены на втором помощнике. Горизонт ее разума, казалось, был ограничен им. Она поймала себя на том, что следит за малейшим его жестом, когда он в своей задумчивой манере расхаживал по юту или отдавал какой-нибудь приказ команде. Когда первый помощник сменил его, чтобы он мог спуститься вниз поспать, палуба казалась странно пустой, ветер холодным, море унылым и неинтересным. И все же, когда он сменил первого помощника, как все изменилось! Тогда ветер был теплым, море - полным вечной красоты, палуба, нет, даже доски палубы - приятными.

И вот она пришла к осознанию того, что любит его, даже до такой степени, что смотрит на свою будущую жизнь как на отвратительную пустоту, если он не разделит ее; в то время как он — глупый человек! Он прерывал свои прогулки, чтобы посидеть и поболтать с ней, но о том, что она больше всего хотела услышать, не было сказано ни слова. И все же по его глазам она догадалась, что ему не все равно; но по какой—то причине — возможно, потому, что она была очень одинока, - он ничего не сказал.

И вот, наконец, она могла бы прийти к нему на помощь в преодолении пропасти, которая все еще оставалась между ними; но судьба, по-своему ужасная, приложила к этому руку.

VII

“ Мистер Грей! Мистер Грей! Джек! Джек!

Второй помощник, вздрогнув, проснулся и подскочил на своей койке.

В дверях его каюты стояла мисс Эверсли.

“ Быстрее! Они убили первого помощника! И спускаются - немедленно! Патана выпустили, и он с ними!”

Еще до того, как она закончила говорить, второй помощник одним прыжком достиг пола. Он выхватил револьвер из-под подушки и побежал в салон.

Из дверного проема, ведущего на вторую лестницу, доносились звуки перешептывания и топота множества босых ног, спускающихся по лестнице. Он быстро шагнул им навстречу, но девушка схватила его за руку.

“ Не надо, Джек! Не надо! Затем, поскольку он все еще колебался: “Ради меня — помни! О! Неужели здесь нет места?”

Она остановилась, потому что второй помощник схватил ее за руку и потащил в носовую часть салона. Его разум, слегка затуманенный сном, мгновенно обрел свою обычную ясность под воздействием ее ужаса. Он понял, что только ради нее не имеет права отказываться от своих шансов на жизнь.

Как только первый из мятежников бесшумно вошел в тускло освещенный салон, рослый офицер распахнул дверь передней каюты по левому борту и втолкнул мисс Эверсли внутрь. В тот же момент человек на другом конце провода обнаружил их и громко крикнул, чтобы сообщить об этом факте.

В следующее мгновение он лежал мертвый, и человек позади него разделил тот же конец. Это вызвало временное замешательство со стороны нападавших, и в этот небольшой промежуток времени второй офицер проскользнул на койку вслед за девушкой, захлопнул дверь и запер ее.

- Отойди в сторону, - прошептал он ей.

Как только она это сделала, он бросился к передней переборке койки. Одна из досок дрогнула, и он снова атаковал ее, шум, который он производил, заглушал крики мятежников в салуне.

Авария! Инерция его усилия пробила огромную брешь в деревянной конструкции и вынесла его в абсолютную темноту рундука для хранения парусов.

Через мгновение он вернулся. Он поймал девушку за запястье и помог ей пройти. Как раз в тот момент, когда он это сделал, в салоне раздался громкий выстрел, и пуля, пролетев насквозь, выбила длинную щепку с внутренней стороны двери.

Тут же второй офицер поднял свое оружие и выстрелил — раз-другой. При втором выстреле раздался резкий крик одного из тех, кто стоял за дверью, а затем три выстрела в ответ. Они никого не ранили, потому что рослый офицер прыгнул в рундук с парусами. Опустив разряженный пистолет в боковой карман, он помогал мисс Эверсли перебираться через огромную массу убранных парусов.

Через полминуты он шепотом попросил ее встать. Мгновение он возился, и она услышала скрежет ключа. Затем в темноте перед ней вспыхнул квадрат бледного света, и она увидела, что он открыл люк в стальной переборке, пересекавшей ют.

В следующее мгновение она оказалась в темноте, потому что огромная фигура ее спутника полностью заполнила проем, когда он протиснулся внутрь. Снова зажегся свет, и затем она увидела в проеме силуэт его головы на его фоне.

- Дай мне руку, - прошептал он, и мгновение спустя она уже стояла рядом с ним на палубе, под обрывом юта.

Мгновение они стояли неподвижно, осматривая палубы, но все, кроме рулевого, присоединились к атаке. Из проема позади них донеслись звуки ударов в дверь койки, которую они только что покинули. Нельзя было терять времени, ибо в тот момент, когда эти твари обнаружат дыру в деревянной обшивке койки, они бросятся за ними в погоню.

Второму офицеру пришла в голову внезапная идея. Он закрыл дверь вертикального люка и запер ее. Теперь, когда он был закрыт и заперт, матросы наверняка обыскали бы их в сундуке для парусов; в то время как, если бы он оставил его открытым, они немедленно напали бы на их след.

- Бегом на палубу, - пробормотал он, и они выбежали на лунный свет.

Теперь полупалуба представляла собой небольшую, прочно сколоченную стальную рубку, расположенную примерно в середине корабля. В задней части была одна стальная дверь, и как только они окажутся внутри и закроют ее, они будут в относительной безопасности, по крайней мере, на какое-то время.

Внезапно, когда они бежали, послышался приглушенный крик, и они поняли, что дверь на койку выломана. Они добрались до половины палубы, и, пока мисс Эверсли перепрыгивала через стиральную доску, офицер подбежал, чтобы откинуть капюшон, удерживающий дверь. Как только он протянул руку, с юта донесся крик. Их обнаружили. Послышался топот быстрых ног, и он увидел, как вся оставшаяся команда лодки торопливо скатывается по трапу на главную палубу. В этот критический момент он обнаружил, что крюк заклинило. Он с минуту ковырялся в нем, но тот по-прежнему отказывался вылезать из глаза.

Бегущие люди были уже на полпути к нему, завывая, как дикие звери, размахивая ножами и страховочными булавками. В отчаянии он ухватился за край двери, уперся одной ногой в стену дома и потянул. Мгновение отвратительного ожидания; затем крючок поддался, с резким треском разъехавшись. От невероятного напряжения сил он отшатнулся на пару шагов, затем, прежде чем он успел добежать до двери и захлопнуть ее, двое мужчин, опередивших остальных, с торжествующим криком проскочили мимо него на половину палубы.

Он услышал крик мисс Эверсли, затем на него набросился третий мужчина. Второй помощник попытался захлопнуть дверь у него перед носом, но парень втиснулся между дверью и косяком. При этих словах рослый офицер схватил его за подбородок и затылок и силой швырнул на палубу. Затем он приоткрыл дверь и задвинул засов как раз в тот момент, когда остальные мужчины снаружи набросились на нее.

Со стороны девушки раздался предупреждающий крик, и в то же мгновение раздался громкий лязг какого-то тяжелого снаряда, ударившего в дверь у его правого уха. Он обернулся как раз вовремя, чтобы принять объединенный удар тех троих, которых он заточил вместе с собой в рубке.

К счастью, в кают-компании было достаточно света, потому что бывшие пассажиры оставили гореть лампу, когда уходили, чтобы присоединиться к нападению на кормовое ограждение.

У двоих были ножи. Третий наклонился и попытался схватить железный страховочный штырь, который он только что бросил в офицера. Его второй помощник вывел из строя ударом ноги в лицо; затем двое других набросились на него.

Он схватил мужчину справа за руку с ножом и схватил его за запястье; попытался проделать то же самое с другим, но промахнулся. Парень увернулся, бросился вперед и распорол рубашку второго помощника от подмышки до пояса, нанеся длинную рану, но в следующее мгновение был отброшен через койку мощным ударом левой руки.

Второй помощник повернулся к человеку, чье запястье он схватил. Его пальцы нестерпимо болели, потому что парень раздирал их ногтями своей свободной руки, так что в нескольких местах они кровоточили. Он схватил негодяя за голову, подсунул левую руку ему под подбородок и с огромным усилием наклонился вперед. Раздался ужасный треск, мужчина содрогнулся и рухнул.

У девушки, которая сидела на корточках за углом по правому борту, вырвался прерывистый вздох ужаса. Второй помощник повернулся к ней.

- Повернись лицом к переборке и заткни уши, - приказал он.

Она вздрогнула и подчинилась, дрожа и пытаясь подавить охватившие ее рыдания.

Офицер наклонился и вынул нож из руки мертвеца. В дверь позади него обрушился настоящий гром ударов. Внезапно, когда он встал, стекло иллюминатора по правому борту разлетелось вдребезги, и на свет появилась чья-то рука.

Второй помощник нырнул ниже линии койки. Раздался громкий хлопок, и пуля ударилась где-то в железную обшивку. Он подбежал вплотную к койке, по-прежнему оставаясь вне поля зрения, затем резким движением выпрямился, схватил пистолет и руку, которая его держала, перегнулся вперед через койку и ударил ножом чуть ниже руки. Снаружи донесся вопль боли, и тело отлетело от иллюминатора, оставив заряженный пистолет в руках второго помощника.

Не теряя ни минуты, он захлопнул железную крышку иллюминатора и начал завинчивать крепление. Она была жесткой, так что ему пришлось взяться за нее обеими руками, и из-за этого он положил револьвер на подстилку койки.

Это едва не привело к его смерти, потому что внезапно, когда он боролся с винтом, чья-то рука мелькнула у него над плечом и схватила оружие. Инстинктивно второй помощник увернулся и взмахнул рукой, защищаясь. Он обо что-то ударился. Рядом с его головой раздался резкий взрыв, а затем грохот падающего оружия.

Таким образом он пришел в себя и увидел, что двое, которых он временно вывел из строя, приближаются к нему. Прежде чем он успел защититься, один из них ударил его железным страховочным штырем по голове. Он, шатаясь, покатился по полу.

Когда он падал, крик мисс Эверсли пронзил его притупленные чувства, и он встал на колени, задыхаясь и раскачиваясь, но все еще полный непреклонной решимости бороться. Несмотря на всю его выдержку, он был бы мертв, если бы не девушка. Он схватил за ноги одного из нападавших, но был слишком ошеломлен и ослаблен, чтобы проявить свою обычную силу.

Второй матрос занес тяжелую булаву для следующего удара, но она так и не упала. До второго помощника, который бессмысленно боролся, донесся глухой удар и крик. Что-то обрушилось на него всей кучей, так сказать, и его повалило на палубу на бок; однако он не ослабил своей несколько нервной хватки за ноги человека, так что тот рухнул вместе с ним.

Примерно с полминуты он тупо держался, пока мужчина яростно пытался вырваться. Затем, почти внезапно, к нему вернулись нервы и способность рассуждать здраво, и в то же мгновение сильная боль пронзила его между левым плечом и шеей. Он встал на колени, одним движением сбросив с плеч мертвое тело другого мужчины.

Теперь он был выше своего противника и сразу же попытался перехватить у него нож. Поначалу это ему не удалось, в результате чего он получил второй удар ножом, на этот раз разрезав рубашку спереди и порезав грудь. При этих словах, приходя в непостижимую ярость, он не обратил внимания на нож, а ударил мужчину голым кулаком между глаз и снова ниже уха, и удары были такими ловкими и сильными, что парень скончался на месте.

Убедившись, что человек действительно мертв, второй помощник поднялся на ноги. Он глубоко дышал, и его голова, казалось, была полна тупой боли.

Он оторвал взгляд от тел у своих ног и огляделся. Менее чем в двух ярдах от него стояла мисс Эверсли. В правой руке у нее был револьвер. При этих словах второй помощник понял, как ему удалось спастись. И все же у него и в мыслях не было благодарить ее, потому что ужас на ее лице предупреждал его не делать ничего, что могло бы усилить осознание ею того, что она натворила. Вместо этого он сделал два шага к ней и заключил в объятия.

Почувствовав его руки, обнимавшие ее, она выронила пистолет и разразилась бурными рыданиями. И он, обладая некоторой долей мудрости, некоторое время хранил молчание.

Вскоре крайнее возбуждение девушки прошло, и она лишь время от времени всхлипывала. Еще позже она заговорила.

“Я никогда больше не буду счастлива”.

И все же второй помощник хранил сладостную мудрость молчания.

“Никогда, никогда, никогда!” - услышал он ее шепот про себя.

И вот, через некоторое время она успокоилась и стала ровно дышать. Некоторое время они стояли так, и на палубах вокруг маленького домика царила тишина, если не считать случайного шлепанья босых ног, когда те, кто был снаружи, ходили туда-сюда.

VIII

День пришел и прошел, и снова наступила ночь.

Внутри дома все было видно очень смутно, потому что лампа была повернута не более чем на четверть, а масла у них не было сверх того количества, которое было в самой лампе. К счастью, не было особой необходимости беспокоиться о воде, так как водомет, прикрепленный к левому краю стола, был на четверть полон из-за нелюбви боцмана и плотника к мылу и воде.

Что касается еды, осмотр хлебной баржи на одной из пустующих нижних коек показал ему, что там было достаточно сухарей, чтобы прокормить их обоих в течение нескольких дней, при условии, что они будут осторожны. В буфете для продуктов было также полбутылки корабельного уксуса, около полфунта морской солонины, немного сахара в жестянке из-под супов и булочек и около трех фунтов черной патоки в большой семифунтовой банке из-под маринадов; все это было обычной экономией пайков, которую можно было найти в шкафчике для продуктов любой другой соковыжималки для лайма windjammer во всех семи морях.

С помощью девушки он перевязал свои раны, которые были недостаточно серьезными, чтобы беспокоить его чем-то большим, чем постоянная боль; и хотя он истекал кровью, он был настолько полон жизни и бодрости, что почти не осознавал потери, за исключением того, что его мучила ненормальная жажда, которую, к счастью, вода в ручье позволяла ему свободно утолять. И все же он держал эту потребность в некотором узде, потому что у них никогда не должно было закончиться количество драгоценной жидкости.

В течение дня некоторое количество света проникало сквозь щели в двери. За ними не было ни одного, поскольку все иллюминаторы были защищены железными крышками. К счастью, как обнаружил второй помощник, все они были закреплены предыдущей ночью, до того, как они нашли убежище в доме, то есть все, за исключением того, через который на них напали. Этому счастливому случаю, вероятно, они были обязаны своими жизнями.

В углу дома справа от двери возвышался мрачный холмик. Второй помощник накрыл его парой одеял, чтобы скрыть весь ужас происходящего от глаз девушки; и все же этим самым он сделал ситуацию едва ли не более невыносимой, чем если бы оставил их во всем ужасе неприкрытой смерти.

На палубах царила тишина. Действительно, за весь день была предпринята только одна попытка напасть на них, и ее второй помощник пресек, тихонько открыв один из кормовых иллюминаторов и открыв огонь в гущу атакующего отряда. Таким образом, он был убежден, что мог бы удерживать дом столько, сколько ему заблагорассудится, если бы не непреодолимое препятствие, стоявшее перед ним в виде нехватки боеприпасов. И все же, даже несмотря на это, ему было ясно, что отпор, который он им дал, скорее всего, удержит их на почтительном расстоянии — по крайней мере, на какое-то время. Ибо из команды в шестнадцать палубных матросов шестеро уже были убиты и несколько ранены.

За то короткое время, что он пробыл в порту, он кое-что узнал о методах, которые они собирались применить для разрушения двери. Они прикрепили лонжерон к снасти так, чтобы получилось грубое подобие тарана; однако, несмотря на краткую попытку, которую он им разрешил, машина оказалась неудачной, потому что веревка для подвешивания была слишком длинной, а качка корабля заставляла лонжерон раскачиваться поперек заднего конца дома наподобие маятника часов, так что в один момент рабочий конец тарана упирался в дверь, а другой - в какую-то часть торца дома.

Несмотря на неудачу нападавших, рослый офицер прекрасно понимал, что с более совершенным оружием и без боеприпасов, которыми можно было бы отбиться от них, они не заставят себя долго ждать, чтобы взломать дверь. А потом...

Наступила вторая ночь заточения. Второй помощник подошел к двери и прислушался, но, кроме шлепанья босых ног или гула хриплых голосов, ничто не говорило о наблюдателях на палубе.

Со своей стороны, девушка была занята тем, что убирала несколько съестных припасов, из которых они готовили ужин. Сделав это, она мгновение поколебалась, затем подошла ко второму помощнику.

“ Позволь мне остаться сегодня ночью и понаблюдать, Джек. Ты совсем не спал, а я проспал большую часть дня. Я мог бы разбудить тебя в тот момент, когда что-нибудь случится.

Крупный мужчина положил руки по обе стороны от ее плеч и посмотрел на нее сверху вниз с серьезной полуулыбкой.

“ Сделай, Джек! Ты можешь доверять мне, - настаивала она.

“Доверяю тебе, малышка”, - ответил он. “Да, дитя, отдал бы тысячу жизней, если бы они у меня были”.

“ Значит, ты позволишь мне остаться и посмотреть? Он медленно покачал головой.

“ Во всяком случае, сегодня в этом не будет необходимости. Они не смогут добраться до нас бесшумно. Мы оба можем поспать.

Это он сказал, чтобы утихомирить ее мольбы, ибо не собирался позволять ей сидеть наедине со своими мыслями и этим укрытым одеялом холмиком, пока он спит. Более того, он хотел, чтобы она поспала, потому что у него был план, который он надеялся осуществить в темное время суток.

Мгновение она стояла, глядя на него в полумраке. Затем положила руки ему на плечи.

- Тогда я пожелаю тебе спокойной ночи, Джек, потому что нам нужно сберечь масло в лампе.

Второй помощник наклонился и поцеловал ее. - Спокойной ночи, Мэри, - серьезно сказал он.

- Спокойной ночи, - прошептала она, целуя его в ответ.

Затем она оставила его и пошла за одеялом, которое он расстелил перед койками по правому борту.

Прошло около двух часов, в течение которых второй помощник лежал без сна, прислушиваясь. Вскоре, поняв, что девушка спит, он встал и тихо открыл дверь рубки. С минуту он прислушивался и, никого не обнаружив поблизости, быстро вынес все мертвые тела на палубу и оставил их там. Он вернулся в дом и запер дверь.

Внезапно из-за двери донесся крик. Тут он понял, что обнаружен труп. Крики перешли в приглушенный ропот, ибо среди людей появился страх. И все же с тех пор дверь никогда не оставляли без охраны ни днем, ни ночью.

IX

Наступило утро четвертого дня их заточения, и второй помощник был разбужен шумом ударов по иллюминатору с левой стороны двери. Он тихо спрыгнул со своей койки и тихо подобрался к койке справа. В руке у него был револьвер.

Очень осторожно он отвинтил железную крышку и выглянул наружу, но никого не увидел. Некоторое время он прислушивался и в промежутках между ударами уловил невдалеке приглушенный разговор. Внезапно он узнал голос Патана. С этими словами он быстро, но бесшумно отвинтил крепление стекла и открыл его. Он высунул голову и посмотрел налево.

Рядом с ним, прямо перед дверью, стоял один из мужчин. Он держал в руке дуло неуклюжего корабельного мушкета, приклад которого упирался в палубу. Второй помощник вспомнил, что видел такое же старинное оружие, висевшее в кладовой стюарда. Было очевидно, что они были плохо снабжены огнестрельным оружием.

За спиной охранника он разглядел еще двоих мужчин, которые устанавливали тяжелый брус поперек другого люка. Очевидно, они разработали план предотвращения его вмешательства в их операции. Заблокировав два последующих порта, они могли делать все, что им заблагорассудится.

Внезапно резкое восклицание справа от него испугало второго офицера. Он огляделся. Там Патан возился со своим револьвером.

Второй помощник мгновенно спрятал голову в укрытие рубки. Почти в тот же момент раздался оглушительный хлопок, близко слева. Он услышал, как Патан издал крик боли, перешедший в поток ругательств.

Рискуя жизнью, он высунул голову наружу. Патан нянчил свою правую руку, в то время как крупные слезы боли текли по его щекам под этот странный аккомпанемент богохульства. На палубе, у его ног, валялась раздробленная рукоятка револьвера. Второй помощник повернулся влево, чтобы бросить быстрый взгляд. Он увидел, что охранник сидит на палубе, потирая правое плечо. Он выглядел ужасно напуганным, а рядом лежало громоздкое оружие, которым он был вооружен.

Теперь рослому офицеру было ясно, что произошло. Мужчина выстрелил в торчащую голову, но на долю секунды опоздал, в результате чего затвор, которым был заряжен пистолет, попал в револьвер пассажира, разрушив его и ранив его руку.

Как только решение пришло к офицеру, охранник потянулся за пистолетом и вскочил на ноги. В другое мгновение он ударил бы второго помощника дубинкой, но пуля отбросила его на палубу.

Второй помощник направил пистолет на Патана. Если бы он только избавил корабль от этого дьявола, все еще могло бы быть хорошо.

Однако, когда он нажал на спусковой крючок во второй раз, его толкнули локтем из дома. Он выругался сквозь зубы и попробовал выстрелить еще раз, но неудовлетворительный щелчок курка предупредил его, что патроны подошли к концу.

Он сердито отстранился от портшеза, и это было хорошо для него, потому что один из двоих, работавших с портшезом, увидев, что в оружии нет патронов, бросился на него с молотком. Удар прошел мимо, и в следующее мгновение второй помощник захлопнул крышки и закрыл люк.

Он обернулся и обнаружил, что девушка стоит рядом с ним.

“ Знаешь, ” сказал он немного сурово, - ты заставил меня скучать по Патану, когда прикоснулся ко мне. Если бы я застрелил этого негодяя, люди были бы рады прийти к соглашению.

Он был разгорячен своей неудачей, или он не говорил с ней так. И она, едва прикоснувшись к нему из-за страха, охватившего ее при его опрометчивом разоблачении, разразилась слезами, потому что была сильно перенапряжена тяжелыми событиями последнего времени.

При этих словах гнев покинул его, и он попытался утешить ее, так что в то утро, когда они сидели вместе, она почти не обращала внимания на различные звуки в доме, которые подсказывали ему, что дьяволы снаружи готовятся вышибить дверь. Они закрыли второй порт сразу после того, как он закрыл крышку, так что у него не было возможности узнать, как продвигаются дела, за пределами того, что могли сообщить ему его уши, натренированные в корабельном ремесле.

Очень медленно день подходил к концу. Он знал, что близится решающий бой; но он ни в коем случае не считал их шансы на жизнь безнадежными; ибо он знал, что команда сильно поредела, так что, если бы он только избежал огня большого мушкета, он мог бы убить Патана и обратить остальных в бегство. И все же он знал только то, что дом может стать их тюрьмой еще на день или два; хотя больше они не могли надеяться остаться, потому что еды у них было мало, а воды - еще меньше.

День был погожий, о чем они могли судить по свету, пробивавшемуся сквозь щели вокруг неплотно прилегающей двери, и когда, наконец, наступил вечер, девушка подошла к двери, чтобы попытаться взглянуть на закат.

- Подойди и посмотри, Джек, - внезапно сказала она после некоторого молчания.

Он отвернулся от разбрызгивателя воды, у которого выливал последние капли.

- В чем дело, Мэри? - спросила я.

Его голос, возможно, звучал немного встревоженно, потому что он обнаружил, что воды осталось всего полпачки. В течение последних двух дней их заключения он ограничивал свое содержание, потому что не хотел, чтобы она экономила, и теперь, по какой-то случайности, кран, который кто-то закрепил на дне маленького бочонка, был ослаблен, и небольшое количество необходимой жидкости, которая принадлежала им, было полностью растрачено, если не считать сливок, которые он вылил в эмалированную кружку.

Он подошел к тому месту, где она стояла. На мгновение он решил не говорить ей об этом, затем, вспомнив из-за демонов снаружи, что ей следует четко знать их положение, он рассказал ей не только об этом, но и о вероятности того, что кризис близок.

Когда он закончил, она положила одну руку ему на плечо, а другую протянула за кружкой. Она потянула его вниз, к расщелине, через которую подглядывала.

“Смотри, ” сказала она, - ты когда-нибудь видел такой закат?” Ее голос понизился. “ И, возможно, это будет наш последний день, Джек. - Говоря это, она похлопала его по плечу. - Знаешь, мальчик, может быть, я всего лишь глупая девчонка, но я знаю, что только чудо может спасти нас.

Это был первый раз, когда она высказалась так прямо, и он, не зная, что ответить, слепо уставился на умирающее великолепие снаружи.

Через некоторое время, возможно, через полминуты, она слегка отстранила его и подняла перед ними маленькую кружку.

- Мы выпьем это вместе, дорогой, - прошептала она, наклонила голову и поцеловала край, затем протянула бокал ему; но он не обманулся.

“ Честная игра, маленькая женщина. Ты ничего не пила.

Он вернул ей бокал, и она, зная его, отпила немного, затем протянула ему бокал и заставила выпить из своих рук. Ему ужасно хотелось пить, но он сдержался и сделал всего один глоток, затем взял у нее кружку и поставил ее на стол. Ибо конец еще не наступил, и он мог понадобиться ей раньше.

На койке было почти темно, потому что масло в лампе давно погасло, и единственный свет, который у них был, проникал внутрь через щели в двери.

Некоторое время они стояли вдвоем. Он был погружен в размышления о том, когда начнется атака. Вероятно, как только стемнеет, потому что, конечно, они не могли быть абсолютно уверены, что у него больше нет патронов.

Она, со своей стороны, наклонилась вперед, вглядываясь сквозь узкое отверстие в красное великолепие солнечной пелены. Раз или два она провела пальцами вверх и вниз по этой трещинке, как будто хотела увеличить ее. Возможно, кончики пальцев торчали наружу, потому что руки у нее были очень тонкие; но, как бы то ни было, несомненно, что один из дьяволов на палубе привлек внимание и подкрался на цыпочках. Оказавшись внутри, девушка, выглянув наружу, увидела, как что-то резко встало между ней и солнцем. Второй помощник увидел это в тот же момент, иначе она была бы мертва в тот же миг.

Он оттолкнул ее от себя, оказавшись на одной линии с трещиной, и при этом оказался почти прямо напротив. В полумраке дома внезапно вспыхнуло пламя, и раздался оглушительный грохот совсем рядом с дверью. Девушка негромко вскрикнула, что почти заглушило стон боли ее возлюбленного, но не совсем.

- Ты не ушибся, дорогой? - громко воскликнула она.

Мгновение он не отвечал, и в наступившей тишине она услышала, как мужчина снаружи грубо рассмеялся.

Второй помощник поднес руку к глазам и хранил полное молчание. В полумраке помещения она увидела, что он покачивается на ногах.

“ Джек, ” позвала она напряженным от страха шепотом. - Ты ранен?

Она нежно взяла его за запястье. Он по-прежнему не отвечал. За дверью она услышала приглушенный гул голосов, и до ее непонимающего мозга донеслись странные слова и обрывки предложений.

“—длячего?”

“Скрипка у двери!”

“—баст! Пистолет сломан!”

“ Слава богу! Это заговорил второй помощник, и девушка в изумлении высвободила руки из его запястий. Затем, внезапно применив свои слова, чтобы удовлетворить желание ее души...

- Значит, ты не ушиблась, дорогая?

“ Н—немного. Мои глаза...

“ Что? Дай мне посмотреть! Но он резко отвернулся от нее.

“ Ты можешь достать мне что—нибудь для перевязки? В его тоне звучало отчаяние.

Он сделал два или три неуверенных шага по полу, словно сбитый с толку. Она последовала за ним. Он отнял руки от лица и поводил головой из стороны в сторону, как будто осматривая дом. Внезапно он повернулся и неуклюже налетел на нее. Она бы упала, но он поймал и поддержал ее.

“Джек! О, Джек! - воскликнула она, потому что даже в полумраке помещения мельком увидела то место, где должны были быть его глаза.

“Все в порядке, маленькая женщина”, - ответил он почти ровным голосом. — Я... плохо вижу из-за сильной боли. - Он снова закрыл лицо руками.

Она ничего не ответила. Она рвала на полоски одно из своих нижних белья и пыталась унять рыдания.

X

Наступила ночь. Второй помощник, верхняя часть лица которого была замотана бинтами, сидел на сундуке под своей койкой. Девушка сидела рядом с ним, и их правые руки были сцеплены.

Щель по краю двери была заткнута полоской одеяла. На краю стола был прилеплен крошечный огарок свечи, и при его свете она медленно читала отрывок о помолвке из "Церемонии вступления в брак" — тот, в котором мужчина дает клятву верности. Второй помощник повторял за ней эти слова.

Вскоре они закончили, и девушка осторожно высвободила свою руку из его; затем, в свою очередь, взяв его за руку, она твердым голосом прочла тот отрывок, в котором женщина отдает должное. В конце концов, она отпустила руку второго помощника и сняла кольцо с одного из своих пальцев. Она осторожно вложила его ему в руку. Затем, протянув ему ее левую руку, он надел кольцо ей на безымянный палец, повторяя при этом за ней отрывок, который она прошептала ему.

И после этого они немного посидели, слишком погруженные в свои мысли, чтобы говорить.

Вскоре свеча внезапно погасла, и они остались одни в темноте.

С палубы за дверью время от времени доносились приглушенные голоса, шлепанье ног и скрип снастей, а двое внутри сидели и ждали.

Ближе к полуночи взошла луна и осветила бледным светом очертания двери. Вскоре девушка заговорила.

- Взошла луна, Джек.

Она встала с его стороны и направилась к двери. Возможно, ей удастся увидеть, чем занята команда. Внезапно, когда она наклонилась вперед, чтобы заглянуть, что-то сильно ударило в дверь, наполнив внутренность дома оглушительным, гулким грохотом. Она вскрикнула от страха, и в этот момент раздался второй удар и треск ломающейся заклепки.

Она поняла, что атака началась, и нащупала спички. Она зажгла одну и осмотрела дверь. На первый взгляд он был цел, но при свете третьей спички она разглядела, что сорвалась заклепка в нижней петле. После этого была нанесена дюжина ударов, и все же от второго помощника, сидевшего на сундуке, не доносилось ни звука.

Внезапно он заговорил.

- Иди сюда, Мэри.

Она быстро подошла к нему, полусознательно удивляясь странной резкости его тона. При свете спички, которую она держала в руке, она увидела, что у него в руке револьвер.

“Это бесполезно, Джек”, - сказала она в отчаянии, думая, что он считает, что она должна использовать это в их защиту. “Там нет патронов!”

“Я сохранил...один”, — сказал он резко и все тем же неестественным голосом.

Он протянул к ней левую руку. И тут она поняла, а поняв, отпрянула с тихим стоном.

“О-о-х! О-о-х! Джек! - всхлипнула она, внезапно погрузившись в пучину смертельного ужаса.

Раздался более громкий стук в дверь, а затем голос второго помощника.

-Мэри!-позваля

Она подошла к нему, дрожа.

“ Не сейчас, Джек! Не сейчас!

Он обнял ее левой рукой.

“Мэри! ” сказал он, и яростная агония, владевшая им, прозвучала в его голосе. “Скажи мне, когда дверь начнет открываться!”

И она знала, что время, пока стояла дверь, было периодом ее жизни.

При каждом звонком ударе тарана она чувствовала, как содрогается помещение. К этому времени он превратился в ровный, почти ритмичный бум, бум, бум, который, когда заклепка поддалась, перерос в грохот. Внутри стальной дом был похож на огромный барабан.

И так прошла минута, и другая, а дверь все еще стояла, в то время как этот ужасный грохот заглушал похоронный звон двоих внутри — он был мрачен от страха за себя, а она дрожала от того, что должно было произойти, и в ее душе все еще оставалось место для его страданий, но она не могла ничего сказать; потому что в те последние мгновения он стал не только ее возлюбленным, но и ее палачом, и были вещи, которые она не могла сказать им двоим.

Бум! Бум! Бум! Грохот!

“ Мэри? Его голос прозвучал как крик потерянной души, и любовь в женщине откликнулась на него. И все же физический ужас смерти овладел ею.

“ Эта—эта дверь—остановилась! Сломалась только нижняя петля. Она еще не опущена! Авария! Авария! Авария!

Девушка, вся дрожа, внезапно повернулась и обвила руками его шею.

“Поцелуй меня, Джек!”

Авария! Авария!

Он на мгновение оттолкнул ее, затем, притянув к себе, поцеловал на прощание.

Авария! C-r-a-s-h!

“ Не надо! Не надо! Еще нет! Он еще не упал! Дай мне... дай мне столько, сколько ты...сможешь!”

Потому что рука, обнимавшая ее за плечи, внезапно сжалась. Затем резко —

— У тебя... у тебя... у тебя есть нож, Джек?

Он убрал руку, обнимавшую ее, и достал что-то из-за спины, протягивая ей, чтобы она взяла.

Она смутно различала это в отблеске лунного света, проникавшего сквозь расшатанную дверь.

“ Нет, нет, нет! ” закричала она и вздрогнула. “ Ты— ты возьми это! Отдай мне пистолет. Я... я вижу.

Он отдал ей револьвер и переложил нож в правую руку. Не успел он это сделать, как дверь с грохотом распахнулась. Он почувствовал, как девушка затрепетала в его хватке; затем ее правая рука поднялась, и мгновение спустя раздался щелчок курка, но никакого выстрела не последовало — патрон не выстрелил. Она целилась в темную фигуру за дверью, в которой узнала Патана. И все же жестокость судьбы лишила ее даже утешения от сознания того, что она умерла, не оставив своего возлюбленного на милость этого существа.

Она вскрикнула от смятения, а затем снова от ужаса, потому что хватка второго помощника предупредила ее, что конец действительно наступил. Послышался топот ног по палубе и вспышка сигнальной ракеты. Затем голос Патана:

“Не трогайте девочку!”

Она уловила так много из этого. Затем прикосновение пальцев возлюбленного к ее груди заставило ее задрожать. Она почувствовала, как его правая рука занеслась для удара.

“О, Боже мой, помоги мне! Помоги мне! Помоги мне!” - услышал он ее отчаянный шепот, и это сильно потрясло его в тот решающий момент. Но из-за любви, которую он питал к ней, он хотел, чтобы в его ударе не было никаких колебаний. Внезапно девушка почувствовала, как он сильно вздрогнул и задрожал с головы до ног. Он что-то выкрикнул странным голосом.

“О, Боже мой!” - сказал он каким-то шепотом, хриплым криком. “Я вижу! Я вижу! О, Боже мой, я вижу! Мы победим! Мэри, Мэри! мы победим! Я вижу! Я вижу! Я вижу! ✓ Я вижу! Говорю тебе, я вижу!”

Он отпустил ее и взялся обеими руками за бинты, которые сползли ему на нос, и сорвал их с безумной манерой, в то время как девушка стояла рядом с ним, обмякшая и больная, все еще в полуобмороке.

“ Я вижу! Я вижу! - снова начал повторять он.

Казалось, он на мгновение сошел с ума от огромного отвращения от полного отчаяния к надежде. Внезапно он безумно схватил девушку в свои объятия, глядя на нее сверху вниз сквозь темноту. Он яростно прижал ее к себе, хрипло шепча припев:

“ Я вижу! Я вижу! Говорю тебе, я вижу!

Он подержал ее так мгновение или два, а затем буквально швырнул на одну из верхних коек.

“Не двигайся!” - прошептал он, его голос был полон самой решительной решимости. “Я собираюсь разобраться с этим грубияном сейчас. У нас обоих есть шанс. Вот, возьми нож на случай, если я не справлюсь. Просто лежи спокойно, что бы ни случилось. Ты должен быть в стороне. Сейчас я мог бы справиться с сотней из них”.

Он замолчал, прислушиваясь. По звуку голосов второй помощник понял, что они остановились на некотором расстоянии от двери. Там они зависли на несколько мгновений, ни один человек не стремился первым встретиться лицом к лицу с большим офицером. Ибо они не знали о его слепоте.

Затем он уловил голос Патана, который подгонял их. “Вперед, ребята! Вперед! В нем не так уж много осталось борьбы!”

При этих словах его охватило чувство тревоги. Было очевидно, что Патан не собирался возглавлять атаку, и он мог умереть, так и не добравшись до него.

Со стороны нерешительных людей послышалось шарканье ног. Затем раздался мужской голос:

“Брось факел в мой дом”.

Это замечание подсказало второму помощнику план действий. Он бросился на сундук, так что его лицо было видно из дверного проема. Он оставался совершенно неподвижным. Если мужчина бросит сигнальную ракету в дом, они увидят его изуродованное лицо и подумают, что он мертв. Возможно, трус Патан рискнет войти в это место — тогда!

Глухой удар! Что-то упало на пол рядом с ним.

Он держал глаза закрытыми. Света он не видел, но в ноздрях отчетливо ощущался запах горящего керосина. Он внимательно прислушался и, казалось, уловил звук крадущихся шагов. Внезапно голос из-за двери крикнул:

“ Они оба мертвы! Они оба!

-Что? -спросиля

Это был голос Патана. Он услышал приближающийся бегом топот ног в сапогах. Мгновение они колебались на пороге, затем вошли внутрь, и за ними последовал топот босых ног. Ноги в ботинках остановились менее чем в двух ярдах от них.

На мгновение воцарилась тишина, изумленная, благоговейная тишина. Ее нарушил голос Патана.

“Боже мой!” - сказал он. “Боже мой!”

Сразу же после этого он закричал, когда огромная, окровавленная фигура рослого офицера бросилась на него. Послышались крики мужчин и всеобщая спешка к бегству. Кто-то набросился на сигнальную ракету и потушил ее.

Наступила дрожащая тишина. Ее внезапно заполнило начало рыдающей мольбы Патана. Внезапно она перешла в ужасный вопль. Люди больше не пытались пробиться к двери, потому что второй помощник встал между ними. Они могли смутно видеть его на фоне лунного света за дверью. Он колотил чем-то по стальной стене дома. За отвратительным грохотом ударов в доме стояла тишина.

Один из скорчившихся матросов, замученный до безумия, бросил страховочный штырь. В следующее мгновение второй помощник бросился к ним. Вместо оружия у него была разбитая стальная дверь, и край ее был подобен лемеху плуга среди почвы.

Среди криков мужчин со стороны дома раздался глухой гром под тяжестью какого-то слепого, не туда направленного удара.

Большинство мужчин спасались бегством на четвереньках, подползая к человеку, который бил и бил. Они добрались до бака на четвереньках, слишком напуганные и сбитые с толку, чтобы даже подняться на ноги. Там, в темноте, за закрытыми и зарешеченными дверями, они сидели и потели в компании тех, кто не решался войти в дом.

Вскоре на корабле воцарилась тишина.

Гнев берсеркера утих у второго помощника, и он понял, что рубка пуста, а мятеж действительно закончился. Он с лязгом распахнул тяжелую стальную дверь и вышел на главную палубу - мокрое свидетельство мужества человека, преодолевшего огромные трудности.

Он постоял немного, тяжело дыша. Затем, вспомнив, он повернулся в темноте туда, где на верхней койке, дрожа, лежала девушка, крепко зажав уши руками.

Он подхватил ее на руки с единственным словом: “Пойдем!” - и шагнул через открытый дверной проем в лунный свет, упавшая дверь зазвенела под его шагами. Затем, как хозяин своего корабля, он отнес ее на корму в каюту.

КАМЕННЫЙ КОРАБЛЬ

Ромовые штуки!—Конечно, в море случаются ромовые штуки — такие же ромовые, как и прежде. Я помню, когда я был на "Альфреде Джессопе", небольшом барке, владельцем которой был ее шкипер, мы наткнулись на совершенно необычную вещь.

Мы были в двадцати днях пути от Лондона и далеко в тропиках. Это было до того, как я взял билет, и я был в фо'касле. День прошел без малейшего дуновения ветра, и ночь застала нас с поднятыми нижними парусами на реях.

Теперь я хочу, чтобы вы хорошенько запомнили то, что я собираюсь сказать: —

Когда во время второй ночной вахты стемнело, не было видно ни паруса, ни даже далекого дыма парохода, и никакой земли ближе Африки, примерно в тысяче миль к востоку от нас, не было.

Наша вахта на палубе была с восьми до двенадцати, то есть в полночь, а мой вахтенный - с восьми до десяти. В течение первого часа я ходил взад и вперед по обрыву фо'касл-хед, покуривая трубку и просто прислушиваясь к тишине.… Вы когда-нибудь слышали такую тишину, в которой можно уединиться в море? Вам нужно оказаться в одном из старинных винджаммеров, где все огни погашены, а море спокойно, как на какой-нибудь странной равнине смерти. А потом тебе хочется трубки и одиночества наедине с фуражкой, к которой можно прислониться, пока слушаешь и думаешь. И повсюду вокруг тебя, простирающаяся на многие мили, только и всегда необъятная тишина моря, простирающегося на тысячу миль во все стороны в вечную, мрачную ночь. И нигде ни огонька на всей водной глади; ни единого звука, как я уже говорил, кроме слабого постанывания мачт и снастей, когда они натирают и слегка поскуливают в такт случайным невидимым покачиваниям корабля.

И вдруг, сквозь всю эту тишину, я услышал голос Дженсена, доносившийся с верхней ступеньки правого борта: —

- Ты слышал это, Дюпри?

“ Что? - Спросила я, вскинув голову. Но пока я задавал вопросы, я услышал то же, что и он, — постоянный звук бегущей воды, во всем мире похожий на шум ручья, сбегающего по склону холма. И странный звук наверняка раздавался не в сотне морских саженей от нас по левому борту!

“ Клянусь жвачкой! ” раздался голос Дженсена из темноты. - Это чертовски забавно!

-Заткнись! - крикнул я. - Прошептал я и босиком подошел к поручням левого борта, где, высунувшись в темноту, стал вглядываться в направлении странного звука.

Журчание ручья, сбегающего по склону холма, продолжалось там, где на тысячу морских миль ни в одном направлении не было ни единого ручья.

“ Что это? ” снова раздался голос Дженсена, теперь едва ли громче шепота. Снизу, с главной палубы, донеслось несколько вопрошающих голосов: “Слушай!” “Прекрати болтать!” "... там!” “Слушай!” “Боже, возлюби нас, в чем дело?”… А потом Дженсен пробормотал им, чтобы они замолчали.

Прошла целая минута, в течение которой мы все слышали журчание ручья там, где никогда не мог течь ни один ручей; а затем из ночи внезапно донесся невероятный хриплый звук: —ууазе, ууазе, арррр, арррр, ууазе — оглушительное карканье, глубокое и почему-то отвратительное, из темноты. В то же мгновение я обнаружил, что принюхиваюсь к воздуху. В ночи витал странный резкий запах.

“Впередсмотрящий там!” Я услышал, как помощник кричит где-то на корме. “Впередсмотрящий там!" Что, черт возьми, ты делаешь!”

Я услышал, как он с грохотом спустился по левому трапу с юта, а затем звук его бегущих ног по главной палубе. Одновременно раздался топот босых ног, и стражник внизу выбежал из подвала подо мной.

“ Ну вот! Ну вот! Ну, теперь! - крикнул помощник капитана, взбираясь на носовую часть фок-касла.

- Что случилось? - спросил я

“ Что-то по левому борту, сэр, - сказал я. “ Течет вода! А потом что-то вроде воя.… Твой ночной бинокль, - предложил я.

“ Ничего не вижу, ” проворчал он, вглядываясь в темноту. - Там что-то вроде тумана. Фу! что за дьявольская вонь!”

“ Смотрите! ” сказал кто-то внизу, на главной палубе. - Что это? - спросил я.

Я увидел это в тот же миг и схватил помощника за локоть.

“ Смотрите, сэр, ” сказал я. “ Там свет, примерно в трех румбах от носа. Он движется.

Помощник капитана смотрел в ночной бинокль и вдруг сунул его мне в руки:

“Посмотри, сможешь ли ты разобрать это”, - сказал он и тут же зажал рот руками и заорал в ночь: “Эй, там! Эй, там! Эй, там! ” его голос затерялся в тишине и темноте вокруг. Но вразумительного ответа так и не последовало, только все время слышался адский шум ручья, бегущего там, в море, за тысячу миль от любого другого ручья на земле; и вдалеке, по левому борту, смутное бесформенное сияние.

Я поднес очки к глазам и уставился в них. Свет был больше и ярче, если смотреть в бинокль; но я ничего не мог разобрать в нем, только тусклое, вытянутое сияние, которое смутно перемещалось в темноте, по-видимому, в сотне морских саженей или около того, на море.

“ Эй, там! Эй, там! ” снова прокричал помощник. Затем, обращаясь к матросам внизу: “Тихо там, на главной палубе!”

Последовала примерно минута напряженной тишины, в течение которой мы все прислушивались; но не было слышно ни звука, кроме постоянного шума мерно текущей воды.

Я наблюдал за странным сиянием и увидел, как оно внезапно погасло при крике Помощника капитана. Затем, через мгновение, я увидел три тусклых огонька, один под другим, которые периодически вспыхивали и гасли.

- Эй, дай мне бинокль! - сказал Помощник и выхватил их у меня.

Мгновение он напряженно смотрел на меня, потом выругался и повернулся ко мне:

- Что вы о них думаете? - резко спросил он.

“Я не знаю, сэр”, - сказал я. “Я просто озадачен. Возможно, это электричество или что-то в этом роде”.

“О черт!” - ответил он и перегнулся через перила, вытаращив глаза. “Господи! - воскликнул он во второй раз. - что за вонь!”

Пока он говорил, произошло нечто совершенно необычное: из темноты донеслась серия тяжелых выстрелов, которые в тишине показались почти такими же громкими, как звук маленькой пушки.

- Они стреляют! - внезапно крикнул человек на главной палубе.

Помощник капитана ничего не сказал, только яростно втянул носом ночной воздух. - Клянусь жвачкой! - пробормотал он. - что это?

Я зажал нос рукой, потому что всю ночь вокруг нас стояла ужасная, похожая на склепную вонь.

“ Возьми мой бинокль, Дюпри, ” сказал помощник, понаблюдав еще несколько минут. “ Смотри вон туда. Я собираюсь позвонить капитану.

Он спустился по трапу и поспешил на корму. Примерно через пять минут он вернулся на "форрард" с капитаном, Вторым и Третьим помощниками, все в рубашках и брюках.

- Есть что-нибудь свежее, Дюпри? - спросил помощник.

“Нет, сэр”, - сказал я и вернул ему очки. “Огни снова погасли, и я думаю, туман стал гуще. Снаружи все еще слышен звук бегущей воды.

Капитан и трое помощников некоторое время стояли вдоль левого поручня "фо'касл-хед", наблюдая в бинокли ночного видения и прислушиваясь. Дважды Помощник окликнул его, но ответа не последовало.

Среди офицеров пошли кое-какие разговоры, и я понял, что капитан подумывает о расследовании.

“ Снимите одну из спасательных шлюпок, мистер Гелт, ” сказал он наконец. “ Стекло прочное; ветра не будет еще несколько часов. Выбери полдюжины человек. Сними их с любой вахты, если они захотят прийти. Я вернусь, когда надену пальто.

- Отправляйся на корму с собой, Дюпри, и еще кое с кем из вас, - сказал Помощник. - Снимите чехол со спасательной шлюпки по левому борту и вычерпайте ее.

- Есть, сэр, - ответил я и ушел на корму вместе с остальными.

Мы спустили лодку на воду за двадцать минут, что вполне достаточно для создания помех при ветре, где лодки обычно используются как хранилища для разного снаряжения.

Я был одним из матросов, отправленных на лодку, с двумя другими из нашей вахты и одним с правого борта.

Капитан спустился в шлюпку по концу главного фала, а за ним и Третий. Третий взялся за румпель и отдал приказ отчаливать.

Мы отошли подальше от нашего судна, и шкипер велел нам ненадолго налегнуть на весла, пока он сориентируется. Он наклонился вперед, чтобы послушать, и мы все сделали то же самое. Звук бегущей воды был совершенно отчетлив в тишине, но мне показалось, что он звучал не так громко, как раньше.

Теперь я вспоминаю, что заметил, каким прозрачным стал туман — что-то вроде теплого, влажного тумана; ни капельки не густого, но как раз такого, чтобы ночь была очень темной и видимой, медленно клубящейся тонкой струйкой вокруг фонаря левого борта, похожей на красное облако, лениво кружащееся в красном свете большой лампы.

В это время не было слышно никаких других звуков, кроме шума льющейся воды; и капитан, передав что-то Третьему помощнику, отдал приказ уступить дорогу.

Я греб рядом с офицерами и поэтому смог смутно разглядеть, что капитан передал тяжелый револьвер Третьему помощнику.

“Хо!” Я подумал про себя: “Значит, Старик считает, что там действительно что-то опасное”.

Я быстро сунул руку за спину и почувствовал, что мой нож в ножнах на месте.

Минуты три или четыре мы легко плыли, и где-то впереди, в темноте, журчание воды становилось все отчетливее; а за кормой смутное красное свечение в ночи и тумане указывало, где находится наше судно.

Мы легко гребли, как вдруг носовое весло пробормотало: “Милорд!” Сразу же после этого раздался громкий всплеск воды с его стороны лодки.

- Что там не так с носом? - резко спросил шкипер.

- Там что-то в воде, сэр, крутится вокруг моего весла, - сказал мужчина.

Я перестал грести и огляделся. Все мужчины сделали то же самое. Снова послышался плеск, и вода хлынула прямо через борт лодки. Затем носовой гребец крикнул: “Что-то вцепилось в мое весло, сэр!”

Я мог сказать, что этот человек был напуган; и я внезапно понял, что меня охватила странная нервозность — смутный, неприятный страх, какой бывает при воспоминании о неприятной истории в безлюдном месте. Я думаю, что у каждого человека в лодке было похожее чувство. В тот момент мне показалось, что вокруг нас воцарилась определенная, душная тишина, и это несмотря на плеск и странный шум бегущей воды где-то впереди нас в темном море.

- Весло отпущено, сэр! - сказал человек.

Внезапно, пока он говорил, раздался рев капитана: “Всем дать задний ход!” - крикнул он. “Теперь положите в это немного говядины! Назад все! Назад все!… Какого дьявола в лодку не положили фонарь! Немедленно назад! Назад! Назад!”

Мы яростно попятились назад, ибо было ясно, что у Старика была какая-то веская причина как можно скорее увести лодку. Он тоже был прав; хотя, была ли это догадка или какой-то инстинкт, который заставил его закричать в тот момент, я не знаю; только я уверен, что он ничего не смог бы разглядеть в той абсолютной темноте.

Как я уже говорил, он был прав, когда крикнул нам отступать; ибо не успели мы отойти более чем на полдюжины морских саженей, как прямо перед нами раздался оглушительный всплеск, как будто в море рухнул дом; и из темноты на нас обрушилась настоящая волна морской воды, подбросив наши носовые части вверх и окатив нас с ног до головы.

“Боже мой!” Я услышал, как выдохнул Третий помощник. “Что это, черт возьми?”

“ Всем назад! Назад! Назад! - снова прокричал капитан.

Через несколько мгновений он перекинул румпель и велел нам тянуть. Как вы можете подумать, мы уступили дорогу добровольно и через несколько минут снова были у борта нашего собственного корабля.

- А теперь, ребята, - сказал капитан, когда мы оказались в безопасности на борту, - я никому из вас не прикажу подниматься; но после того, как стюард подаст каждому по порции грога, те, кто желает, могут подняться со мной, и мы еще раз попытаемся выяснить, что за дьявольская работа творится там.

Он повернулся к помощнику капитана, который задавал вопросы:

- Послушайте, мистер, - сказал он, - это же не дело - отпускать лодку без фонаря на борту. Пошлите пару парней в ламповый шкафчик и раздайте пару якорных фонарей и то палубное яблочко, которым вы пользуетесь по ночам, чтобы убирать канаты.

На Третьей порции он резко обернулся: “Скажите стюарду, чтобы подкрепился грогом, мистер Эндрюс, - сказал он, - и, пока вы там, раздайте топоры с полки в моей каюте”.

Минуту спустя принесли грог, а затем и Третьего помощника с тремя большими топорами, лежавшими на полке в каюте.

- А теперь, ребята, - сказал Шкипер, когда мы разделись, - тем, кто пойдет со мной, лучше взять по топору у Третьего помощника. Это очень хорошее оружие в любой передряге.

Мы все шагнули вперед, и он расхохотался, хлопнув себя по бедру.

“Это как раз то, что мне нравится!” сказал он. “Мистер Эндрюс, топоры не ходят по кругу. Раздай ту старую саблю из кладовой стюарда. Это довольно увесистый кусок железа!”

Принесли старую саблю, и человек, у которого не хватало топора, схватил его за шиворот. К этому времени двое подмастерьев заправили (по крайней мере, мы предполагали, что они их заправили!) два корабельных якорных фонаря; также они достали лампу "яблочко", которой мы пользовались, убирая канаты темной ночью. С фонарями, топорами и саблями мы почувствовали себя готовыми встретить все, что угодно, и снова спустились в шлюпку, а капитан и Третий помощник последовали за нами.

- Привяжите один из фонарей к одному из багров и закрепите его на носу, - приказал капитан.

Это было сделано, и таким образом свет осветил воду на пару саженей впереди лодки; и мы меньше чувствовали, что что-то может напасть на нас без нашего ведома. Затем художник был отброшен, и мы снова двинулись на звук бегущей воды, там, в темноте.

Теперь я вспоминаю, что меня поразило, что наше судно немного отнесло в сторону, потому что звуки, казалось, отдалились. Второй якорный фонарь был установлен на корме шлюпки, и Третий помощник держал его между ног, пока управлял кораблем. Капитан держал в руке "яблочко" и подкалывал фитиль перочинным ножом.

Пока мы гребли, я бросил пару взглядов через плечо, но ничего не смог разглядеть, кроме фонаря, создающего желтый ореол в тумане вокруг носа лодки, по мере того как мы продвигались вперед. За кормой, по левую сторону от нас, я мог видеть тусклое красное свечение левого фонаря нашего судна. Это было все, и ни звука во всем море, если можно так выразиться, кроме позвякивания наших весел в уключинах и где-то в темноте впереди того странного равномерного шума воды, который теперь звучит, как я уже сказал, тише и кажется отдаленным.

“ Оно снова схватило мое весло, сэр! ” внезапно воскликнул человек, сидевший на носу, и вскочил на ноги. С громким всплеском воды он взмахнул веслом в воздух, и в тот же миг что-то закружилось и забилось в желтом ореоле света над носом лодки. Раздался треск ломающегося дерева, и багор был сломан. Лампа упала в море и пропала. Затем в темноте раздался сильный всплеск и крик с носового весла: “Оно исчезло, сэр. Оно оторвалось от весла!”

“ Всем тянуть изо всех сил! - крикнул Шкипер. В приказе не было необходимости, потому что никто не тянул. Он вскочил и выхватил из кармана пальто большой револьвер.

Он держал это в правой руке, а яблочко - в левой. Он ловко перешагивал через весла с носа на нос, пока не добрался до носа, где посветил фонарем в воду.

“Честное слово!” - сказал он. “Господь на Небесах! Видел кого-нибудь подобного!”

И я сомневаюсь, что кто-нибудь когда-либо видел то, что увидели мы тогда; потому что вода была густой и кишела на несколько ярдов вокруг лодки самыми огромными угрями, которых я когда-либо видел до или после.

“ Уступите дорогу, ребята, ” сказал шкипер через минуту. - Это никак не объясняет всемогущие странные звуки, которые мы слышим этой ночью. Уступите дорогу, ребята!”

Он встал прямо на носу лодки, поводя своим "бычьим глазом" из стороны в сторону и посверкивая им на воде.

“ Уступите дорогу, ребята! ” снова сказал он. “ Им не нравится свет, это удержит их от весел. Мистер Эндрюс, держите ее мертвой, потому что там такой шум.

Мы гребли несколько минут, в течение которых я дважды почувствовал, как меня дернули за весло; но вспышки капитанского фонаря, казалось, было достаточно, чтобы эти твари ослабили хватку.

Шум бегущей воды теперь казался почти слышимым. Примерно в это время у меня снова возникло ощущение какой-то дополнительной тишины ко всему естественному спокойствию моря. И ко мне вернулась странная нервозность, которая охватила меня раньше. Я продолжал напряженно прислушиваться, как будто ожидал услышать какой-то другой звук, кроме шума воды. Внезапно мне пришло в голову, что у меня возникло ощущение, подобное тому, которое возникает в проходе большого собора. В ночи раздавалось что—то вроде эха - невероятно слабое дублирование шума наших весел.

“ Слушайте! - Сказал я громко, не сразу осознав, что говорю вслух. — Там эхо...

“ Вот именно! - резко прервал его капитан. - Мне показалось, я слышал какой-то шум!

... “Мне показалось, я услышал что-то шумное”, - донеслось тонкое призрачное эхо из ночи… “мне показалось, я услышал что-то шумное”... “услышал что-то шумное”. Эти слова, бормоча и нашептывая, ходили взад и вперед по ночам вокруг нас, довольно ужасным образом.

- Боже милостивый! - прошептал Старик.

Мы все перестали грести и смотрели вокруг, в тонкий туман, наполнивший ночь. Шкипер стоял с фонарем в "яблочко" над головой, обводя лучом света от левого борта к правому и обратно.

Внезапно, когда он это сделал, до меня дошло, что туман стал тоньше. Звук бегущей воды раздавался совсем рядом, но эха от него не было.

“Вода не отдает эхо, сэр”, - сказал я. “Это чертовски забавно!”

“Это чертовски забавно”, - донеслось до меня из темноты по левому и правому борту многочисленным бормотанием... “Чертовски забавно!…забавно... иа!”

“Уступите дорогу!” - громко сказал Старик. “Я опрокину это!”

“Я прикончу это"… ”Прикончу это ... это"! Эхо вернулось настоящим раскатом неожиданного звука. А потом мы снова погрузили весла, и ночь наполнилась повторяющимся раскатистым эхом наших уключин.

Внезапно эхо прекратилось, и, как ни странно, вокруг нас возникло ощущение огромного пространства, и в тот же момент звук бегущей воды, казалось, раздавался прямо перед нами, но каким-то образом в воздухе.

“ Размашистая гребля! ” сказал капитан, и мы налегли на весла, вглядываясь в темноту впереди. Старик направил луч своего фонаря вверх, описывая им круги в ночи, и внезапно я увидел что-то, смутно вырисовывающееся сквозь кажущийся более тонким туман.

“Смотрите, сэр”, - крикнул я капитану. “Быстрее, сэр, ваш фонарь прямо над вами! Там что-то есть!”

Старик посветил фонарем вверх и обнаружил то, что видел я. Но это было слишком расплывчато, чтобы что-либо разобрать, и даже когда он увидел это, темнота и туман, казалось, окутали все вокруг.

“Сделайте пару гребков, все!” - сказал капитан. “Прекратите свои разговоры там, в лодке! … Еще раз! … Хватит! Огромное притяжение!”

Он постоянно направлял луч своего фонаря в ту часть ночи, где мы видели это существо, и внезапно я увидел его снова.

“ Вон там, сэр! - Сказал я. - Немного правее по борту, там горит свет.

Он быстро перевел луч фонаря вправо, и мы все сразу же отчетливо увидели мачту странной конструкции, выступавшую из тумана и не похожую ни на один мачтовый рангоут, который я когда—либо видел.

Теперь казалось, что местами туман над морем лежит довольно низко; мачта явно выступала из него на несколько морских саженей; но ниже она была скрыта в тумане, который, как мне показалось, теперь вокруг нас стал гуще, но выше, как я уже сказал, стал тоньше.

“Эй, на корабле!” - внезапно крикнул шкипер. “Эй, на корабле, там!” Но в течение нескольких мгновений до нас не доносилось ни звука, кроме постоянного шума бегущей воды не более чем в десятке ярдов от нас; а затем мне показалось, что смутное эхо странно донеслось до нас из тумана: “Эй! Эй! Эй!”

- Нас кто-то приветствует, сэр, - сказал Третий помощник.

Так вот, это “что-то” было значительным. Оно показало то чувство, которое было у всех нас.

“Я никогда не видел такой корабельной мачты!” Я услышал, как мужчина рядом со мной пробормотал: “У него какой-то неестественный вид”.

“ Эй, там! ” снова крикнул Шкипер во весь голос. - Эй, там!

С внезапностью раската грома на нас обрушился оглушительный хрюкающий звук —ууаз; арррр; аррррр; ууаз— звук такой силы, что, казалось, от него задрожал черенок весла в моей руке.

- Боже мой! - воскликнул капитан и направил револьвер в туман, но не выстрелил.

Я убрал одну руку с весла и схватился за топор. Помню, я подумал, что от пистолета Шкипера было бы мало толку против чего бы то ни было, производящего подобный шум.

“ Это было не впереди, сэр, ” резко сказал Третий помощник с того места, где он сидел и рулил. - Я думаю, он доносился откуда-то с правого борта.

“ Черт бы побрал этот туман! ” сказал Шкипер. “ Черт побери! Что за дьявольская вонь! Пропусти вон тот другой якорный фонарь на носу.

Я потянулся за лампой и передал ее следующему мужчине, который передал ее дальше.

“Второй багор”, - сказал Шкипер; и когда он достал его, то привязал лампу к концу крюка, а затем закрепил все это устройство вертикально на носу, так что лампа оказалась высоко у него над головой.

“ А теперь, ” сказал он. “ Осторожно уступи дорогу! И будь готов к отступлению, если я прикажу.... Следите за моими руками, мистер, - добавил он, обращаясь к третьему помощнику. - Рулите, как я вам скажу.

Мы сделали дюжину медленных гребков, и с каждым гребком я оглядывался через плечо. Капитан стоял, наклонившись вперед под большим фонарем, с прицелом в одной руке и револьвером в другой. Он продолжал светить фонарем в ночь.

“Боже мой!” - внезапно воскликнул он. “Сильное притяжение”.

Мы остановились, и я повернулся на носу и уставился на него.

Он стоял в свете якорного фонаря и направлял луч фонаря вверх, на огромную массу, смутно вырисовывавшуюся сквозь туман. Когда он поводил фонариком взад-вперед по огромной громаде, я понял, что лодка находится в трех-четырех морских саженях от корпуса судна.

“ Греби еще раз, ” сказал Шкипер тихим голосом после нескольких минут молчания. “ Теперь потише! Потише! … Огромное притяжение!”

Я снова повернулся на своей тарелке и уставился на нее. Теперь я мог совершенно отчетливо видеть часть объекта, и даже больше, когда следил за лучом капитанского фонаря. Это было действительно судно, но такого судна я никогда не видел. Она была необычайно высока из воды и казалась очень короткой, а с одного конца поднималась причудливой массой. Но что, я думаю, озадачило меня больше, чем что-либо другое, так это странный вид ее боков, по которым все время стекала вода.

“Это объясняет звук бегущей воды”, - подумал я про себя. “Но из чего, черт возьми, она построена?”

Вы немного поймете мое недоумение, если я скажу вам, что, когда луч капитанского фонаря осветил борт этого странного судна, он увидел повсюду камень — как будто оно было построено из камня. Я никогда в жизни не чувствовал себя таким глупым.

“Она каменная, капитан”, - сказал я. “Посмотрите на нее, сэр!”

Говоря это, я осознал определенный ужас неестественного.… Каменный корабль, плывущий в ночи посреди пустынной Атлантики!

- Она каменная, - повторил я тем абсурдным тоном, который повторяется, когда человек сбит с толку.

“ Посмотри, какая слизь на нем! ” пробормотал мужчина, стоявший через час от меня. “ Это настоящий корабль Дэви Джонса. Божечки! от нее воняет, как от трупа!”

“ Эй, на корабле! ” заорал шкипер во весь голос. “ Эй, на корабле! Эй, на корабле!

Его крик отозвался в нас странным, сырым, но в то же время металлическим эхом, похожим на то, как звучит чей-то голос в старом заброшенном карьере.

“ На борту никого нет, сэр, ” сказал Третий помощник. - Прикажете подвести шлюпку к борту?

“ Да, подталкивайте ее наверх, мистер, ” сказал Старик. “ Я займусь этим делом. Сделайте пару гребков, там, на корме! Склонитесь в поклоне и приготовьтесь отразить удар.

Третий помощник подвел лодку к борту, и мы убрали весла.

Затем я перегнулся через борт лодки и прижал ладонь к голому борту корабля. Вода, стекавшая по ее борту, водопадом брызгала мне на руку и запястье; но я не думал о том, что промокну, потому что моя рука была прижата к камню.… Я отдернул руку со странным чувством.

“Она каменная, совершенно верно, сэр”, - сказал я капитану.

“Скоро мы увидим, что это такое”, - сказал он. “Прижми весло к ее боку и подтяни ногу. Мы передадим вам лампу, как только вы окажетесь на борту. Засуньте свой топор сзади за пояс. Я буду прикрывать тебя своим пистолетом, пока ты не окажешься на борту.

“Есть, есть, сэр”, - сказал я, хотя мне стало немного смешно при мысли о том, что мне придется быть первым на борту этого проклятого потрепанного судна.

Я приставил весло вертикально к ее борту, оттолкнулся от борта и через мгновение уже хватался через голову за поручни, причем каждая моя тряпка была насквозь пропитана водой, которая стекала по ней и забрызгивала весло и меня.

Я крепко ухватился за поручень и поднял голову достаточно высоко, чтобы заглянуть вниз, но ничего не увидел.… из-за темноты и воды в моих глазах.

Я знал, что не время медлить, если на борту была опасность; поэтому я одним прыжком перемахнул через поручень, и мои ботинки с ужасным, звенящим, гулким, каменным звуком опустились на палубу. Я вытряхнул воду из глаз и топор из-за пояса - все в одно и то же мгновение; затем я хорошенько осмотрелся по сторонам, но было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть.

“ Пошли, Дюпри! ” крикнул Шкипер. - Зажми лампу.

Я перегнулся вбок через поручень и схватился левой рукой за лампу, держа топор наготове в правой и вглядываясь внутрь; потому что, говорю вам, в тот момент я просто смертельно испугался того, что могло быть на борту.

Левой рукой я нащупал кольцо от лампы и ухватился за него. Затем я включил его и честно повернулся, чтобы посмотреть, куда я попал.

Так вот, вы никогда не видели такого пакета, как этот, ни за сто лет, ни, я думаю, за двести. У нее была небольшая главная палуба, около сорока футов в длину, а затем была ступенька высотой около двух футов и еще одна часть палубы с маленьким домиком на ней.

Это была его задняя часть; и больше я ничего не мог разглядеть, потому что свет моей лампы не проникал дальше, только смутно показывал мне большую, вздыбленную корму, уходящую в темноту. Я никогда не видел судна, сделанного так, как она, даже на старых изображениях кораблей старых времен.

Впереди меня виднелась ее мачта — слишком большой кусок палки для ее размеров. И вот тут произошла еще одна удивительная вещь, мачта ее выглядела просто цельной каменной.

“ Забавная, правда, Дюпри? - раздался голос Шкипера у меня за спиной, и я одним прыжком налетел на него.

“Да”, - сказал я. “Я озадачен. Не так ли, сэр?”

“Ну, ” сказал он, - я такой и есть. Если бы мы были похожи на защитников, о которых рассказывают в книгах, мы бы перекрестились. Но лично мне дай хороший тяжелый кольт или здоровенный кусок стали, который ты сейчас сжимаешь в руках.

Он отвернулся от меня и перегнулся через перила.

“ Передай маляру, Джейлз, ” сказал он носовому веслу. Затем Третьему помощнику:

“ Тащите их все наверх, мистер. Если будет что-нибудь вкусненькое, мы можем устроить вечеринку на пикнике.… Прицепи вон того маляра к скале, Дюпри, - добавил он, обращаясь ко мне. “ Похоже, это хороший камень! … Верно. Пойдем.

Он поводил тонким лучом фонаря вперед-назад, потом снова вперед.

“Господи!” - сказал он. “Посмотри на эту мачту. Она каменная. Врежь по ней тыльной стороной своего топора, парень; только помни, что она, по-видимому, немного старомодна! Так что действуй осторожно.

Я коротко взялся за топор и стукнул им по мачте, и она зазвенела глухо и прочно, как каменный столб, я ударил по ней снова, сильнее, и острая каменная крошка пролетела мимо моей щеки. Шкипер поднес свой фонарь поближе к тому месту, где я ударился о мачту.

“Клянусь Богом, ” сказал он, - это абсолютно каменный корабль - твердый камень, плывущий сюда из Вечности, посреди широкой Атлантики.… Почему? Она, должно быть, весит на тысячу тонн больше, чем ей хватает плавучести, чтобы нести ее. Это просто невозможно.… Это...

Он быстро повернул голову на звук, раздавшийся в темноте на палубах. Он посветил фонариком в ту сторону, на заднюю палубу, но мы ничего не смогли разглядеть.

“ Пошевеливайся в лодке! ” резко сказал он, подходя к поручням и глядя вниз. “На этот раз я действительно предпочел бы еще немного побыть в твоем обществе ....” Он появился в мгновение ока. - Дюпри, что это было? - тихо спросил он.

“ Я определенно что-то слышал, сэр, ” сказал я. “ Я бы хотел, чтобы остальные поторопились. Ей-богу! Смотрите! Что это...”

“ Где? - спросил он и направил луч фонаря туда, куда я указывал своим топором.

“ Там ничего нет, - сказал он, обведя фонариком всю палубу. “ Не воображай ничего. Здесь достаточно убедительных неестественных фактов, не пытайтесь их дополнять ”.

Сзади послышался всплеск и топот ног, когда первый из матросов перевалился через борт и неуклюже прыгнул в подветренные шпигаты, в которых была вода. Видите ли, у нее был наклон в ту сторону, и я предположил, что там скопилась вода.

За ним последовали остальные матросы, а затем и Третий помощник. Таким образом, нас стало шестеро, все хорошо вооруженные; и я почувствовал себя немного комфортнее, как вы можете подумать.

“ Подними свой фонарь, Дюпри, и показывай дорогу, ” сказал Шкипер. “В этой поездке ты получишь почетное место!”

- Есть, сэр, - сказал я и шагнул вперед, держа лампу в левой руке, а топор наполовину за рукоятку в правой.

“ Сначала мы попробуем пройти на корму, - сказал капитан и сам направился вперед, посветив туда-сюда прицелом. У приподнятой части палубы он остановился.

- А теперь, ” сказал он в своей странной манере, - давай взглянем на это ... Постучи по нему своим топором, Дюпри.… Ах!” - добавил он, когда я ударил по нему тыльной стороной топора. “Это то, что мы дома называем камнем, совершенно верно. Он такой же ром, как и все, что я видел на рыбалке. Мы пойдем на корму и заглянем в рубку. Держите топоры наготове, ребята.

Мы медленно подошли к любопытному маленькому домику, веранда которого поднималась к нему с большим уклоном. На носу маленькой рубки капитан остановился и направил свой прицел вниз, на палубу. Я увидел, что он смотрит на то, что явно было обрубком кормовой мачты. Он подошел к нему поближе и пнул ногой; и тот издал тот же глухой, твердый звук, что и фок-мачта. Очевидно, это был кусок камня.

Я поднял лампу повыше, чтобы лучше видеть верхнюю часть дома. В передней части было два квадратных окна, но ни в одном из них не было стекол, и непроглядная тьма внутри странного маленького помещения, казалось, просто смотрела на нас.

И тут я внезапно кое-что увидел ... Огромная лохматая голова с рыжими волосами медленно показалась в поле зрения в иллюминаторе по левому борту, ближайшем к нам.

“ Боже мой! Что это, капитан? - крикнул я. Но звук исчез, пока я говорил.

“Что?” - спросил он, подпрыгнув от того, как я пропела.

“ В окне по левому борту, сэр, - сказал я. “ Большая рыжеволосая голова. Он подошел прямо к окну, а затем исчез в одно мгновение.

Шкипер подошел прямо к маленькому темному окошку и направил свой фонарь в темноту. Он посветил вокруг фонариком, затем убрал фонарь.

“Чушь собачья, чувак!” - сказал он. “Вот уже дважды тебе что-то мерещится. Немного расслабь нервы!”

“Я действительно видел это!” Сказал я почти сердито. “Это было похоже на большую рыжеволосую голову...”

“Убери это, Дюпри!” - сказал он, хотя и без насмешки. “Дом абсолютно пуст. Подойдите к двери, если адские каменщики, которые ее строили, взялись за двери! Тогда вы увидите сами. Тем не менее, держите свои топоры наготове, ребята. У меня такое чувство, что здесь на борту происходит что-то довольно странное.

Мы обошли маленький дом с задней стороны и увидели то, что показалось нам дверью.

Шкипер нащупал странную ручку странной формы и толкнул дверь, но она крепко держалась.

“ Сюда, один из вас! - сказал он, отступая назад. “ Врежьте по этому вашему топору. Лучше воспользуйся задней дверью.

Один из мужчин шагнул вперед и отступил в сторону, давая ему место. От удара его топора дверь разлетелась на куски с точно таким же звуком, какой издает тонкая каменная плита, когда ее ломают.

“ Стоун! Я услышал, как капитан пробормотал себе под нос. “Клянусь жвачкой! Кто она?”

Я не стал дожидаться Шкипера. Он немного вывел меня из себя, и я с грохотом вошел в открытую дверь, высоко подняв лампу и держа топор наготове; но там ничего не было, кроме каменной скамьи, идущей по кругу, за исключением того места, где дверь выходила на палубу.

- Нашли своего рыжеволосого монстра? - спросил Шкипер, стоявший рядом со мной.

Я ничего не сказал. Внезапно я осознал, что он весь подскочил от какого-то необъяснимого страха. Я видел, как его взгляд блуждает по всему телу. И тут его взгляд встретился с моим, и он увидел, что я понял. Он был человеком, почти бесчувственным к страху, то есть к страху перед опасностью в том, что я мог бы назвать любой нормальной формой плавания. И эта ощутимая нервозность сильно подействовала на меня. Очевидно, он делал все возможное, чтобы подавить ее; и делал все, что мог, чтобы скрыть это. Я внезапно проникся к нему теплым чувством понимания и испугался, как бы мужчины не догадались о его состоянии. Забавно, что в тот момент я был способен осознавать что-либо, кроме своего собственного сбитого с толку страха и ожидания, что в любой момент могу столкнуться с чем-то чудовищным. И все же я точно описываю свои чувства, когда я стоял там, в доме.

“ Не попробовать ли нам спуститься вниз, сэр? - Сказал я и повернулся туда, где пролет каменных ступеней вел вниз, в кромешную тьму, откуда поднимался странный, сырой запах. sea...an невесомая смесь рассола и темноты.

“ Достойный Дюпри ведет фургон! ” сказал Шкипер, но теперь я не чувствовал раздражения. Я знал, что он должен скрывать свой испуг, пока снова не возьмет себя в руки; и я думаю, он каким-то образом чувствовал, что я поддерживаю его. Теперь я вспоминаю, что спускался по лестнице в ту непостижимую и древнюю каюту, осознавая в тот момент состояние капитана не меньше, чем ту необычную вещь, которую я только что увидел в маленьком окне, или мой собственный страх перед тем, что мы можем увидеть в любой момент.

Пока я шел, капитан был у меня за плечом, а за ним шел Третий помощник, а затем матросы, все гуськом, потому что лестница была узкой.

Я отсчитал семь ступенек вниз, и на восьмой моя нога шлепнулась в воду. Я низко поднял лампу и уставился на нее. Я не заметил ни малейшего отражения и теперь понял, что это было из-за странной, тусклой, сероватой пены, тонким слоем лежавшей на воде и, казалось, соответствовавшей цвету камня, из которого были сложены ступени и переборки.

“Стой!” Я сказал. “Я в воде!”

Я медленно опустил ногу и сделал следующий шаг. Затем постучал топором и нащупал пол внизу. Я спустился вниз и встал по бедра в воде.

“ Все в порядке, сэр, ” сказал я, внезапно перейдя на шепот. Я поднял лампу повыше и быстро огляделся.

“ Здесь неглубоко. Здесь две двери....

Говоря это, я взмахнул топором, потому что внезапно понял, что одна из дверей приоткрыта. Пока я смотрел, мне показалось, что оно движется, и я мог бы вообразить, что по покрытой мутной пеной воде ко мне приближается неясная волна.

“ Дверь открывается! - Громко сказал я, внезапно почувствовав тошноту. - Осторожно!

Я попятился от двери, вглядываясь; но ничего не произошло. И внезапно я овладел собой, потому что понял, что дверь не двигается. Она вообще не двигалась. Она была просто приоткрыта.

“Все в порядке, сэр”, - сказал я. “Она не открывается”.

Я снова сделал шаг вперед, к дверям, когда шкипер и Третий помощник одним прыжком спустились вниз, окатив меня водой.

Думаю, я даже тогда почувствовал, что у капитана все еще были “нервы”, но он хорошо это скрывал.

“ Попробуйте открыть дверь, мистер. Я перегорел свою чертову лампу!” - прорычал он Третьему помощнику, который толкнул дверь справа от меня, но она не открылась дальше чем на девять или десять дюймов, которые были приоткрыты.

- Вот этот, сэр, - прошептал я и поднес фонарь к закрытой двери слева от меня.

“Попробуйте”, - сказал Шкипер вполголоса. Мы так и сделали, но это тоже было исправлено. Я внезапно взмахнул топором и сильно ударил по двери в центре главной панели, и вся она разлетелась на каменные осколки, которые с глухим плеском улетели в темноту за ней.

“ Боже мой! - воскликнул Шкипер испуганным голосом, ибо мой поступок был таким мгновенным и неожиданным. Через мгновение он покрыл свой промах предупреждением:

“ Берегись плохого воздуха! Но я уже был внутри с лампой и ловко держал топор. Здесь не было плохого воздуха, потому что прямо напротив меня в борту корабля была дыра, в которую я мог бы просунуть обе руки, чуть выше уровня покрытой пеной воды.

Место, в которое я вломился, было чем-то вроде хижины; но оно казалось странным, сырым и слишком узким, чтобы в нем можно было дышать; и куда бы я ни поворачивался, я видел камень. Третий помощник и Шкипер одновременно выразили отвращение к сырой мрачности этого места.

“Он весь из камня”, - сказал я и изо всех сил ударил топором по передней стенке чего-то вроде приземистого шкафа, который был встроен в кормовые переборки. Она обрушилась с грохотом расколотого камня.

“ Пусто! - Воскликнул я и тут же отвернулся.

Шкипер и Третий помощник вместе с матросами, которые теперь заглядывали в дверь, столпились снаружи; и в этот момент я сунул топор под мышку и просунул руку в лопнувший каменный сундук. Дважды я проделывал это почти со скоростью молнии и засовывал то, что видел, в боковой карман своего пальто. Затем я шел за остальными; и никто из них ничего не заметил. Что касается меня, то я дрожал от возбуждения так, что у меня задрожали колени, потому что я уловил безошибочный блеск драгоценных камней и схватился за них в одно мгновение.

Интересно, может ли кто-нибудь понять, что я чувствовал в тот момент? Я знал, что, если моя догадка верна, в тот единственный чудесный момент я обрел силу, которая вознесла бы меня из утомительной жизни обычного обывателя к легкой жизни, которая была моей в ранние годы. Говорю вам, в тот момент, когда я, пошатываясь, почти вслепую выходил из этой темной маленькой квартирки, у меня и в мыслях не было о каком-либо ужасе, который мог таиться в этом невероятном судне, там, на плаву, в бескрайней Атлантике.

Меня переполняла одна ослепляющая мысль, что, возможно, я богат! И я хотел как можно скорее куда-нибудь уехать один, чтобы убедиться, прав ли я. Кроме того, если бы я мог, я намеревался вернуться к этому странному каменному шкафу, если представится такая возможность; ибо я знал, что две пригоршни, которые я схватил, многое оставили после себя.

Только, что бы я ни делал, я не должен позволять никому догадываться; ибо тогда я, вероятно, потерял бы все или мне досталась бы лишь ничтожно малая доля того богатства, которое, как я верил, заключалось в этих блестящих вещицах в боковом кармане моего пальто.

Я сразу же начал задаваться вопросом, какие еще сокровища могут быть на борту; и тут внезапно я понял, что Капитан обращается ко мне:

“ Свет, Дюпри, черт бы тебя побрал! ” сердито говорил он тихим голосом. “ Что с тобой такое? Подними его повыше.

Я взял себя в руки и поднял лампу над головой. Один из мужчин замахнулся топором, чтобы выбить дверь, которая, казалось, вечно стояла приоткрытой; а остальные отступили, давая ему место. Грохот! взмахнул топор, и половина двери рухнула внутрь ливнем битого камня, оставляя зловещие всплески в темноте. Мужчина ударил еще раз, и остальная часть двери отвалилась, с угрюмым шлепком упав в воду.

“ Лампа, ” пробормотал капитан. Но я снова взял себя в руки и медленно шагнул вперед по пояс в воде, еще до того, как он заговорил.

Я сделал пару шагов внутрь через черный зев дверного проема, а затем остановился и поднял лампу так, чтобы лучше разглядеть это место. Когда я сделал это, я помню, как напряженная тишина поразила меня. Каждый из нас, должно быть, задерживал дыхание; и, должно быть, была какая-то тяжесть либо в воде, либо в плававшей в ней пене, которая не давала ей ударяться о переборки при наших движениях.

Сначала, держа лампу (которая плохо горела), я не мог определить ее правильное положение, чтобы показать мне что-либо, за исключением того, что я находился в очень большой каюте для такого маленького судна. Затем я увидел, что по центру проходит стол, и его верхушка находится не более чем в нескольких дюймах над водой. По обе стороны от него возвышались спинки того, что, очевидно, представляло собой два ряда массивных, старинных на вид стульев. На дальнем конце стола находилось что-то огромное, неподвижное, горбатое.

Я несколько мгновений смотрел на это; затем сделал три медленных шага вперед и снова остановился, потому что при свете лампы предмет превратился в фигуру огромного мужчины, сидевшего в конце стола, опустив лицо на руки. Я был поражен и внезапно затрепетал от новых страхов и смутных невозможных мыслей. Не двигаясь ни на шаг, я поднес фонарь ближе, на расстояние вытянутой руки.… Человек был сделан из камня, как и все на этом необычном корабле.

“ Эта нога! ” раздался внезапно срывающийся голос капитана. “ Посмотрите на эту ногу! Его голос звучал удивительно пугающе и гулко в этой тишине, и слова, казалось, резко отражались от смутно видимых переборок.

Я направил луч фонаря на правый борт и увидел, что он имел в виду — огромная человеческая ступня торчала из воды по правую руку от стола. Она была огромной. Я никогда не видел такой огромной ступни. И она тоже была из камня.

А потом, присмотревшись, я увидел, что над водой, у переборки, торчит огромная голова.

“ Я сошел с ума! - Воскликнул я вслух, увидев кое-что еще, более невероятное.

“Боже мой! Посмотрите на волосы на голове!” - сказал капитан.… “Они растут!” - крикнул он еще раз.

Я искал. На огромной голове стала видна огромная масса рыжих волос, которые уверенно и безошибочно поднимались вверх, пока мы наблюдали за этим.

“Это то, что я видел в окне!” Сказал я. “Это то, что я видел в окне!" Я же сказал тебе, что видел это!”

- Перестань, Дюпри, - тихо сказал Третий помощник.

“ Давайте убираться отсюда! ” пробормотал один из мужчин. Двое или трое из них выкрикнули одно и то же, а затем, через мгновение, понеслись вверх по лестнице.

Я онемел и застыл на месте. Волосы на огромной голове встали дыбом ужасным живым образом, развеваясь и шевелясь. Она струилась по лбу и резко распространялась по всему гигантскому каменному лицу, полностью скрывая черты. Внезапно я яростно выругался в адрес этой твари и замахнулся на нее своим топором. Затем я бешено попятился к двери, в своей яростной спешке поднимая пену до балок палубы. Я добрался до лестницы, ухватился за каменные перила, выполненные в виде веревки, и таким образом вынырнул из воды. Я добрался до рубки, где видел огромную шевелюру. Я выскочил через дверной проем на палубу и почувствовал, как ночной воздух ласкает мое лицо.… Боже! Я побежал вперед по палубам. В носовой части корабля послышались крики и топот бегущих ног. Кто-то из матросов кричал, чтобы они садились в лодку, но Третий помощник кричал, что они должны подождать меня.

“Он идет”, - крикнул кто-то. И тут я оказался среди них.

“Включи лампу погромче, идиот”, - раздался голос капитана. “Это как раз то место, где нам нужен свет!”

Я взглянул вниз и понял, что моя лампа почти погасла. Я включил его погромче, и он вспыхнул и снова начал уменьшаться.

“Эти проклятые мальчишки так и не наполнили его”, - сказал я. “Они заслуживают того, чтобы им свернули шеи”.

Люди буквально валились за борт, а шкипер торопил их.

“Спускаюсь с тобой в лодку”, - сказал он мне. “Дай мне лампу. Я передам ее вниз. Пошевеливайся!”

К капитану, очевидно, вернулось самообладание. Это больше походило на человека, которого я знал. Я передал ему лампу и спустился за борт. Все остальные уже ушли, и Третий помощник уже ждал их на корме.

Когда я приземлился на носовую часть, с борта корабля внезапно донесся странный шум — звук, как будто какой-то каменный предмет катился по наклонной палубе с кормы. В этот единственный момент на меня снизошло то, что вы действительно могли бы назвать “ужасами”. Казалось, я внезапно смог поверить в невероятные возможности.

“ Каменные люди! - крикнул я. “ Прыгайте, капитан! Прыгайте! Прыгайте! Судно, казалось, странно кренится.

Внезапно Капитан выкрикнул что-то, чего никто из нас в лодке не понял. На борту корабля раздалась череда оглушительных звуков, и я увидел, как его огромная тень вырисовалась на фоне тонкого тумана, когда он внезапно повернулся с лампой. Он дважды выстрелил из своего револьвера.

“Волосы!” - Закричал я. - Посмотри на волосы! - крикнул я.

Мы все видели это — огромную копну рыжих волос, которые, как мы видели, заметно росли на чудовищной каменной голове внизу, в хижине. Он поднялся над поручнями, и на мгновение воцарилась напряженная тишина, во время которой я услышал, как капитан ахнул. Третий помощник шесть раз выстрелил в эту штуку, и я обнаружил, что приставляю весло к борту этого отвратительного судна, чтобы подняться на борт.

Как только я это сделал, раздался ужасающий грохот, сотрясший каменный корабль спереди и сзади, и он начал наклоняться, а мое весло соскользнуло и упало в лодку. Затем голос капитана что-то сдавленно прокричал над нами. Корабль дернулся вперед и остановился. Затем раздался еще один грохот, и он качнулся в нашу сторону; затем снова в сторону от нас. Движение в сторону от нас продолжалось, и смутно виднелась округлость днища судна. Над нами раздался звон бьющегося стекла, и тусклый отблеск света на борту исчез. Затем судно отделилось от нас с огромным всплеском. Огромная волна накатила на нас из ночи и наполовину заполнила лодку.

Лодка чуть не перевернулась, затем выровнялась и вскоре обрела устойчивость.

“ Капитан! ” крикнул Третий помощник. “ Капитан! Но оттуда не доносилось ни звука; только вскоре из ночи донеслось странное журчание воды.

- Капитан! - крикнул он еще раз, но его голос просто затерялся в темноте.

“Она затонула!” Сказал я.

“ Уберите весла! ” крикнул Третий. “ Налегайте спинами. Не останавливайтесь, чтобы вычерпать воду!

В течение получаса мы медленно кружили над этим местом. Но странное судно действительно затонуло и погрузилось в тайну морских глубин вместе с ее загадками.

Наконец мы закончили и вернулись к Альфреду Джессопу.

Теперь я хочу, чтобы вы осознали, что то, что я вам рассказываю, - это простая история, подтверждающая факт. Это не сказка, и я еще не закончил; и я думаю, что эта история должна доказать вам, что в море действительно происходят очень странные вещи и всегда будут происходить, пока существует мир. Это дом всех тайн; ибо это единственное место, которое людям действительно трудно исследовать. Теперь просто послушайте:

Помощник капитана время от времени звонил в колокол, и поэтому мы довольно быстро вернулись, слыша странное повторение эхом звуков наших весел; но мы так и не произнесли ни слова, потому что никто из нас не хотел снова слышать это отвратительное эхо после того, что мы только что пережили. Я думаю, у всех нас было предчувствие, что в ту ночь на борту произошло что-то немного адское.

Мы поднялись на борт, и Третий объяснил Помощнику капитана, что произошло, но он вряд ли поверил этой байке. Однако делать было нечего, оставалось только ждать рассвета, поэтому нам велели оставаться на палубе и держать глаза и уши открытыми.

Одно то, что Помощник капитана показал, что наша история произвела на него большее впечатление, чем он хотел бы признать. Он приказал прикрепить все корабельные фонари по всей палубе к мачтам; и он никогда не приказывал нам сдавать ни топоры, ни абордажные сабли.

Пока мы бродили по палубам, я воспользовался случаем взглянуть на то, что я прихватил. Говорю вам, то, что я обнаружил, заставило меня почти забыть Шкипера и все те странные вещи, которые произошли. У меня в кармане было двадцать шесть камней, и четыре из них были бриллиантами, соответственно весом 9, 11, 131/2 и 17 карат, то есть неограненными. Я кое-что знаю об алмазах. Я не собираюсь рассказывать вам, как я узнал то, что знаю, но я бы не взял и тысячи фунтов за эти четыре штуки, которые лежали у меня в руке. Там же был большой тусклый камень, который внутри казался красным. Я бы выбросил его за борт, я так мало думал о нем; только я утверждал, что это должно быть что-то особенное, иначе его никогда бы не было среди этой кучи. Господи! но я плохо понимал, что у меня получилось; не тогда. Да ведь эта штука была размером с грецкий орех. Возможно, вам покажется забавным, что сначала я подумал о четырех бриллиантах; но, видите ли, я узнаю бриллианты, когда вижу их. Это вещи, в которых я разбираюсь; но я никогда не видел рубина, необработанного, ни до, ни после. Боже милостивый! И подумать только, я бы не задумываясь выбросил его за борт!

Видите ли, многие камни не представляли собой ничего особенного, то есть их не было на современном рынке. Там были два крупных топаза, несколько ониксов и корелианцев — ничего особенного. Там было пять золотых слитков примерно по две унции каждый. А потом приз — один подмигивающий зеленый чертик изумруда. Нужно хорошо знать изумруд, чтобы найти в нем “глаз” в грубой форме; но он там есть — глаз какого-то скрытого дьявола, пристально смотрящего на вас. Да, я уже видел изумруд раньше и знал, что в одном только этом камне у меня много денег.

И тут я вспомнил, что упустил, и проклял себя за то, что не схватился в третий раз. Но это чувство длилось всего мгновение. Я подумал о той ужасной доле, которая выпала на долю шкипера; в то время как я стоял в безопасности под одной из ламп, с целым состоянием в руках. И затем, внезапно, как вы можете понять, мой разум наполнился безумным удивлением и замешательством от того, что произошло. Я почувствовал, насколько абсурдно неэффективным было мое воображение, чтобы понять из всего этого что-либо понятное, за исключением того, что Капитан, несомненно, исчез, и мне так же определенно невероятно повезло.

Часто во время ожидания я останавливался, чтобы взглянуть на вещи, которые были у меня в кармане; всегда следя за тем, чтобы никто на палубах не подошел ко мне и не увидел, на что я смотрю.

Внезапно по палубам разнесся резкий голос помощника капитана:

“ Позовите доктора, кто-нибудь из вас, - сказал он. - Скажите ему, чтобы развел огонь и сварил кофе.

“Есть, сэр”, - сказал один из мужчин, и я понял, что над морем смутно разгорается рассвет.

Полчаса спустя “доктор” высунул голову из двери камбуза и крикнул, что кофе готов.

Вахта внизу вышла наружу, и они вместе с вахтой были на палубе, все сидели вдоль рангоута, который лежал под левым поручнем.

С рассветом мы постоянно наблюдали за бортом, но даже сейчас ничего не могли разглядеть, потому что тонкий туман все еще низко висел над морем.

“ Слышите? ” внезапно спросил один из мужчин. И в самом деле, звук, должно быть, был слышен на полмили вокруг.

— Ооааз, ооааз, арр, арррр, оооаз...

- Клянусь Богом! - воскликнул Таллетт, еще один стражник. - Это отвратительно слышать.

“Смотри!” Я сказал. “Что это там?”

Туман рассеивался под воздействием восходящего солнца, и огромные фигуры, казалось, возвышались, наполовину видимые, по левому борту. Прошло несколько минут, пока мы смотрели. Затем, внезапно, мы услышали голос Помощника капитана:

“Всем подняться на палубу!” - кричал он по палубам.

Я пробежал несколько шагов на корму.

- Обе вахты вышли, сэр, - крикнул я.

“ Очень хорошо! ” сказал помощник. “ Держите все под рукой. У некоторых из вас есть топоры. Остальным лучше взять по батончику "кэпс-н-батончику" и приготовиться, пока я не выясню, что это за дьявольщина там, снаружи.

“ Есть, есть, сэр, ” сказал я и повернулся вперед. Но передавать приказ Помощника не было необходимости, потому что матросы услышали и бросились к перекладинам, которые, как известно любому моряку, представляют собой довольно увесистую дубину. Мы снова выстроились вдоль поручней и уставились вдаль по левому борту.

“Берегитесь, морские разбойники!” - кричал Тимоти Голт, огромный ирландец, возбужденно размахивая клюшкой и вглядываясь через перила в туман, который по мере того, как рос день, постепенно редел.

Внезапно раздался одновременный крик: “Камни!” — закричали все.

Я никогда не видел такого зрелища. Когда туман наконец рассеялся, мы смогли их разглядеть. Все море по левому борту было буквально изрезано далеко идущими скалистыми рифами. Местами рифы были просто погружены в воду, но в других местах они поднимались в виде необычных и фантастических скальных шпилей, арок и островов из зазубренных скал.

“Иосафат!” Я услышал крик Третьего помощника. “Посмотрите на это, мистер! Посмотрите на это! Господи! как мы провели лодку через это, не затопив ее!”

В тот момент все было так тихо, все матросы просто смотрели в изумлении, что я слышал каждое слово, доносившееся с палубы.

“Где-то наверняка произошло подводное землетрясение”, - услышал я голос первого помощника. “Дно моря здесь просто раскинулось, тихое и ласковое, ночью; и, по милости Божьей, мы сейчас не на вершине одного из этих украшений”.

А потом, знаете, я все это увидел. Все, что раньше казалось безумным и невозможным, стало естественным; хотя, тем не менее, все это было удивительно и чудесно.

Ночью произошло медленное поднятие морского дна вследствие некоторого воздействия Внутреннего давления. Скалы поднимались так плавно, что не издавали ни звука; и каменный корабль поднялся вместе с ними из морских глубин. Очевидно, она лежала на одном из затопленных рифов, и поэтому нам показалось, что она просто плавает в море. И она объясняла шум воды, который мы слышали. Она, можно сказать, была от природы полной, и ей потребовалось больше времени, чтобы слить воду, чем подняться. Вероятно, у нее было несколько больших дырок в заднице. Я начал понемногу “зондировать почву”, как я мог бы назвать это на матросском языке. Природные чудеса моря превзошли все когда-либо существовавшие выдумки!

Помощник крикнул нам, чтобы мы снова управляли лодкой, и велел Третьему помощнику отвести ее туда, где мы потеряли Шкипера, и в последний раз осмотреться, на случай, если где-нибудь поблизости появится шанс найти тело Старика.

“ Поставьте человека на носу, чтобы высматривал затонувшие камни, мистер, ” сказал помощник Третьему, когда мы отчалили. “ Идите помедленнее. Ветра еще какое-то время не будет. Посмотри, сможешь ли ты установить, что издавало эти звуки, пока осматриваешься.

Мы преодолели примерно тридцать морских саженей чистой воды и через минуту оказались между двумя огромными скальными арками. Именно тогда я понял, что повторение нашего гребка было эхом от них по обе стороны от нас. Даже при солнечном свете было странно снова услышать тот же самый странный звук, отдающийся эхом в соборе, который мы слышали в темноте.

Мы прошли под огромными арками, сплошь покрытыми глубоководной слизью. И вскоре мы направлялись прямо к пролому, где два низких рифа обрывались к вершине огромной подковы. Мы тянули около трех минут, а затем Третий дал команду к массовому вытягиванию.

- Бери багор, Дюпри, - сказал он, - иди на нос и смотри, чтобы мы ни во что не врезались.

- Есть, сэр, - сказал я и взялся за весло.

- Осторожно уступите дорогу еще раз! - сказал Третий, и лодка продвинулась вперед еще на тридцать или сорок ярдов.

“ Мы прямо на рифе, сэр, - сказал я через некоторое время, глядя вниз поверх носа. Я щелкнул багром. “Здесь около трех футов воды, сэр”, - сказал я ему.

“ Тяни изо всех сил, - приказал Третий. “ Думаю, мы прямо над скалой, где прошлой ночью нашли пакет с ромом. Он перегнулся через борт и посмотрел вниз.

“ На скале, прямо под носом лодки, есть каменная пушка, ” сказал я. Сразу после этого я крикнул:

“ Вот волосы, сэр! Вот волосы! Они на рифе. Их двое! Их трое! На пушке есть один!”

“ Ладно! Ладно, Дюпри! Сохраняй спокойствие, - сказал Третий помощник. “ Я их вижу. У тебя достаточно ума, чтобы не быть суеверным, теперь, когда все объяснилось. Это что-то вроде большой мохнатой морской гусеницы. Проткни одну своим багром.

Я так и сделал, немного устыдившись своего внезапного замешательства. Существо, как тигр, метнулось к багру. Она обвивалась вокруг багра, в то время как задние части ее оставались прикрепленными к скале, и я мог вырвать багор из ее хватки не больше, чем флай; хотя я тянул, пока не вспотел.

“ Приставь к нему острие своей абордажной сабли, Уорли, - сказал Третий помощник. - Проткни его насквозь.

Носовое весло повиновалось, и зверь отпустил багор и свернулся вокруг куска скалы, став похожим на огромный клубок рыжих волос.

Я вытащил багор и осмотрел его.

“Боже мой!” - Воскликнул я. “ Вот что убило Старика — одна из этих тварей! Посмотри на все эти отметины на дереве, там, где оно вцепилось в него примерно сотней ног.

Я передал багор на корму Третьему помощнику, чтобы тот посмотрел.

- Полагаю, они настолько опасны, насколько это вообще возможно, сэр, - сказал я ему.

- Напоминает африканских многоножек, только они достаточно большие и сильные, чтобы убить слона, я думаю.

“Не наклоняйтесь все на один борт лодки!” - крикнул Третий помощник, когда матросы уставились на него. “Возвращайтесь на свои места. Уступите дорогу, там!… Внимательно следи за любыми признаками корабля или капитана, Дюпри.

Почти час мы ходили взад и вперед по рифу, но больше никогда не видели ни каменного корабля, ни Старика. Странное судно, должно быть, скатилось на огромные глубины, которые лежали по обе стороны рифа.

Перегнувшись через борт и все это время пристально глядя вниз на затопленные скалы, я смог разобрать почти все, кроме различных необычных звуков.

По пушке было безошибочно ясно, что корабль, поднятый со дна моря вместе с поднятием рифа, изначально был обычным деревянным судном того времени, которое было далеко от нашего. На морском дне она, очевидно, подверглась какому-то естественному процессу минерализации, и это объясняло ее каменистый вид. Каменные люди, очевидно, были людьми, утонувшими в ее каюте, и их опухшие ткани подверглись тому же естественному процессу, который, однако, также покрыл их толстой коркой, так что их размер, по сравнению с нормальным, был огромным.

Тайну волос я уже разгадал; но, помимо всего прочего, оставался еще тот оглушительный хлопок, который мы слышали. Возможно, это было объяснено позже, когда мы в последний раз осматривали скалы к западу, прежде чем вернуться на наш корабль. Здесь мы обнаружили лопнувшие и распухшие тела нескольких необычных глубоководных существ, относящихся к разновидности угрей. При жизни они, должно быть, имели в обхвате много футов, а тот, который мы приблизительно измерили веслом, был, должно быть, футов сорока в длину. Они, по-видимому, лопнули, когда их подняло от огромного давления морских глубин к легкому давлению воздуха над водой, и, следовательно, могли объяснять громкие звуки, которые мы слышали; хотя лично я склонен думать, что эти громкие удары, скорее всего, были вызваны раскалыванием скал под новыми нагрузками.

Что касается ревущих звуков, я могу только заключить, что они были вызваны особым видом грампусоподобной рыбы огромных размеров, которую мы нашли мертвой и сильно раздутой на одном из скалистых массивов. Эта рыба, должно быть, весила по меньшей мере четыре или пять тонн, и когда ее ткнули тяжелым веслом, из ее своеобразного рта в форме рыла вырвался низкий, хриплый звук, похожий на слабую имитацию ужасных звуков, которые мы слышали прошлой ночью.

Рассматривая явно резные перила, похожие на веревку, тянущуюся вверх по лестнице в каюту, я понимаю, что когда-то это, несомненно, была настоящая веревка.

Вспоминая тяжелые, грохочущие звуки на борту, сразу после того, как я спустился в лодку, я могу только предположить, что они были изданы каким-то каменным предметом, возможно, окаменевшим орудийным лафетом, который катился по палубе, когда корабль начал соскальзывать со скал, а носовая часть все ниже погружалась в воду.

Меняющиеся огоньки, должно быть, были сильно фосфоресцирующими телами некоторых глубоководных существ, передвигавшихся по вздыбленным рифам. Что касается гигантского всплеска, который раздался в темноте перед лодкой, то это, должно быть, произошло из-за того, что какая-то большая часть поднятой скалы перевернулась и скатилась обратно в море.

Никто на борту так и не узнал о драгоценностях. Я позаботился об этом! Я неудачно продал рубин, так я слышал с тех пор; но я не ропщу даже сейчас. Только за это я получил двадцать три тысячи фунтов от лондонского торговца. Позже я узнал, что он заработал на этом вдвое больше; но я не хочу портить себе удовольствие ворчанием. Я часто задаюсь вопросом, как камни и прочее попало туда, где я их нашел; но, по-моему, на корабле были ружья, как я уже рассказывал; и, по слухам, в море случаются всякие вещи; да, клянусь Богом!

Запах — о, который, я думаю, был вызван поднятием всей этой глубоководной слизи, чтобы человеческие носы могли ее обонять.

Эта пряжа, конечно же, известна в морских кругах и кратко упоминалась в старом Навигационном Меркурии 1879 года. Серия вулканических рифов (исчезнувших в 1883 году) была нанесена на карту под названием “Отмели и рифы Альфреда Джессопа”; названы в честь нашего капитана, который обнаружил их и погиб на них.

ТО , ЧТО ПРЯЧЕТСЯ В СОРНЯКАХ

Я.

Это необыкновенная история. Мы пришли с Мыса, и из-за того, что пассаты разносили нас сильнее обычного, мы прошли на несколько сотен миль западнее, чем я когда-либо делал до или после.

Я прекрасно помню ту конкретную ночь, когда это произошло. Я полагаю, то, что произошло, прочно запечатлелось в моей памяти с тысячью мелких деталей, которые обычным способом я бы не запомнил и за час. И, конечно, мы так часто обсуждали это между собой, что это, без сомнения, помогло исправить все, о чем никто не забывал.

Я помню, как мы с помощником капитана расхаживали по наветренной стороне юта и обсуждали различные суеверия старых моллюсков. Я был третьим помощником, и это было между четырьмя и пятью склянками первой вахты, то есть между десятью и половиной шестого. Внезапно он остановился, поднял голову и несколько раз принюхался.

“Честное слово, мистер, - сказал он, - где-то поблизости пахнет ромом. Разве вы не чувствуете его?”

Я раз или два принюхался к легкому воздуху, проникавшему через перекладину; затем подошел к перилам и перегнулся через них, снова принюхиваясь к легкому ветерку. И внезапно я уловил его запах, слабый и приторный, но все же смутно напоминающий о чем-то, что я когда-то ощущал раньше.

“ Я чувствую какой-то запах, мистер Ламмарт, ” сказал я. - Я почти мог бы назвать это, и все же почему-то не могу. Я уставился в темноту с наветренной стороны. “ Кажется, ты чувствуешь какой-то запах? - Спросил я его.

“Сейчас я ничего не чувствую”, - ответил он, подходя и становясь рядом со мной. “Это снова исчезло. Нет! Клянусь Юпитером! вот опять. Боже мой! Фух!”

Теперь запах был повсюду, наполняя ночной воздух. В нем все еще было что-то неуловимо знакомое, и все же это было на удивление странно, и, более того, это было, безусловно, просто отвратительно.

Зловоние становилось все сильнее, и вскоре помощник капитана попросил меня сходить на нос и посмотреть, заметил ли что-нибудь впередсмотрящий. Когда я добрался до проломленной головы фокса, я окликнул мужчину, чтобы узнать, почувствовал ли он какой-нибудь запах.

“Чувствуете какой-нибудь запах, сэр?” - пропел он. “Прыгающие жаворонки! Я бы подумал, что чувствую. Я вполне доволен этим”.

Я взбежал по ветхим ступенькам и встал рядом с ним. Запах там, наверху, был, конечно, очень отчетливый, и, насладившись им несколько мгновений, я спросил его, не думает ли он, что это может быть мертвый кит. Но он очень настаивал на том, что этого не могло быть, поскольку, по его словам, он почти пятнадцать лет проработал на китобойных судах и знал запах мертвого кита, “как вы бы почувствовали запах плохого виски, сэр”, как он выразился. “ Это не кит, но Бог его знает, что это. Я думаю, это Дэви Джонс вышел передохнуть.

Я оставался с ним несколько минут, вглядываясь в темноту, но ничего не мог разглядеть; потому что, даже если бы рядом с нами было что-то большое, я сомневаюсь, что смог бы разглядеть это, настолько черной была ночь, без видимых звезд, и со смутной, тусклой дымкой, делающей корабль нечетким.

Я вернулся к помощнику капитана и доложил, что впередсмотрящий жаловался на запах, но ни он, ни я не смогли разглядеть в темноте ничего, что могло бы объяснить это.

К этому времени странный, отвратительный запах, казалось, был во всем воздухе вокруг нас, и помощник капитана велел мне спуститься вниз и закрыть все иллюминаторы, чтобы изгнать отвратительный запах из кают и салона.

Когда я вернулся, он предложил закрыть двери кают-компании, и после этого мы снова принялись расхаживать по юту, обсуждая необычный запах и время от времени останавливаясь, чтобы вглядеться в ночь на корабле через бинокли ночного видения.

“Я скажу вам, на что это похоже, мистер, ” однажды заметил помощник капитана, “ и это похоже на старую развалину, на борту которой я однажды плавал в Северной Атлантике. Она была настоящей старожилкой, и от нее у всех нас мурашки по коже. Там была просто забавная, промозглая, мутноватая трюмная вода столетней давности, мертвецы и водоросли. Я не могу перестать думать, что мы где-то рядом с каким-то одиноким старым пароходом; и хорошо, что нам осталось не так уж много пути!”

“ Ты заметил, какая всемогущая тишина воцарилась за последние полчаса или около того? - Спросил я чуть позже. “Это, должно быть, туман сгущается”.

“Это туман”, - сказал помощник, подходя к поручням и вглядываясь в окно. “Боже милостивый, что это?” - добавил он.

Что-то сбило с его головы шляпу, и она с резким стуком упала к моим ногам. И вдруг, знаете, у меня возникло предчувствие чего-то ужасного.

“ Отойдите от поручня, сэр! - Быстро! - приказал я, одним прыжком схватил его за плечи и оттащил назад. “Отойди от борта!”

“ Что случилось, мистер? он зарычал на меня и высвободил плечи. “ Что с тобой? Это ты сбил с меня кепку? Он наклонился и нащупал его, и в этот момент я услышал, как что-то безошибочно возится у поручня, с которого только что отошел помощник капитана.

“Боже мой, сэр!” Я сказал: “Там что-то есть. Слушайте!”

Помощник капитана напрягся, прислушиваясь; затем он услышал это. Ни с того ни с сего казалось, что там, в темноте, менее чем в двух саженях от нас, что-то ощупывает перила и трется о них.

“ Кто там? ” быстро спросил помощник. Затем, поскольку ответа не последовало: “ Что, черт возьми, это за носовой платок? Кто там изображает козла отпущения? Он сделал быстрый шаг в темноте к перилам, но я поймал его за локоть.

“ Не уходите, мистер! - Не уходите! - сказал я почти шепотом. “ Это не один из мужчин. Дай мне прикурить.

“ Тогда быстрее! ” сказал он, и я повернулся, побежал на корму к нактоузу и выхватил зажженную лампу. Сделав это, я услышал, как помощник капитана что-то крикнул из темноты странным голосом. Раздался резкий, громкий, дребезжащий звук, а затем грохот, и тут же помощник капитана заорал мне, чтобы я поторопился со светом. Его голос менялся даже тогда, когда он кричал, и издавал нечто, что было ближе к крику, чем что-либо еще. Раздались два громких, глухих удара и необычайный задыхающийся звук; а затем, когда я мчался по юту, раздался оглушительный звон бьющегося стекла и сразу наступила тишина.

“ Мистер Ламмарт! - Крикнул я. “ Мистер Ламмарт! И тут я добрался до того места, где сорок секунд назад оставил помощника, но его там не было.

“ Мистер Ламмарт! - Крикнул я снова, держа фонарь высоко над головой и быстро оборачиваясь, чтобы посмотреть назад. При этом моя нога заскользила по чему-то скользкому, и я с оглушительным стуком рухнул на палубу, разбив лампу и погасив свет.

В одно мгновение я снова был на ногах. Я на мгновение потянулся за лампой и в этот момент услышал пение матросов с главной палубы и топот их ног, когда они бежали на корму. Я нашел разбитую лампу и понял, что она бесполезна; тогда я бросился к трапу и через полминуты вернулся с большой салонной лампой в руках.

Я снова побежал на нос, прикрываясь верхним краем стеклянной трубы от сквозняка, и пламя большого фонаря, казалось, делало с наветренной стороны юта светлой, как днем, за исключением тумана, который придавал всему некоторую расплывчатость.

Там, где я оставил помощника, на палубе была кровь, но нигде не было никаких следов самого человека. Я подбежал к наветренному поручню и поднес к нему лампу. На нем была кровь, а сам поручень, казалось, был вывернут какой-то огромной силой. Я протянул руку и обнаружил, что могу пожать ее. Затем я высунулся за борт и, держа лампу на расстоянии вытянутой руки, посмотрел вниз через борт корабля.

“ Мистер Ламмарт! - Крикнул я в ночь и густой туман. “ Мистер Ламмарт! Мистер Ламмарт! Но мой голос, казалось, затерялся, приглушенный и бесконечно слабый, где-то далеко, в клубящейся темноте.

Я слышал сопение и дыхание матросов, ожидавших с подветренной стороны юта. Я резко повернулся к ним, высоко держа лампу.

“Мы что-то слышали, сэр”, - сказал Тарпли, старший матрос в нашей вахте. - Что-нибудь не так, сэр?

“ Помощник ушел, ” сказал я безучастно. “ Мы что-то услышали, и я пошел за лампой нактоуза. Потом он закричал, и я услышал звук разбивающихся вещей, а когда я вернулся, он был уже чист. Я повернулся и снова направил луч фонаря на невидимое море, а мужчины столпились у поручней и в замешательстве смотрели на меня.

“Кровь, сэр”, - сказал Тарпли, указывая. “Там что-то очень странное”. Он махнул огромной рукой в темноту. — Вот это и воняет...

Он так и не закончил, потому что внезапно один из матросов испуганно закричал: “Берегитесь, сэр! Берегитесь, сэр!”

В одну короткую вспышку я увидел, как что-то приблизилось с дьявольской быстротой движения; а затем, прежде чем я успел составить хоть какое-то представление об увиденном, лампа разлетелась вдребезги по палубе юта. В это мгновение мое восприятие прояснилось, и я увидел невероятную глупость того, что мы делали; ибо мы были там, стояли против пустой, непознаваемой ночи, и там, во тьме, несомненно, таилось нечто чудовищное; и мы были в его власти. Мне казалось, я чувствую, как он парит — парит над нами, так что я почувствовал, как по всему моему телу пробежали тошнотворные мурашки.

“Отойди от поручня!” - Крикнул я. “Отойди от поручня!” Послышался топот ног, когда мужчины повиновались, внезапно осознав грозящую им опасность, и я отступил вместе с ними. Как раз в этот момент я почувствовал, как что-то невидимое коснулось моего плеча, и мои ноздри уловили неописуемый запах от чего-то, что двигалось надо мной в темноте.

“ Всем вниз, в салон! - Крикнул я. “ Всем вниз! Не медлите ни минуты!

На темной палубе послышалась суета, а затем матросы беспорядочно скатились по трапу в кают-компанию, падая и проклиная друг друга в темноте. Я крикнул мужчине за рулем, чтобы он присоединился к ним, и последовал за ним сам.

Я наткнулся на мужчин, столпившихся у подножия лестницы и заполнивших коридор, все теснились друг к другу в темноте. Голос шкипера наполнял салон, и он в яростных выражениях требовал объяснить причину столь сильного шума. С койки стюарда послышался голос и чирканье спички, а затем в самом салоне зажглась лампа.

Я протолкался сквозь толпу матросов и обнаружил капитана в кают-компании в спальном костюме, выглядевшего одновременно сонным и сердитым, хотя, возможно, недоумение перевесило все остальные чувства. Он держал в руке фонарь из своей каюты и освещал собравшихся людей.

Я поспешил объясниться и рассказал ему о невероятном исчезновении помощника капитана и о своем убеждении, что рядом с кораблем в тумане и темноте скрывается что-то необычное. Я упомянул о странном запахе и рассказал, как помощник капитана предположил, что нас отнесло течением недалеко от какого-то старого, сгнившего в море заброшенного судна. И, вы знаете, даже когда я облек это в неуклюжие слова, мое воображение начало пробуждаться к ужасному дискомфорту; тысячи ужасных невозможностей моря внезапно стали возможными.

Капитан (его звали Джелди) не стал останавливаться, чтобы одеться, а побежал обратно в свою каюту и через несколько минут вышел оттуда с парой револьверов и пригоршней патронов. Второй помощник выбежал из своей каюты на шум и внимательно выслушал то, что я хотел сказать; а теперь он прыгнул обратно на свою койку и достал свою собственную лампу и большой "Смит-и-вессон", который, очевидно, был заряжен.

Капитан Джелди сунул мне в руки один из своих револьверов с несколькими патронами, и мы начали поспешно заряжать оружие. Затем капитан схватил свою лампу и направился к лестнице, приказав людям, находившимся в салоне, убраться с его пути.

“ Они вам понадобятся, сэр? - Спросил я.

“Нет”, - сказал он. “Нет смысла подвергать их ненужному риску”. Он бросил через плечо: “Сидите здесь тихо, ребята; если вы мне понадобитесь, я позову вас; тогда идите проворнее!”

“Есть, есть, сэр”, - хором ответила вахта; и затем я последовал за капитаном вверх по лестнице, а второй помощник последовал за мной.

Мы поднялись по трапу на безмолвную пустынную корму. Туман сгустился даже за то короткое время, что я пробыл внизу, и не было ни малейшего дуновения ветра. Туман был таким плотным, что, казалось, давил на нас, и две лампы образовывали в тумане нечто вроде светящегося ореола, который, казалось, самым странным образом поглощал их свет.

“Где он был?” - спросил меня капитан почти шепотом.

“ По левому борту, сэр, - сказал я, “ немного в сторону от штурманской рубки и примерно в дюжине футов от поручня. Я покажу тебе точное место.

Мы пошли на нос вдоль того, что раньше было наветренной стороной, двигаясь тихо и настороженно, хотя на самом деле из-за тумана мы мало что могли разглядеть. Однажды, когда я шел впереди, мне показалось, что я услышал неясный звук где-то в тумане, но я не был уверен из-за медленного поскрипывания лонжеронов и снастей, когда судно слегка покачивалось на странной маслянистой зыби. Кроме этого легкого звука и далекого шороха парусины, мягко ударяющейся о мачты, по всему кораблю не было слышно ни звука. Уверяю вас, тишина показалась мне почти угрожающей в том напряженном, нервном состоянии, в котором я находился.

“ Примерно здесь я его и оставил, ” прошептал я капитану несколько секунд спустя. “ Держите фонарь пониже, сэр. На палубе кровь.

Капитан Джелди так и сделал и издал губами легкий звук при виде того, что увидел. Затем, не обращая внимания на мое поспешное предупреждение, он подошел к перилам, высоко держа свою лампу. Я последовал за ним, потому что не мог отпустить его одного; и второй помощник тоже пошел со своей лампой. Они перегнулись через поручень левого борта и направили свои фонари в туман и неведомую темноту за бортом корабля. Я помню, как лампы отбрасывали всего два желтых отблеска в тумане, бесполезных, но каким-то образом делающих необычайно ясными просторы ночи и возможности темноты. Возможно, это странный способ выразить это, но это дает вам представление о влиянии того момента на мои чувства. И все это время, вы знаете, меня не покидало жестокое, пугающее ожидание того, что что-то приближается к нам из этой вечной тьмы и тумана, которые окутывали все море и ночь, так что мы были всего лишь тремя окутанными туманом, скрытыми фигурами, нервно вглядывающимися.

Туман стал таким густым, что мы даже не могли разглядеть поверхность воды за бортом, а впереди и за кормой поручни исчезали в тумане и темноте. А потом, пока мы стояли здесь и смотрели, я услышал, как что-то движется на главной палубе. Я схватил капитана Джелди за локоть.

“ Отойдите от поручней, сэр, ” сказал я чуть громче шепота; и он, мгновенно предчувствуя опасность, отступил назад и позволил мне увлечь его далеко за борт. Второй помощник последовал за ним, и мы втроем стояли в тумане, озираясь по сторонам и крепко сжимая револьверы, а тусклые волны тумана медленно набегали на фонари смутными завитками.

- Что вы слышали, мистер? - спросил капитан через несколько мгновений.

“ТСС!” Я пробормотал. “Вот опять. Там что-то движется вниз на maindeck!”

Теперь капитан Джелди услышал это сам, и мы трое стояли, напряженно прислушиваясь. И все же было трудно понять, что понимать под этими звуками. И тут внезапно раздался скрежет палубного засова, а затем еще раз, как будто что-то или кто-то возился с ним и играл.

“Там, внизу, на главной палубе!” - резко крикнул капитан, его голос показался мне хриплым совсем рядом с моим ухом, но его тут же заглушил туман. “ Там, внизу, на главной палубе! Кто там?

Но ответа так и не последовало. И мы втроем стояли там, быстро оглядываясь по сторонам и прислушиваясь. Внезапно второй помощник что-то пробормотал:

“ Впередсмотрящий, сэр! Впередсмотрящий!

Капитан Джелди мгновенно понял намек.

- Смотрите-ка вон туда! - крикнул он.

И затем, далекий и приглушенный, с передней головы донесся ответный крик впередсмотрящего:

“ Сэр-р-р? Тихий голос, долго доносящийся из неведомых переулков тумана.

“ Идите вниз, в кубрик, закройте обе двери и не выходите, пока вам не скажут! ” крикнул капитан Джелди, и его голос затерялся в тумане. И тогда до нас доносится ответ мужчины: “Есть, есть, сэр!” - слабый и скорбный. И сразу после этого раздался лязг стальной двери, глухой и отдаленный; и сразу же другой.

“ Во всяком случае, пока это делает их в безопасности, ” сказал второй помощник. И как раз в тот момент, когда он говорил, на главной палубе снова послышался неопределенный шум - что-то двигалось с невероятной и неестественной крадучись.

“ Там, на главной палубе! ” сурово крикнул капитан Джелди. “Если там кто-нибудь есть, отвечайте, или я буду стрелять!”

Ответ был одновременно удивительным и ужасающим, потому что внезапно на палубу обрушился сильный удар, а затем раздался глухой, раскатистый звук, словно какой-то огромный груз гулко проехался по главной палубе. А потом наступила гнетущая тишина.

“Боже мой! - тихо сказал капитан Джелди. - Что это было ?” И он поднял пистолет, но я поймал его за запястье. “Не стреляйте, сэр!” Прошептал я. “Это ни к чему не приведет. Это ... это... что бы это ни было, я имею в виду, что это что—то огромное, сэр. Я— я действительно не стал бы стрелять. Я обнаружил, что не могу выразить свою смутную идею словами; но я чувствовал, что на борту, внизу, на главной палубе, есть сила, которую бесполезно атаковать такой бесполезной вещью, как ничтожная револьверная пуля.

И затем, когда я держал капитана Джелди за запястье, а он колебался в нерешительности, внезапно раздалось блеяние овец, звук лопающихся плетей и треск дерева; и в следующее мгновение раздался оглушительный грохот, за которым следовал грохот за грохотом, и мучительное овечье мя-а-а-а-а.

“ Боже мой! ” воскликнул второй помощник. - загон для овец разбивается вдребезги о палубу. Боже милостивый! Что за штуковина могла такое сотворить?

Оглушительное биение прекратилось, и раздался плеск за бортом; и после этого наступила тишина, такая глубокая, что казалось, вся атмосфера ночи была наполнена невыносимой, напряженной тишиной. А затем влажный хлопок паруса далеко в ночи заставил меня вздрогнуть — одинокий звук, внезапно прорвавшийся сквозь эту адскую тишину и ударивший по моим натянутым нервам.

“ Спускайтесь вниз, вы оба. А теперь ловко! ” пробормотал капитан Джелди. “Что-то происходит либо на борту, либо рядом с нами, и мы ничего не можем сделать до рассвета”.

Мы спустились вниз и закрыли двери кают-компании, и вот мы лежим в бескрайней Атлантике, без руля, без впередсмотрящего и без старшего офицера, а внизу, на темной главной палубе, творится что-то невероятное.

II.

Несколько часов мы сидели в капитанской каюте, обсуждая этот вопрос, пока вахта спала, растянувшись в дюжине поз на полу кают-компании. Капитан Джелди и второй помощник все еще были в пижамах, а наши заряженные револьверы лежали под рукой на столе в каюте. И вот все эти часы мы с тревогой ждали наступления рассвета.

Когда рассвело, мы попытались разглядеть море из иллюминаторов, но туман вокруг нас был таким густым, что казалось, будто смотришь в серую пустоту, которая с наступлением дня стала белой.

- А теперь, - сказал капитан Джелди, - мы собираемся разобраться с этим.

Он прошел через салон к лестнице, ведущей в кают-компанию. Наверху он открыл две двери, и туман окутал нас, белый и непроницаемый. Некоторое время мы стояли там втроем, совершенно молча и прислушиваясь, держа револьверы наготове; но до нас не доносилось ни звука, кроме странного, неясного хлопанья паруса или легкого поскрипывания снастей, когда корабль поднимало на какой-то медленной, невидимой зыби.

Вскоре капитан осторожно вышел на палубу; он был в своих домашних тапочках и поэтому не издавал ни звука. Я был в резиновых сапогах и молча последовал за ним, а второй помощник - за мной босиком. Капитан Джелди сделал несколько шагов по палубе, и туман совершенно скрыл его. “Фух!” Я услышал, как он пробормотал: “Вонь хуже, чем когда-либо!” Его голос донесся до меня странно и неясно сквозь клубящийся туман.

- Солнце скоро проглотит весь этот туман, - сказал второй помощник, стоявший рядом со мной, голосом чуть громче шепота.

Мы последовали за капитаном и обнаружили его в паре морских саженей от нас, стоящим, окутанный туманом, в позе напряженного вслушивания.

“ Ничего не слышно! - прошептал он. “ Мы пойдем на нос до самого пролома, так тихо, как ты захочешь. Не издавай ни звука.

Мы двинулись вперед, как три тени, и вдруг капитан Джелди ударился обо что-то голенью и рухнул вниз головой, издав оглушительный шум. Он быстро поднялся, мрачно ругаясь, и мы втроем стояли молча, ожидая, что какая-нибудь адская тварь обрушится на нас из всей этой белой невидимости. Однажды мне показалось, что я вижу, как что-то приближается ко мне, и я поднял револьвер, но через мгновение увидел, что там ничего нет. Напряжение неминуемого, нервного ожидания спало с нас, и капитан Джелди склонился над предметом на палубе.

“ Левый курятник перенесли сюда! - пробормотал он. - Там все на плите!

“ Должно быть, это то, что я слышал прошлой ночью, когда ушел помощник, ” прошептал я. Раздался громкий треск как раз перед тем, как он крикнул мне, чтобы я поторопился с лампой.

Капитан Джелди покинул разгромленный курятник, и мы втроем на цыпочках бесшумно подошли к поручням на юте. Здесь мы наклонились и уставились вниз, в чистую белизну тумана, который скрывал все.

- Ничего не видно, - прошептал второй помощник; но пока он говорил, мне почудилось, что я слышу легкий, неопределенный, невнятный звук где-то под нами; и я схватил их обоих за руки, чтобы оттащить назад.

“ Там внизу что-то есть, - пробормотал я. - Ради бога, отойди от перил.

Мы отступили на шаг или два, а затем остановились, прислушиваясь; и как раз в этот момент сквозь туман донеслось легкое дуновение ветра.

“ Поднимается ветер, ” сказал второй помощник. - Смотрите, туман уже рассеивается.

Он был прав. Ощущение непроницаемости белого уже исчезло, и внезапно мы смогли разглядеть угол комингса кормового люка сквозь редеющий туман. Через минуту мы могли видеть до самой грот-мачты, а затем это вещество сдуло от нас, прочь от судна, подобно огромной белой стене, которая рассеивалась по мере приближения.

- Смотрите! -воскликнули мы все вместе. Теперь все судно было ясно видно; но мы смотрели не на сам корабль, потому что, бросив один быстрый взгляд вдоль пустой главной палубы, мы увидели что-то за бортом корабля. Со всех сторон вокруг судна простирались затопленные заросли водорослей, может быть, на добрую четверть мили со всех сторон.

“Виид!” - пропел капитан Джелди понимающим голосом. “Виид! Смотрите! Ей-богу, кажется, теперь я знаю, что взбесило помощника!

Он повернулся, подбежал к левому борту и посмотрел вниз. И вдруг он напрягся и молча поманил нас через плечо, чтобы мы подошли и посмотрели. Мы последовали за ним и теперь стояли, по обе стороны от него, уставившись на него.

“ Смотрите! ” прошептал капитан, указывая. “ Видите огромного зверя! Вы видите его? Вон там! Смотрите!

Сначала я не мог разглядеть ничего, кроме зарослей водорослей, в которые мы, очевидно, забежали после наступления темноты. Затем, когда я пристально вгляделся, мой взгляд начал отделять от окружающих водорослей нечто кожистое на вид, которое было несколько темнее по оттенку, чем сам водоросль.

“ Боже мой! ” воскликнул капитан Джелди. “ Что за чудовище! Что за чудовище! Вы только посмотрите на это животное! Посмотрите на глаза этой твари! Вот что завело помощника. Что за существо из самого ада!”

Теперь я видел это отчетливо; три массивных щупальца лежали, переплетясь, среди зарослей водорослей; и тогда, внезапно, я понял, что два необычных круглых диска, неподвижных и непроницаемых, были глазами существа, расположенными прямо под поверхностью воды. Казалось, оно без всякого выражения смотрит на стальной борт судна. Я смутно проследил бесформенное чудовище того, что можно было бы назвать его головой. “ Боже мой! - Пробормотал я. “ Это какой-то огромный кальмар! Что за ужасное животное! Что...

В этот момент раздался резкий выстрел из револьвера капитана. Он выстрелил в существо, и тотчас же на борту поднялась ужасная суматоха. Водоросль взметнулась вверх буквально тоннами. Огромное количество было выброшено на борт благодаря размахиванию огромных щупалец монстра. Море, казалось, почти кипело в одном огромном котле из водорослей и воды, окружавшем зверя, и стальной борт корабля сотрясался от глухих, чудовищных ударов, которые существо наносило в своей борьбе. И во все это бурлящее месиво из щупалец, водорослей и морской воды мы втроем разрядили свои револьверы так быстро, как только смогли выстрелить и перезарядить. Я помню чувство свирепого удовлетворения, которое я испытал, помогая таким образом отомстить за смерть помощника капитана.

Внезапно капитан крикнул нам, чтобы мы прыгали назад, и мы немедленно подчинились. Когда мы это сделали, водоросли поднялись огромным холмом высотой более двадцати футов, и более тонны их выплеснулось на борт. В следующее мгновение три чудовищных щупальца свесились за борт, и судно медленно, угрюмо накренилось на левый борт, когда на него обрушился груз, потому что чудовище буквально вынырнуло почти на свободу из моря у нашего левого борта, превратившись в одну огромную кожистую фигуру, всю покрытую листьями водорослей и, казалось, залитую кровью и странной черной жидкостью.

Проникшие внутрь щупальца метались туда-сюда, и внезапно одно из них самым отвратительным змееподобным образом обвилось вокруг основания грот-мачты. Это, по-видимому, привлекло его, потому что оно немедленно обвило двух других вокруг мачты и тут же дернуло на нее с такой отвратительной силой, что вся возвышающаяся длина рангоутов, на всей их высоте в сто пятьдесят футов, заметно затряслась, в то время как само судно завибрировало от колоссальных усилий животного.

“ Это повалит мачту, сэр! ” ахнул второй помощник. “ Боже мой! Это разорвет борт! Мой...”

“Один из этих разрывных патронов!” Я сказал Джелди почти криком, когда на меня снизошло вдохновение. “Разнеси эту скотину на куски!”

“ Возьми одного, быстро! ” сказал капитан, ткнув большим пальцем в сторону товарища. - Ты знаешь, где они.

Через тридцать секунд я вернулся с патроном. Капитан Джелди достал свой нож и коротко обрезал фитиль; затем твердой рукой он поджег фитиль и спокойно держал его, пока я не попятился, крича ему, чтобы он бросил его, потому что я знал, что через пару секунд он взорвется.

Капитан Джелди швырнул эту штуку, как бросают квойт, так что она упала в море как раз с внешней стороны огромной туши чудовища. Он так точно рассчитал время, что она лопнула с оглушительным грохотом, как только ударилась о воду. Эффект на кальмара был поразительный. Казалось, он буквально разрушился. Огромные щупальца оторвались от мачты и беспомощно обвились по палубе, а затем вяло перевалились через поручень, когда огромная туша отошла от борта корабля, скрывшись из виду, в водоросли. Корабль медленно накренился на правый борт, а затем выровнялся. “Слава богу!” Пробормотал я и посмотрел на двух других. Они были бледными и вспотевшими, и я, должно быть, был таким же.

“ Снова ветер, ” сказал второй помощник минуту спустя. “ Мы трогаемся. Не говоря больше ни слова, он повернулся и бросился на корму к штурвалу, в то время как судно скользило по зарослям сорняков.

“Смотрите, где эта скотина развалила загон для овец! - крикнул Джелди, указывая пальцем. “А вот и световой люк в рундуке для парусов, разбитый вдребезги!”

Он подошел к нему и взглянул вниз. И вдруг у него вырвался громкий крик изумления:

“ Вот и помощник капитана! ” крикнул он. “ Он вовсе не за бортом! Он здесь!”

Он спрыгнул через световой люк на паруса, и я последовал за ним; и, конечно же, там был помощник капитана, лежавший, скорчившись, без чувств на куче запасных парусов. В правой руке он держал обнаженный нож в ножнах, который имел привычку носить на манер А. Б., в то время как его левая рука была вся в засохшей крови, там, где он был сильно порезан. Впоследствии мы пришли к выводу, что он порезался, когда рубил одно из щупалец кальмара, которое обвило его левое запястье, причем кончик щупальца все еще был туго обвит вокруг его руки, точно так же, как это было, когда он перерубил ее насквозь. В остальном он серьезно не пострадал, существо, очевидно, яростно отшвырнуло его через раму светового люка, так что он упал, утыканный шипами, на груду парусов.

Мы подняли его на палубу и уложили в его койку, где оставили стюарда присматривать за ним. Когда мы вернулись на ют, судно уже вышло из зарослей сорняков, и мы с капитаном на несколько мгновений остановились, чтобы посмотреть за корму через гакбалет.

Пока мы стояли и смотрели, что—то поднялось из сердцевины водоросли - длинное, сужающееся, извилистое, оно извивалось в лучах рассвета и вскоре снова погрузилось в скромную траву — настоящий глубоководный паук, поджидающий в огромной паутине, которую Госпожа Природа сплела для него в водовороте своих приливов и течений.

И мы отплыли на север, с усиливающимися “пассами”, и оставили этот участок чудовищности одинокому морю.

ГОЛОС В НОЧИ

Ночь была темная, беззвездная. В Северной части Тихого океана наступил штиль. Я не знаю нашего точного местоположения, потому что в течение утомительной, бездыханной недели солнце было скрыто тонкой дымкой, которая, казалось, плыла над нами, примерно на высоте наших мачт, время от времени опускаясь и окутывая окружающее море.

Поскольку ветра не было, мы выровняли румпель, и я был единственным человеком на палубе. Команда, состоявшая из двух мужчин и мальчика, спала на носу в своей берлоге, в то время как Уилл — мой друг и хозяин нашего маленького суденышка — находился на корме в своей койке по левому борту маленькой каюты.

Внезапно из окружающей темноты донесся оклик: “Шхуна, эй!”

Крик был настолько неожиданным, что я не сразу ответил из-за своего удивления.

Это раздалось снова — голос, удивительно хриплый и нечеловеческий, взывающий откуда-то из темного моря, с нашего левого борта:

“Шхуна, эй!”

“ Привет! - Крикнул я, немного собравшись с мыслями. “ Кто ты? Чего ты хочешь?

“Тебе не нужно бояться”, - ответил странный голос, вероятно, заметив некоторую нотку замешательства в моем тоне. “Я всего лишь старик”.

Пауза прозвучала странно, но только потом до меня дошло, что она имеет какое-то значение.

“ Тогда почему бы тебе не присоединиться к нам? - Спросил я несколько раздраженно, потому что мне не понравился его намек на то, что я был слегка потрясен.

“ Я—я— не могу. Это было бы небезопасно. Я... — Голос оборвался, и наступила тишина.

“ Что ты имеешь в виду? - Спросила я, удивляясь все больше и больше. “ Почему небезопасно? Где ты?

Я прислушался на мгновение, но ответа не последовало. И тогда, внезапно охваченный неясным подозрением, сам не знаю, о чем, я быстро подошел к нактоузу и достал зажженную лампу. В то же время я постучала каблуком по палубе, чтобы разбудить Уилла. Затем я вернулась к борту, отбрасывая желтую воронку света в безмолвную необъятность за нашими перилами. Сделав это, я услышал легкий, приглушенный вскрик, а затем звук всплеска, как будто кто-то резко опустил весла. И все же я не могу сказать, что я что-то видел с уверенностью; за исключением того, что мне показалось, что с первой вспышкой света что-то появилось в воде там, где сейчас ничего не было.

“Привет, там!” Я позвонил. “Какая глупость это!”

Но оттуда доносились только неясные звуки удаляющейся в ночь лодки.

Затем я услышал голос Уилла со стороны кормового люка:

- Что случилось, Джордж? - спросил я.

“ Иди сюда, Уилл! - Позвал я.

“ В чем дело? - спросил он, проходя по палубе.

Я рассказал ему о странной вещи, которая произошла. Он задал несколько вопросов; затем, после минутного молчания, поднес руки к губам и крикнул:

“Шлюпка, эй!”

Откуда-то издалека до нас донесся слабый ответ, и мой спутник повторил свой зов. Вскоре, после короткого периода тишины, до нашего слуха донесся приглушенный звук весел, после чего Уилл снова окликнул его.

На этот раз последовал ответ:

-Убери свет.

- Будь я проклят, если сделаю это, - пробормотал я, но Уилл велел мне делать то, что велел голос, и я затолкал его под фальшборт.

“ Подплыви ближе, ” сказал он, и удары весел продолжились. Затем, когда они были, по-видимому, на расстоянии примерно полудюжины морских саженей, они снова прекратились.

“ Подойдите к борту! ” крикнул Уилл. - Здесь, на борту, бояться нечего!

“Обещаешь, что не будешь показывать свет?”

“Что с тобой такое, - взорвался я, - что ты так дьявольски боишься света?”

— Потому что... - начал голос и замолчал.

“ Потому что что? - Быстро спросила я.

Уилл положил руку мне на плечо.

“ Помолчи минутку, старина, ” сказал он тихим голосом. - Дай я с ним разберусь.

Он еще больше перегнулся через перила.

“Послушайте, мистер, ” сказал он, “ это довольно странное дело, что вы наткнулись на нас вот так, прямо посреди благословенного Тихого океана. Откуда нам знать, что за трюк с носовым платком вы задумали? Вы говорите, что вы только один. Откуда нам знать, если мы не прищуримся на тебя, а? Кстати, что ты имеешь против света?

Когда он закончил, я снова услышал шум весел, а затем раздался голос, но теперь с большего расстояния, и звучал он крайне безнадежно и жалко.

“ Простите— простите! Я бы не стал вас беспокоить, но я голоден, и...она тоже.

Голос затих, и до нас донесся звук неровно опускаемых весел.

“ Остановись! ” крикнул Уилл. “ Я не хочу прогонять тебя. Вернись! Мы спрячем свет, если тебе это не нравится.

Он повернулся ко мне:

- Это чертовски странная штука, но, по-моему, бояться нечего?

В его тоне был вопрос, и я ответил.

- Нет, я думаю, бедняга потерпел здесь крушение и сошел с ума.

Звук весел приближался.

“ Засунь лампу обратно в нактоуз, ” сказал Уилл; затем перегнулся через поручни и прислушался. Я поставил лампу на место и вернулся к нему. Удары весел прекратились в нескольких дюжинах ярдов от нас.

“ Не хотите ли теперь подойти к борту? ” спросил Уилл ровным голосом. - Я велел вернуть лампу в нактоуз.

“Я— я не могу”, - ответил голос. “Я не смею подойти ближе. Я не смею даже заплатить вам за... за провизию.

“ Все в порядке, ” сказал Уилл и заколебался. — Можешь взять столько еды, сколько сможешь унести... - Он снова заколебался.

“Вы очень добры”, - воскликнул голос. “Пусть Бог, Который все понимает, вознаградит вас...” Он хрипло замолчал.

“ Эта— эта леди? - резко спросил Уилл. — Она...

- Я оставил ее на острове, - раздался голос.

“ На каком острове? Вмешался я.

“ Я не знаю его названия, ” ответил голос. — Ради Бога, я хотел бы...! - начал он и так же внезапно замолчал.

- А мы не могли бы послать за ней лодку? - спросил Уилл в этот момент.

“Нет!” - произнес голос с необычайной выразительностью. “Боже мой! Нет!” Последовала минутная пауза; затем он добавил тоном, который казался заслуженным упреком:

— Я отважился на это из-за нашей нужды, потому что ее агония мучила меня.

“ Я забывчивое животное! - воскликнул Уилл. “Просто подожди минутку, кто бы ты ни был, и я сейчас же принесу тебе кое-что”.

Через пару минут он вернулся, и руки его были полны различных съестных припасов. Он остановился у перил.

“Ты не можешь присоединиться к ним?” - спросил он.

“Нет, я не смею”, - ответил голос, и мне показалось, что в его тоне я уловил нотку сдерживаемой жажды — как будто владелец подавлял смертельное желание. Тогда до меня в мгновение ока дошло, что бедное старое создание там, в темноте, страдает от реальной потребности в том, что Уилл держит в своих объятиях; и все же, из-за какого-то необъяснимого страха, воздерживается от того, чтобы броситься к борту нашей маленькой шхуны и взять это. И с молниеносной уверенностью пришло знание, что Невидимый не сошел с ума, а здраво смотрит в лицо какому-то невыносимому ужасу.

“ Черт возьми, Уилл! - Воскликнул я, переполненный множеством чувств, среди которых преобладало огромное сочувствие. “ Принеси коробку. Мы должны переправить ему все это в нем”.

Мы так и сделали — отогнали его подальше от судна, в темноту, с помощью багра. Через минуту до нас донесся негромкий крик Невидимого, и мы поняли, что он запер шкатулку.

Чуть позже он попрощался с нами и так сердечно благословил, что я уверен, нам стало от этого лучше. Затем, без лишних слов, мы услышали плеск весел в темноте.

- Довольно скоро, - заметил Уилл, возможно, с легким чувством обиды.

“Подожди”, - ответил я. “Я думаю, он каким-то образом вернется. Должно быть, ему очень нужна была эта еда”.

“ И леди, - добавил Уилл. На мгновение он замолчал; затем продолжил:

- Это самая странная вещь, на которую я натыкался с тех пор, как был на рыбалке.

- Да, - сказал я и погрузился в размышления.

Так незаметно пролетело время — час, другой, а Уилл все еще оставался со мной, потому что странное приключение выбило из него всякую охоту ко сну.

Прошло три части третьего часа, когда мы снова услышали шум весел в тихом океане.

- Послушайте! - сказал Уилл с ноткой волнения в голосе.

- Он идет, как я и думала, - пробормотала я.

Плеск весел становился все ближе, и я отметил, что гребки стали тверже и продолжительнее. Требовалась еда.

Они остановились на некотором расстоянии от бортового залпа, и странный голос снова донесся до нас из темноты:

“Шхуна, эй!”

- Это ты? - спросил Уилл.

“Да”, - ответил голос. “Я покинул тебя внезапно, но... но в этом была большая необходимость”.

- Леди? - переспросил Уилл.

“ Леди благодарна сейчас на земле. Скоро она будет еще более благодарна на—на небесах.

Уилл начал что-то отвечать озадаченным голосом, но смутился и резко замолчал. Я ничего не сказал. Я удивлялся этим странным паузам, и, помимо моего удивления, я был полон огромного сочувствия.

Голос продолжал:

— Мы — она и я - поговорили, поскольку поделились результатом Божьей нежности и вашей...

Вмешалась воля, но без связности.

“Я умоляю вас не— не принижать значение вашего подвига христианского милосердия этой ночью”, - сказал голос. - Будьте уверены, что это не ускользнуло от Его внимания.

Звук прекратился, и на целую минуту воцарилась тишина. Затем звук повторился:

Мы поговорили вместе о том, что— что с нами случилось. Мы думали уйти, никому не рассказывая об ужасе, который вошел в нашу жизнь. Она разделяет мою веру в то, что сегодняшние события находятся под особым контролем, и что это Божья воля, чтобы мы рассказали вам обо всем, что мы выстрадали с тех пор, как... с тех пор...

- Да? - тихо спросил Уилл.

- С тех пор, как затонул “Альбатрос”.

“ Ах! - невольно воскликнул я. - Она уехала из Ньюкасла во Фриско около полугода назад, и с тех пор о ней ничего не было слышно.

“Да”, - ответил голос. “Но несколькими градусами севернее линии она попала в ужасный шторм, и у нее сорвало мачты. Когда наступил день, выяснилось, что судно сильно дает течь, и вскоре наступил штиль, матросы сели в шлюпки, оставив молодую леди — мою невесту — и меня на месте крушения.

“ Мы были внизу, собирали кое-что из наших вещей, когда они ушли. Они были совершенно бессердечны от страха, и когда мы поднялись на палубу, то увидели их лишь как маленькие фигурки вдали, на горизонте. И все же мы не отчаялись, а принялись за работу и соорудили небольшой плот. На него мы положили то немногое, что могло вместиться, включая немного воды и корабельных сухарей. Затем, поскольку судно находилось очень глубоко в воде, мы забрались на плот и оттолкнулись.

“Это было позже, когда я заметил, что мы, по-видимому, оказались на пути какого-то прилива или течения, которое отнесло нас от корабля под углом; так что в течение трех часов, по моим часам, его корпус стал невидимым для нашего взора, а сломанные мачты оставались в поле зрения несколько дольше. Затем, ближе к вечеру, стало туманно, и так всю ночь. На следующий день нас все еще окутывал туман, погода оставалась тихой.

Четыре дня мы дрейфовали сквозь эту странную дымку, пока вечером четвертого дня до наших ушей не донесся шум прибоя вдалеке. Постепенно он становился все отчетливее, и вскоре после полуночи казалось, что он звучит с обеих сторон на не очень большом расстоянии. Плот несколько раз поднимало на волнах, а потом мы оказались в спокойной воде, и шум прибоя остался позади.

Когда наступило утро, мы обнаружили, что находимся в чем-то вроде большой лагуны; но в то время мы мало что заметили, потому что совсем близко перед нами, сквозь окутывающий туман, вырисовывался корпус большого парусника. Единодушно мы упали на колени и возблагодарили Бога, ибо думали, что это конец нашим опасностям. Нам еще многому предстояло научиться.

“Плот приблизился к кораблю, и мы закричали им, чтобы они взяли нас на борт, но никто не ответил. Вскоре плот коснулся борта судна, и, увидев свисающую вниз веревку, я ухватился за нее и начал взбираться наверх. И все же мне пришлось немало повозиться, чтобы подняться наверх, из-за какого-то серого лишайникового гриба, который зацепился за веревку и покрыл борт корабля лиловыми пятнами.

Я добрался до поручня и перелез через него на палубу. Здесь я увидел, что палубы большими пятнами покрыты серыми массами, некоторые из которых образовывали наросты высотой в несколько футов; но в то время я думал не столько об этом, сколько о возможности присутствия людей на борту корабля. Я закричал, но никто не отозвался. Тогда я подошел к двери под палубой юта. Я открыл ее и заглянул внутрь. Там стоял сильный запах затхлости, так что я сразу понял, что внутри нет ничего живого, и, осознав это, быстро закрыл дверь, потому что внезапно почувствовал себя одиноким.

Я вернулся к той стороне, откуда вскарабкался наверх. Моя— моя возлюбленная все еще тихо сидела на плоту. Увидев, что я смотрю вниз, она позвонила наверх, чтобы узнать, есть ли кто-нибудь на борту корабля. Я ответил, что судно, по-видимому, давно покинуто, но что, если оно немного подождет, я посмотрю, нет ли там чего-нибудь в виде лестницы, по которой оно могло бы подняться на палубу. Затем мы вместе обыскивали судно. Чуть позже, на противоположной стороне палубы, я нашел веревочную приставную лестницу. Я перенес это на другую сторону, и через минуту она была рядом со мной.

“Вместе мы обследовали каюты и жилые помещения в кормовой части корабля, но нигде не было никаких признаков жизни. То тут, то там внутри самих хижин мы натыкались на странные пятна этого странного грибка; но от него, как сказала моя возлюбленная, можно было избавиться.

В конце концов, убедившись, что кормовая часть судна пуста, мы направились на нос, между уродливыми серыми наростами этой странной поросли; и здесь мы предприняли дальнейшие поиски, которые показали нам, что на борту действительно никого нет, кроме нас самих.

Поскольку теперь уже не оставалось никаких сомнений, мы вернулись на корму корабля и устроились поудобнее, насколько это было возможно. Вместе мы убрали две каюты, и после этого я проверил, есть ли на корабле что-нибудь съедобное. Вскоре я убедился, что это так, и поблагодарил Бога в своем сердце за Его доброту. В дополнение к этому я обнаружил местонахождение насоса для подачи пресной воды и, починив его, обнаружил, что вода пригодна для питья, хотя и несколько неприятна на вкус.

“Несколько дней мы оставались на борту корабля, не предпринимая попыток добраться до берега. Мы были усердно заняты обустройством этого места. Однако даже так рано мы осознали, что наша участь была еще менее желанной, чем можно было себе представить; ибо, хотя в качестве первого шага мы соскребли странные пятна растительности, покрывавшие полы и стены кают и салона, все же за двадцать четыре часа они вернулись почти к своим первоначальным размерам, что не только обескуражило нас, но и вызвало чувство смутного беспокойства.

Тем не менее мы не хотели признавать себя побежденными, поэтому взялись за дело заново и не только соскребли грибок, но и пропитали места, где он был, карболкой, полную банку которой я нашел в кладовке. Тем не менее, к концу недели рост вернулся в полную силу, и, кроме того, он распространился на другие места, как будто наше прикосновение к нему позволило микробам из него распространиться в другое место.

“На седьмое утро моя возлюбленная проснулась и обнаружила, что у нее на подушке, рядом с лицом, растет небольшое пятнышко этого растения. С этими словами она подошла ко мне, как только смогла одеться. В то время я был на камбузе и разводил огонь для завтрака.

“ Иди сюда, Джон, ” сказала она и повела меня на корму. Когда я увидел эту штуку на ее подушке, я содрогнулся, и тут же мы договорились сойти с корабля и посмотреть, нельзя ли нам устроиться поудобнее на берегу.

Мы поспешно собрали наши немногочисленные пожитки, и даже среди них я обнаружил, что грибок побывал на работе, потому что у края одной из ее шалей рос маленький комочек. Я выбросил все это за борт, ничего ей не сказав.

Плот все еще был у борта, но он был слишком неуклюж, чтобы им можно было управлять, и я спустил на воду маленькую лодку, которая висела поперек кормы, и на ней мы добрались до берега. И все же, по мере того как мы приближались к нему, я постепенно начал осознавать, что здесь буйствует мерзкий грибок, который выгнал нас с корабля. Местами она поднималась ужасными, фантастическими холмами, которые, казалось, почти дрожали, как при спокойной жизни, когда по ним дул ветер. Кое-где она принимала форму огромных пальцев, а в других местах просто распластывалась плоско, гладко и предательски. В странных местах они выглядели как гротескные низкорослые деревья, казавшиеся необычайно искривленными — временами все они мерзко тряслись.

Сначала нам показалось, что на окружающем берегу нет ни единого участка, который не был бы скрыт под толщами отвратительного лишайника; однако я обнаружил, что в этом мы ошибались; потому что несколько позже, плывя вдоль берега на небольшом расстоянии, мы заметили гладкое белое пятно того, что казалось мелким песком, и там причалили. Это был не песок. Что это было, я не знаю. Все, что я заметил, это то, что на нем не растет грибок; в то время как повсюду, за исключением тех мест, где похожая на песок земля странным образом блуждает по тропинкам среди серого запустения лишайника, нет ничего, кроме этой отвратительной серости.

“Трудно передать вам, как мы обрадовались, когда нашли одно место, абсолютно свободное от зарослей, и здесь мы сложили наши вещи. Затем мы вернулись на корабль за теми вещами, которые, как нам показалось, нам понадобятся. Среди прочего, мне удалось захватить с собой на берег один из корабельных парусов, из которого я соорудил две небольшие палатки, которые, хотя и были чрезвычайно грубой формы, служили той цели, для которой они были предназначены. В них мы жили и хранили различные предметы первой необходимости, и таким образом в течение примерно четырех недель все шло гладко и без особых неприятностей. Действительно, я могу сказать, что очень счастлив, потому что мы были вместе.

Впервые опухоль появилась на большом пальце ее правой руки. Это было всего лишь маленькое круглое пятнышко, очень похожее на маленькую серую родинку. Боже мой! какой страх пронзил мое сердце, когда она показала мне это место. Мы почистили его, вдвоем, промыв карболкой и водой. Утром следующего дня она снова показала мне свою руку. Серая бородавчатая штука вернулась. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Затем, по-прежнему не говоря ни слова, мы снова начали удалять его. В разгар операции она внезапно заговорила.

“Что это у тебя на щеке, дорогая?’ Ее голос был резким от беспокойства. Я поднял руку, чтобы пощупать.

‘Вот! Под волосами у твоего уха. Немного вперед, немного. - Мой палец остановился на нужном месте, и тогда я понял.

“Давай сначала обработаем твой большой палец", - сказал я. И она подчинилась, только потому, что боялась прикасаться ко мне, пока он не будет очищен. Я закончил мыть и дезинфицировать ее большой палец, и затем она повернулась ко мне лицом. После того, как все было закончено, мы немного посидели вместе и поговорили о многих вещах, потому что в нашу жизнь пришли внезапные, очень ужасные мысли. Мы все сразу испугались чего-то худшего, чем смерть. Мы говорили о том, чтобы загрузить лодку провизией и водой и выйти в море; но мы были беспомощны по многим причинам, и — и на нас уже напала поросль. Мы решили остаться. Бог сделал бы с нами то, что было Его волей. Мы бы ждали.

“Прошел месяц, два месяца, три месяца, и места несколько расширились, и появились другие. И все же мы так упорно боролись со страхом, что его продвижение было, сравнительно говоря, медленным.

“Время от времени мы отправлялись на корабль за необходимыми припасами. Там мы обнаружили, что грибок рос постоянно. Вскоре один из выступов на главной палубе достиг высоты моей головы.

Теперь мы отказались от всякой мысли или надежды покинуть остров. Мы поняли, что было бы недопустимо находиться среди здоровых людей с тем, от чего мы страдали.

“С этой решимостью и знанием в наших умах мы знали, что нам следует бережно относиться к еде и воде; ибо в то время мы не знали, что, возможно, проживем еще много лет.

“ Это напоминает мне, что я уже говорил вам, что я старый человек. Судя по годам, это не так. Но... но...

Он замолчал, затем несколько резко продолжил:

Как я уже говорил, мы знали, что нам следует проявлять осторожность в вопросе питания. Но тогда мы понятия не имели, как мало осталось продуктов, о которых нужно заботиться. Неделю спустя я обнаружил, что все остальные емкости для хлеба— которые я предполагал полными, оказались пустыми, и что (кроме разрозненных банок с овощами, мясом и некоторыми другими продуктами) нам не от чего было зависеть, кроме хлеба в емкости, которую я уже открыл.

Узнав об этом, я постарался сделать все, что мог, и принялся ловить рыбу в лагуне, но безуспешно. При этих словах я был несколько склонен впасть в отчаяние, пока мне не пришла в голову мысль попробовать выйти за пределы лагуны, в открытое море.

- Здесь я иногда ловил странную рыбу, но так редко, что она мало помогала нам уберечься от угрожавшего нам голода.

Мне казалось, что наша смерть, скорее всего, наступит от голода, а не от размножения твари, которая захватила наши тела.

В таком состоянии ума мы находились, когда шел четвертый месяц. Когда я сделал ужасное открытие. Однажды утром, незадолго до полудня. Я сошел с корабля с остатками печенья. У входа в ее палатку я увидел, что моя возлюбленная сидит и что-то ест.

- В чем дело, моя дорогая? - крикнула я, выпрыгивая на берег. Тем не менее, услышав мой голос, она, казалось, смутилась и, повернувшись, хитро бросила что-то к краю маленькой полянки. Она не дотянула, и у меня возникло смутное подозрение, я подошел и поднял ее. Это был кусочек серого гриба.

Когда я подошел к ней с мечом в руке, она смертельно побледнела, затем покраснела.

“Я чувствовал себя странно ошеломленным и напуганным.

“Моя дорогая! Моя дорогая!’ - Сказал я и больше ничего не мог сказать. Но при этих словах она не выдержала и горько заплакала. Постепенно, когда она успокоилась, я узнал от нее, что она попробовала его накануне, и — и ему понравилось. Я заставил ее пообещать на коленях не прикасаться к нему снова, каким бы сильным ни был наш голод. После того, как она пообещала, она сказала мне, что желание этого пришло внезапно, и что до момента желания она не испытывала к этому ничего, кроме сильнейшего отвращения.

Позже в тот же день, чувствуя странное беспокойство и сильно потрясенный тем, что я обнаружил, я направился по одной из извилистых тропинок, образованных белым, похожим на песок веществом, которое вело среди грибовидной растительности. Однажды я уже отваживался побывать там; но не на большом расстоянии. На этот раз, погруженный в запутанные размышления, я зашел гораздо дальше, чем до сих пор.

Внезапно меня привел в себя странный хриплый звук слева от меня. Быстро обернувшись, я увидел движение среди грибной массы необычной формы недалеко от моего локтя. Она беспокойно покачивалась, как будто обладала собственной жизнью. Внезапно, пока я вглядывался, мне пришла в голову мысль, что это существо имеет гротескное сходство с фигурой искаженного человеческого существа. Как раз в тот момент, когда эта фантазия вспыхнула в моем мозгу, раздался легкий, тошнотворный звук разрывающегося тела, и я увидел, что одна из похожих на ветви рук отделяется от окружающей серой массы и приближается ко мне. Голова существа — бесформенный серый шар, наклоненный в мою сторону. Я тупо стоял, и мерзкая рука коснулась моего лица. Я испуганно вскрикнула и отбежала на несколько шагов. На губах, там, где меня коснулась тварь, был сладковатый привкус. Я облизала их, и меня немедленно охватило нечеловеческое желание. Я повернулся и схватил грибную массу. Потом еще и еще. Я был ненасытен. В разгар поглощения воспоминание об утренней находке всплыло в моем затуманенном мозгу. Это было послано Богом. Я швырнул обломок, который держал в руках, на землю. Затем, совершенно несчастный и чувствуя ужасную вину, я вернулся в наш маленький лагерь.

“ Я думаю, она поняла это благодаря какой-то чудесной интуиции, которую, должно быть, дает любовь, как только увидела меня. Ее тихое сочувствие облегчило мне задачу, и я рассказал ей о своей внезапной слабости, но не упомянул о том необычном событии, которое произошло раньше. Я хотел избавить ее от ненужного ужаса.

Но что касается меня, то я добавил к этому невыносимое знание, породившее в моем мозгу непрекращающийся ужас; ибо я не сомневался, что видел конец одного из тех людей, которые приплыли на остров на корабле в лагуне; и в этом чудовищном конце я увидел наш собственный.

С тех пор мы воздерживались от отвратительной пищи, хотя желание есть вошло у нас в кровь. И все же нас постигло страшное наказание, ибо день за днем с чудовищной быстротой грибковая инфекция поражала наши бедные тела. Ничто из того, что мы могли сделать, не могло проверить это материально, и поэтому — и поэтому - мы, которые были людьми, стали ... Ну, с каждым днем это имеет все меньшее значение. Только—только мы были мужчиной и девушкой!

“И день ото дня борьба становится все более ужасной, чтобы противостоять жажде ужасного лишайника.

Неделю назад мы съели последний кусочек бисквита, и с тех пор я поймал три рыбы. Я был здесь на рыбалке сегодня вечером, когда ваша шхуна выплыла из тумана прямо на меня. Я окликнул вас. Остальное ты знаешь, и пусть Бог от всего Своего великого сердца благословит тебя за твою доброту к паре бедных отверженных душ”.

Послышался удар весла —другой. Затем голос раздался снова, и уже в последний раз, прозвучав сквозь легкий окружающий туман, призрачный и скорбный.

“Да благословит вас Бог! До свидания!”

“До свидания”, - хрипло прокричали мы вместе, наши сердца были полны множества эмоций.

Я огляделся. Я осознал, что приближается рассвет.

Солнце бросило блуждающий луч на скрытое море, тускло пронзило туман и осветило удаляющуюся лодку мрачным огнем. Я смутно различил, как что-то покачивается между веслами. Я подумал о губке — огромной серой покачивающейся губке —

Весла продолжали работать. Они были серыми — как и лодка, — и несколько мгновений мои глаза тщетно искали место соединения руки и весла. Мой взгляд метнулся обратно к голове. Она кивнула вперед, когда весла отошли назад для гребка. Затем были опущены весла, лодка выскочила из пятна света, и это ... это существо, кивая, исчезло в тумане.

ВРАТА МОНСТРА (Карнакки - Искатель призраков № 1)

В ответ на обычную открытку с приглашением Карнакки поужинать и послушать историю я без промедления прибыл по адресу 427, Чейн-Уок, и застал там до меня троих других, кого всегда приглашали на "эти маленькие счастливые времена". Пять минут спустя Карнаки, Аркрайт, Джессоп, Тейлор и я были заняты “приятным занятием” - ужином.

“ На этот раз вы отсутствовали недолго, - заметил я, доедая суп, на мгновение забыв о неприязни Карнакки к тому, что его просят даже не выходить за рамки его рассказа, пока он не будет готов. Тогда он не скупился бы на слова.

“Это все”, - коротко ответил он; и я сменил тему, заметив, что покупаю новое ружье, на что он интеллигентно кивнул и улыбнулся, что, как мне кажется, свидетельствовало о искренне добродушной оценке моей намеренной смены темы разговора.

Позже, когда с обедом было покончено, Карнакки с трубкой поудобнее устроился в своем большом кресле и начал свой рассказ, почти не уклоняясь от формулировок: —

“Как только что заметил Доджсон, я отсутствовал совсем недолго, и к тому же по очень веской причине — я отсутствовал совсем недалеко. Точное место, боюсь, я не должен вам называть; но это менее чем в двадцати милях отсюда; хотя, за исключением смены названия, это не испортит рассказ. И это тоже история! Одна из самых экстраординарных вещей, с которыми я когда-либо сталкивался.

“Две недели назад я получил письмо от человека, которого я должен называть Андерсоном, с просьбой о встрече. Я договорился о времени, и когда он пришел, я обнаружил, что он хочет, чтобы я провел расследование и посмотрел, не смогу ли я прояснить давний и хорошо — слишком хорошо подтвержденный случай того, что он назвал ‘навязчивым’. Он подробно рассказал мне, и, в конце концов, поскольку дело представляло собой нечто уникальное, я решил взяться за него.

Два дня спустя я подъехал к дому ближе к вечеру. Я нашел его очень старым, стоящим совершенно одиноко на своей территории. Я обнаружил, что Андерсон оставил дворецкому письмо, в котором извинялся за свое отсутствие и предоставлял весь дом в мое распоряжение для проведения расследований. Дворецкий, очевидно, знал цель моего визита, и я довольно подробно расспросил его во время ужина, который я провел в довольно одиноком состоянии. Он старый и привилегированный слуга, и у него была точная история Серой комнаты в деталях. От него я узнал больше подробностей о двух вещах, о которых Андерсон упомянул вскользь. Первая заключалась в том, что глубокой ночью было слышно, как открывается и сильно хлопает дверь Серой комнаты, и это при том, что дворецкий знал, что она заперта, а ключ на связке в его кладовой. Вторая заключалась в том, что постельное белье всегда находили сорванным с кровати и сваленным в кучу в углу.

Но больше всего старого дворецкого обеспокоил звук хлопнувшей двери. Много-много раз, по его словам, он лежал без сна и просто дрожал от страха, прислушиваясь; потому что иногда дверь захлопывалась раз за разом — тук! тук! глухой удар! — так, что заснуть было невозможно.

“ От Андерсона я уже знал, что история этой комнаты насчитывает более ста пятидесяти лет. В нем были задушены три человека — его предок, его жена и ребенок. Это подлинник, и я приложил немало усилий, чтобы убедиться в этом; так что вы можете себе представить, что после ужина я поднялся наверх, чтобы взглянуть на Серую комнату, с чувством, что мне предстоит расследовать поразительный случай.

“ Питер, старый дворецкий, был весьма обеспокоен моим уходом и с большой торжественностью заверил меня, что за все двадцать лет его службы никто никогда не входил в эту комнату после наступления темноты. Он совершенно по-отечески попросил меня подождать до утра, когда не будет никакой опасности, и тогда он сам сможет сопровождать меня.

Конечно, я слегка улыбнулся ему и сказал, чтобы он не беспокоился. Я объяснил, что мне нужно всего лишь немного осмотреться и, возможно, поставить несколько печатей. Ему нечего бояться; я привык к такого рода вещам. Но он покачал головой, когда я сказал это.

“Таких призраков, как наш, немного, сэр", - заверил он меня со скорбной гордостью. И, ей-богу! он был прав, как вы увидите.

Я взяла пару свечей, а Питер последовал за мной со связкой ключей. Он отпер дверь, но не захотел заходить со мной внутрь. Он, очевидно, был напуган и повторил свою просьбу отложить обследование до рассвета. Конечно, я снова посмеялся над ним и сказал, что он может стоять на страже у двери и ловить все, что выйдет.

“Это никогда не выходит наружу, сэр", - сказал он в своей забавной, старой, торжественной манере. Каким-то образом ему удалось заставить меня почувствовать, что у меня вот-вот начнутся ‘мурашки’. В любом случае, для него это было так, знаете ли.

Я оставил его там и осмотрел комнату. Это большая квартира, хорошо обставленная в величественном стиле, с огромным балдахином, который стоит изголовьем к торцевой стене. На каминной полке горели две свечи, и по две на каждом из трех столов, стоявших в комнате. Я зажег лампу, и после этого комната показалась мне немного менее нечеловечески унылой; хотя, заметьте, она была довольно свежей и ухоженной во всех отношениях.

“После того, как я хорошенько осмотрелась, я приклеила кусочки детской ленты к окнам, вдоль стен, поверх картин, над камином и стенными шкафами. Все время, пока я работал, дворецкий стоял прямо за дверью, и я никак не мог уговорить его войти; хотя я немного подшучивал над ним, растягивая ленты и ходя туда-сюда по своей работе. Время от времени он говорил: ‘Я уверен, вы извините меня, сэр; но я действительно хотел бы, чтобы вы вышли, сэр. Я честно переживаю за тебя.

Я сказала ему, что ему не нужно ждать; но он был достаточно верен тому, что считал своим долгом. Он сказал, что не может уйти и оставить меня там совсем одну. Он извинился, но очень ясно дал понять, что я не осознавал опасности, таившейся в комнате; и в целом я видел, что он был в изрядно напуганном состоянии. Тем не менее, мне нужно было обставить комнату так, чтобы я знал, не вошло ли в нее что-нибудь материальное; поэтому я попросил его не беспокоить меня, если только он действительно не услышит или не увидит что-нибудь. Он начинал действовать мне на нервы, и "ощущение" в комнате было достаточно скверным, но не делало его еще более отвратительным.

Еще некоторое время я работал, растягивая ленты по полу и скрепляя их так, что от малейшего прикосновения они порвались бы, если бы кто-нибудь отважился войти в комнату в темноте с намерением поиграть в дурака. Все это заняло у меня гораздо больше времени, чем я ожидал, и вдруг я услышал, как часы пробили одиннадцать. Я снял пальто вскоре после начала работы; однако теперь, когда я практически завершил все, что намеревался сделать, я подошел к дивану и взял его. Я как раз собирался залезть в нее, когда раздался резкий и испуганный голос старого дворецкого (за последний час он не произнес ни слова): ‘Выходите, сэр, быстро! Сейчас что-то произойдет! Юпитер! но я подпрыгнул, и в тот же момент одна из свечей на столе слева погасла. Был ли это ветер или что-то еще, я не знаю; но всего на мгновение я был настолько поражен, что бросился к двери; хотя я рад сказать, что остановился, прежде чем добрался до нее. Я просто не мог спокойно спать, когда там стоял дворецкий, после того как я, так сказать, прочитал ему что-то вроде урока о том, как "быть храбрым, знаете ли’. Поэтому я просто повернулся направо, взял две свечи с каминной полки и подошел к столику возле кровати. Ну, я ничего не увидел. Я задул свечу, которая все еще горела; затем я подошел к свечам на двух столах и задул их. Затем из-за двери снова позвал старик: ‘О! сэр, будьте добры, скажите! Будьте добры, скажите!"

“Хорошо, Питер", - сказал я, и, ей-богу, мой голос прозвучал не так твердо, как мне хотелось бы! Я направился к двери, и мне стоило немалых усилий не броситься бежать. Как вы можете себе представить, я сделал несколько громыхающих широких шагов. Возле двери у меня возникло внезапное ощущение, что в комнате дует холодный ветер. Это было почти так, как если бы окно внезапно приоткрыли. Я подошел к двери, и старый дворецкий инстинктивно отступил на шаг. ‘ Убери свечи, Питер! Довольно резко приказал я и сунул их ему в руки. Я повернулся, взялся за ручку и с грохотом захлопнул дверь. Каким-то образом, знаете ли, когда я это делал, мне показалось, что я почувствовал, как что-то потянуло ее назад; но, должно быть, это было просто воображение. Я повернул ключ в замке, а затем еще раз, дважды заперев дверь. Тогда мне стало легче, я закрыл и запечатал дверь. Вдобавок я приложил свою карточку к замочной скважине и запечатал ее там; после чего положил ключ в карман и спустился вниз - с Питером; который нервничал и молчал, показывая дорогу. Бедный старый попрошайка! До этого момента мне не приходило в голову, что последние два или три часа он испытывал значительное напряжение.

“Около полуночи я лег спать. Моя комната находилась в конце коридора, куда выходила дверь Серой комнаты. Я сосчитал двери между ней и моей и обнаружил, что между ними пять комнат. И я уверен, вы можете понять, что я не сожалел. Затем, как раз когда я начал раздеваться, мне в голову пришла идея, и я взял свечу и сургуч и запечатал двери всех пяти комнат. Если бы ночью хлопнула какая-нибудь дверь, я бы точно знал, какая именно.

Я вернулся в свою комнату, запер дверь и лег спать. Внезапно я очнулся от глубокого сна из-за громкого треска где-то в коридоре. Я сел в постели и прислушался, но ничего не услышал. Затем я зажег свечу. Я как раз собирался ее зажечь, когда в коридоре раздался грохот сильно захлопнувшейся двери. Я вскочил с кровати и схватил револьвер. Я отпер дверь и вышел в коридор, высоко держа свечу и пистолет наготове. Затем произошла странная вещь. Я не мог сделать и шага в сторону Серой комнаты. Вы все знаете, что на самом деле я не трусливый парень. Я участвовал в слишком многих делах, связанных с привидениями, чтобы меня обвинили в этом; но я говорю вам, что я боялся этого; просто боялся этого, как любой благословенный ребенок. В воздухе той ночью было что-то драгоценное, нечестивое. Я побежала обратно в свою спальню, закрыла и заперла дверь. Потом я всю ночь просидел на кровати, прислушиваясь к глухому стуку двери в конце коридора. Звук, казалось, эхом разнесся по всему дому.

Наконец рассвело, я умылся и оделся. Дверь не хлопала около часа, и ко мне постепенно возвращалось самообладание. Мне стало стыдно за себя, хотя в некотором смысле это было глупо, потому что, когда ты вмешиваешься в подобные вещи, у тебя иногда сдают нервы. И тебе просто нужно сидеть тихо и называть себя трусом до рассвета. Мне кажется, иногда это нечто большее, чем просто трусость. Я верю, что иногда это нечто предупреждает вас и борется за вас. Но, тем не менее, после такого я всегда чувствую себя подлой и несчастной.

Когда окончательно рассвело, я открыл дверь и, держа револьвер наготове, тихо прошел по коридору. По пути мне пришлось миновать верхнюю площадку лестницы, и кого же я должен был увидеть поднимающимся, как не старого дворецкого с чашкой кофе в руках. Он просто заправил ночную рубашку в брюки, а на ногах у него были старые ковровые тапочки.

- Привет, Питер! - Сказал я, внезапно почувствовав себя веселым; я был рад, как любой потерявшийся ребенок, что рядом со мной есть живой человек. - Куда это ты собрался с закусками?

Старик вздрогнул и пролил немного кофе. Он уставился на меня, и я увидел, что он выглядит бледным и измученным. Он поднялся по лестнице и протянул мне маленький поднос. ‘Я действительно очень благодарен, сэр, видеть вас в целости и сохранности", - сказал он. ‘ Однажды я боялся, что вы рискнете зайти в Серую комнату, сэр. Я всю ночь не мог заснуть от звука открывающейся двери. А когда рассвело, я решила приготовить тебе чашечку кофе. Я знал, что вы захотите взглянуть на печати, и почему-то мне кажется, что будет безопаснее, если их будет две, сэр.

“Питер, - сказал я, - ты молодец. Это очень заботливо с твоей стороны’. И я выпил кофе. ‘ Пойдем, ’ сказал я ему и вернул поднос. - Я собираюсь взглянуть на то, что вытворяли эти скоты. У меня просто не хватило смелости сделать это ночью.

“Я очень благодарен, сэр", - ответил он. "Плоть и кровь ничего не могут сделать, сэр, против дьяволов; и это то, что находится в Серой комнате после наступления темноты".

По пути я проверил печати на всех дверях и убедился, что они в порядке; но когда я добрался до Серой комнаты, печать была сломана, хотя карточка над замочной скважиной осталась нетронутой. Я сорвал его, отпер дверь и вошел, довольно осторожно, как вы можете себе представить; но во всей комнате не было ничего, что могло бы напугать, и там было много света. Я осмотрел все свои печати, и ни одна из них не была потревожена. Старый дворецкий вошел вслед за мной и вдруг крикнул: ‘Постельное белье, сэр!"

Я подбежал к кровати и огляделся; и, конечно же, они лежали в углу слева от кровати. Юпитер! можете себе представить, как странно я себя чувствовал. Что-то было в комнате. Некоторое время я переводил взгляд с кровати на одежду на полу. У меня было чувство, что я тоже не хочу к ней прикасаться. Однако на старого Питера, похоже, это не произвело такого впечатления. Он подошел к покрывалам и собирался поднять их, как, несомненно, делал каждый день все эти двадцать лет назад, но я остановил его. Я хотел, чтобы ко мне ничего не прикасались, пока я не закончу осмотр. Над этим я, должно быть, потратила целый час, а потом позволила Питеру заправить постель; после чего мы вышли, и я заперла дверь, потому что комната действовала мне на нервы.

Я совершил короткую прогулку, а затем позавтракал; после чего я почувствовал себя более самостоятельным человеком, поэтому вернулся в Серую комнату и с помощью Питера и одной из горничных приказал вынести из комнаты все, кроме кровати, — даже сами картины. Затем я осмотрел стены, пол и потолок с помощью зонда, молотка и увеличительного стекла, но не обнаружил ничего подозрительного. И я могу заверить вас, я действительно начал понимать, что прошлой ночью в комнате свободно разгуливала какая-то невероятная вещь. Я снова все запечатал и вышел, как и прежде, заперев и опечатав дверь.

“После ужина мы с Питером распаковали кое-что из моих вещей, и я установил камеру и фонарик напротив двери Серой комнаты, привязав веревку от спускового крючка фонарика к двери. Тогда, видите ли, если бы дверь действительно была открыта, фонарик вспыхнул бы, и утром, возможно, перед нами предстала бы очень странная картина. Последнее, что я сделал перед уходом, это снял колпачок с объектива; и после этого я пошел в свою спальню и лег спать; потому что я намеревался встать в полночь; и чтобы убедиться в этом, я установил свой маленький будильник, чтобы он звонил мне; также я оставил свою свечу горящей.

Часы разбудили меня в двенадцать, я встал, надел халат и тапочки. Я сунул револьвер в правый боковой карман и открыл дверь. Затем я зажег лампу в своей фотолаборатории и снял предметное стекло, чтобы оно давало ясный свет. Я отнес его вверх по коридору, примерно на тридцать футов, и поставил на пол открытой стороной от себя, чтобы он показывал мне все, что может приблизиться по темному коридору. Затем я вернулся и сел в дверях своей комнаты, держа револьвер наготове, глядя в коридор, туда, где, как я знал, за дверью Серой комнаты стоял мой фотоаппарат.

“ Мне кажется, я наблюдал около полутора часов, когда внезапно услышал слабый шум где-то в конце коридора. Я сразу же ощутил странное покалывание в районе затылка, и мои руки начали немного потеть. В следующее мгновение в резком свете фонарика показался весь конец коридора. Наступила непроглядная тьма, и я нервно оглядел коридор, напряженно прислушиваясь и пытаясь найти то, что скрывалось за слабым светом моего фонаря, который теперь казался до смешного тусклым по контрасту с огромным сиянием вспышки.… И тут, когда я наклонился вперед, вглядываясь и прислушиваясь, раздался громкий стук двери Серой Комнаты. Звук, казалось, заполнил весь большой коридор и гулким эхом разнесся по дому. Говорю вам, я чувствовал себя ужасно — как будто мои кости превратились в воду. Просто отвратительно. Юпитер! как я таращился и как я слушал. И тут звук повторился — тук, тук, тук, а затем наступила тишина, которая была едва ли не страшнее, чем стук открываемой двери; потому что мне все время казалось, что какое-то ужасное существо крадется ко мне по коридору. И тут, внезапно, моя лампа погасла, и я не мог видеть на ярд перед собой. Я вдруг понял, что совершаю очень глупую вещь, сидя там, и я вскочил. Как только я это сделал, мне показалось что я услышал какой-то звук в коридоре, причем совсем рядом со мной. Я одним прыжком влетела в свою комнату, захлопнула и заперла дверь. Я села на кровать и уставилась на дверь. В руке у меня был револьвер, но он казался отвратительно бесполезной вещью. Я чувствовал, что по ту сторону этой двери что-то есть. По какой-то неизвестной причине я знал, что она была прижата к двери и была мягкой. Это было именно то, что я подумал. Самая необычная вещь, о которой можно подумать.

Вскоре я немного взял себя в руки и поспешно начертил мелом на полированном полу пятиугольник; и так я просидел в нем почти до рассвета. И все это время где-то далеко по коридору с торжественными и ужасными интервалами стучала дверь Серой комнаты. Это была ужасная, жестокая ночь.

Когда начало светать, стук в дверь постепенно прекратился, и, наконец, я собрался с духом и пошел по коридору в полумраке, чтобы закрыть объектив своего фотоаппарата. Могу вам сказать, это потребовало некоторых усилий, но если бы я этого не сделал, моя фотография была бы испорчена, а я очень хотел ее сохранить. Я вернулся в свою комнату, а затем взялся за пятиконечную звезду, в которой сидел, и стер ее.

Полчаса спустя в мою дверь постучали. Это был Питер с моим кофе. Когда я его выпил, мы оба прошли в Серую комнату. Пока мы шли, я взглянул на печати на других дверях, но они были нетронуты. Печать на двери Серой комнаты была сломана, как и шнурок от спускового крючка фонарика; но карточка над замочной скважиной все еще была на месте. Я сорвал ее и открыл дверь. Ничего необычного не было видно, пока мы не подошли к кровати; тогда я увидел, что, как и накануне, постельное белье было сорвано и отброшено в левый угол, именно туда, где я видел его раньше. Я чувствовал себя очень странно, но не забыл осмотреть все печати и обнаружил, что ни одна не была сломана.

Затем я повернулся и посмотрел на старого Питера, а он посмотрел на меня, кивая головой.

“Давайте выбираться отсюда!’ Я сказал. "Это неподходящее место для любого живого человека без надлежащей защиты".

Затем мы вышли, и я снова запер и опечатал дверь.

“После завтрака я проявил негатив, но на нем была изображена только приоткрытая дверь Серой комнаты. Затем я вышел из дома, так как хотел раздобыть кое-какие вещи и приспособления, которые могли понадобиться для жизни; возможно, для духа; поскольку я намеревался провести предстоящую ночь в Серой комнате.

Я вернулся на такси около половины шестого со своим аппаратом, и мы с Питером отнесли его в Серую комнату, где я аккуратно сложил его в центре пола. Когда все было в комнате, включая кошку, которую я принесла с собой, я заперла и опечатала дверь и пошла в спальню, сказав Питеру, что не спущусь к ужину. Он сказал: "Да, сэр", - и спустился вниз, думая, что я собираюсь лечь спать, в чем я и хотел его убедить, поскольку знал, что он бы встревожил и меня, и себя, если бы знал, что я задумал.

“ Но я просто взял из спальни фотоаппарат и фонарик и поспешил обратно в Серую комнату. Я заперся и опечатался и принялся за работу, потому что мне предстояло многое сделать до наступления темноты.

Сначала я убрала все ленты с пола; затем отнесла кошку — все еще привязанную в корзинке — к дальней стене и оставила ее. Затем я вернулся в центр комнаты и отмерил пространство диаметром двадцать один фут, которое подметал "иссоповой метлой’. Около этого места я нарисовал мелом круг, стараясь никогда не переступать через него. После этого я намазал пучком чеснока широкую ленту прямо по очерченному мелом кругу, и когда это было сделано, я достал из своих запасов в центре маленькую баночку с определенной водой. Я разорвал пергамент и вынул пробку. Затем, окунув указательный палец левой руки в маленькую баночку, я снова обошел круг, начертив на полу, прямо в пределах меловой линии, Второй Знак Ритуала Саамаа, и очень аккуратно соединив каждый Знак полумесяцем левой руки. Могу вам сказать, мне стало легче, когда это было сделано и ‘круг по воде’ завершен. Затем я распаковал еще кое-что из привезенных вещей и поставил зажженную свечу в ‘долину’ каждого Полумесяца. После этого я нарисовал Пентакль так, чтобы каждая из пяти точек защитной звезды касалась мелового круга. В пяти точках звезды я поместил пять ломтиков хлеба, каждая из которых была завернута в льняную ткань, а в пяти ‘долинах" - пять открытых кувшинов с водой, которую я использовал, чтобы сделать ‘водный круг’. И вот теперь мой первый защитный барьер был завершен.

Теперь любой, кроме вас, кто хоть немного знаком с моими методами расследования, может посчитать все это бесполезным и глупым суеверием; но вы все помните дело "Черной вуали", в котором, я полагаю, моя жизнь была спасена очень похожей формой защиты, в то время как Астер, которая насмехалась над этим и не захотела войти внутрь, умерла. Я почерпнул эту идею из рукописи Сигсанда, написанной, насколько я могу разобрать, в 14 веке. Сначала, естественно, я подумал, что это просто выражение суеверия его времени; и только год спустя мне пришло в голову проверить его ‘Защиту’, что я и сделал, как я только что сказал, в том ужасном деле с Черной вуалью. Вы знаете, чем это обернулось. Позже я пользовалась им несколько раз, и всегда все выходило благополучно, до того случая с мехом. Следовательно, это была лишь частичная "защита", и я чуть не погиб в пентаграмме. После этого я наткнулся на ‘Эксперименты профессора Гардера с медиумом’. Когда они окружили Медиума током в вакууме, он потерял свою силу — почти так, как если бы это отрезало его от Нематериального. Это заставило меня много подумать; и именно так я пришел к созданию Электрического Пентакля, который является самой чудесной ‘Защитой’ от определенных проявлений. Я использовал форму защитной звезды для этой защиты, потому что лично у меня нет никаких сомнений в том, что в старой магической фигуре есть какое-то экстраординарное достоинство. Любопытно признать это для человека двадцатого века, не так ли? Но, с другой стороны, как вы все знаете, я никогда не позволял и никогда не позволю себе быть ослепленным дешевым смехом. Я задаю вопросы и держу ухо востро.

“В этом последнем случае я почти не сомневался, что столкнулся со сверхъестественным чудовищем, и я намеревался принять все возможные меры предосторожности, поскольку опасность ужасна.

Теперь я приступил к установке Электрического Пентакля, установив его так, чтобы каждая из его ‘точек’ и ‘впадин" в точности совпадала с ‘точками’ и ‘впадинами" нарисованной пентаграммы на полу. Затем я подсоединил аккумулятор, и в следующее мгновение бледно-голубое сияние от переплетающихся вакуумных трубок погасло.

Тогда я огляделся вокруг со вздохом облегчения и внезапно понял, что на меня опустились сумерки, потому что окно было серым и неприветливым. Затем мы оказываемся в большой пустой комнате, за двойным барьером из электрического света и света свечей. У меня возникло внезапное, экстраординарное ощущение странности — витающее в воздухе, вы знаете; так сказать, ощущение надвигающегося чего-то нечеловеческого. Комната была наполнена запахом давленого чеснока, запах, который я ненавижу.

Теперь я повернулся к фотоаппарату и убедился, что и он, и фонарик в порядке. Затем я тщательно проверил свой револьвер, хотя и не думал, что он понадобится. Тем не менее, никто не может сказать, до какой степени возможна материализация неестественного существа при благоприятных условиях; и я понятия не имел, какую ужасную тварь я увижу или почувствую присутствие. Возможно, в конце концов, мне придется сражаться с материализовавшимся монстром. Я не знал и мог только подготовиться. Видите ли, я никогда не забывал, что рядом со мной в кровати были задушены еще три человека, и яростный хлопок двери я слышал сам. Я не сомневался, что расследую опасное и безобразное дело.

К этому времени уже наступила ночь, хотя в комнате было очень светло от горящих свечей, и я поймал себя на том, что постоянно оглядываюсь назад, а затем по всей комнате. Это была нервная работа - ждать, когда это произойдет. Затем, внезапно, я почувствовал, как меня обдувает легкий холодный ветерок, дующий сзади. Я почувствовал сильную нервную дрожь, и по всему моему затылку пробежало покалывание. Затем я резко повернулся и уставился прямо против этого странного ветра. Казалось, он доносился из угла комнаты слева от кровати — того места, где оба раза я находил кучу разбросанного постельного белья. И все же я не увидел ничего необычного; никакого отверстия — ничего!..

Внезапно я осознал, что все свечи слегка мерцают на этом неестественном ветру.… Кажется, я просто сидел там на корточках и несколько минут смотрел ужасно испуганным, деревянным взглядом. Я никогда не смогу рассказать вам, как отвратительно было сидеть на этом мерзком, холодном ветру! А потом щелчок! щелчок! щелчок! все свечи вокруг внешнего барьера погасли; и остался я, запертый и запечатанный в этой комнате, и не было никакого света, кроме слабоватого голубого сияния Электрического Пентакля.

Прошло время отвратительного напряжения, а этот ветер все еще дул на меня; и вдруг я почувствовал, что в углу слева от кровати что-то зашевелилось. Я осознал это, скорее, каким-то внутренним, неиспользованным чувством, чем зрением или звуком; ибо бледное сияние Пентакля небольшого радиуса давало очень слабый свет для видения. И все же, пока я смотрел, что—то начало медленно вырисовываться у меня перед глазами - движущаяся тень, немного темнее окружающих теней. Я потерял предмет из виду в этой неясности и мгновение или два быстро оглядывался по сторонам, испытывая свежее, непривычное чувство надвигающейся опасности. Затем мое внимание было приковано к кровати. Все покрывала неуклонно стаскивались ненавистными, крадущимися движениями. Я слышал медленное, волочащееся скольжение одежды; но я ничего не мог разглядеть из того, что тянуло. Странным, подсознательным, интроспективным образом я осознавал, что "мурашки" по коже овладели мной; и все же мысленно я был холоднее, чем в последние несколько минут; настолько, что почувствовал, как вспотели мои ладони, и полусознательно переложил револьвер, насухо вытирая правую руку о колено; хотя ни на мгновение не отводил взгляда от этой движущейся одежды.

“Слабые звуки, доносившиеся с кровати, сразу прекратились, и наступила очень напряженная тишина, нарушаемая только стуком крови в моей голове. Однако сразу после этого я снова услышал невнятный шорох стягиваемого с кровати постельного белья. В разгар моего нервного напряжения я вспомнил о фотоаппарате и потянулся за ним, но не отводил взгляда от кровати. А потом, вы знаете, в одно мгновение все покрывала на кровати были сорваны с необычайной силой, и я услышал, как они шлепнулись, когда их швырнули в угол.

“Затем, возможно, на пару минут воцарилась абсолютная тишина; и вы можете себе представить, как ужасно я себя чувствовал. Постельное белье было сброшено с такой жестокостью! И, опять же, жестокая неестественность того, что только что было сделано у меня на глазах!

Внезапно у двери я услышал слабый шум — что-то вроде сверчков, а затем пару ударов по полу. Сильный нервный трепет охватил меня, казалось, пробежал по позвоночнику и затылку, потому что печать, закрывавшая дверь, только что была сломана. Там что-то было. Я не мог видеть дверь; по крайней мере, я хочу сказать, что невозможно было сказать, сколько я видел на самом деле и сколько подсказывало мое воображение. Я разглядел ее только как продолжение серых стен.… И тут мне показалось, что что-то темное и неясное шевельнулось там, среди теней.

Внезапно я осознал, что дверь открывается, и с усилием снова потянулся за фотоаппаратом; но прежде чем я успел прицелиться, дверь захлопнулась с ужасающим грохотом, который наполнил всю комнату чем-то вроде глухого раската грома. Я подскочил, как испуганный ребенок. Казалось, за этим шумом стояла такая мощь; как будто огромная, необузданная Сила была ‘на воле’. Ты можешь понять?

К двери больше не прикасались, но сразу после этого я услышал, как скрипнула корзина, в которой лежала кошка. Говорю вам, у меня по спине пробежали мурашки. Я знал, что собираюсь точно выяснить, опасно ли то, что находится за границей, для жизни. Кошка внезапно издала отвратительный кошачий вой, который резко прекратился; и тогда — слишком поздно — я выключил фонарик. В ярком свете я увидел, что корзина опрокинута, крышка сорвана, а кошка наполовину внутри, наполовину снаружи лежит на полу. Больше я ничего не видел, но был полон осознания того, что нахожусь в присутствии какого-то Существа или Вещи, способной разрушать.

В течение следующих двух или трех минут в комнате царила странная, заметная тишина, и вы прекрасно помните, что на какое-то время я был полуослеплен из-за света фонарика; так что все помещение казалось непроглядно темным сразу за сиянием Пентакля. Говорю вам, это было ужасно. Я просто опустился на колени там, в "звезде", и обернулся, пытаясь разглядеть, не приближается ли ко мне что-нибудь.

Постепенно ко мне вернулось зрение, и я немного овладел собой; и внезапно я увидел то, что искал, недалеко от ‘круга воды’. Он был большим и расплывчатым и странно колыхался, как будто тень огромного паука висела в воздухе, прямо за барьером. Он быстро прошел по кругу и, казалось, все время приближался ко мне; но только для того, чтобы отпрянуть необычайно резкими движениями, как это сделал бы живой человек, прикоснувшись к горячему бруску решетки.

“Круг за кругом’ он двигался, и ’круг за кругом’ я поворачивался. Затем, прямо напротив одной из Долин в пентаклях, она, казалось, остановилась, как будто перед огромным усилием. Оно удалилось почти за пределы свечения вакуумной лампы, а затем направилось прямо ко мне, по мере приближения приобретая форму и плотность. Казалось, за этим движением стояла огромная, зловещая решимость, которая должна увенчаться успехом. Я стоял на коленях и отпрянул назад, упав на левую руку и бедро в дикой попытке увернуться от надвигающейся твари. Правой рукой я лихорадочно хватался за свой револьвер, который случайно выронил. Жестокая тварь пролетела одним мощным взмахом прямо над чесноком и ‘кругом воды’, почти до самой долины пентакля. Кажется, я закричал. Затем, так же внезапно, как и пронесся, его, казалось, отбросило назад какой-то могучей, невидимой силой.

Должно быть, прошло несколько мгновений, прежде чем я понял, что нахожусь в безопасности; а затем я собрался с силами в середине пентаклей, чувствуя себя ужасно потерянным и потрясенным, и оглядывался ’по сторонам’ за барьером; но эта штука исчезла. И все же я кое-что узнал, потому что теперь знал, что в Серой комнате обитает чудовищная рука.

Внезапно, когда я присел там на корточки, я увидел то, что едва не дало чудовищу возможность прорваться сквозь барьер. Перемещаясь внутри пентакля, я, должно быть, задел один из кувшинов с водой; потому что как раз там, где тварь совершила свое нападение, кувшин, охранявший ‘глубину’ "долины", был сдвинут в сторону, и это оставило один из ‘пяти дверных проемов’ незащищенным. Я быстро положил его обратно и снова почувствовал себя почти в безопасности, потому что я нашел причину, и ‘защита’ все еще была хороша. И я снова начал надеяться, что увижу наступление утра. Когда я увидел, что эта затея так близка к успеху, у меня возникло ужасное, слабое, ошеломляющее чувство, что "барьеры’ никогда не смогут обеспечить мне безопасность ночью против такой Силы. Ты можешь понять?

Долгое время я не мог разглядеть руку; но вскоре мне показалось, что я заметил, раз или два, странное колебание в тенях у двери. Немного позже, словно во внезапном приступе злобной ярости, мертвое тело кошки было поднято и нанесено тупыми, тошнотворными ударами по твердому полу. Это заставило меня почувствовать себя довольно странно.

Минуту спустя дверь открылась и дважды хлопнула с огромной силой. В следующее мгновение существо стремительно и злобно метнулось ко мне из тени. Инстинктивно я отпрянул в сторону от него и таким образом отдернул руку от Электрического Пентакля, куда — на какой—то порочный момент небрежности - я его положил. Чудовище было отброшено от пентаклей, хотя — благодаря моей непостижимой глупости — ему удалось во второй раз преодолеть внешние барьеры. Могу вам сказать, какое-то время я трясся от страха. Я снова переместился прямо в центр пентаклей и опустился там на колени, стараясь казаться как можно меньше и компактнее.

Когда я опустился на колени, ко мне пришло смутное изумление по поводу двух ‘несчастных случаев’, которые так чуть не позволили этому зверю добраться до меня. Был ли я склонен к бессознательным добровольным действиям, которые подвергали меня опасности? Эта мысль овладела мной, и я следил за каждым своим движением. Внезапно я вытянул уставшую ногу и опрокинул один из кувшинов с водой. Немного было пролито, но из-за моей подозрительной бдительности я поставил его вертикально и вернул в долину, пока еще оставалось немного воды. Как раз в тот момент, когда я это сделал, огромная, черная, наполовину материализовавшаяся рука метнулась ко мне из тени и, казалось, прыгнула почти мне в лицо; так близко она приблизилась; но в третий раз ее отбросила назад какая-то совершенно огромная, всепоглощающая сила. И все же, помимо ошеломляющего испуга, в который это повергло меня, у меня на мгновение возникло то чувство духовной болезни, как будто пострадала какая-то тонкая, прекрасная внутренняя благодать, которое ощущается только при слишком близком приближении нечеловека и, как ни странно, более ужасно, чем любая физическая боль, которую можно вытерпеть. Благодаря этому я лучше осознал масштабы и близость опасности; и долгое время я был просто напуган тупой жестокостью этой Силы, воздействующей на мой дух. Я не могу сказать по-другому.

Я снова опустился на колени в центре пентаклей, наблюдая за собой почти с большим страхом, чем за чудовищем; ибо теперь я знал, что, если не буду ограждать себя от каждого внезапного порыва, который приходит ко мне, я могу просто уничтожить себя. Ты видишь, как все это было ужасно?

Остаток ночи я провел в тумане болезненного страха и был так напряжен, что не мог сделать ни единого естественного движения. Я был в таком страхе, что любое желание действовать, которое пришло ко мне, могло быть вызвано Влиянием, которое, как я знал, действовало на меня. А за барьером эта жуткая тварь все кружилась и кружилась, хватая и хватая меня в воздухе. Еще дважды надругались над телом мертвой кошки. Во второй раз я услышал, как хрустнула каждая косточка в его теле. И все это время ужасный ветер дул на меня из угла комнаты слева от кровати.

Затем, как только на небе появились первые проблески рассвета, этот неестественный ветер прекратился в одно мгновение; и я не мог видеть никаких признаков руки. Медленно наступал рассвет, и вскоре тусклый свет заполнил всю комнату, придавая бледному сиянию Электрического Пентакля еще более неземной вид. И все же, только когда полностью наступил день, я предпринял какую-либо попытку покинуть барьер, ибо я не знал, но был какой-то способ во внезапном прекращении ветра выманить меня из пентаклей.

Наконец, когда рассвело ярко, я в последний раз огляделся и побежал к двери. Я нервно и неуклюже отпер ее, затем поспешно запер и пошел в свою спальню, где лег на кровать и попытался успокоить свои нервы. Вскоре пришел Питер с кофе, и когда я его выпил, я сказал ему, что собираюсь поспать, так как не спал всю ночь. Он взял поднос и тихо вышел, а я, заперев дверь, легла как следует и наконец заснула.

“Я проснулся около полудня и, немного пообедав, поднялся в Серую комнату. Я отключил ток от Пентаграммы, которую в спешке оставил включенной; также я убрал тело кошки. Вы можете понять, я не хотел, чтобы кто-нибудь видел бедное животное. После этого я очень тщательно обыскал угол, куда было брошено постельное белье. Я проделал несколько отверстий и прощупал, но ничего не нашел. Тогда мне пришло в голову попробовать просунуть инструмент под плинтус. Я так и сделал и услышал, как моя проволока звякнула о металл. Я повернул конец крючка таким образом и выудил эту штуковину. Со второго раза у меня получилось. Это был небольшой предмет, и я поднес его к окну. Я обнаружил, что это любопытное кольцо, сделанное из какого-то серого материала. Самым любопытным в нем было то, что он был сделан в форме пятиугольника, то есть той же формы, что и внутренняя часть магического пентакля, но без ‘креплений’, которые образуют острия защитной звезды. На нем не было никакой чеканки или гравировки.

Вы поймете, как я был взволнован, когда скажу вам, что я был уверен, что держу в руке знаменитое Кольцо на Удачу семьи Андерсонов; которое, действительно, было самым тесным образом связано с историей the haunting . Это кольцо передавалось от отца к сыну из поколения в поколение, и всегда — в соответствии с какой—то древней семейной традицией - каждый сын должен был пообещать никогда не носить это кольцо. Могу сказать, что кольцо было привезено домой одним из крестоносцев при весьма странных обстоятельствах; но история слишком длинная, чтобы вдаваться в нее здесь.

“ Похоже, что молодой сэр Халберт, предок Андерсона, заключил пари, ну, знаете, в подпитии, что в тот вечер он наденет кольцо. Он так и сделал, и утром его жена и ребенок были найдены задушенными в постели, в той самой комнате, в которой я стоял. Многие люди, по-видимому, считали молодого сэра Халберта виновным в том, что он совершил это в пьяном гневе; и он, пытаясь доказать свою невиновность, вторую ночь проспал в этой комнате. Он также был задушен. С тех пор, как вы можете себе представить, никто никогда не проводил ночь в Серой комнате, пока я не сделал этого. Кольцо было утеряно так давно, что превратилось почти в миф; и, как вы можете понять, было совершенно необычно стоять там с настоящей вещью в руке.

“Пока я стоял там, глядя на кольцо, мне пришла в голову идея. Предположим, что это, в некотором смысле, дверной проем - вы понимаете, что я имею в виду? Своего рода брешь в мировой изгороди. Я знаю, это была странная идея, и, вероятно, она была не моей собственной, а пришла ко мне извне. Видите ли, ветер дул из той части комнаты, где лежало кольцо. Я много думал об этом. Затем форма — внутренняя сторона пентакля. У него не было "скакунов" и вообще без скакунов, как сказано в рукописи Sigsand: "Твои скалы — это твои Пять безопасных Холмов. Испытывать недостаток - значит отдавать власть своему демону; и, несомненно, фейвору, Злому Тинджу.’ Видите ли, сама форма кольца имела большое значение, и я решил проверить это.

Я разрушил пентакль, потому что его нужно сделать заново и вокруг того, кого нужно защищать. Затем я вышел и запер дверь, после чего вышел из дома, чтобы заняться кое-какими делами, поскольку ни "ярбс, ни файр, ни вайер" не должны использоваться во второй раз. Я вернулся около половины восьмого и, как только вещи, которые я принес, были отнесены в Серую комнату, отпустил Питера на ночь, как и накануне вечером. Когда он спустился вниз, я вошла в комнату, заперла и опечатала дверь. Я подошел к месту в центре комнаты, где были упакованы все вещи, и со всей возможной скоростью принялся за работу по сооружению барьера вокруг меня и кольца.

“ Я не помню, объяснял ли я вам это. Но я рассудил, что, если кольцо каким-либо образом было "средством доступа’, и оно было заключено со мной в Электрическую Пентаграмму, оно было бы, грубо говоря, изолировано. Ты видишь? Сила, которая имела видимое выражение в виде Руки, должна была оставаться за Барьером, отделяющим Ab от Нормального; поскольку "врата’ были бы недоступны.

Как я уже говорил, я работал со всей возможной скоростью, чтобы завершить возведение барьера вокруг меня и кольца, потому что было уже позже, чем мне хотелось бы находиться в этой комнате ‘без защиты’. Кроме того, у меня было ощущение, что в ту ночь будут приложены огромные усилия, чтобы вернуть себе право пользоваться кольцом. Поскольку у меня было твердое убеждение, что кольцо было необходимо для материализации. Вы увидите, был ли я прав.

“Я закончил возведение барьеров примерно за час, и вы можете себе представить, какое облегчение я испытал, когда снова почувствовал вокруг себя бледное сияние Электрического Пентакля. С тех пор и далее, около двух часов, я тихо сидел, повернувшись лицом к углу, из которого дул ветер. Около одиннадцати часов пришло странное осознание того, что что-то находится рядом со мной; однако в течение целого часа после этого ничего не происходило. Затем, внезапно, я почувствовал, что на меня начал дуть холодный, странный ветер. К моему изумлению, теперь он, казалось, раздавался у меня за спиной, и я резко обернулся, содрогнувшись от ужаса. Ветер ударил мне в лицо. Он поднимался с пола рядом со мной. Я уставился вниз, в тошнотворном лабиринте новых страхов. Что, черт возьми, я натворил на этот раз! Кольцо было там, совсем рядом со мной, там, куда я его положил. Внезапно, пока я смотрел, сбитый с толку, я осознал, что в кольце было что—то странное - забавные призрачные движения и изгибы. Я тупо смотрел на них. И тут, внезапно, я понял, что ветер дует на меня с ринга. Мне стал виден странный расплывчатый дым, который, казалось, струился вверх по кольцу и смешивался с движущимися тенями. Внезапно я понял, что нахожусь в большей, чем любая смертельная опасность; ибо извивающиеся тени вокруг кольца обретали форму, и рука смерти формировалась внутри Пентаграммы. Боже мой! ты понимаешь это! Я открыл "врата" в пентакли, и зверь прошел через них, вливаясь в материальный мир, как газ может вырываться из горловины трубы.

“ Мне показалось, что я на мгновение опустился на колени в каком-то ошеломленном испуге. Затем безумным, неловким движением я схватил кольцо, намереваясь выбросить его из Пентаграммы. И все же это ускользало от меня, как будто какое-то невидимое живое существо дергало его туда-сюда. Наконец, я схватил его; но в то же мгновение он был вырван у меня из рук с невероятной и жестокой силой. Огромная черная тень накрыла его, поднялась в воздух и двинулась на меня. Я увидел, что это была Рука, огромная и почти совершенной формы. Я издал безумный вопль, перепрыгнул через Пентаграмму и кольцо из горящих свечей и в отчаянии побежал к двери. Я по-идиотски и безрезультатно возился с ключом и все это время со страхом, похожим на безумие, смотрел на Барьеры. Рука тянулась ко мне; и все же, как она не могла войти в Пентаграмму, когда кольцо было снаружи, так и теперь, когда кольцо было внутри, у нее не было силы выйти. Чудовище было приковано, как и любой зверь, будь на нем цепи.

Даже тогда у меня мелькнула догадка; но я был слишком потрясен страхом, чтобы рассуждать здраво; и в тот момент, когда мне удалось повернуть ключ, я выскочил в коридор и с грохотом захлопнул дверь. Я запер ее и кое-как добрался до своей комнаты, потому что дрожал так, что едва мог стоять, как вы можете себе представить. Я заперся и умудрился зажечь свечу; затем я лег на свою кровать и час или два сидел тихо, и так я пришел в себя.

Позже я немного поспал, но проснулся, когда Питер принес мне кофе. Выпив его, я почувствовал себя гораздо лучше и взял старика с собой, чтобы осмотреть Серую комнату. Я открыл дверь и заглянул внутрь. Свечи все еще горели, тусклые на фоне дневного света, а за ними виднелась бледная, светящаяся звезда Электрического Пентакля. И там, в середине, было кольцо ... Врата чудовища, лежащие скромно и обыденно.

Ничто в комнате не было тронуто, и я знал, что этому негодяю так и не удалось пересечь Пентакли. Потом я вышел и запер дверь.

Поспав несколько часов, я вышел из дома. Вернулся днем на такси. У меня был с собой кислородно-водородный реактивный двигатель и два баллона с газами. Я отнес все это в Серую комнату и там, в центре Электрического Пентакля, соорудил маленькую печь. Пять минут спустя Кольцо Удачи, когда-то означавшее ”удачу", а теперь "проклятие" семьи Андерсонов, было не более чем маленьким кусочком раскаленного металла ".

Карнаки порылся в кармане и вытащил что-то завернутое в папиросную бумагу. Он протянул это мне. Я открыл его и обнаружил маленький кружочек из сероватого металла, чем-то похожего на свинец, только более твердого и яркого.

“ Ну? - Спросил я, наконец, после того, как рассмотрел его и передал остальным. “Это остановило призраков?”

Карнакки кивнул. “Да”, - сказал он. “Перед отъездом я три ночи проспал в Серой комнате. Старый Питер чуть не упал в обморок, когда узнал, что я намеревался это сделать; но к третьей ночи он, казалось, понял, что дом был просто безопасным и обычным. И, знаете, я думаю, в глубине души он этого вряд ли одобрял”.

Карнакки встал и начал пожимать руки. “Идите!” - добродушно сказал он. И вскоре мы, размышляя, разошлись по своим домам.

ДОМ Среди ЛАВРОВ(Карнакки - Искатель призраков № 2)

“Это любопытная история, которую я собираюсь вам рассказать”, - сказал Карнакки, когда после небольшого тихого ужина мы удобно устроились в его уютной столовой.

“Я только что вернулся с Запада Ирландии”, - продолжил он. “Вентворт, мой друг, недавно получил довольно неожиданное наследство в виде большого поместья примерно в полутора милях от деревни Корунтон. Это место называется Ганнингтон-Мэнор и пустовало много лет; как вы обнаружите, это почти всегда бывает с Домами, которые считаются населенными привидениями, как их обычно называют.

“Похоже, что когда Вентворт вступил во владение домом, он обнаружил, что дом находится в очень плохом состоянии, а поместье совершенно неухожено и, насколько я знаю, в целом выглядит очень заброшенным и одиноким. Он прошел по большому дому один и признался мне, что у него возникло неприятное чувство; но, конечно, это могло быть не более чем естественной мрачностью большого пустого дома, в котором долгое время никто не жил и по которому ты бродишь в одиночестве.

Закончив осмотр, он отправился в деревню, намереваясь повидаться с бывшим Агентом по недвижимости и договориться о том, чтобы кто-нибудь нанялся смотрителем. Агент, который, кстати, оказался шотландцем, был очень рад снова заняться управлением Поместьем; но он заверил Вентворта, что они никого не возьмут в качестве смотрителя; и что его — Агента — совет заключается в том, чтобы снести дом и построить новый.

Это, естественно, удивило моего друга, и, когда они спускались в деревню, ему удалось получить от этого человека что-то вроде объяснения. Похоже, что об этом месте, которое в прежние времена называлось замком Ландру, всегда рассказывали любопытные истории и что за последние семь лет там произошли две необычные смерти. В каждом случае это были бродяги, которые не знали о репутации дома и, вероятно, сочли большое пустое помещение подходящим для бесплатного ночлега. Не было обнаружено абсолютно никаких признаков насилия, указывающих на способ, которым была причинена смерть, и в каждом случае тело находили в большом вестибюле.

К этому времени они добрались до гостиницы, где остановился Вентворт, и он сказал Агенту, что докажет, что все это вздор о привидениях, если сам проведет ночь или две в Поместье. Смерть бродяг, безусловно, была любопытной, но не доказывала, что здесь действовала какая-то сверхъестественная сила. Это были всего лишь отдельные несчастные случаи, сохранившиеся в памяти жителей деревни на протяжении большого количества лет, что было достаточно естественно в таком маленьком местечке, как Корунтон. Бродяги должны были умирать когда-то и в каком-то месте, и это ничего не доказывало, что двое из, возможно, сотен тех, кто спал в пустом доме, случайно воспользовались возможностью умереть под кровом.

Но Агент отнесся к его замечанию очень серьезно, и оба, и он, и Деннис, хозяин гостиницы, изо всех сил пытались убедить его не ехать. Ирландец Деннис умолял его не делать этого ради его "свинячьего блага"; и из-за его ‘блага жизни’ шотландец был столь же серьезен.

“В то время было уже далеко за полдень, и, как сказал мне Вентворт, было тепло и светло, и казалось такой чушью слышать, как эти двое серьезно говорят о невозможном. Он почувствовал себя полным мужества и решил, что немедленно опровергнет историю о привидении, оставшись в ту же ночь в Поместье. Он совершенно ясно дал им это понять и сказал, что было бы более уместно и к их чести, если бы они предложили подняться вместе с ним и составить ему компанию. Но бедняга Деннис, я полагаю, был совершенно потрясен этим предложением; и хотя Таббит, Агент, отнесся к нему более спокойно, он отнесся к этому очень серьезно.

- Похоже, Вентворт все-таки поехал; и хотя, как он мне сказал, когда начало смеркаться, казалось, что нужно заняться совсем другими делами.

Провожать его собралась целая толпа жителей деревни, потому что к этому времени все они знали о его намерении. У Вентворта было с собой ружье и большой пакет со свечами; и он ясно дал им всем понять, что было бы неразумно разыгрывать какие-либо фокусы, поскольку он намеревался стрелять ‘на месте’. И тогда, вы знаете, он получил намек на то, насколько серьезно они отнеслись ко всему этому, потому что один из них подошел к нему, ведя на поводу огромного бульмастифа, и предложил ему взять его, чтобы составить ему компанию. Вентворт похлопал по своему ружью, но старик, которому принадлежала собака, покачал головой и объяснил, что животное может предупредить его достаточно вовремя, чтобы он мог убраться из замка. Ибо было очевидно, что он не считал, что от пистолета может быть какая-либо польза.

Вентворт взял собаку и поблагодарил мужчину. Он сказал мне, что уже начал жалеть о том, что не сказал определенно, что поедет; но, как бы то ни было, он был просто вынужден это сделать. Он прошел сквозь толпу мужчин и внезапно обнаружил, что все они собрались вместе и составляют ему компанию. Они оставались с ним всю дорогу до Поместья, а потом обошли с ним все поместье.

Когда это было закончено, все еще светало, хотя уже начинало смеркаться; и некоторое время мужчины стояли в нерешительности, как будто им было стыдно уходить и оставлять Вентворта там совсем одного. Он сказал мне, что к этому времени с радостью отдал бы пятьдесят фунтов, чтобы вернуться с ними. И тут внезапно ему в голову пришла идея. Он предложил им остаться с ним и составить ему компанию на ночь. Какое-то время они отказывались и пытались убедить его вернуться с ними; но в конце концов он сделал предложение, которое понравилось им всем. Он планировал, что им всем следует вернуться в гостиницу и там взять пару дюжин бутылок виски, навьюченную на осла охапку дерна и дров и еще несколько свечей. Потом они возвращались, разводили большой огонь в большом камине, зажигали все свечи и расставляли их по всему помещению, открывали виски и устраивали из этого вечер. И, ей-богу! он заставил их согласиться.

Они отправились обратно и вскоре были в гостинице, и здесь, пока грузили осла и раздавали свечи и виски, Деннис делал все возможное, чтобы удержать Вентворта от возвращения; но он был по-своему разумным человеком, потому что, когда понял, что это бесполезно, остановился. Видите ли, он не хотел пугать остальных, чтобы они не сопровождали Вентворта.

“Говорю вам, извините, - сказал он ему, - это совершенно бесполезно - пытаться вернуть замок. Это проклятие пролито невинной кровью, и тебе будет лучше, если ты снесешь его и построишь прекрасный новый дом. Но если ты собираешься задержаться этой ночью, оставь большой дхур открытым и следи за бхлуд-дхрипом. Если упадет хотя бы одна копейка, не считай, что тебе предложили все золото мира".

Вентворт спросил его, что он имел в виду под каплей крови.

“Шур, - сказал он, - это бхлуд ав тим в роли старого Черного мика ‘еще в старые времена, в килте на их шляпе. Это была вражда, когда он притворился, что хочет помириться, и пригласил тима - они были О'Хара - сивенти против тима. И он покормил тима, и был ласков с тимом, и тимур, толкая его, хотел с ним позаниматься. Худой, он и наперсток с ним, сидели в заброшенном наперстке и ’все спали’. Это от дедушки моего отца у вас есть история. И, как они говорят, провести ночь в замке, когда придет бхладхрип, - это смерть для любого. Ты погасил бы свечу и огонь, и в темноте Сама Пресвятая Дева была бы бессильна защитить тебя.

Вентворт сказал мне, что посмеялся над этим; главным образом потому, что, как он выразился: ‘Всегда приходится смеяться над такого рода небылицами, какие бы чувства они ни вызывали у тебя внутри’. Он спросил старого Денниса, ожидает ли тот, что тот в это поверит.

“Да, извините, ’ сказал деннис, ‘ я очень прошу вас поверить в это; и, пожалуйста, Боже, если вы поверите, возможно, к утру вы вернетесь целыми и невредимыми". Серьезная простота этого человека покорила Вентворта, и он протянул руку. Но, несмотря на все это, он пошел; и я должен восхищаться его мужеством.

Теперь там было около сорока человек, и когда они вернулись в Поместье — или замок, как обычно называют его жители деревни, — они не заставили себя долго ждать, развели большой огонь и зажгли свечи по всему большому залу. Все они принесли с собой палки, так что с ними было бы довольно сложно справиться простым физическим оружием; и, конечно же, у Вентворта было ружье. Виски он держал на своем попечении, потому что намеревался держать их трезвыми; но сначала напоил их всех хорошей крепкой выпивкой, чтобы все казалось веселым и чтобы они затосковали. Если вы хоть раз позволите толпе таких людей замолчать, они начнут думать, а затем представлять себе разные вещи.

По его приказу большая входная дверь была оставлена широко открытой; это показывает, что он обратил некоторое внимание на Денниса. Ночь была тихая, так что это не имело значения, потому что свет горел ровно, и все шло веселым чередом около трех часов. Он открыл вторую партию бутылок, и все повеселели; настолько, что один из мужчин громко крикнул призракам, чтобы они вышли и показались. И тут, как вы знаете, произошло нечто совершенно экстраординарное: тяжелая парадная дверь тихо и неуклонно открылась, словно ее толкнула невидимая рука, и закрылась с резким щелчком.

Вентворт уставился на него, внезапно почувствовав озноб. Затем он вспомнил о мужчинах и оглядел их. Некоторые прекратили свои разговоры и испуганно смотрели на большую дверь; но большинство ничего не замечало и болтало без умолку. Он потянулся за ружьем, и в следующее мгновение огромный бульмастиф разразился оглушительным лаем, который привлек внимание всей компании.

“ Зал, о котором я должен вам сказать, продолговатый. Южная стена сплошь состоит из окон; но на северной и восточной есть ряды дверей, ведущих в дом, в то время как западная стена занята большим входом. Все ряды дверей, ведущих в дом, были закрыты, и именно к одной из них в северной стене подбежал большой пес; но он не хотел подходить близко; и вдруг дверь начала медленно открываться, пока за ней не показалась чернота прохода. Собака, скуля, вернулась к мужчинам, и на минуту воцарилась абсолютная тишина.

Затем Вентворт немного отошел от мужчин и прицелился из пистолета в дверной проем.

“Кто бы там ни был, выходите, или я буду стрелять", - крикнул он, но ничего не последовало, и он выпустил оба ствола в темноту. Словно этот звук послужил сигналом, все двери вдоль северной и восточной стен медленно открылись, и Вентворт и его люди испуганно уставились на черные силуэты пустых дверных проемов.

Вентворт быстро зарядил ружье и позвал собаку; но зверь зарылся в толпу людей; и этот страх со стороны собаки напугал Вентворта больше, сказал он мне, чем что-либо другое. Затем произошло кое-что еще. Три свечи в углу зала погасли; и сразу же около полудюжины в разных частях зала. Погасили еще больше свечей, и в зале стало совсем темно по углам.

Теперь все мужчины стояли, держа свои дубинки, и столпились вместе. И никто не произнес ни слова. Вентворт сказал мне, что ему стало дурно от страха. Мне знакомо это чувство. Затем, внезапно, что-то брызнуло на тыльную сторону его левой ладони. Он поднял ее и посмотрел. Она была покрыта большим красным пятном, которое стекало с его пальцев. Пожилой ирландец, стоявший рядом с ним, увидел это и прохрипел дрожащим голосом: ‘Бхлуд-дхрип!’ Когда старик позвал, они все обернулись, и в то же мгновение другие почувствовали это на себе. Раздались испуганные крики: ‘Бхлуд-дхрип! Бхлуд-дхрип!’ А затем одновременно погасло около дюжины свечей, и в зале внезапно стало темно. Собака издала громкий, заунывный вой, и наступила ужасная тишина, все стояли неподвижно. Затем напряжение спало, и все безумно бросились к главной двери. Они рывком распахнули ее и вывалились в темноту, но что-то с грохотом захлопнуло ее за ними и заперло собаку внутри, потому что Вентворт услышал ее вой, когда они мчались по подъездной дорожке. И все же ни у кого не хватило смелости вернуться и обнародовать это, что меня не удивляет.

“ Вентворт послал за мной на следующий день. Он слышал обо мне в связи с делом о монстре в Стипле. Я прибыл с ночной почтой и остановился у Вентворта в гостинице. На следующий день мы отправились в старое поместье, которое, конечно, находится в довольно дикой местности; хотя больше всего меня поразило необычайное количество лавровых кустов вокруг дома. Все вокруг было буквально пропитано ими, так что дом, казалось, вырастал из моря зеленого лавра. Все это, а также мрачный, древний вид старого здания делали это место немного промозглым и призрачным даже при дневном свете.

Зал был большим и хорошо освещался дневным светом, о чем я не жалел. Видите ли, рассказ Вентворта меня порядком взволновал. Мы нашли одну довольно забавную вещь, и это был огромный бульмастиф, лежащий неподвижно со сломанной шеей. Это заставило меня почувствовать себя очень серьезным, ибо показало, что, была ли причина сверхъестественной или нет, в доме присутствовала какая-то сила, чрезвычайно опасная для жизни.

Позже, пока Вентворт стоял на страже со своим дробовиком, я осмотрел холл. Повсюду были разбросаны бутылки и кружки, из которых мужчины пили виски, и повсюду стояли свечи, воткнутые вертикально в собственный жир. Но в ходе довольно краткого и общего поиска я ничего не нашел; и решил начать свое обычное тщательное обследование каждого квадратного фута помещения — в данном случае не только зала, но и всего интерьера замка.

“Я провел в поисках три неприятные недели, но без какого-либо результата. И, вы знаете, в этот период я проявляю крайнюю осторожность; ибо я раскрыл сотни случаев так называемых ‘привидений’ на этой ранней стадии, просто путем самого тщательного расследования и сохраняя совершенно непредвзятое отношение. Но, как я уже сказал, я ничего не нашел. На протяжении всего осмотра я заставлял Вентворта стоять на страже со своим заряженным дробовиком; и я очень заботился о том, чтобы нас ни разу не застукали там после наступления сумерек.

“Теперь я решил провести эксперимент и переночевать в большом зале, разумеется, под охраной.’ Я рассказал об этом Вентворту, но его собственная попытка так взволновала его, что он умолял меня не делать ничего подобного. Однако я решил, что рискнуть стоит, и в конце концов мне удалось убедить его присутствовать.

Имея это в виду, я отправился в соседний город Гонт и по договоренности с главным констеблем заручился услугами шести полицейских с винтовками. Договоренность, конечно, была неофициальной, и мужчинам разрешили стать добровольцами с обещанием оплаты.

“ Когда констебли рано вечером прибыли в гостиницу, я хорошенько накормил их, и после этого мы все отправились в Поместье. С нами было четыре осла, нагруженных горючим и другими припасами, а также две большие охотничьи собаки, которых вел один из полицейских. Когда мы добрались до дома, я отправил людей разгружать ослов; в то время как мы с Вентвортом заклеили все двери, кроме главного входа, скотчем и воском; потому что, если двери действительно были открыты, я собирался убедиться в этом факте. Я не собирался рисковать быть обманутым призрачной галлюцинацией или месмерическим влиянием.

К тому времени, когда это было сделано, полицейские уже разгрузили ослов и ждали, с любопытством оглядываясь по сторонам. Я установил два из них, чтобы разжечь огонь в большом камине, а остальные использовал по мере необходимости. Я отвел одну из борзых в самый дальний от входа конец коридора и там воткнул в пол скобу, к которой привязал собаку коротким поводком. Затем, ’вокруг него, я нарисовал на полу мелом фигуру Пентакля. Снаружи Пентакля я нарисовал круг чесноком. Я проделал точно то же самое с другой собакой, но больше в северо-восточном углу большого зала, где два ряда дверей образуют угол.

Когда это было сделано, я расчистил весь центр зала и поручил одному из полицейских подмести его; после чего я приказал перенести все мое оборудование на расчищенное место. Затем я подошел к главной двери и приоткрыл ее, так что крючок пришлось бы вынуть из засова, прежде чем дверь можно было закрыть. После этого я поставил зажженные свечи перед каждой из запечатанных дверей и по одной в каждом углу большой комнаты, а затем разожгли огонь. Когда я увидел, что огонь разожжен должным образом, я собрал всех мужчин вместе у кучи вещей в центре комнаты и отобрал у них трубки; ибо, как сказано в рукописи Сигсанда: ‘Они, должно быть, не из-за барриера’. И я собирался убедиться в этом.

Тогда я взял рулетку, отмерил круг диаметром тридцать три фута и сразу же обвел его мелом. Полиция и Вентворт были чрезвычайно заинтересованы, и я воспользовался случаем, чтобы предупредить их, что это не было глупым бормотанием с моей стороны, а сделано с явным намерением воздвигнуть барьер между нами и любыми нечеловеческими существами, которые могла бы показать нам ночь. Я предупредил их, что, поскольку они ценят свои жизни, а это может быть даже больше, чем их жизни, никто ни в коем случае не должен выходить за пределы воздвигнутого мной барьера.

“После того, как я нарисовал круг, я взял пучок чеснока и размазал его прямо по меловому кругу, немного за его пределами. Когда все было закончено, я заказал свечи из своих запасов. Я приказал полицейским поджечь их, и когда они зажглись, я взял их и положил на пол, прямо в пределах мелового круга, на расстоянии пяти дюймов друг от друга. Поскольку диаметр каждой свечи составлял примерно один дюйм, потребовалось шестьдесят шесть свечей, чтобы завершить круг; и вряд ли мне нужно говорить, что каждое число и измерение имеют значение.

Затем от свечи к свече я взял “гайрд" из человеческих волос, вплетая его попеременно влево и вправо, пока круг не был завершен, а концы волос не были подкованы серебром и вдавлены в воск шестьдесят шестой свечи.

К этому времени уже некоторое время было темно, и я поспешил завершить "Защиту’. С этой целью я собрал людей вместе и начал устанавливать Электрический Пентакль прямо вокруг нас, так что пять кончиков Защитной Звезды оказались как раз в пределах Круга для Волос. Это не заняло у меня много времени, и через минуту я подсоединил батарейки, и слабый голубой свет переплетающихся вакуумных трубок озарил все вокруг нас. Тогда я почувствовал себя счастливее, потому что этот Пентакль, как вы все знаете, является замечательной ‘Защитой’. Я уже рассказывал вам, как эта идея пришла мне в голову после прочтения книги профессора Гардера ‘Эксперименты с медиумом’. Он обнаружил, что ток с определенным числом колебаний в вакууме ‘изолирует’ среду. Нетехнически трудно предложить объяснение, и если вам действительно интересно, вам следует прочитать лекцию Кардера ‘Астральные вибрации в сравнении с материальными -инволюционные вибрации ниже шестимиллиардного предела".

“Когда я встал со своей работы, я услышал, как ночью снаружи постоянно капает с лавров, которые, как я уже сказал, очень густо растут прямо вокруг дома. По звуку я понял, что начался "мягкий" дождь; и не было абсолютно никакого ветра, как я мог судить по ровному пламени свечей.

Я постоял минуту или две, прислушиваясь, а потом один из мужчин тронул меня за руку и тихо спросил, что им следует делать. По его тону я мог сказать, что он чувствовал некоторую странность всего происходящего; а другие мужчины, включая Вентворта, вели себя так тихо, что я испугался, как бы они не начали нервничать.

Затем я взялся за дело и расположил их спинами к одному общему центру; так, чтобы они сидели плашмя на полу, расставив ноги лучами наружу. Затем с помощью циркуля я приложил их ноги к восьми главным точкам, а после этого нарисовал вокруг них мелом круг; и напротив их ног я нарисовал Восемь Знаков Ритуала Саамаа. Восьмое место, конечно, пустовало, но было готово для того, чтобы я мог занять его в любой момент, поскольку я не стал делать Запечатывающий Знак в этом месте, пока не закончу все свои приготовления и не смогу войти во Внутреннюю Звезду.

Я в последний раз оглядел большой зал и увидел, что две большие собаки спокойно лежат, уткнув морды в лапы. Огонь в камине был большим и веселым, и свечи перед двумя рядами дверей горели ровно, так же как и одинокие по углам. Затем я обошел вокруг маленькой звезды людей и предупредил их, чтобы они не пугались, что бы ни случилось; но полагались на ‘Защиту’; и не позволяли ничему искушать или заставлять их преодолевать Барьеры. Кроме того, я сказал им следить за своими движениями и строго придерживаться своих мест. Что касается остального, то стрельбы не должно было быть, пока я не дам команду.

И вот, наконец, я пошел к себе и, сев, сотворил Восьмой знак прямо у своих ног. Затем я пристроил под рукой фотоаппарат и фонарик и осмотрел свой револьвер.

“ Вентворт сидел за Первой Вывеской, и поскольку нумерация пошла в обратном порядке, он оказался рядом со мной слева. Я тихо спросил его, как он себя чувствует; и он сказал мне, что немного нервничает; но что он уверен в моих знаниях и полон решимости довести дело до конца, что бы ни случилось.

Мы приготовились ждать. Разговоров не было, за исключением того, что раз или два полицейские наклонились друг к другу и шепотом обменялись странными замечаниями относительно зала, которые казались странно слышными в напряженной тишине. Но через некоторое время не раздалось ни от кого даже шепота, и только монотонное "кап-кап" тихого дождя без большого входа и низкий, унылый звук огня в большом камине.

“Это была странная группа, которую мы составляли, сидя там, спина к спине, вытянув ноги звездой наружу; и повсюду вокруг нас было странное голубое сияние Пентакля, а за ним - ослепительное сияние огромного кольца зажженных свечей. За пределами яркого света свечей большой пустой зал, по контрасту, выглядел немного мрачновато, за исключением тех мест, где перед закрытыми дверями горел свет, а пламя большого камина создавало настоящую массу пламени. И ощущение тайны! Можете ли вы представить все это?

“Возможно, прошел час спустя, когда до меня внезапно дошло, что я ощутил необычайное чувство тоски, как бы витавшее в воздухе этого места. Не нервное ощущение тайны, которое было с нами все это время, а новое чувство, как будто что-то должно было произойти в любой момент.

Внезапно из восточного конца зала донесся легкий шум, и я почувствовал, как звезда людей внезапно пришла в движение. ‘Спокойно! Не шевелись!’ Я крикнул, и они затихли. Я оглядел холл и увидел, что собаки вскочили на лапы и с удивлением смотрят в сторону главного входа. Я повернулся и тоже уставился и почувствовал, как мужчины зашевелились, когда они вытянули головы, чтобы посмотреть. Внезапно собаки подняли оглушительный лай, и я взглянул на них и обнаружил, что они все еще "указывают" на большой дверной проем. Они так же быстро прекратили свой шум и, казалось, прислушались. В то же мгновение я услышал слабый металлический звон слева от меня, который заставил меня уставиться на крюк, удерживающий огромную дверь открытой. Она шевельнулась, пока я смотрел. Что-то невидимое вмешивалось в это. Странный, тошнотворный трепет прошел сквозь меня, и я почувствовала, как все мужчины вокруг меня напряглись и окаменели от напряжения. У меня была уверенность в чем-то надвигающемся: как будто это могло быть ощущение невидимого, но подавляющего Присутствия. В зале стояла странная тишина, и ни звука не доносилось от собак. Затем я увидел, как крючок медленно вынимается из засова, и к нему не прикасается никакой видимый предмет. Затем до меня дошла внезапная сила движения. Я поднял свой фотоаппарат с включенным фонариком и направил его на дверь. Послышался сильный свет фонарика и одновременный громкий лай двух собак.

Из-за яркой вспышки на несколько мгновений все вокруг показалось темным, и в этот момент темноты я услышал звяканье в направлении двери и напрягся, чтобы вглядеться. Эффект яркого света прошел, и я снова мог ясно видеть. Огромная входная дверь медленно закрывалась. Она захлопнулась с резким щелчком, и последовало долгое молчание, нарушаемое только поскуливанием собак.

Я внезапно обернулся и посмотрел на Вентворта. Он смотрел на меня.

“Точно так же, как это было раньше", - прошептал он.

“В высшей степени необычно", - сказал я, и он кивнул и нервно огляделся.

Полицейские вели себя довольно тихо, и я решил, что они чувствовали себя несколько хуже, чем Вентворт; хотя, если уж на то пошло, вы не должны думать, что я вел себя вполне естественно; все же я видел так много экстраординарного, что, осмелюсь сказать, могу сохранять спокойствие дольше, чем большинство людей.

Я оглянулся через плечо на мужчин и тихим голосом предупредил их, чтобы они не выходили за пределы Ограждения, что бы ни случилось; даже если бы казалось, что дом раскачивается и вот-вот рухнет на них; ибо я хорошо знал, на что способны некоторые из великих Сил. И все же, если только это не окажется одним из случаев более ужасного Проявления Сайитии, мы были почти уверены в безопасности, пока соблюдали наш порядок внутри Пентакля.

“Примерно полтора часа прошло спокойно, если не считать того, что время от времени собаки жалобно скулили. Вскоре, однако, они прекратили даже это, и я увидел, как они самым странным образом лежали на полу, закрыв нос лапами, и заметно дрожали. Это зрелище заставило меня почувствовать себя более серьезным, как вы можете понять.

Внезапно свеча в самом дальнем от входной двери углу погасла. Мгновением позже Вентворт дернул меня за руку, и я увидел, что свеча перед одной из запечатанных дверей потушена. Я держал камеру наготове. Затем, одна за другой, все свечи в зале были потушены, причем с такой скоростью и неравномерностью, что я так и не смог застать ни одну в самом процессе гашения. И все же, несмотря на все это, я осветил фонариком холл в целом.

“Было время, когда я сидел, наполовину ослепленный яркой вспышкой, и корил себя за то, что не забыл захватить с собой пару дымчатых очков, которыми я иногда пользовался в такое время. Я почувствовал, как мужчины подпрыгнули от внезапного света, и громко крикнул им, чтобы они сидели тихо и держали ноги точно на своих местах. Мой голос, как вы можете себе представить, звучал довольно ужасно и пугающе в большой комнате, и в целом это был ужасный момент.

Затем я снова смог видеть и оглядел зал; но там не было ничего необычного; только, конечно, теперь по углам было темно.

“Внезапно я увидел, что большой костер чернеет. Пока я смотрел, он явно гас. Если бы я сказал, что какое-то чудовищное, невидимое, невозможное существо высосало из него жизнь, я бы лучше всего объяснил, как из него выходили свет и пламя. Наблюдать за этим было крайне необычно. За то время, что я наблюдал за ним, из него исчезли все следы огня, и не было никакого света за пределами кольца свечей вокруг Пентакля.

“Преднамеренность этого поступка обеспокоила меня больше, чем я могу вам объяснить. Это передало мне такое ощущение спокойной Преднамеренной Силы, присутствующей в зале: непоколебимое намерение ‘создать темноту’ было ужасным. Степень Воздействия на Материал была ужасающей. Степень Влияния на Материал теперь была единственным постоянным, тревожным вопросом в моем мозгу. Ты можешь понять?

“Позади себя я снова услышал движение полицейских и понял, что они сильно напуганы. Я повернулся вполоборота и сказал им, тихо, но ясно, что они в безопасности только до тех пор, пока остаются внутри Пентакля, в том положении, в которое я их поставил. Если бы они однажды сломались и вышли за пределы Барьера, никакие мои знания не смогли бы описать всю степень ужасности опасности.

Я успокоил их этим тихим, прямым напоминанием; но если бы они знали, как знал я, что нет уверенности ни в какой “Защите", они пострадали бы гораздо больше и, вероятно, прорвали бы "Защиту" и предприняли безумное, глупое бегство в поисках невозможного спасения.

После этого прошел еще час в абсолютной тишине. У меня было чувство ужасного напряжения и подавленности, как будто я был маленьким духом в компании какого-то невидимого, задумчивого монстра невидимого мира, который пока едва ли осознавал наше присутствие. Я наклонился к Вентворту и шепотом спросил его, нет ли у него ощущения, будто в комнате что-то есть. Он выглядел очень бледным, и его глаза постоянно бегали. Он взглянул на меня всего один раз и кивнул; затем снова уставился в зал. И когда я сообразил, что делаю то же самое.

Внезапно, как будто сотня невидимых рук задула их, все свечи в Барьере погасли, и мы остались в темноте, которая на мгновение показалась абсолютной, поскольку свет от Пентакля был слишком слабым и бледным, чтобы проникать далеко через большой зал.

“ Говорю вам, какое-то мгновение я просто сидел там, как вкопанный. Я почувствовал, как "мурашки" пробежали по всему телу и, кажется, прекратились в моем мозгу. Я внезапно почувствовал, что мне дарована способность слышать, которая была далеко за пределами нормы. Я слышал, как необычайно громко колотится мое собственное сердце. Однако через некоторое время я начал чувствовать себя лучше; но у меня просто не хватало смелости пошевелиться. Ты можешь понять?

Вскоре ко мне начало возвращаться мужество. Я схватился за фотоаппарат и фонарик и стал ждать. Мои руки просто взмокли от пота. Я бросил взгляд на Вентворта. Я мог видеть его лишь смутно. Его плечи были немного сгорблены, голова наклонена вперед; но, хотя она была неподвижна, я знал, что его глаза не были такими. Странно, как иногда узнаешь о таких вещах. Полиция тоже хранила молчание. Так прошло некоторое время.

Тишину нарушил внезапный звук. С двух сторон комнаты донеслись слабые звуки. Я сразу узнал их - это ломался сургуч. Герметичные двери открывались. Я поднял камеру и фонарик, и странная смесь страха и смелости помогла мне нажать кнопку. Когда огромная вспышка света озарила зал, я почувствовал, как люди вокруг меня подпрыгнули. Темнота обрушилась, как удар грома, если вы можете понять, и, казалось, увеличилась в десять раз. И все же в момент просветления я увидел, что все запечатанные двери были широко открыты.

Внезапно вокруг нас раздался звук "кап-кап-кап", падающий на пол большого зала. Я затрепетал от странной, понимающей эмоции и ощущения очень реальной и близкой опасности —неотвратимой. Началось ‘кровопускание’. И теперь встал мрачный вопрос, смогут ли Барьеры спасти нас от того, что проникло в огромную комнату.

В течение нескольких ужасных минут "капли крови’ продолжали падать усиливающимся дождем; и вскоре некоторые из них начали падать внутри Барьеров. Я видел, как несколько больших капель расплескались и образовали звездочки на бледно светящихся переплетающихся трубках Электрического Пентакля; но, как ни странно, я не мог проследить, чтобы они упали среди нас. Кроме странного ужасного шума ‘капельницы’, не было слышно никаких других звуков. И затем, внезапно, от кабаньей собаки в дальнем углу донесся ужасный пронзительный вой агонии, за которым немедленно последовал тошнотворный, ломающийся звук и немедленная тишина. Если вы когда-нибудь во время охоты ломали шею кролику, вы узнаете этот звук — в миниатюре! Подобно молнии, мысль пронеслась в моем мозгу: —ОН пересек Пентакль. Вы, наверное, помните, что я составил по одному для каждой из собак. Я сразу же с болезненным предчувствием подумал о наших собственных Барьерах. В зале с нами было что-то такое, что преодолело Барьер Пентакля, связанный с одной из собак. В последовавшей ужасной тишине я положительно задрожал. И вдруг один из мужчин позади меня вскрикнул, как любая женщина, и бросился к двери. Он нащупал ее и через мгновение открыл. Я крикнул остальным, чтобы они не двигались, но они последовали за мной, как овцы, и я слышал, как в панике они пинали разлетающиеся свечи. Один из них наступил на Электрический Пентаграмм и разбил его, и наступила кромешная тьма. В одно мгновение я понял, что беззащитен перед силами Неведомого Мира, и одним диким прыжком преодолел бесполезные Барьеры, мгновенно миновал огромный дверной проем и оказался в ночи. По-моему, я кричал от чистого отчаяния.

“Мужчины были немного впереди меня, и я не переставал бежать, и они тоже. Иногда я оглядывался через плечо и продолжал смотреть на лавры, которые росли вдоль всей подъездной аллеи. Мерзкие твари продолжали шуршать, как будто что-то глухо шуршало, как будто что-то шло параллельно со мной, среди них. Дождь прекратился, и унылый ветерок продолжал завывать в саду. Это было отвратительно.

Я поймал Вентворта и полицию у ворот сторожки. Мы выбрались наружу и бежали всю дорогу до деревни. Мы нашли старину Денниса на ногах, он ждал нас, и половину жителей деревни, чтобы составить ему компанию. Он сказал нам, что в своей "сове" он знал, что мы вернемся, то есть, если мы вообще вернемся; что является неплохим переводом его замечания.

“К счастью, я взял свой фотоаппарат подальше от дома — возможно, потому, что ремешок случайно оказался у меня на голове. Тем не менее, я не сразу пошел развиваться, а посидел с остальными в баре, где мы проговорили несколько часов, пытаясь разобраться во всем этом ужасном деле.

Однако позже я поднялся к себе в комнату и продолжил фотографировать. Теперь я был более уравновешен, и это было вполне возможно, поэтому я надеялся, что негативы могут что-то показать.

“На двух пластинках я не нашел ничего необычного, но на третьей, которая была первой, которую я щелкнул, я увидел нечто, что меня очень взволновало. Я очень тщательно осмотрел его с помощью увеличительного стекла, затем отдал в стирку и надел поверх ботинок пару резиновых галош.

“Негатив показал мне нечто совершенно экстраординарное, и я решил, не теряя ни минуты, проверить истинность того, на что он, по-видимому, указывал. Не было смысла рассказывать что-либо Вентворту и полиции, пока я не буду уверен; и, кроме того, я полагал, что у меня было больше шансов добиться успеха самостоятельно; хотя, если уж на то пошло, я не думаю, что что-то заставило бы их снова вернуться в Поместье той ночью.

Я взял револьвер и тихо спустился вниз, в темноту. Снова начался дождь, но это меня не беспокоило. Я шел тяжело. Когда я подошел к воротам сторожки, внезапный, странный инстинкт остановил меня, и я перелез через стену в парк. Я держался подальше от подъездной аллеи и приближался к зданию через унылые, поросшие лаврами. Вы можете себе представить, насколько это было отвратительно. Каждый раз, когда шелестел лист, я подпрыгивал.

Я обошел большой дом с тыльной стороны и проник внутрь через маленькое окошко, на которое обратил внимание во время поисков, потому что, конечно, знал все здесь от крыши до подвалов. Я бесшумно поднялся по кухонной лестнице, изрядно дрожа от страха; и, оказавшись наверху, повернул налево, а затем в длинный коридор, который через одну из запечатанных нами дверей вел в большой холл. Я посмотрел вверх по ней и увидел слабый отблеск света в конце; и я бесшумно подкрался к ней на цыпочках, держа револьвер наготове. Подойдя к открытой двери, я услышала мужские голоса, а затем взрыв смеха. Я шла дальше, пока не смогла заглянуть в холл. Там было несколько мужчин, все в группе. Они были хорошо одеты, и, по крайней мере, один, как я заметил, был вооружен. Они изучали мои ‘Барьеры’ против Сверхъестественного с изрядной долей недоброго смеха. Я никогда в жизни не чувствовал себя таким дураком.

Мне было ясно, что это банда людей, которые использовали пустое Поместье, возможно, в течение многих лет, для каких-то своих целей; и теперь, когда Вентворт пытался вступить во владение, они действовали в соответствии с местными традициями, с целью изгнать его и сохранить в своем распоряжении столь полезное место. Но кем они были, я имею в виду, чеканщиками монет, ворами, изобретателями или кем-то еще, я не мог себе представить.

Вскоре они покинули Пентакль и собрались вокруг живой борзой, которая казалась странно спокойной, как будто была наполовину одурманена наркотиком. Было несколько разговоров о том, оставить бедное животное в живых или нет; но в конце концов они решили, что было бы хорошей политикой убить его. Я видел, как двое из них сунули ей в пасть скрученную веревочную петлю, и два конца петли были соединены на затылке собаки. Затем третий мужчина просунул толстую трость через две петли. Двое мужчин с веревкой наклонились, чтобы удержать собаку, так что я не мог видеть, что было сделано; но бедное животное внезапно издало ужасный вой, и сразу же повторился неприятный звук ломающегося тела, который я слышал ранее ночью, как вы, наверное, помните.

Мужчины встали и оставили собаку лежать там, теперь уже достаточно спокойно, как вы можете предположить. Со своей стороны, я полностью оценил расчетливую безжалостность, с которой было принято решение о смерти животного, и холодную решимость, с которой это было впоследствии так аккуратно исполнено. Я предположил, что человек, который мог бы попасть в "свет" этих конкретных людей, скорее всего, пришел бы к столь же неприятному концу.

Минуту спустя один из мужчин крикнул остальным, что они должны ‘переложить провода’. Один из мужчин подошел к двери в коридор, в котором я стоял, и я быстро побежал обратно в темноту верхнего конца. Я увидел, как мужчина протянул руку и взял что-то с верхней части двери, и услышал легкий звон стальной проволоки.

Когда он ушел, я снова побежал назад и увидел, как мужчины один за другим проходят через проем в лестнице, образованный поднятием одной из мраморных ступеней. Когда исчез последний человек, плита, из которой была сделана ступенька, была закрыта, и не было никаких признаков потайной двери. Это была седьмая ступенька снизу, как я позаботился сосчитать, и великолепная идея, потому что она была настолько прочной, что не звякнула по ней даже довольно тяжелым молотком, как я обнаружил позже.

“ Рассказывать больше нечего. Я выбрался из дома как можно быстрее и тише и вернулся в гостиницу. Полиция приехала без всяких уговоров, когда узнала, что ‘призраки’ были обычными людьми из плоти и крови. Мы вошли в парк и Поместье тем же путем, что и я. Тем не менее, когда мы попытались открыть ступеньку, нам это не удалось, и в конце концов нам пришлось ее разбить. Это, должно быть, предупредило призраков, потому что, когда мы спустились в потайную комнату, которую нашли в конце длинного и узкого прохода в толще стен, мы никого не обнаружили.

“Полиция была ужасно возмущена, как вы можете себе представить; но, со своей стороны, мне было все равно в любом случае. Я, если можно так выразиться, "уложил призрака", и это было то, что я намеревался сделать. Я не особенно боялся, что остальные будут смеяться надо мной, потому что все они были основательно "обмануты", и в конце концов я добился успеха без их помощи.

“Мы обыскали все потайные ходы и обнаружили, что там был выход, в конце длинного туннеля, который открывался сбоку от колодца, на территории. Потолок зала был полым, и к нему вела маленькая потайная лестница внутри большой лестницы. ‘Капля крови’ была просто окрашенной водой, стекавшей через крошечные щели в украшенном орнаментом потолке. Как были потушены свечи и огонь, я не знаю; потому что призраки определенно действовали не совсем в соответствии с традицией, которая гласила, что свет был потушен "каплей крови". Возможно, было слишком сложно направить жидкость, не разбрызгивая ее, что могло бы выдать все это. Свечи и огонь, возможно, были потушены под действием углекислого газа; но насколько они были подвешены, я понятия не имею.

“ Потайные ходы, конечно, были древними. Я тебе не говорил, что они тоже были? колокольчик, который они соорудили так, чтобы он звонил, когда кто-нибудь входил в ворота в конце подъездной аллеи. Если бы я не взобрался на стену, я бы ничего не нашел, несмотря на свои старания, потому что колокол предупредил бы их, войди я через ворота”.

“Что было на негативе?” Я спросил с большим любопытством.

Изображение тонкой проволоки, которой они цеплялись за крюк, удерживающий входную дверь открытой. Они делали это из одной из щелей в потолке. Очевидно, они не подготовились к поднятию крюка. Я полагаю, они никогда не думали, что им кто-нибудь воспользуется, и поэтому им пришлось импровизировать с захватом. Провод был слишком тонким, чтобы его можно было разглядеть при том количестве света, которое было у нас в холле; но фонарик "выхватил его’. Вы видите?

“Открывание внутренних дверей, как вы, наверное, догадались, осуществлялось с помощью проводов, которые они отсоединили после использования, иначе я бы вскоре нашел их во время поисков.

“ Я думаю, что теперь я все объяснил. Собаку убили, конечно, непосредственно те люди. Видите ли, сначала они сделали это место как можно более темным. Конечно, если бы мне удалось взять фонарик именно в тот момент, вся тайна призрака была бы раскрыта. Но судьба просто распорядилась иначе”.

“ А бродяги? - Спросил я.

“А, вы имеете в виду двух бродяг, которых нашли мертвыми в Поместье”, - сказал Карнакки. “Ну, конечно, невозможно быть уверенным, так или иначе. Возможно, они случайно что-то обнаружили, и им сделали укол. Или столь же вероятно, что они подошли к моменту своей смерти и просто умерли естественной смертью. Вполне возможно, что в старом доме в то или иное время ночевало очень много бродяг”.

Карнакки встал и выбил трубку. Мы тоже встали и пошли за пальто и шляпами.

“ Идите вон! ” добродушно сказал Карнакки, используя известную формулу. И мы вышли на Набережную и вскоре в темноте разошлись по своим домам.

СВИСТЯЩАЯ КОМНАТА (Карнакки, "Искатель призраков" № 3)

Карнакки дружески погрозил мнекулаком, когда я вошел с опозданием. Затем он открыл дверь в столовую и пригласил нас четверых — Джессопа, Аркрайта, Тейлора и меня — на ужин.

Мы хорошо поужинали, как обычно, и, как обычно, Карнакки был довольно молчалив во время еды. В конце мы расставили вино и сигары по нашим обычным местам, и Карнакки, устроившись поудобнее в своем большом кресле, начал без всяких предисловий: —

“Я только что снова вернулся из Ирландии”, - сказал он. “И я подумал, что вам, ребята, будет интересно услышать мои новости. Кроме того, мне кажется, я пойму это яснее после того, как расскажу все начистоту. Однако я должен сказать вам вот что: с самого начала — вплоть до настоящего момента - я был совершенно и бесповоротно ‘поставлен в тупик’. Я наткнулся на один из самых необычных случаев "привидения— - или дьявольщины какого—то рода, - с которым мне приходилось сталкиваться. Теперь послушайте.

Последние несколько недель я провел в замке Ястрей, примерно в двадцати милях к северо-востоку от Голуэя. Около месяца назад я получил письмо от мистера Сида К. Тассок, который, как оказалось, недавно купил этот дом и переехал сюда, только чтобы обнаружить, что приобрел очень необычный объект недвижимости.

Когда я добрался туда, он встретил меня на станции за рулем прогулочной машины и отвез в замок, который, кстати, он называл ‘домашней лачугой’. Я обнаружил, что он ‘развлекался’ там со своим младшим братом и еще одним американцем, который, казалось, был наполовину слугой, наполовину компаньоном. Похоже, что все слуги покинули это место, если можно так выразиться, всем скопом, и теперь они справлялись друг с другом с помощью какой-то дневной прислуги.

Они втроем приготовили свежую пищу, и Тассок рассказал мне все о проблеме, пока мы сидели за столом. Это в высшей степени необычно и отличается от всего, с чем мне приходилось иметь дело; хотя тот Громкий случай тоже был очень странным.

“ Тассок начал прямо с середины своего рассказа. ‘У нас в этой лачуге есть комната, ’ сказал он, ‘ в которой стоит самый адский свист, какой-то призрак. Это начинается в любое время; никогда не знаешь, когда, и продолжается до тех пор, пока не напугает тебя. Как ты знаешь, все слуги ушли. Это не обычный свист, и это не ветер. Подожди, пока не услышишь это.

“Мы все носим оружие", - сказал мальчик и похлопал себя по карману пальто.

“Настолько плохо?’ - Спросил я, и мальчик постарше кивнул. ‘Может, это и мягко, - ответил он, - но подожди, пока не услышишь. Иногда мне кажется, что это какая-то адская штука, а в следующий момент я точно так же уверен, что кто-то играет со мной злую шутку".

“Почему?’ Я спросил. "Чего мы добьемся?"

“Ты хочешь сказать, ’ сказал он, - что у людей обычно есть какие-то веские причины для таких изощренных трюков, как этот. Что ж, я тебе скажу. В этой провинции есть леди по имени мисс Доннехью, которая через два месяца станет моей женой. Она красивее, чем их изображают, и, насколько я могу судить, я только что сунул голову в ирландское осиное гнездо. За последние два года за ней ухаживало около десятка горячих молодых ирландцев, и теперь, когда я появился и прогнал их, они неприязненно относятся ко мне. Вы начинаете понимать открывающиеся возможности?

“Да", - сказал я. "Возможно, я и понимаю в некотором роде, но я не понимаю, как все это влияет на комнату?"

“Вот так’, - сказал он. ‘Когда я договорился с мисс Доннехью, я присмотрел место и купил эту маленькую лачугу. Позже, как—то вечером, за ужином, я сказал ей, что решил остановиться здесь. И тогда она спросила меня, не боюсь ли я свистящей комнаты. Я сказал ей, что это, должно быть, было сделано бесплатно, поскольку я ничего об этом не слышал. Присутствовали несколько ее друзей-мужчин, и я увидел, как все улыбнулись. После недолгих расспросов я выяснил, что несколько человек купили это место за последние двадцать с лишним лет. И оно всегда появлялось на рынке снова, после судебного разбирательства.

“Ну, ребята начали меня немного подначивать и после обеда предложили заключить пари, что я не останусь в этом заведении на шесть месяцев. Я раз или два взглянул на мисс Доннехью, чтобы убедиться, что я “уловил суть” разговора, но я видел, что она вовсе не восприняла это как шутку. Отчасти, я думаю, потому, что в том, как мужчины обращались со мной, была легкая насмешка, а отчасти потому, что она действительно верит, что в этой истории со Свистящей комнатой что-то есть.

“Однако после ужина я сделал все, что мог, чтобы сравнять счет с остальными. Я провернул все их ставки, причем жестко и безопасно. Полагаю, некоторым из них придется несладко, если я не проиграю, чего я не хочу. Что ж, вот вам практически вся история.

“Не совсем", - ответил я ему. ‘ Все, что я знаю, это то, что вы купили замок с комнатой в нем, которая в некотором роде “странная”, и что вы делали какие-то ставки. Кроме того, я знаю, что ваши слуги испугались и убежали. Расскажите мне что-нибудь о свисте?"

“Ах, это! ’ воскликнул Тассок. ‘ Это началось на вторую ночь нашего пребывания здесь. Я хорошенько осмотрел комнату днем, как вы можете понять, потому что разговор в Арлестре - доме мисс Доннехью — заставил меня немного задуматься. Но она кажется такой же обычной, как и некоторые другие комнаты в старом крыле, только, возможно, немного более одинокой. Но, знаете, это может быть только из-за разговоров об этом.

“Свист начался около десяти часов, на вторую ночь, как я уже сказал. Мы с Томом были в библиотеке, когда услышали ужасно странный свист, доносившийся из Восточного коридора — комната находится в Восточном крыле, вы знаете.

“Это тот самый благословенный призрак!’ Я сказал Тому, и мы взяли лампы со стола и поднялись посмотреть. Говорю вам, даже когда мы пробирались по коридору, у меня перехватило горло, это было так чудовищно странно. В каком-то смысле это была своего рода мелодия, но больше похоже на то, как если бы дьявол или еще какая-нибудь гнилая тварь смеялась над тобой и собиралась обойти тебя сзади. Вот что это заставляет тебя чувствовать.

“ Когда мы подошли к двери, мы не стали ждать, а рывком распахнули ее, и тогда, говорю вам, звук удара ударил мне прямо в лицо. Том сказал, что он понял это точно так же — вроде как чувствовал себя ошеломленным и сбитым с толку. Мы осмотрели все вокруг и вскоре так занервничали, что просто вышли, а я запер дверь.

“Мы спустились сюда и приняли по крепкой коле. Потом мы снова пришли в форму и начали думать, что с нами обошлись по-хорошему. Поэтому мы взяли палки и вышли на улицу, думая, что, в конце концов, это, должно быть, кто-то из этих проклятых ирландцев проделывает с нами фокус с привидениями. Но ни одна нога не шевельнулась.

“Мы вернулись в дом и обошли его, а затем нанесли еще один визит в комнату. Но мы просто не могли этого вынести. Мы выбежали и снова заперли дверь. Я не знаю, как выразить это словами; но у меня было ощущение, что я столкнулся с чем-то чертовски опасным. Ты знаешь! С тех пор мы носим с собой оружие.

“Конечно, на следующий день нас по-настоящему выгнали из комнаты и из всего дома; и мы даже поохотились на территории; но там не было ничего странного. И теперь я не знаю, что и думать, за исключением того, что здравомыслящая часть меня подсказывает мне, что это какой-то план этих Диких ирландцев - попытаться надуть меня".

“С тех пор что-нибудь делал?’ Я спросил его.

“Да, — сказал он, - по ночам караулил за дверью комнаты, бегал ’по территории и простукивал стены и пол комнаты. Мы сделали все, что могли придумать, и это начинает действовать нам на нервы, поэтому мы послали за вами.

На этом мы закончили есть. Когда мы встали из-за стола, Тассок внезапно крикнул: — Тсс! Слушайте!

Мы мгновенно замолчали, прислушиваясь. Затем я услышал это, необычайный гудящий свист, чудовищный и нечеловеческий, доносившийся издалека из коридоров справа от меня.

“Клянусь богом! ’ воскликнул Тассок. ‘ и ведь еще почти не стемнело! Возьмите свечи, вы оба, и пойдемте.

Через несколько мгновений мы все выскочили за дверь и помчались вверх по лестнице. Тассок свернул в длинный коридор, и мы последовали за ним, прикрывая на бегу свечи. Звук, казалось, заполнял весь коридор по мере того, как мы приближались, пока у меня не возникло ощущение, что весь воздух вибрирует под властью какой—то необузданной Огромной Силы - ощущение реальной порчи, если можно так выразиться, чудовищности повсюду вокруг нас.

Тассок отпер дверь; затем, толкнув ее ногой, отскочил назад и выхватил револьвер. Когда дверь распахнулась, звук обрушился на нас с эффектом, который невозможно объяснить тому, кто его не слышал, — с определенной, ужасной личной ноткой в нем; как будто там, в темноте, вы могли представить, как комната раскачивается и скрипит в безумном, мерзком ликовании под собственные мерзкие свистки и улюлюканье. Стоять там и слушать означало быть ошеломленным Осознанием. Это было так, как если бы кто—то внезапно показал тебе вход в огромную яму и сказал: "Это Ад. И вы знали, что они говорили правду. Вы понимаете это, хотя бы немного?

Я отступил на шаг в комнату, поднял свечу над головой и быстро огляделся. Тассок и его брат присоединились ко мне, а мужчина подошел сзади, и мы все высоко подняли наши свечи. Я был оглушен пронзительным, пронзительным гулом свиста; а затем что-то, казалось, отчетливо прозвучавшее в моем ухе, сказало мне: ‘Убирайся отсюда — быстро! Быстро! Быстрее!"

“ Как вы, ребята, знаете, я никогда не пренебрегаю подобными вещами. Иногда это могут быть всего лишь нервы; но, как вы помните, именно такое предупреждение спасло меня в случае с ‘Серой собакой" и в Экспериментах с "Желтым пальцем", а также в других случаях. Ну, я резко повернулся к остальным: ‘Вон!’ Я сказал. "Ради Бога, уходите скорее’. И в одно мгновение я вывел их в коридор.

В отвратительный свист ворвался необычайный пронзительный вопль, а затем, подобно раскату грома, наступила полная тишина. Я захлопнул дверь и запер ее. Затем, взяв ключ, я оглядел остальных. Они были довольно белыми, и я полагаю, что я, должно быть, тоже так выглядел. И там мы некоторое время стояли молча.

“Спустись отсюда и выпей немного виски", - сказал наконец Тассок голосом, который он постарался придать обыденности, и пошел впереди. Я был замыкающим, и я знаю, что все мы постоянно оглядывались. Когда мы спустились вниз, Тассок пустил бутылку по кругу. Он тоже сделал глоток и со стуком поставил стакан на стол. Затем со стуком сел.

“Как приятно иметь такую вещь в доме, не правда ли?" - сказал он. И сразу после этого: "Что, черт возьми, заставило тебя так нас всех выставить, Карнакки?"

“Казалось, что-то подсказывало мне убираться отсюда, и побыстрее", - сказал я. "Звучит немного глупо, суеверно, я знаю; но когда ты вмешиваешься в такого рода вещи, ты должен обращать внимание на странные фантазии и рисковать быть осмеянным".

Тогда я рассказал ему о деле с "Серой собакой", и он одобрительно кивнул. "Конечно, - сказал я, - это может быть не более чем вашими потенциальными соперниками, играющими в какую-то забавную игру; но лично я, хотя и собираюсь сохранять непредвзятость, чувствую, что в этом есть что-то звериное и опасное".

Мы еще немного поговорили, а потом Тассок предложил поиграть в бильярд, в который мы играли довольно вяло, все время прикладывая ухо к двери, так сказать, прислушиваясь к звукам; но никто не доносился, и позже, после кофе, он предложил пораньше лечь спать и назавтра основательно отремонтировать комнату.

“ Моя спальня находилась в более новой части замка, и дверь из нее вела в картинную галерею. В восточном конце галереи находился вход в коридор Восточного крыла; он был отделен от галереи двумя старыми и тяжелыми дубовыми дверями, которые выглядели довольно странно рядом с более современными дверями различных комнат.

Добравшись до своей комнаты, я не стал ложиться спать, а начал распаковывать чемодан с инструментами, ключ от которого сохранил. Я намеревался предпринять один или два предварительных шага сразу в своем расследовании необычного свиста.

Вскоре, когда в замке воцарилась тишина, я выскользнул из своей комнаты и направился ко входу в большой коридор. Я открыл одну из низких, приземистых дверей и направил луч карманного фонарика в коридор. Там было пусто, и я вошел в дверной проем и толкнул дуб позади себя. Затем пошел по большому коридору, освещая его спереди и сзади и держа револьвер наготове.

“Я повесил себе на шею "защитный пояс" из чеснока", и его запах, казалось, наполнил коридор и придал мне уверенности; ибо, как вы все знаете, это замечательная "защита" от более обычных аэирийских форм полуматериализации, с помощью которых, как я предположил, мог быть вызван свист; хотя на том этапе моего расследования я был вполне готов обнаружить, что это вызвано какой-то совершенно естественной причиной; ибо удивительно, что в огромном количестве случаев, в которых, как оказалось, нет ничего ненормального.

“В дополнение к кольцу на шее я неплотно заткнула уши чесноком, и поскольку я не собиралась оставаться в комнате дольше нескольких минут, я надеялась быть в безопасности.

Когда я подошел к двери и сунул руку в карман за ключом, меня внезапно охватило тошнотворное чувство испуга. Но я не собирался отступать, если это было в моих силах. Я отпер дверь и повернул ручку. Затем я резко толкнул дверь ногой, как это сделал Тассок, и выхватил револьвер, хотя на самом деле не ожидал, что он мне пригодится.

Я осветил прожектором всю комнату, а затем шагнул внутрь с отвратительно ужасным ощущением, что иду навстречу поджидающей Опасности. Я постоял несколько секунд, ожидая, но ничего не произошло, и пустая комната была пуста от угла до угла. И тогда, знаете, я понял, что в комнате воцарилась отвратительная тишина; вы можете это понять? Своего рода целенаправленная тишина, такая же тошнотворная, как любой из грязных звуков, которые способны издавать эти Существа. Ты помнишь, что я рассказывал тебе о ‘Тихом саде’? Что ж, в этой комнате царила точно такая же зловещая тишина — звериная тишина существа, которое смотрит на тебя, но не видит себя, и думает, что оно тебя заполучило. О, я сразу узнал это и сорвал крышку со своего фонаря, чтобы осветить всю комнату.

Затем я принялся за работу, работая как бешеный и не сводя глаз со всего, что происходило вокруг. Я заклеил два окна отрезками человеческих волос по всей длине и запечатал их в каждой раме. Пока я работал, странная, едва уловимая напряженность витала в воздухе этого места, и тишина, казалось, если вы можете меня понять, становилась все более плотной. Тогда я понял, что мне нечего там делать без "полной защиты"; ибо я был практически уверен, что это не просто развитие Aeiirii; но одна из худших форм, как Saiitii; как тот случай с "Хрюкающим человеком" — вы знаете.

Я закончил с окном и поспешил к большому камину. Это огромное сооружение со странной железной виселицей, кажется, они так называются, выступающей из задней части арки. Я запечатал отверстие семью человеческими волосками — седьмым, пересекающим шесть других.

Затем, как раз в тот момент, когда я заканчивал, в комнате раздался низкий насмешливый свист. Холодное, нервное покалывание пробежало вверх по моему позвоночнику и обошло лоб сзади. Отвратительный звук наполнил всю комнату экстраординарной, гротескной пародией на человеческий свист, слишком гигантский, чтобы быть человеческим, — как будто что-то гигантское и чудовищное тихо издавало эти звуки. Когда я стоял там в последний момент, прижимая последнюю печать, у меня не было никаких сомнений, что я столкнулся с одним из тех редких и ужасных случаев, когда неодушевленное воспроизводит функции Одушевленного, я схватил свою лампу и быстро подошел к двери, оглядываясь через плечо и прислушиваясь к тому, чего я ожидал. Это раздалось как раз в тот момент, когда я взялся за ручку — визг невероятного, злобного гнева, прорвавшийся сквозь низкое гудение свиста. Я выбежал, хлопнув дверью и заперев ее на ключ. Я немного прислонился к противоположной стене коридора, чувствуя себя довольно забавно; потому что это был едва слышный писк.... ‘Не так уж и приятно, что тебя обрели в царстве святости, когда у монаха есть власть говорить через вуда и стойна’. Так гласит отрывок из Sigsand MS., и я доказал это в том деле с "Кивающей дверью". От этой конкретной формы монстра нет защиты, за исключением, возможно, небольшого периода времени; поскольку он может воспроизводить себя в том самом защитном материале, который вы можете использовать, или использовать для своих целей, и обладает способностью "формировать пятицикл’, хотя и не сразу. Конечно, существует вероятность того, что Неизвестная Последняя строка Ритуала Саамаа будет произнесена; но она слишком неопределенна, чтобы на нее можно было рассчитывать, и опасность слишком ужасна; и даже тогда она не способна защитить больше, чем ‘может быть, пять ударов сердца’, как говорится в Sigsand.

Теперь в комнате раздавался постоянный, задумчивый, заливистый свист; но вскоре он прекратился, и тишина показалась еще хуже, потому что в тишине есть такое ощущение скрытого зла.

Немного погодя я запечатал дверь крест-накрест, а затем вышел в большой коридор и отправился спать.

“Долгое время я лежал без сна, но в конце концов мне удалось немного заснуть. И все же около двух часов ночи я проснулся от заливистого свиста, доносившегося из комнаты даже через закрытые двери. Звук был оглушительный и, казалось, разнесся по всему дому с преобладающим чувством ужаса. Как будто (помню, я подумал) какой-то чудовищный великан устраивал сам с собой безумный карнавал в конце этого огромного коридора.

Я встал и сел на край кровати, раздумывая, не пойти ли взглянуть на печать; и вдруг раздался стук в дверь, и вошел Тассок, одетый в халат поверх пижамы.

“Я подумал, что это разбудило бы тебя, поэтому зашел поговорить", - сказал он. "Я не могу уснуть. Красиво! Не правда ли?"

“Невероятно!’ - воскликнул я и бросил ему свой чемодан.

Он закурил сигарету, и мы сидели и разговаривали около часа; и все это время в конце большого коридора продолжался этот шум.

Внезапно Тассок встал:—

- Давайте возьмем наши ружья и пойдем осмотрим этого зверя, - сказал он и повернулся к двери.

“Нет!’ Я сказал. "Ей—богу,нет! Я пока не могу сказать ничего определенного, но я полагаю, что эта комната настолько опасна, насколько это вообще возможно.

“Спривидениями—действительно с привидениями?’ - спросил он остро и без каких-либо своих частых подшучиваний.

Я, конечно, сказал ему, что не могу однозначно ответить на такой вопрос да или нет, но надеюсь, что вскоре смогу сделать заявление. Затем я прочитал ему небольшую лекцию о Ложной Рематериализации Живой Силы через Неодушевленную-Инертную. Тогда он начал понимать, что особый способ в комнате мог бы быть опасным, если бы он действительно был предметом манифестации.

Примерно через час свист совершенно внезапно прекратился, и Тассок снова отправился спать. Я тоже вернулся к себе и в конце концов снова погрузился в сон.

Утром я пошел в комнату. Я обнаружил, что печати на двери целы. Затем я вошел. Оконные запоры и волосок были в порядке, но седьмой волосок поперек большого камина был сломан. Это заставило меня задуматься. Я знал, что она, вполне возможно, сломалась из-за того, что я слишком сильно ее натянул; но с другой стороны, она могла быть сломана чем-то другим. И все же вряд ли было возможно, чтобы человек, например, мог пройти между шестью целыми волосками; понимаете, никто бы никогда не заметил их, войдя в комнату таким образом; они просто прошли сквозь них, не подозревая о самом их существовании.

Я удалил остальные волоски и уплотнения. Затем я заглянул в дымоход. Он поднимался прямо, и я мог видеть голубое небо наверху. Это был большой, открытый дымоход, лишенный каких-либо намеков на тайники или углы. И все же, конечно, я не доверял такому случайному осмотру и после завтрака надел комбинезон и взобрался на самый верх, прощупывая всю дорогу; но я ничего не нашел.

Затем я спустился вниз и обследовал всю комнату — пол, потолок и стены, разметив их на шестидюймовые квадраты и простучав молотком и зондом. Но в этом не было ничего ненормального.

После этого я в течение трех недель таким же тщательным образом обыскивал весь замок, но ничего не нашел. Тогда я пошел еще дальше, потому что ночью, когда начался свист, я проверил микрофон. Видите ли, если бы свист производился механически, этот тест показал бы мне работу механизма, если бы таковой был скрыт в стенах. Это, безусловно, был современный метод обследования, как вы должны признать.

Конечно, я не думал, что кто-либо из соперников Тассока установил какое-либо механическое приспособление; но я подумал, что вполне возможно, что существовало какое-то подобное приспособление для воспроизведения свиста, изготовленное много лет назад, возможно, с намерением придать комнате репутацию, которая гарантировала бы ее отсутствие любопытных. Вы понимаете, что я имею в виду? Ну, конечно, было просто возможно, если бы это было так, что кто-то знал секрет механизма и использовал это знание, чтобы сыграть эту дьявольскую шутку с Тассоком. Как я уже говорил, проверка стен с помощью микрофона, несомненно, дала бы мне знать об этом; но в замке не было ничего подобного; так что теперь у меня практически не было сомнений, что это был подлинный случай того, что в народе называют "привидением".

Все это время, каждую ночь, а иногда и большую часть каждой ночи, заливистый свист в Комнате был невыносим. Как будто тамошний разум знал, что против него предпринимаются шаги, и трубил в трубку с каким-то безумным, насмешливым презрением. Говорю вам, это было столь же необычно, сколь и ужасно. Раз за разом я подходил — бесшумно крадучись в носках — к запечатанной двери (потому что я всегда держал Комнату запечатанной). Я ходил туда в любое время ночи, и часто свист внутри, казалось, менялся на зверски злобную ноту, как будто полуживое чудовище ясно видело меня через закрытую дверь. И все это время визгливый свист наполнял весь коридор, так что я чувствовал себя очень одиноким парнем, возящимся там с одной из тайн Ада.

“И каждое утро я входил в комнату и рассматривал различные волоски и уплотнения. Видите ли, после первой недели я протянула параллельные нити по всем стенам комнаты и по потолку; но на полу, который был из полированного камня, я разложила маленькие бесцветные пластинки липкой стороной кверху. Каждая пластинка была пронумерована, и они были разложены по определенному плану, так что я мог точно отслеживать движения любого живого существа, которое проходило по полу.

“Вы увидите, что ни одно материальное существо не могло войти в эту комнату, не оставив множества знаков, говорящих мне об этом. Но ничего так и не было потревожено, и я начал подумывать, что мне придется рискнуть и попытаться остаться на ночь в комнате, в Электрическом Пентакле. И все же, имейте в виду, я знал, что это было бы безумием, но я был в тупике и готов сделать все, что угодно.

Однажды, около полуночи, я все-таки сломал печать на двери и быстро заглянул внутрь; но, говорю вам, вся Комната издала один безумный вопль и, казалось, надвинулась на меня огромным брюхом теней, как будто стены навалились на меня. Конечно, это, должно быть, было необычно. В любом случае, крика было достаточно, и я захлопнул дверь и запер ее, чувствуя легкую слабость в позвоночнике. Тебе знакомо это чувство.

А потом, когда я достиг такого состояния готовности ко всему, я сделал нечто вроде открытия. Было около часа ночи, и я медленно прогуливался вокруг замка, ступая по мягкой траве. Я оказался в тени Восточного фасада, и далеко надо мной, в темноте неосвещенного крыла, раздавался мерзкий, заливистый свист. Затем, внезапно, немного впереди себя я услышал мужской голос, говоривший тихо, но явно с ликованием: —

“клянусь джорджем! Вы, ребята, но я бы не хотел приводить жену домой в этом!" - говорилось в нем тоном культурного ирландца.

Кто-то начал отвечать, но раздался резкий возглас, а затем кто-то заторопился, и я услышал бегущие во всех направлениях шаги. Очевидно, эти люди заметили меня.

“Несколько секунд я стоял там, чувствуя себя ужасной задницей. В конце концов, они стояли у истоков преследования! Ты видишь, каким большим дураком я из-за этого казался? Я не сомневался, что это были какие-то соперники Тассока; и вот тут я каждой своей косточкой почувствовал, что попал в настоящее, скверное, неподдельное Дело! А потом, знаете, вспомнились сотни деталей, которые снова заставили меня так же сильно сомневаться. В любом случае, было ли это естественным или ненатуральным, многое еще предстояло прояснить.

На следующее утро я рассказал Тассоку о том, что обнаружил, и всю ночь, в течение пяти ночей, мы внимательно следили за Восточным крылом; но нигде не было никаких признаков того, что кто-то бродит поблизости; и все время, почти с вечера до рассвета, этот гротескный свист невероятно раздавался далеко над нами в темноте.

“Утром после пятой ночи я получил отсюда телеграмму, которая доставляла меня домой следующим пароходом. Я объяснил Тассоку, что просто обязан был уехать на несколько дней, но велел ему продолжать наблюдение за замком. Одна вещь, которую я сделал очень осторожно, заключалась в том, чтобы взять с него категорическое обещание никогда не заходить в Комнату между заходом и восходом солнца. Я дал ему понять, что мы пока не знаем ничего определенного, так или иначе; и если комната была такой, какой я сначала ее себе представил, то, возможно, для него было бы намного лучше умереть первым, чем войти в нее после наступления темноты.

“Когда я приехал сюда и закончил свои дела, я подумал, что вам, ребята, будет интересно; а также я хотел прояснить все это в своей голове; поэтому я позвонил вам. Завтра я снова еду туда, и когда я вернусь, мне нужно будет рассказать вам кое-что довольно необычное. Кстати, есть одна любопытная вещь, о которой я забыл вам сказать. Я пытался получить фонографическую запись свиста, но это просто не произвело никакого впечатления на воск. Могу вам сказать, что это одна из вещей, которая заставила меня почувствовать себя странно. Еще одна необычная вещь заключается в том, что микрофон не усиливает звук — даже не передает его; кажется, он не принимает его во внимание и действует так, как будто его вообще не существует. Я абсолютно и бесповоротно в тупике, вплоть до настоящего времени. Мне немного любопытно посмотреть, сможет ли кто-нибудь из ваших дорогих умных голов разобраться в этом. Я не могу — пока нет.

Он поднялся на ноги.

- Всем спокойной ночи, - сказал он и начал резко, но без оскорблений выпроваживать нас в ночь.

Две недели спустя он прислал каждому из нас по открытке, и вы можете себе представить, что на этот раз я не опоздал. Когда мы приехали, Карнакки сразу же пригласил нас на ужин, а когда мы закончили и все устроились поудобнее, он начал снова с того места, на котором остановился: —

“ А теперь просто слушай спокойно, потому что я должен сказать тебе кое-что довольно странное. Я вернулся поздно ночью, и мне пришлось идти пешком до замка, так как я не предупредил их о своем приезде. Был яркий лунный свет, так что прогулка доставила мне скорее удовольствие, чем что-либо другое. Когда я добрался туда, все вокруг было погружено в темноту, и я подумал, что стоит прогуляться снаружи, посмотреть, не сторожит ли Тассок или его брат. Но я нигде не мог их найти и пришел к выводу, что им это надоело, и они отправились спать.

Когда я возвращался через переднюю часть Восточного крыла, я услышал гудящий свист из Комнаты, странно доносившийся сквозь ночную тишину. Я помню, в нем была странная нотка — низкая и постоянная, странно медитативная. Я посмотрел на окно, ярко освещенное луной, и мне внезапно пришла в голову мысль принести лестницу со двора конюшни и попытаться заглянуть в Комнату через окно.

С этой мыслью я поискал в задней части замка, среди беспорядочно расположенных служебных помещений, и вскоре нашел длинную, довольно легкую лестницу; хотя, видит бог, она была достаточно тяжелой для одного человека! И сначала я подумала, что мне никогда не удастся поднять его на дыбы. Наконец мне это удалось, и я очень тихо прислонила концы к стене, немного ниже подоконника большого окна. Затем, ступая бесшумно, я поднялся по лестнице. Вскоре мое лицо оказалось над подоконником, и я заглянул внутрь наедине с лунным светом.

Конечно, странный свист там, наверху, звучал громче; но он все равно передавал то странное ощущение чего—то тихо насвистывающего себе под нос - вы можете понять? Хотя, несмотря на всю медитативную низменность ноты, ужасное, гигантское качество было отчетливым — могучая пародия на человека, как будто я стоял там и слушал свист из уст монстра с человеческой душой.

“ А потом, знаешь, я кое-что увидел. Пол посреди огромной пустой комнаты сморщился в центре, превратившись в странный мягкий на вид холмик, разделенный наверху постоянно меняющимся отверстием, которое пульсировало в такт громкому, нежному гудению. Временами, наблюдая за происходящим, я видел, как вздымается изрезанный холмик, как он рассекается со странным всасыванием внутрь, как при сильном вдохе; затем эта штука снова расширялась и надувалась в такт невероятной мелодии. И внезапно, пока я онемело смотрел на это, до меня дошло, что это существо было живым. Я смотрел на две огромные, почерневшие губы, покрытые волдырями и жестокие, в бледном лунном свете ....

Внезапно они превратились в огромный, вздымающийся холм силы и звука, застывший и разбухший, невероятно массивный и четко очерченный в лунных лучах. И крупный пот тяжело выступил на огромной верхней губе. В тот же миг свист перерос в безумную кричащую ноту, которая, казалось, оглушила меня, даже там, где я стоял, за окном. А затем, в следующий момент, я тупо уставился на твердый, нетронутый пол комнаты — гладкий, отполированный каменный пол от стены до стены; и наступила абсолютная тишина.

“ Ты можешь представить, как я смотрю в тихую Комнату и понимаю то, что знал. Я чувствовал себя больным, испуганным ребенком, и мне хотелось тихо спуститься по лестнице и убежать. Но в этот самый момент я услышал голос Тассока, взывающий ко мне из глубины Комнаты о помощи, помогите. Боже мой! но у меня возникло такое ужасное чувство ошеломления; и у меня возникло смутное, сбитое с толку предположение, что, в конце концов, это ирландцы затащили его туда и теперь вытягивают из него все это. А потом звонок раздался снова, и я распахнул окно и прыгнул внутрь, чтобы помочь ему. У меня мелькнула смутная мысль, что зов исходил из тени большого камина, и я бросился к нему, но там никого не было.

“Тассок!" -крикнул я. - Крикнул я, и мой голос пустым звуком разнесся по огромной квартире; и тогда, в мгновение ока, я понял, что Тассок так и не позвонил. Изнемогая от страха, я резко повернулся к окну, и в тот момент, когда я это сделал, ужасающий, ликующий, свистящий крик разнесся по Комнате. Слева от меня торцевая стена надвинулась на меня парой гигантских губ, черных и совершенно чудовищных, на расстоянии ярда от моего лица. Какое-то безумное мгновение я нащупывал свой револьвер; не для него, а для себя, потому что опасность была в тысячу раз хуже смерти. И затем, внезапно, в комнате совершенно отчетливо прозвучала Неизвестная Последняя строчка Ритуала Саамаа. Мгновенно произошло то, что я уже знал однажды. Возникло ощущение, что пыль падает непрерывно и монотонно, и я понял, что моя жизнь на мгновение зависла в неопределенности, в коротком, ошеломляющем головокружении от невидимых вещей. Затем это закончилось, и я понял, что могу жить. Моя душа и тело снова слились, и жизнь и сила пришли ко мне. Я в ярости бросился к окну и выбросился наружу головой вперед, потому что могу сказать вам, что я перестал бояться смерти. Я рухнул на лестницу и заскользил, хватаясь за нее все сильнее; и так или иначе, живым добрался до самого низа. И вот я сидел на мягкой влажной траве, окруженный лунным светом; а далеко вверху, через разбитое окно Комнаты, раздавался тихий свист.

“ В этом-то все и дело. Я не пострадал, обошел дом спереди и обрюхатил Тассока. Когда меня впустили, мы долго болтали за стаканом хорошего виски — потому что я был потрясен до глубины души, — и я объяснил все, как мог, я сказал Тассоку, что комнату придется снести, и каждый ее фрагмент сожгут в доменной печи, возведенной внутри пентакля. Он кивнул. Сказать было нечего. Потом я пошел спать.

Мы привлекли к этой работе небольшую армию, и в течение десяти дней эта прекрасная вещь превратилась в дым, а то, что осталось, было прокалено и очищено.

“Именно тогда, когда рабочие снимали панели, я получил четкое представление о зачатках этого чудовищного строительства. Над огромным камином, после того как были снесены массивные дубовые панели, я обнаружил, что в каменную кладку впущен каменный орнамент со старинной надписью на древнекельтском, гласящей, что здесь, в этой комнате, был сожжен Диан Тянсей, Шут короля Альзофа, который сложил Песнь глупости королю Эрнору из Седьмого замка.

“ Когда я понял перевод, я отдал его Тассоку. Он был чрезвычайно взволнован, потому что знал старую историю, и повел меня в библиотеку, чтобы я взглянул на старый пергамент, в котором эта история излагалась в деталях. Позже я обнаружил, что этот инцидент был хорошо известен в сельской местности, но всегда рассматривался скорее как легенда, чем как история. И никому, казалось, никогда не приходило в голову, что старое Восточное крыло замка Иастрэ было остатками древнего Седьмого замка.

“ Из старого пергамента я понял, что в далеком прошлом была проделана довольно грязная работа. Похоже, что король Алзоф и король Эрнор были врагами по праву рождения, как вы могли бы сказать правду; но в течение многих лет с обеих сторон не происходило ничего, кроме небольших набегов, пока Диан Тянсей не сочинила Песню Глупости о короле Эрноре и не спела ее перед королем Алзофом; и это было оценено так высоко, что король Алзоф отдал шуту в жены одну из своих фрейлин.

Вскоре все люди страны узнали эту песню, и так она дошла, наконец, до короля Эрнора, который был так разгневан, что пошел войной на своего старого врага, захватил и сжег его вместе с его замком; но Диан Тиансей, шута, он привел с собой в свое жилище и, вырвав ему язык из-за песни, которую тот сочинил и пел, он заточил его в Комнате в Восточном крыле (которая, очевидно, использовалась для неприятных целей), а жену шута он оставил себе, имея пристрастие слушать. за ее красоту.

Но однажды ночью жену Диан Тянсей не нашли, а утром они обнаружили ее мертвой на руках у мужа, а он сидел и насвистывал Песню Глупости, потому что у него больше не было сил ее петь.

Затем они поджарили Диан Тянсэй в огромном очаге — вероятно, из того самого ‘камбузного железа’, о котором я уже упоминал. И до самой своей смерти Диан Тянсей не переставал насвистывать Песню Глупости, которую он больше не мог петь. Но впоследствии ‘в той комнате’ по ночам часто слышался какой-то свист; и в той комнате "росла сила", так что никто не осмеливался в ней спать. И вскоре, по-видимому, король отправился в другой замок, потому что свист встревожил его.

“ Вот вам и все. Конечно, это лишь грубый перевод пергамента. Но звучит необычайно причудливо. Ты так не думаешь?

“Да”, - сказал я, отвечая за всех. “Но как эта штука разрослась до такого грандиозного проявления?”

“Один из тех случаев, когда непрерывность мысли оказывает положительное воздействие на непосредственно окружающий материал”, - ответил Карнакки. “Развитие, должно быть, шло веками, раз создалось такое чудовище. Это был истинный пример проявления Сайитии, который я могу лучше всего объяснить, сравнив его с живым духовным грибком, который включает в себя саму структуру эфирного волокна и, конечно, при этом приобретает существенный контроль над вовлеченной в него ‘материальной субстанцией’. Невозможно объяснить это яснее в нескольких словах”.

“Что сломало седьмой волос?” - спросил Тейлор.

Но Карнакки не знал. Он подумал, что, вероятно, это было не что иное, как слишком сильное напряжение. Он также объяснил, что они выяснили, что сбежавшие мужчины не собирались проказничать, а подошли тайком, просто чтобы послушать свист, о котором, действительно, внезапно заговорила вся деревня.

- И еще одно, ” сказал Аркрайт, - есть ли у вас какие-нибудь идеи относительно того, что управляет использованием Неизвестной Последней строки Ритуала Саамаа? Я, конечно, знаю, что его использовали Нечеловеческие Жрецы при Произнесении Заклинания Раааи; но кто использовал его от вашего имени и кто его создал?

“Вам лучше прочитать Монографию Харзана и мои Дополнения к ней об Астрале и астральной координации и вмешательстве”, - сказал Карнакки. “Это экстраординарная тема, и я могу здесь только сказать, что человеческая вибрация не может быть изолирована от астральной (как всегда считается при вмешательстве Нечеловека) без немедленного действия тех Сил, которые управляют вращением внешнего круга. Другими словами, раз за разом доказывается, что существует некая непостижимая Защитная Сила, постоянно стоящая между человеческой душой (заметьте, не телом) и Внешними Чудовищами. Я ясно выразился?”

“Да, я так думаю”, - ответил я. “ И вы верите, что Комната стала материальным воплощением древнего Шута, что его душа, прогнившая от ненависти, превратилась в чудовище, а? - Спросил я.

“Да, - сказал Карнакки, кивая, - я думаю, вы довольно точно изложили мою мысль. Странное совпадение, что мисс Доннехью считается потомком (так я слышал впоследствии) того же короля Эрнора. Это наводит на любопытные мысли, не так ли? Предстоящий брак, и Комната, пробуждающаяся к новой жизни. Если бы она вошла в ту комнату, когда-нибудь ... а? Этого долго ждали. Грехи отцов. Да, я думал об этом. Они поженятся на следующей неделе, и я буду шафером, а это то, что я ненавижу. И, скорее всего, он выиграл свои пари! Только подумай, если она когда-нибудь заходила в ту комнату. Довольно ужасно, да?

Он мрачно кивнул головой, и мы четверо кивнули в ответ. Затем он встал и проводил нас всех до двери, а затем дружески выпроводил на Набережную, на свежий ночной воздух.

“Спокойной ночи”, - крикнули мы все в ответ и разошлись по домам. Если бы она это сделала, а? Если бы она это сделала? Вот о чем я продолжал думать.

КОНЬ-НЕВИДИМКА (Карнакки - Искатель призраков № 4)

В тот день я получил приглашение от Карнакки. Когдая пришел к нему домой, то застал его сидящим в одиночестве. Когда я вошел в комнату, он встал заметно скованным движением и протянул левую руку. Его лицо, казалось, было покрыто шрамами и кровоподтеками, а правая рука была забинтована. Он пожал мне руку и предложил свою газету, от которой я отказался. Затем он передал мне несколько фотографий и вернулся к чтению.

Теперь это просто Карнакки. От него не поступило ни слова, от меня - ни одного вопроса. Он расскажет нам все об этом позже. Я потратил около получаса, рассматривая фотографии, которые в основном представляли собой “снимки” (некоторые при свете фонарика) необычайно хорошенькой девушки; хотя на некоторых фотографиях было удивительно, что ее привлекательность была настолько очевидна, потому что выражение ее лица было таким испуганным, что трудно было не поверить, что она была сфотографирована в присутствии какой-то неминуемой и непреодолимой опасности.

Основная часть фотографий была посвящена интерьерам разных комнат и коридоров, и на каждой из них можно было увидеть девушку либо в полный рост на расстоянии, либо ближе, возможно, на фотографии было изображено немногим больше кисти или предплечья, части головы или платья. Все это, очевидно, было сделано с какой-то определенной целью, которая изначально заключалась не в изображении девушки, а, очевидно, в ее окружении, и, как вы можете себе представить, они вызвали у меня большое любопытство.

Однако в самом низу кучи я наткнулся на нечто определенно экстраординарное. Это была фотография девушки, стоящей резко и четко в ярком свете фонарика, что было хорошо видно. Ее лицо было обращено немного вверх, как будто она внезапно испугалась какого-то шума. Прямо над ней, словно наполовину сформировавшись и выходя из тени, виднелись очертания единственного огромного копыта.

Я долго рассматривал эту фотографию, не понимая ее ничего, кроме того, что она, вероятно, имела отношение к какому-то странному делу, которым интересовался Карнакки. Когда вошли Джессоп, Аркрайт и Тейлор, Карнакки спокойно протянул руку за фотографиями, которые я вернул в том же духе, и после этого мы все отправились ужинать. Проведя тихий час за столом, мы придвинули стулья и устроились поудобнее, и Карнакки начал:

“ Я был на Севере, - сказал он, медленно и мучительно выговаривая слова в перерывах между затяжками трубкой. “ До Джин Восточного Ланкашира. Со всех сторон это было довольно странное дело, как, полагаю, подумаете вы, ребята, когда я закончу. Я знал еще до того, как ушел, кое-что о "истории лошади", как я слышал, она называется; но я никогда не думал, что это каким-то образом попадется мне на глаза. Также теперь я знаю, что никогда не рассматривал это всерьез — несмотря на мое правило всегда сохранять непредвзятость. Забавные существа мы, люди!

“ Ну, я получил телеграмму с просьбой назначить встречу, из которой, конечно, следовало, что возникли какие-то проблемы. В назначенный мной день старый капитан Хисгинс сам пришел повидаться со мной. Он рассказал мне очень много новых подробностей об истории лошади; хотя, естественно, я всегда знала основные моменты и понимала, что если первым ребенком будет девочка, то лошадь будет преследовать ее во время ухаживания.

“Это, как вы уже можете видеть, экстраординарная история, и хотя я всегда знал о ней, я никогда не думал, что это нечто большее, чем старинная легенда, на что я уже намекал. Видите ли, на протяжении семи поколений в семье Хисгинсов первенцами были мужчины, и даже сами Хисгинсы долгое время считали эту историю немногим более чем мифом.

“Если говорить о настоящем, то старшим ребенком царствующей семьи является девочка, и ее часто дразнили и в шутку предупреждали ее друзья и родственники, что она первая девушка, ставшая старшей за семь поколений, и что ей придется держать своих друзей-мужчин на расстоянии вытянутой руки или уйти в монастырь, если она надеется избежать преследований. И это, я думаю, показывает нам, насколько основательно история стала рассматриваться как не заслуживающая ни малейшего серьезного размышления. Вы так не думаете?

“Два месяца назад мисс Хисгинс обручилась с Бомонтом, молодым морским офицером, и вечером того же дня, когда о помолвке было даже официально объявлено, произошло нечто совершенно экстраординарное, в результате чего капитан Хисгинс назначил встречу, а я в конечном итоге отправился к ним, чтобы разобраться в этом деле.

Из старых семейных записей и бумаг, которые были доверены мне, я выяснил, что не может быть никаких сомнений в том, что примерно сто пятьдесят лет назад произошли некоторые очень необычные и неприятные совпадения, выражаясь наименее эмоционально. За целых два столетия, предшествовавших этой дате, из семи поколений семьи родилось пять девочек-первенцев. Каждая из этих девушек достигла девичества, каждая обручилась, и каждая умерла в период помолвки: две покончили с собой, одна выпала из окна, одна от ‘разбитого сердца’ (предположительно, сердечная недостаточность вследствие внезапного шока, вызванного испугом). Пятая девушка была убита однажды вечером в парке вокруг дома; но как именно, по-видимому, не было точного знания; только то, что было впечатление, что ее лягнула лошадь. Когда ее нашли, она была мертва. Теперь, видите ли, все эти смерти в некотором роде можно отнести — даже самоубийства — к естественным причинам, я имею в виду, в отличие от сверхъестественных. Понимаете? Тем не менее, в каждом случае девушки, несомненно, пережили какие-то экстраординарные и ужасающие переживания во время своих различных ухаживаний, поскольку во всех записях упоминалось либо о ржании невидимой лошади, либо о звуках скачущей невидимой лошади, а также о многих других странных и совершенно необъяснимых проявлениях. Думаю, теперь вы начинаете понимать, насколько необычным было дело, которым меня попросили заняться.

“Из одного рассказа я понял, что призраки девушек были настолько постоянными и ужасными’ что двое любовников девушек буквально сбежали от своих возлюбленных. И я думаю, именно это, больше, чем что-либо другое, заставило меня почувствовать, что во всем этом было нечто большее, чем просто череда неприятных совпадений.

“ Я узнал об этих фактах еще до того, как пробыл в доме много часов, и после этого довольно тщательно изучил подробности того, что произошло в ночь помолвки мисс Хисгинс с Бомонтом. Кажется, когда они вдвоем шли по большому нижнему коридору, сразу после наступления сумерек и еще до того, как зажгли лампы, в коридоре, совсем рядом с ними, внезапно раздалось ужасное ржание. Сразу после этого Бомон получил сильный удар или пинок, который сломал ему правое предплечье. Затем прибежали остальные члены семьи и слуги, чтобы узнать, в чем дело. Принесли свет и обыскали коридор, а затем и весь дом, но ничего необычного обнаружено не было.

“Вы можете себе представить волнение в доме и наполовину недоверчивые, наполовину верящие разговоры о старой легенде. Потом, позже, посреди ночи старого капитана разбудил топот огромной лошади, скачущей "круг за кругом" вокруг дома.

Несколько раз после этого и Бомонт, и девушка говорили, что слышали стук копыт рядом с ними после наступления сумерек, в нескольких комнатах и коридорах.

“Три ночи спустя Бомонта разбудило ночью странное ржание, которое, казалось, доносилось со стороны спальни его возлюбленной. Он поспешно побежал за ее отцом, и они вдвоем помчались в ее комнату. Они нашли ее бодрствующей и больной от ужаса, разбуженной ржанием, раздавшимся, по-видимому, совсем рядом с ее кроватью.

“В ночь перед моим приездом произошло новое происшествие, и все они были в ужасно нервном состоянии, как вы можете себе представить.

Большую часть первого дня, как я уже намекал, я потратил на выяснение деталей, но после обеда расслабился и весь вечер играл в бильярд с Бомонтом и мисс Хисгинс. Мы остановились около десяти часов, выпили кофе, и я попросил Бомонта рассказать мне во всех подробностях о том, что произошло накануне вечером.

“ Они с мисс Хисгинс тихо сидели за книгой в будуаре ее тети, пока пожилая леди присматривала за ними. Сгущались сумерки, и лампа стояла на ее конце стола. Остальная часть дома еще не была освещена, поскольку вечер наступил раньше обычного.

“Ну, кажется, дверь в холл была открыта, и вдруг девушка сказала: ‘ТСС! что это?"

Они оба прислушались, и тут Бомонт услышал это — лошадиный топот за входной дверью.

- Твой отец? - предположил он, но она напомнила ему, что ее отец не ездит верхом.

Конечно, они оба были готовы почувствовать себя неловко, как вы можете предположить, но Бомонт сделал усилие, чтобы избавиться от этого чувства, и вышел в холл посмотреть, есть ли кто-нибудь у входа. В холле было довольно темно, и он мог видеть стеклянные панели внутренней вытяжной двери, четко выделявшиеся в темноте холла. Он подошел к стеклу и посмотрел сквозь него на подъездную аллею, но там ничего не было видно.

Он нервничал и был озадачен, открыл внутреннюю дверь и вышел на площадку для экипажей. Почти сразу после этого дверь большого зала с грохотом захлопнулась у него за спиной. Он сказал мне, что у него внезапно возникло ужасное ощущение, что он попал в какую—то ловушку - так он выразился. Он резко обернулся и взялся за дверную ручку, но что-то, казалось, держало ее огромной хваткой с другой стороны. Затем, прежде чем он успел осознать, что это так, он смог повернуть ручку и открыть дверь.

Он на мгновение остановился в дверях и выглянул в холл, потому что едва успел собраться с мыслями настолько, чтобы понять, действительно ли он напуган или нет. Затем он услышал, как его возлюбленная послала ему воздушный поцелуй из серости большого неосвещенного холла, и он понял, что она последовала за ним из будуара. Он послал ей воздушный поцелуй в ответ и шагнул в дверной проем, намереваясь подойти к ней. И вдруг, во вспышке тошнотворного осознания, он понял, что это не его возлюбленная посылала ему тот воздушный поцелуй. Он знал, что что-то пытается заманить его одного в темноту и что девушка так и не покинула будуар. Он отскочил назад и в то же мгновение снова услышал поцелуй, уже ближе к себе. Он крикнул во весь голос: ‘Мэри, оставайся в будуаре. Не выходите из будуара, пока я не приду к вам.’ Он услышал, как она что-то крикнула в ответ из будуара, а затем зажег около дюжины спичек и держал их над головой, оглядывая холл. В нем никого не было, но как только спички догорели, послышался топот огромной лошади, скачущей галопом по пустой подъездной аллее.

“ Теперь вы видите, и он, и девушка слышали топот скачущей лошади; но когда я расспросил повнимательнее, то обнаружил, что тетя ничего не слышала, хотя это правда, что она немного глуховата и находилась дальше в глубине комнаты. Конечно, и он, и мисс Хисгинс были в крайне нервном состоянии и готовы услышать все, что угодно. Дверь могла захлопнуться от внезапного порыва ветра из-за того, что открылась какая-то внутренняя дверь; а что касается хватки за ручку, то это могло быть не более чем щелчком.

“Что касается поцелуев и звуков скачущей лошади, я указал, что эти звуки могли бы показаться достаточно обычными, если бы они были только достаточно хладнокровными, чтобы рассуждать здраво. Как я сказал ему, и как он знал, звуки скачущей лошади далеко разносятся ветром, так что то, что он услышал, могло быть не более чем звуком скачущей лошади на некотором расстоянии. А что касается поцелуя, то множество тихих звуков — шелест бумаги или листа — имеют несколько похожее звучание, особенно если человек находится в напряженном состоянии и что-то воображает.

Я закончил читать эту маленькую проповедь о здравом смысле в противовес истерии, когда мы выключили свет и вышли из бильярдной. Но ни Бомонт, ни мисс Хисгинс не согласились бы, что с их стороны было что-то необычное.

К этому времени мы вышли из бильярдной и шли по коридору, и я все еще делал все возможное, чтобы заставить их обоих увидеть обычные возможности происходящего, когда то, что убило мою свинью, как говорится, был стук копыт в темной бильярдной, которую мы только что покинули.

“Я почувствовал, как "мурашки" пробежали по мне в мгновение ока, вверх по позвоночнику и по затылку. Мисс Хисгинс взвизгнула, как ребенок, страдающий коклюшем, и побежала по коридору, издавая негромкие задыхающиеся крики. Бомонт, однако, развернулся на каблуках и отскочил на пару ярдов. Я тоже сдал назад, немного, как вы можете понять.

“Вот оно", - сказал он тихим, задыхающимся голосом. "Возможно, теперь ты поверишь".

“Что-то определенно есть", - прошептал я, не отрывая взгляда от закрытой двери бильярдной.

- Тсс! - пробормотал он. - Вот опять.

Послышался звук, похожий на то, как огромная лошадь расхаживает "круг за кругом" по бильярдной медленными, неторопливыми шагами. Ужасный холодный испуг охватил меня так, что казалось невозможным сделать полный вдох, вам знакомо это чувство, а потом я увидел, что мы, должно быть, шли назад, потому что внезапно оказались у начала длинного прохода.

Мы остановились там и прислушались. Звуки продолжались неуклонно, с ужасающей нарочитостью, как будто зверь получал какое-то злобное удовольствие, расхаживая по комнате, которую мы только что заняли. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Затем последовала пауза и долгое время стояла абсолютная тишина, если не считать возбужденного перешептывания некоторых людей внизу, в большом зале. Звук явно доносился с широкой лестницы. Я полагаю, они собрались вокруг мисс Хисгинс, намереваясь защитить ее.

“ Думаю, мы с Бомонтом простояли там, в конце коридора, минут пять, прислушиваясь к любому шуму в бильярдной. Тогда я понял, в каком ужасном состоянии нахожусь, и сказал ему: "Я пойду посмотрю, что там".

“Я тоже", - ответил он. Он был довольно бледным, но в нем было много мужества. Я попросил его подождать минутку и бросился в свою спальню за фотоаппаратом и фонариком. Я сунул револьвер в правый карман, а кастет - в левый кулак, где он был наготове и все же не мешал мне пользоваться фонариком.

Потом я побежал обратно в Бомонт. Он протянул руку, чтобы показать мне, что у него есть пистолет, и я кивнул, но шепнул ему, чтобы он не спешил стрелять, так как, в конце концов, это может быть какая-нибудь глупая шутка. Он снял с кронштейна в верхнем холле лампу, которую держал на сгибе поврежденной руки, так что у нас было хорошее освещение. Затем мы пошли по коридору в сторону бильярдной, и вы можете себе представить, что мы были довольно нервной парой.

Все это время не раздавалось ни звука, но внезапно, когда мы были примерно в паре ярдов от двери, мы услышали внезапный стук копыт по твердому паркетному полу бильярдной. Мгновение спустя мне показалось, что все вокруг содрогнулось от грохота копыт какого-то огромного существа, приближающегося к двери. И мы с Бомонтом отступили на шаг или два, а затем осознали, что у нас есть мужество, и, если можно так выразиться, стали ждать. Громкие шаги приблизились прямо к двери, а затем остановились, и на мгновение воцарилась абсолютная тишина, за исключением того, что, насколько я мог судить, пульсация в моем горле и висках почти оглушила меня.

Осмелюсь сказать, что мы подождали с полминуты, а затем послышался новый беспокойный топот огромных копыт. Сразу же после этого раздались звуки, как будто что-то невидимое прошло через закрытую дверь и тяжелая поступь приблизилась к нам. Мы прыгнули, каждый из нас, на свою сторону прохода, и я знаю, что изо всех сил прижался к стене. Клацанье, клацанье, клацанье большого водопада копыт прошло прямо между нами и медленно, со смертельной неторопливостью двинулось дальше по коридору. Я слышал их сквозь пелену ударов крови в ушах и висках, и мое тело было необычайно напряженным и покалывающим, и я ужасно задыхался. Я постоял так некоторое время, повернув голову так, чтобы видеть проход. Я сознавал только, что снаружи нависла ужасная опасность. Ты понимаешь?

И тут, внезапно, моя смелость вернулась ко мне. Я осознал, что стук копыт раздается в другом конце коридора. Я быстро повернулся, взял камеру в руки и выключил фонарик. Сразу после этого Бомонт выпустил шквал снимков по коридору и бросился бежать, крича: ‘Это за Мэри. Беги! Беги!"

Он бросился по коридору, а я за ним. Мы вышли на главную площадку и услышали стук копыт по лестнице, а после этого - тишину. И с этого момента - ничего.

Внизу, в большом холле, я мог видеть нескольких домочадцев вокруг мисс Хисгинс, которая, казалось, была в обмороке, а несколько слуг сбились в кучу чуть поодаль, уставившись на главную лестничную площадку, и никто не произнес ни единого слова. А примерно в двадцати шагах вверх по лестнице стоял старый капитан Хисгинс с обнаженным мечом в руке, там, где он остановился, как раз под последним стуком копыт. Мне кажется, я никогда не видел ничего прекраснее, чем старик, стоящий там между своей дочерью и этим адским созданием.

“ Осмелюсь сказать, вы можете понять странное чувство ужаса, которое я испытал, проходя мимо того места на лестнице, где звуки прекратились. Казалось, чудовище все еще стояло там, невидимое. И странным было то, что мы больше не слышали стука копыт ни наверху, ни внизу по лестнице.

“ После того, как они отвели мисс Хисгинс в ее комнату, я послал сказать, что последую за ней, как только они будут готовы принять меня. И вскоре, когда мне пришло сообщение, что я могу прийти в любое время, я попросил ее отца помочь мне с моим ящиком с инструментами, и мы вдвоем отнесли его в спальню девочки. Я приказал выдвинуть кровать на середину комнаты, после чего установил электрический пентакль вокруг кровати.

Затем я распорядился, чтобы по всей комнате были расставлены лампы, но ни в коем случае нельзя было зажигать свет внутри пентакля; также никто не должен входить или выходить. Мать девочки я поместил внутри пентакля и приказал, чтобы ее горничная сидела снаружи, готовая передать любое сообщение, чтобы убедиться, что миссис Хисгинс не придется покидать пентакль. Я также предложил отцу девушки остаться на ночь в комнате и посоветовал ему быть вооруженным.

“Когда я вышла из спальни, то обнаружила, что Бомонт ждет за дверью в ужасном состоянии тревоги. Я рассказал ему, что я сделал, и объяснил ему, что мисс Хисгинс, вероятно, в полной безопасности под ‘защитой’; но что в дополнение к тому, что ее отец останется на ночь в комнате, я намерен стоять на страже у двери. Я сказал ему, что хотел бы, чтобы он составил мне компанию, так как знаю, что он никогда не сможет заснуть в таком состоянии, и мне было бы не жаль иметь компаньона. Кроме того, я хотел иметь его под своим собственным наблюдением, потому что не было никаких сомнений в том, что на самом деле он в некотором смысле находился в большей опасности, чем девушка. По крайней мере, таково было мое мнение и остается им до сих пор, с чем, я думаю, вы согласитесь позже.

Я спросил его, не будет ли он возражать, если я нарисую вокруг него пентакль на ночь, и добился его согласия, но я видел, что он не знает, относиться ли к этому суеверно или расценивать это скорее как глупое бормотание; но он отнесся к этому достаточно серьезно, когда я рассказал ему некоторые подробности о деле с Черной вуалью, когда умерла юная Астер. Помнишь, он сказал, что это глупое суеверие, и остался снаружи. Бедняга!

Ночь прошла достаточно спокойно, пока незадолго до рассвета мы оба не услышали топот огромной лошади, скачущей "круг за кругом" вокруг дома, точно так, как описывал это старый капитан Хисгинс. Вы можете себе представить, как странно я себя почувствовал, и сразу после этого я услышал, как кто-то зашевелился в спальне. Я постучал в дверь, потому что мне было не по себе, и вошел капитан. Я спросил, все ли в порядке; на что он ответил утвердительно и тут же спросил меня, слышал ли я топот, чтобы я знал, что он тоже их слышал. Я предположил, что, возможно, было бы неплохо оставить дверь спальни приоткрытой до рассвета, поскольку снаружи определенно что-то было. Это было сделано, и он вернулся в комнату, чтобы быть рядом с женой и дочерью.

Здесь мне лучше сказать, что я сомневался, была ли какая-либо ценность в ‘Защите’ мисс Хисгинс, поскольку то, что я называю "личными звуками" проявления, было настолько необычайно материальным, что я был склонен сравнить этот случай с случаем Харфорда, когда рука ребенка продолжала материализовываться внутри пентаграммы и похлопывать по полу. Как вы, наверное, помните, это было отвратительное занятие.

Однако, как оказалось, больше ничего не произошло, и как только полностью рассвело, мы все отправились спать.

“ Бомонт обрюхатил меня около полудня, и я спустилась вниз и превратила завтрак в ленч. Мисс Хисгинс была там и, судя по всему, была в прекрасном расположении духа. Она сказала мне, что впервые за несколько дней благодаря мне она почувствовала себя почти в безопасности. Она также рассказала мне, что ее двоюродный брат Гарри Парскет приезжает из Лондона, и она знала, что он сделает все, чтобы помочь бороться с призраком. А после этого они с Бомонтом вышли во двор, чтобы немного побыть вдвоем.

“Я сам прогулялся по территории и обошел дом, но не увидел следов копыт, и после этого я провел остаток дня, осматривая дом, но ничего не нашел.

“ Я закончила свои поиски до наступления темноты и пошла в свою комнату переодеваться к ужину. Когда я спустилась, только что приехал двоюродный брат, и я нашла его одним из самых приятных мужчин, которых я встречала за долгое время. Парень с огромным мужеством, и именно таких мужчин мне нравится иметь рядом с собой в тяжелом деле, подобном тому, в котором я участвовал. Я видел, что больше всего его озадачила наша вера в подлинность призраков, и я поймал себя на том, что почти хочу, чтобы что-нибудь произошло, просто чтобы показать ему, насколько это правда. Случилось так, что кое-что действительно произошло, причем с удвоенной силой.

- Бомонт и мисс Хисгинс вышли прогуляться незадолго до наступления сумерек, и капитан Хисгинс попросил меня зайти к нему в кабинет для короткой беседы, пока Парскет поднимется наверх со своими пожитками, поскольку с ним не было человека.

У меня состоялся долгий разговор со старым капитаном, в ходе которого я указал, что “привидение", очевидно, не имело особой связи с домом, а только с самой девушкой, и что чем скорее она выйдет замуж, тем лучше, поскольку это даст Бомону право быть с ней все время, и более того, может случиться так, что проявления прекратятся, если брак действительно состоится.

Старик кивнул, соглашаясь с этим, особенно с первой частью, и напомнил мне, что трех девушек, о которых говорили, что их "преследовали призраки", отослали из дома, и они встретили свою смерть, находясь вдали от дома. И тут в разгар нашего разговора произошла довольно пугающая пауза, потому что внезапно в комнату ворвался старый дворецкий, необычайно бледный:

- Мисс Мэри, сэр! Мисс Мэри, сэр! - выдохнул он. ‘ Она кричит ... в парке, сэр! И они говорят, что слышат Лошадь...

Капитан нырнул к стойке с оружием, выхватил свой старый меч и выбежал, на ходу вытаскивая его. Я выскочил из дома и взбежал по лестнице, схватил фотоаппарат-фонарик и тяжелый револьвер, крикнул у двери Парскета: "Лошадь!" - и бросился вниз, на территорию.

Где-то далеко в темноте раздались сбивчивые крики, и я уловил звуки стрельбы среди разбросанных деревьев. И затем из пятна тьмы слева от меня внезапно раздалось адское булькающее ржание. Я мгновенно развернулся и выключил фонарик. На мгновение вспыхнул яркий свет, осветив листья большого дерева неподалеку, трепещущие на ночном ветру, но я больше ничего не увидел, а затем на меня опустилась десятикратная темнота, и я услышал, как Парскет кричит немного поодаль, спрашивая, видел ли я что-нибудь.

В следующее мгновение он оказался рядом со мной, и я почувствовал себя в большей безопасности в его обществе, потому что рядом с нами произошло что-то невероятное, и я на мгновение ослеп из-за яркости фонарика. ‘Что это было? Что это было?’ - повторял он взволнованным голосом. И все это время я смотрел в темноту и механически отвечал: ‘Я не знаю. Я не знаю.

Где-то впереди раздался взрыв криков, а затем выстрел. Мы побежали на звуки, крича людям, чтобы они не стреляли, потому что в темноте и панике таилась и эта опасность. Затем по подъездной дорожке во весь опор промчались двое егерей с фонарями и ружьями; и сразу же после этого к нам из дома потянулся ряд огоньков, которые несли несколько мужчин-слуг.

Когда зажегся свет, я увидел, что мы подъехали совсем близко к Бомонту. Он стоял над мисс Хисгинс, и в руке у него был револьвер. Потом я увидел его лицо и увидел огромную рану у него на лбу. Рядом с ним стоял капитан, поворачивая свой обнаженный меч из стороны в сторону и вглядываясь в темноту; немного позади него стоял старый дворецкий, держа в руках боевой топор с одной из подставок в холле. И все же нигде не было видно ничего странного.

“ Мы внесли девушку в дом и оставили с матерью и Бомонтом, пока грум ездил за доктором. И тогда остальные из нас, с четырьмя другими смотрителями, все вооруженные ружьями и с фонарями, обыскали домашний парк. Но мы ничего не нашли.

Когда мы вернулись, то обнаружили, что доктор был. Он перевязал рану Бомонта, которая, к счастью, оказалась неглубокой, и отправил мисс Хисгинс прямиком в постель. Мы с капитаном поднялись наверх и обнаружили Бомонта на страже у двери комнаты девушки. Я спросил его, как он себя чувствует, а затем, как только девочка и ее мать были готовы принять нас, мы с капитаном Хисгинсом пошли в спальню и снова закрепили пентакль вокруг кровати. Они уже расставили лампы по комнате, и после того, как я установил тот же порядок наблюдения, что и предыдущей ночью, я присоединился к Бомонту за дверью.

“ Парскет поднялся наверх, пока я был в спальне, и вдвоем мы получили от Бомона кое-какие сведения о том, что произошло в парке. Кажется, они возвращались домой после прогулки со стороны Вест-Лоджа. Стало совсем темно, и вдруг мисс Хисгинс сказала: ‘Тише!’ - и остановилась. Он остановился и прислушался, но некоторое время ничего не слышал. Затем он уловил звук — топот лошади, казалось, издалека, галопирующей к ним по траве. Он сказал девушке, что это ерунда, и начал торопить ее к дому, но она, конечно, не обманулась. Меньше чем через минуту они услышали звук совсем рядом с собой в темноте и бросились бежать. Затем мисс Хисгинс зацепилась ногой и упала. Она начала кричать, и именно это услышал дворецкий. Когда Бомонт поднимал девушку, он услышал, как копыта застучали прямо по нему. Он встал над ней и выстрелил из всех пяти патронников своего револьвера прямо на звук. Он сказал нам, что был уверен, что видел нечто, похожее на огромную лошадиную голову, прямо над собой в свете последней вспышки его пистолета. Сразу после этого он получил сильный удар, который сбил его с ног, а затем с криками подбежали капитан и дворецкий. Остальное, конечно, мы знали.

Около десяти часов дворецкий принес нам поднос, чему я был очень рад, так как накануне вечером изрядно проголодался. Однако я предупредил Бомона, чтобы он был очень осторожен и не употреблял никаких спиртных напитков, а также заставил его отдать мне свою трубку и спички. В полночь я нарисовал пентакль вокруг него и Парскета, и мы сели по обе стороны от него, за пределами пентакля, потому что я не боялся, что это проявление будет направлено против кого-либо, кроме Бомонта или мисс Хисгинс.

После этого мы вели себя довольно тихо. Коридор освещался большими лампами в каждом конце, так что у нас было достаточно света, и все мы были вооружены: Бомонт и я - револьверами, а Парскет - дробовиком. В дополнение к оружию у меня были фотоаппарат и фонарик.

Время от времени мы разговаривали шепотом“ и дважды капитан выходил из спальни, чтобы перекинуться с нами парой слов. Примерно в половине второго мы все очень замолчали, и вдруг, минут через двадцать, я молча поднял руку, потому что, казалось, в ночи послышался звук скачущего галопа. Я постучал в дверь спальни, чтобы капитан открыл ее, и когда он вошел, я прошептал ему, что нам показалось, мы слышали топот Лошади. Некоторое время мы стояли, прислушиваясь, и Парскету, и Капитану показалось, что они услышали это; но теперь я не был так уверен, как и Бомон. И все же позже мне показалось, что я услышал это снова.

Я сказал капитану Хисгинсу, что, по-моему, ему лучше пойти в спальню и оставить дверь немного приоткрытой, что он и сделал. Но с тех пор мы ничего не слышали, и вскоре наступил рассвет, и мы все с благодарностью отправились спать.

“Когда меня позвали в обеденный перерыв, я был немного удивлен, потому что капитан Хисгинс сказал мне, что они провели семейный совет и решили последовать моему совету и заключить брак без промедления, насколько это возможно. Бомонт уже был на пути в Лондон, чтобы получить специальное Разрешение, и они надеялись сыграть свадьбу на следующий день.

Это меня обрадовало, так как казалось самым разумным, что можно было сделать в данных чрезвычайных обстоятельствах, а тем временем я должен был продолжать свои расследования; но до тех пор, пока брак не будет заключен, моей главной мыслью было удержать мисс Хисгинс рядом со мной.

“После обеда я решил сделать несколько экспериментальных фотографий мисс Хисгинс и ее окружения. Иногда камера видит вещи, которые обычному человеческому зрению показались бы очень странными.

С этим намерением и отчасти для того, чтобы найти предлог проводить с ней как можно больше времени в моем обществе, я попросил мисс Хисгинс присоединиться ко мне в моих экспериментах. Казалось, она была рада это сделать, и я провел с ней несколько часов, бродя по всему дому, из комнаты в комнату, и всякий раз, когда возникал импульс, я освещал фонариком ее саму и комнату или коридор, в которых мы случайно оказались в данный момент.

После того, как мы таким образом обошли весь дом, я спросил ее, чувствует ли она себя достаточно храброй, чтобы повторить эксперименты в подвалах. Она сказала "да", и тогда я выкорчевал капитана Хисгинса и Парскета, потому что не собирался брать ее даже в то, что вы могли бы назвать искусственной темнотой, без помощи и товарищества под рукой.

Когда мы были готовы, мы спустились в винный погреб, капитан Хисгинс взял дробовик, а Парскет - специально подготовленный фон и фонарь. Я заставил девушку встать посреди подвала, пока Парскет и Капитан выставляли фон позади нее. Затем я выключил фонарик, и мы пошли в следующий подвал, где повторили эксперимент.

Затем в третьем подвале, огромном, непроглядно темном месте, проявилось нечто экстраординарное и ужасное. Я поставил мисс Хисгинс в центре зала, а ее отец и Парскет, как и раньше, держались на заднем плане. Когда все было готово и как раз в тот момент, когда я нажал на спусковой крючок "вспышки", в подвале раздалось то самое ужасное, захлебывающееся ржание, которое я слышал в парке. Казалось, он исходил откуда-то сверху от девушки, и в ярком свете внезапного света я увидел, что она напряженно смотрит вверх, но ни на что не смотрит. А потом, в наступившей относительной темноте, я крикнул капитану и Парскету, чтобы они вывели мисс Хисгинс на дневной свет.

Это было сделано мгновенно, и после этого я закрыл и запер дверь, начертив Первый и Восьмой знаки Ритуала Саамааа напротив каждого столба и соединив их поперек порога тройной линией.

Тем временем Парскет и капитан Хисгинс отнесли девочку к ее матери и оставили ее там в полуобморочном состоянии, в то время как я остался на страже у двери в подвал, чувствуя себя довольно ужасно, потому что я знал, что внутри была какая-то отвратительная тварь, и наряду с этим чувством было чувство стыда, довольно жалкое, знаете ли, потому что я подверг мисс Хисгинс опасности.

- У меня был дробовик капитана, и когда они с Парскетом снова спустились вниз, у каждого из них были ружья и фонари. Я не смог бы описать вам то полное облегчение духа и тела, которое охватило меня, когда я услышал, что они приближаются, но просто попробуйте представить, каково это - стоять снаружи того подвала. Сможешь?

“Я помню, как перед тем, как пойти открывать дверь, я заметил, каким бледным и жутким выглядел Парскет, а старый капитан был седым, и я подумал, похоже ли мое лицо на их. И это, вы знаете, оказало свое особое воздействие на мои нервы, потому что, казалось, по-новому обрушило на меня чудовищность происходящего. Я знаю, что только чистая сила воли довела меня до двери и заставила повернуть ключ.

Я остановился на мгновение, а затем нервным рывком широко распахнул дверь и поднял фонарь над головой. Парскет и Капитан подошли по обе стороны от меня и подняли свои фонари, но место было абсолютно пустым. Конечно, я не доверял подобному обычному осмотру, но потратил несколько часов с помощью двух других специалистов на зондирование каждого квадратного фута пола, потолка и стен.

“Тем не менее, в конце концов мне пришлось признать, что само место было абсолютно нормальным, и поэтому мы уехали. Но я запечатал дверь и снаружи, напротив каждого дверного косяка, сделал Первый и Последний знаки Ритуала Саамаа, соединив их, как и раньше, тройной линией. Ты можешь себе представить, на что это было похоже - обыскивать тот подвал?

Когда мы поднялись наверх, я очень встревоженно спросила, как поживает мисс Хисгинс, и девушка сама вышла сказать мне, что с ней все в порядке и что я не должна беспокоиться о ней или винить себя, как я ей сказала.

“Тогда я почувствовала себя счастливее и пошла переодеваться к ужину, а после того, как это было сделано, мы с Парскетом отправились в одну из ванных комнат, чтобы проявить негативы, которые я снимала. Однако ни на одной из пластинок не было ничего, что могло бы нам рассказать, пока мы не дошли до той, что была сделана в подвале. Парскет проявлялся, и я вынес партию закрепленных пластин на свет лампы, чтобы рассмотреть их.

“Я только что осторожно обошел стоянку, когда услышал крик Парскета, и когда я подбежал к нему, он смотрел на частично проявленный негатив, который подносил к красной лампе. На нем была отчетливо видна девушка, смотрящая вверх такой, какой я ее видел, но то, что меня поразило, было тенью огромного копыта прямо над ней, как будто оно надвигалось на нее из тени. И вы знаете, я подтолкнул ее к этой опасности. Это была главная мысль в моей голове.

“Как только проявка была завершена, я закрепил пластинку и тщательно осмотрел ее при хорошем освещении. В этом не было никаких сомнений: то, что возвышалось над мисс Хисгинс, было огромным темным копытом. И все же я не приблизился ни к какому определенному знанию, и единственное, что я мог сделать, это предупредить Парскета, чтобы он ничего не говорил об этом девушке, потому что это только усилило бы ее страх, но я показал это ее отцу, потому что считал правильным, чтобы он знал.

В ту ночь мы приняли те же меры предосторожности для безопасности мисс Хисгинс, что и двумя предыдущими, и Парскет составил мне компанию; однако на рассвете ничего необычного не произошло, и я отправился спать.

Спустившись к ленчу, я узнал, что Бомон телеграфировал, что будет дома вскоре после четырех; также было отправлено сообщение ректору. И вообще было очевидно, что хозяйки дома пребывают в сильном волнении.

Поезд Бомона опоздал, и он вернулся домой только в пять, но даже тогда священник не появился, и вошел дворецкий сказать, что кучер вернулся без него, так как его неожиданно отозвали. Еще дважды в течение вечера присылали карету, но священник не возвращался, и нам пришлось отложить свадьбу до следующего дня.

В ту ночь я организовал ’Защиту’ вокруг кровати девушки, и капитан с женой, как и раньше, сидели рядом с ней. Бомонт, как я и ожидал, настоял на том, чтобы дежурить вместе со мной, и, казалось, был странно напуган; не за себя, знаете ли, а за мисс Хисгинс. По его словам, у него было ужасное предчувствие, что в ту ночь на его возлюбленную будет совершено последнее, ужасное покушение.

Я, конечно, сказал ему, что это всего лишь нервы; но на самом деле это заставило меня почувствовать сильную тревогу; ибо я слишком много видел, чтобы не знать, что при таких обстоятельствах предчувствие уверенности в надвигающейся опасности не обязательно должно быть вызвано исключительно нервами. На самом деле Бомонт был так просто и искренне убежден, что ночь принесет какое-то экстраординарное явление, что я попросил Парскета прикрепить длинный шнур к проводу звонка дворецкого, чтобы он был под рукой в коридоре.

“ Самому дворецкому я приказал не раздеваться и отдать такой же приказ двум лакеям. Если я позвоню, он должен был прийти немедленно в сопровождении лакеев с фонарями, и фонари должны были оставаться зажженными всю ночь. Если по какой-либо причине звонок не звонил и я дул в свисток, он должен был воспринять это как сигнал вместо звонка.

После того, как я уладил все эти мелкие детали, я нарисовал вокруг Бомонта пентакль и особо предупредил его оставаться в нем, что бы ни случилось. И когда это было сделано, ничего не оставалось делать, кроме как ждать и молиться, чтобы ночь прошла так же спокойно, как и предыдущая.

Мы вообще почти не разговаривали, и примерно к часу ночи все были очень напряжены и нервничали, так что наконец Парскет встал и начал расхаживать взад-вперед по коридору, чтобы немного успокоиться. Вскоре я скинула туфли и присоединилась к нему, и мы прогуливались взад-вперед, время от времени перешептываясь, около часа, пока, поворачивая, я не зацепилась ногой за шнур звонка и не упала лицом вниз, но не ушиблась и не произвела ни звука.

- Когда я встал, Парскет толкнул меня локтем.

“Вы заметили, что звонок так и не зазвонил?" - прошептал он.

“юпитер!’ Я сказал: "Ты прав".

“Подождите минутку", - ответил он. "Держу пари, это всего лишь перегиб где-нибудь в шнуре’. Он оставил свой пистолет, проскользнул по коридору и, взяв верхнюю лампу, на цыпочках прокрался в дом, держа револьвер Бомона наготове в правой руке. Помню, я подумал тогда, что он был отважным парнем, и еще раз позже.

В этот момент Бомонт жестом попросил меня соблюдать абсолютную тишину. Сразу после этого я услышал то, к чему он прислушивался, — звук скачущей лошади в ночи. Думаю, я могу сказать, что меня пробрала дрожь. Звук затих, оставив в воздухе ужасное, опустошающее, жутковатое ощущение, вы знаете. Я протянул руку к шнуру звонка, надеясь, что Парскет разобрался с ним. Затем я подождал, поглядывая вперед и назад.

Прошло, наверное, минуты две, наполненные, казалось, почти неземной тишиной. И тут, внезапно, в конце коридора, в освещенном конце, раздался топот огромного копыта, и в тот же миг лампа с оглушительным грохотом упала, и мы оказались в темноте. Я сильно дернул за шнур и дунул в свисток; затем поднял свой снимок и включил фонарик. Коридор озарился ярким светом, но там ничего не было, а затем темнота обрушилась, как удар грома. Я услышал капитана у двери спальни и крикнул ему, чтобы он быстропринес лампу; но вместо этого что-то начало колотить в дверь, и я услышал крики капитана в спальне, а затем женские вопли. Внезапно меня охватил ужасный страх, что чудовище забралось в спальню, но в то же мгновение из коридора внезапно донеслось мерзкое, булькающее ржание, которое мы слышали в парке и подвале. Я снова дунул в свисток и вслепую нащупал шнур звонка, крича Бомонту, чтобы он оставался в Пентаграмме, что бы ни случилось. Я снова крикнул капитану, чтобы он принес лампу, и тут раздался стук в дверь спальни. Потом у меня в руке оказались спички, чтобы прикурить, прежде чем это невероятное, невидимое Чудовище нападет на нас.

Спичка чиркнула о коробок и тускло вспыхнула, и в то же мгновение я услышал позади себя слабый звук. Я резко обернулся в каком—то безумном ужасе и увидел что-то при свете спички - чудовищную лошадиную голову рядом с Бомонтом.

‘Берегись, Бомонт!’ Я закричал, превратившись в подобие вопля. "Это позади тебя!"

Спичка резко погасла, и тотчас же раздался оглушительный хлопок двустволки Парскета (обоих стволов сразу), выпущенной, очевидно, Бомонтом в одиночку, как мне показалось, совсем рядом с моим ухом. Я на мгновение мельком увидел огромную голову во вспышке и огромное копыто среди столба огня и дыма, которые, казалось, опускались на Бомонта. В то же мгновение я выпустил три патрона из своего револьвера. Раздался звук глухого удара, а затем рядом со мной раздалось ужасное, булькающее ржание. Я дважды выстрелил на звук. Сразу после этого что-то ударило меня, и я опрокинулся навзничь. Я встал на колени и во весь голос позвал на помощь. Я слышал женские крики за закрытой дверью спальни и смутно осознавал, что дверь выламывают изнутри, и сразу после этого я понял, что Бомон борется с какой-то отвратительной тварью рядом со мной. Какое-то мгновение я тупо сдерживался, парализованный страхом, а затем, вслепую и с каким-то жестким ознобом по гусиной коже, я бросился ему на помощь, выкрикивая его имя. Могу вам сказать, меня чуть не стошнило от охватившего меня неприкрытого страха. Из темноты донесся тихий, сдавленный крик, и я прыгнул вперед, в темноту. Я схватился за огромное мохнатое ухо. Затем что-то нанесло мне еще один сильный удар, от которого меня затошнило. Я ударил в ответ, слабый и слепой, и схватился другой рукой за невероятную вещь. Внезапно я смутно осознал оглушительный грохот позади меня и яркую вспышку света. В коридоре зажглись другие огни, послышался топот ног и крики. Мои руки оторвались от предмета, который они держали; я тупо закрыл глаза и услышал громкий вопль надо мной, а затем тяжелый удар, как будто мясник рубил мясо, а затем что-то упало на меня.

Капитан и дворецкий помогли мне встать на колени. На полу лежала огромная лошадиная голова, из которой торчали туловище и ноги человека. На запястьях были закреплены огромные копыта. Это было чудовище. Капитан что-то вырезал мечом, который держал в руке, наклонился и снял маску, потому что это была именно она. Тогда я увидел лицо человека, который носил ее. Это был Парскет. У него была тяжелая рана на лбу, там, где меч капитана пробил маску. Я растерянно перевел взгляд с него на Бомонта, который сидел, прислонившись к стене коридора. Затем я снова уставился на Парскета.

“Ей-богу!’ - Сказал я наконец и замолчал, потому что мне было так стыдно за этого человека. Ты ведь можешь понять, не так ли? И он открыл глаза. И вы знаете, он мне так понравился.

А потом, знаете, как раз в тот момент, когда Парскет пришел в себя, переводил взгляд с одного из нас на другого и начинал вспоминать, произошла странная и невероятная вещь. Потому что в конце коридора внезапно раздался топот огромных копыт. Я посмотрел в ту сторону, а затем мгновенно перевел взгляд на Парскета и увидел ужасный страх на его лице и в глазах. Он слабо повернулся и в безумном ужасе уставился в конец коридора, туда, откуда донесся звук, а остальные застывшей группой уставились на него. Я смутно помню всхлипывания и шепот из спальни мисс Хисгинс, все это время я испуганно смотрела в конец коридора.

Тишина длилась несколько секунд, а затем внезапно снова раздался топот огромных копыт, на этот раз в конце коридора. И сразу же после этого цоканье, цоканье—цоканье, цоканье могучих копыт, приближающихся к нам по коридору.

“Даже тогда, вы знаете, большинство из нас думали, что это какой-то механизм Парскета, который все еще работает, и мы испытывали страннейшую смесь страха и сомнений. Я думаю, все посмотрели на Парскета. И вдруг Капитан крикнул:

“ Немедленно прекрати это дурачество. Разве ты недостаточно сделал?

Что касается меня, то теперь я был напуган, потому что у меня было чувство, что происходит что-то ужасное и неправильное. И тут Парскету удалось выдохнуть:

“Это не я! Боже мой! Это не я! Боже мой! Это не я".

“А потом, знаете, казалось, до всех в одно мгновение дошло, что по коридору действительно движется что-то ужасное. Все бросились бежать, и даже старый капитан Хисгинс отступил вместе с дворецким и лакеями. Бомонт сразу потерял сознание, как я узнал позже, потому что его сильно покалечили. Я просто прижался спиной к стене, стоя на коленях, слишком глупый и ошеломленный, чтобы даже бежать. И почти в то же мгновение тяжелые удары копыт раздались совсем рядом со мной и, казалось, сотрясали твердый пол, когда они проходили мимо. Внезапно громкие звуки прекратились, и я каким-то болезненным образом понял, что это существо остановилось напротив двери спальни девушки. И тут я осознал, что Парскет стоит, раскачиваясь, в дверном проеме, раскинув руки так, чтобы заполнить дверной проем своим телом. Парскет был необычайно бледен, и кровь текла по его лицу из раны на лбу; и тут я заметил, что он, казалось, смотрит на что-то в коридоре странным, отчаянным, пристальным, невероятно властным взглядом. Но там действительно ничего не было видно. И вдруг клацанье, клацанье—клацанье, клацанье возобновилось и продолжалось дальше по коридору. В тот же миг Парскет вылетел из дверного проема лицом вперед.

Из толпы людей в коридоре послышались крики, и двое лакеев и дворецкий просто побежали, неся свои фонари, но капитан прислонился спиной к боковой стене и поднял лампу, которую нес, над головой. Глухая поступь Лошади прошла мимо него, оставив его невредимым, и я услышал, как чудовищный топот копыт все удалялся и удалялся по тихому дому, а после этого воцарилась мертвая тишина.

Затем Капитан пошевелился и направился к нам, очень медленно, пошатываясь, с необычайно серым лицом.

“ Я подполз к Парскету, и Капитан пришел мне на помощь. Мы перевернули его, и, знаете, я сразу понял, что он мертв; но вы можете себе представить, какое чувство это вызвало во мне.

Я посмотрел на капитана, и вдруг он сказал:

“ ‘Это...это...это—’ и я знаю, что он пытался сказать мне, что Парскет встал между его дочерью и тем, кто прошел по коридору. Я встал и поддержал его, хотя сам был не очень устойчив. И вдруг его лицо исказилось, он упал на колени рядом с Парскетом и заплакал, как встряхнутый ребенок. Затем женщины вышли из дверей спальни, и я отвернулась, оставив его с ними, а сама подошла к Бомонту.

“Это практически вся история, и единственное, что мне остается, - попытаться объяснить некоторые загадочные моменты, здесь и там.

Возможно, вы видели, что Парскет был влюблен в мисс Хисгинс, и этот факт является ключом ко многим экстраординарным сделкам. Несомненно, он был ответственен за некоторые части "призраков"; на самом деле я думаю, что почти за все, но, знаете, я ничего не могу доказать, и то, что я должен вам сказать, в основном результат дедукции.

“Во-первых, очевидно, что намерением Парскета было отпугнуть Бомона, и когда он обнаружил, что не может этого сделать, я думаю, он пришел в такое отчаяние, что действительно намеревался убить его. Мне неприятно это говорить, но факты заставляют меня так думать.

“Я совершенно уверен, что именно Парскет сломал руку Бомону. Он знал все подробности так называемой ‘Лошадиной легенды’, и ему пришла в голову идея поработать над старой историей в своих собственных целях. Очевидно, у него был какой-то способ проникать в дом и выходить из него, возможно, через одно из многочисленных французских окон, или, возможно, у него был ключ от одной или двух дверей в сад, и когда он должен был отсутствовать, на самом деле он спускался потихоньку и прятался где-то по соседству.

Инцидент с поцелуем в темном холле я списываю на чистое нервное воображение Бомонта и мисс Хисгинс, но должен сказать, что звук лошадиного топота за входной дверью объяснить немного сложно. Но я все же склонен придерживаться своей первой идеи по этому поводу, что в этом не было ничего действительно неестественного.

“Звуки копыт в бильярдной и дальше по коридору были слышны Парскетом этажом ниже, когда он стучал по обшитому панелями потолку деревянным бруском, привязанным к одному из оконных крючков. Я доказал это осмотром, который показал вмятины на деревянной обшивке.

“Звуки скачущей вокруг дома лошади, возможно, также издавал Парскет, у которого, должно быть, была привязана лошадь на плантации поблизости, если, конечно, он сам не издавал эти звуки, но я не понимаю, как он мог ехать достаточно быстро, чтобы создать иллюзию. В любом случае, я не чувствую полной уверенности на этот счет. Как вы помните, мне не удалось найти никаких следов копыт.

“Заливистое ржание в парке было чревовещательным достижением Парскета, и нападение там на Бомонта тоже было его рук делом, так что, когда я думал, что он был в своей спальне, он, должно быть, все время был снаружи и присоединился ко мне после того, как я выбежал через парадную дверь. Это почти вероятно. Я имею в виду, что Парскет был причиной, потому что, если бы это было что-то более серьезное, он, несомненно, отказался бы от своей глупости, зная, что в этом больше нет необходимости. Я не могу себе представить, как он избежал расстрела - и тогда, и во время последней безумной акции, о которой я вам только что рассказал. Как вы можете видеть, он совершенно не боялся за себя.

“В тот раз, когда Парскет был с нами, когда нам показалось, что мы слышим, как Лошадь скачет галопом вокруг дома, мы, должно быть, были обмануты. Никто не был в этом уверен, за исключением, конечно, Парскета, который, естественно, поощрял эту веру.

“Ржание в подвале - это тот момент, когда, как я полагаю, в голове Парскета зародилось первое подозрение, что замешано нечто большее, чем его притворное привидение. Он издавал ржание тем же способом, что и в парке; но когда я вспоминаю, как ужасно он выглядел, я уверен, что к этим звукам, должно быть, добавилось какое-то адское качество, которое напугало самого человека. И все же позже он убеждал себя, что у него разыгралось воображение. Конечно, я не должен забывать, что это подействовало на мисс Хисгинс, должно быть, заставило его чувствовать себя довольно несчастным.

Затем, по поводу того, что священника отозвали, мы позже выяснили, что это было фиктивное поручение, или, скорее, вызов, и очевидно, что Парскет стоял за всем этим, чтобы выиграть еще несколько часов для достижения своей цели, а что это было, вам покажет очень слабое воображение; ибо он обнаружил, что Бомонта не отпугнешь. Мне неприятно об этом думать, но я вынужден. В любом случае, очевидно, что мужчина временно был немного не в себе. Любовь - странная болезнь!

“ Тогда нет никаких сомнений, что Парскет оставил шнур от звонка дворецкого где-то прикрепленным, чтобы дать ему предлог естественным образом ускользнуть и убрать его. Это также дало ему возможность снять одну из ламп в проходе. Тогда ему оставалось только разбить другого, и проход погрузился в кромешную тьму, чтобы он мог совершить покушение на Бомонта.

“Точно так же именно он запер дверь спальни и забрал ключ (он был у него в кармане). Это помешало капитану взять с собой фонарь и прийти на помощь. Но капитан Хисгинс выломал дверь тяжелым бампером, и именно его удар о дверь прозвучал так сбивающе и пугающе в темноте коридора.

“Фотография чудовищного копыта над головой мисс Хисгинс в подвале - одна из вещей, в которых я менее уверен. Это мог подделать Парскет, пока меня не было в комнате, и это было бы достаточно легко для любого, кто знал как. Но, знаете, это не похоже на подделку. Тем не менее, существует столько же доказательств вероятности того, что это была подделка, сколько и обратного; и дело слишком расплывчатое, чтобы экспертиза могла помочь принять определенное решение, так что я не буду высказывать никакого мнения, так или иначе. Это, конечно, ужасная фотография.

И теперь я подхожу к последней, ужасной вещи. Больше не было никаких проявлений чего-либо ненормального, так что в моих выводах есть чрезвычайная неопределенность. Если бы мы не услышали эти последние звуки и если бы Парскет не проявил того огромного чувства страха, весь этот случай можно было бы объяснить так, как я показал. И, на самом деле, как вы видели, я придерживаюсь мнения, что почти все это можно прояснить, но я не вижу способа пройти мимо того, что мы услышали в последний раз, и страха, который выказал Парскет.

“Его смерть — нет, это ничего не доказывает. На следствии ее несколько неточно описали как вызванную сердечным спазмом. Это достаточно нормально и оставляет нас в полном неведении относительно того, умер ли он из-за того, что встал между девушкой и каким-то невероятным чудовищем.

Выражение лица Парскета и то, что он выкрикнул, когда услышал громкий стук копыт, доносившийся из коридора, кажется, показывают, что он внезапно осознал то, что до этого, возможно, было не более чем ужасным подозрением. И его страх и понимание приближения какой-то огромной опасности были, вероятно, даже более реальными, чем мои. И тогда он совершил одну прекрасную, великую вещь!”

“ А причина? - Спросил я. - Чем это вызвано?

Карнакки покачал головой.

“ Бог знает, ” ответил он со странным, искренним почтением. “Если бы это было то, чем казалось, можно было бы предложить объяснение, которое не оскорбляло бы чей-то разум, но которое может быть совершенно неверным. И все же я подумал, хотя потребовалась бы долгая лекция об индукции мышления, чтобы заставить вас оценить мои доводы, что Парскет произвел то, что я мог бы назвать своего рода ‘индуцированным преследованием’, своего рода индуцированной симуляцией своих ментальных концепций в соответствии с его отчаянными мыслями и размышлениями. Невозможно объяснить это яснее в нескольких словах”.

“ Но старая история! - Воскликнул я. “Почему в этоммогло ничего не быть?” - спросила я.

“Возможно, в этом что-то было”, - сказал Карнакки. “Но я не думаю, что это имело какое-то отношение к этому. Я еще не обдумал четко свои доводы, но позже, возможно, смогу сказать вам, почему я так думаю”.

“А свадьба? И подвал — там что-нибудь нашли?” - спросил Тейлор.

“Да, бракосочетание состоялось в тот день, несмотря на трагедию”, - сказал нам Карнакки. “Это было самое мудрое, что можно было сделать, учитывая то, что я не могу объяснить. Да, я поднял пол в том большом подвале, потому что у меня было предчувствие, что я смогу найти там что-нибудь, что даст мне немного света. Но там ничего не было.

“Вы знаете, все это потрясающе и экстраординарно. Я никогда не забуду выражение лица Парскета. А потом отвратительный стук этих огромных копыт, удаляющийся по тихому дому”.

Карнакки встал.

- Убирайся! - дружелюбно сказал он, используя известную формулу.

И вскоре мы вышли в тишину Набережной и разошлись по домам.

ИСКАТЕЛЬ ПОСЛЕДНЕГО ДОМА (Карнаки - Искатель призраков № 5)

Насколько я помню, был еще вечер, и мы вчетвером - Джессоп, Аркрайт, Таилор и я - разочарованно посмотрели на Карнакки, который молча сидел в своем огромном кресле.

Мы пришли в ответ на обычную пригласительную карточку, которую, как вы знаете, мы привыкли рассматривать как верную прелюдию к хорошей истории; и теперь, рассказав нам короткий инцидент с тремя соломенными тарелочками, он погрузился в довольное молчание, а ночь не прошла и половины, как я намекал.

Однако случилось так, что какая—то жалостливая судьба толкнула Карнакки под локоть, или его память, и он начал снова, в своей странно ровной манере: -

“История с "Соломенными тарелками’ напоминает мне дело ‘Искателя", которое, как мне иногда казалось, могло бы вас заинтересовать. Это произошло некоторое время назад, на самом деле чертовски давно; и мой опыт того, что я мог бы назвать "любопытными" вещами, в то время был очень мал.

“Я жил со своей матерью, когда это произошло, в маленьком домике недалеко от Эпплдорна, на Южном побережье. Дом был последним в ряду отдельно стоящих коттеджей, каждый дом стоял в собственном саду; это были очень изящные домики, очень старые, и большинство из них утопало в розах; и все с теми причудливыми старинными окнами в свинцовых переплетах и дверями из настоящего дуба. Вы должны попытаться представить их себе ради их полной привлекательности.

- С самого начала я должен напомнить вам, что мы с матерью прожили в этом маленьком домике два года, и за все это время не произошло ни одного необычного события, которое могло бы нас обеспокоить.

- А потом кое-что произошло.

“Однажды около двух часов ночи, когда я заканчивал кое-какие письма, я услышал, как открылась дверь спальни моей матери, она поднялась по лестнице и постучала по перилам.

“Все в порядке, дорогая", - крикнула я; полагаю, она просто напоминала мне, что мне давно следовало быть в постели; затем я услышала, как она вернулась в свою комнату, и ускорила работу, опасаясь, что она не заснет, пока не услышит, что я благополучно добралась до своей комнаты.

Закончив, я зажег свечу, потушил лампу и поднялся наверх. Подойдя к двери маминой комнаты, я увидел, что она открыта, очень тихо пожелал ей спокойной ночи и спросил, следует ли мне закрыть дверь. Поскольку ответа не последовало, я понял, что она снова заснула, и очень осторожно прикрыл дверь и направился в свою комнату, расположенную как раз напротив по коридору. Делая это, я на мгновение ощутил слабый, специфический, неприятный запах в коридоре; но только следующей ночью я понял, что заметил запах, который меня оскорбил. Вы следите за мной? Так часто бывает — человек внезапно узнает то, что действительно запечатлелось в его сознании, возможно, год назад.

На следующее утро за завтраком я как бы невзначай упомянул маме, что она ‘ушла’, и я закрыл за ней дверь. К моему удивлению, она заверила меня, что никогда не выходила из своей комнаты. Я напомнил ей о двух стуках, которые она нанесла по перилам; но она по-прежнему была уверена, что я, должно быть, ошибаюсь; и в конце концов я поддразнил ее, сказав, что она так привыкла к моей дурной привычке засиживаться допоздна, что стала звать меня во сне. Конечно, она отрицала это, и я оставил этот вопрос без внимания; но я был более чем немного озадачен и не знал, верить ли моему собственному объяснению или принять объяснение матери, которое заключалось в том, чтобы списать шум на мышей, а открытую дверь на тот факт, что она не могла как следует запереть ее, когда ложилась спать. Я полагаю, где-то в подсознании у меня шевелились менее разумные мысли; но, конечно, в то время я не испытывал настоящего беспокойства.

На следующую ночь произошло дальнейшее развитие событий. Около половины третьего ночи я услышал, как открылась дверь моей матери, точно так же, как и предыдущей ночью, и сразу же после этого она резко постучала, как мне показалось, по перилам. Я прекратил свою работу и позвонил, сказав, что ненадолго задержусь. Поскольку она ничего не ответила, и я не слышал, как она вернулась в постель, у меня мелькнуло подозрение, что, в конце концов, она не делала этого во сне, как я и сказал.

С этой мыслью я встал и, взяв со стола лампу, направился к двери, которая была открыта в коридор. Именно тогда меня охватил внезапный неприятный трепет, потому что до меня вдруг дошло, что моя мать никогда не стучала, когда я засиживался слишком поздно; она всегда звала. Вы поймете, что на самом деле я никоим образом не был напуган; только смутно встревожен и почти уверен, что она, должно быть, действительно делает это во сне.

Я быстро поднялся по лестнице, а когда добрался до верха, моей матери там не было, но ее дверь была открыта. Однако у меня было сбитое с толку чувство, что она, должно быть, тихо вернулась в постель, и я ее не услышал. Я вошел в ее комнату и обнаружил, что она спит спокойно и непринужденно, потому что смутное ощущение тревоги во мне было достаточно сильным, чтобы заставить меня подойти и посмотреть на нее.

Когда я убедился, что она была совершенно права во всех отношениях, я все еще был немного обеспокоен; но гораздо более склонен думать, что мои подозрения верны и что она спокойно вернулась в постель во сне, не ведая, что делала. Это было самое разумное, что можно было придумать, как вы должны видеть.

И тут до меня внезапно донесся этот неясный, странный запах плесени в комнате; и именно в этот момент я осознал, что почувствовал тот же странный, неопределенный запах прошлой ночью в коридоре.

Теперь мне определенно стало не по себе, и я начал обыскивать комнату матери, хотя и без какой-либо цели или ясной мысли о чем-либо, кроме как убедиться, что в комнате ничего нет. Все это время, вы знаете, я никогда по-настоящему не надеялся что-нибудь найти; нужно было только успокоить мое беспокойство.

“В разгар моих поисков проснулась моя мать, и, конечно, мне пришлось все объяснить. Я рассказал ей о том, как открылась ее дверь, и о стуке по перилам, и о том, что я поднялся наверх и застал ее спящей. Я ничего не сказал о запахе, который был не очень отчетливым, но сказал ей, что то, что произошло дважды, заставило меня немного понервничать и, возможно, показалось странным, и я подумал, что стоит осмотреться, просто чтобы почувствовать удовлетворение.

С тех пор я думал, что причина, по которой я не упоминал о запахе, заключалась не только в том, что я не хотел пугать свою мать, ибо я сам едва ли был таким; но и в том, что у меня было лишь смутное полуосознание, что запах ассоциировался у меня с фантазиями, слишком неопределенными и своеобразными, чтобы о них можно было говорить. Вы поймете, что сейчас я способен проанализировать и выразить это словами; но тогда я даже не знал своей главной причины молчания, не говоря уже о том, чтобы оценить ее возможное значение.

В конце концов, именно моя мать облекла часть моих смутных ощущений в слова: —

“Какой неприятный запах!’ - воскликнула она и с минуту молчала, глядя на меня. Затем: — Ты чувствуешь, что что-то не так? - Все еще глядя на меня, очень спокойно, но с легкой, нервной ноткой вопросительного ожидания.

“Я не знаю", - сказал я. "Я не могу этого понять, если только ты действительно не ходил во сне".

“Запах", - сказала она.

“Да", - ответил я. ‘Это меня тоже озадачивает. Я прогуляюсь по дому, но не думаю, что это что-то особенное.

Я зажег ее свечу и, взяв лампу, обошел другие спальни, а потом и весь дом, включая три подземных подвала, что немного действовало на нервы, поскольку я нервничал больше, чем хотел бы признать.

Потом я вернулся к своей матери и сказал ей, что на самом деле беспокоиться не о чем; и, знаете, в конце концов, мы уговорили себя поверить, что это пустяки. Моя мать не согласилась бы с тем, что она, возможно, ходила во сне; но она была готова списать открывание двери на неисправность щеколды, которая, конечно, щелкнула очень легко. Что касается стуков, то это могла быть старая покоробленная деревянная обшивка дома, которая немного потрескивала, или мышь, скребущая по куску отвалившейся штукатурки. Объяснить запах было труднее; но в конце концов мы сошлись на том, что это вполне мог быть странный ночной запах влажной земли, проникающий через открытое окно маминой комнаты, из сада за домом или — если уж на то пошло — с маленького церковного дворика за большой стеной в глубине сада.

И вот мы успокоились, и, наконец, я лег в постель и уснул.

“Я думаю, что это, безусловно, урок того, как мы, люди, можем обманывать самих себя; ибо не было ни одного из этих объяснений, которое мой разум действительно мог бы принять. Попробуйте представить себя в таких же обстоятельствах, и вы увидите, насколько абсурдными на самом деле были наши попытки объяснить происходящее.

Утром, когда я спустился к завтраку, мы обсудили все это снова, и хотя мы согласились, что это странно, мы также согласились с тем, что в глубине души начали представлять себе забавные вещи, в которых теперь нам было немного стыдно признаться. Это очень странно, когда начинаешь разбираться в этом; но очень по-человечески.

А потом в ту ночь снова хлопнула дверь моей матери, сразу после полуночи. Я схватил лампу и, подойдя к ее двери, обнаружил, что она закрыта. Я быстро открыл ее и, войдя, увидел, что моя мать лежит с открытыми глазами и довольно нервничает; ее разбудил стук двери. Но что расстроило меня больше всего, так это то, что в коридоре и в ее комнате стоял отвратительный запах.

Пока я спрашивал ее, все ли с ней в порядке, внизу дважды хлопнула дверь; и вы можете себе представить, что я почувствовал. Мы с мамой посмотрели друг на друга, а потом я зажег ее свечу и, взяв кочергу с каминной решетки, спустился вниз с лампой, начиная по-настоящему нервничать. Совокупный эффект стольких странных происшествий овладевал мной; и все очевидно разумные объяснения казались бесполезными.

“Ужасный запах, казалось, был очень сильным в коридоре на первом этаже, а также в передней комнате и подвалах, но главным образом в коридоре. Я очень тщательно обыскал дом, и когда я закончил, я знал, что все нижние окна и двери были должным образом закрыты и заперты, и что в доме не было ни одного живого существа, кроме нас двоих. Затем я снова поднялся в комнату моей матери, и мы обсуждали это в течение часа или больше и в конце концов пришли к выводу, что, в конце концов, мы, возможно, слишком много придаем значения ряду мелочей; но, знаете, в глубине души мы в это не верили.

Позже, когда мы уговорили себя успокоиться, я пожелал спокойной ночи и отправился в постель; и вскоре мне удалось заснуть.

Ранним утром, когда было еще темно, я проснулся от громкого шума. Я сел в постели и прислушался. А снизу я услышал: —бах, бах, бах, хлопают одна дверь за другой; по крайней мере, такое впечатление произвели на меня эти звуки.

Я вскочила с постели, почувствовав покалывание и дрожь от внезапного испуга, охватившего меня; и в тот же момент, когда я зажгла свечу, дверь в мою комнату медленно открылась; я оставила ее незапертой, чтобы не чувствовать, что моя мать совершенно отгородилась от меня.

-Кто там? -спросил я. - Крикнул я голосом, вдвое более низким, чем мой естественный, и со странной одышкой, которую так часто вызывает внезапный испуг. - Кто там? - спросил я.

Потом я услышал, как моя мать сказала:—

“Это я, Томас. Что происходит внизу?"

“ Она была в комнате рядом с этим, и я увидел, что в одной руке у нее была кочерга из спальни, а в другой - свеча. Я мог бы улыбнуться ей, если бы не необычные звуки внизу.

Я влез в шлепанцы и снял со стены старый штык от сабли; затем я взял свечу и стал умолять маму не приходить; но я знал, что от этого было бы мало толку, если бы она решилась; и она решилась, в результате чего служила мне чем-то вроде арьергарда во время наших поисков. Я знаю, в некотором смысле, я был очень рад, что она была со мной, как вы поймете.

К этому времени хлопанье дверью прекратилось, и, вероятно, из-за контраста, в доме воцарилась ужасающая тишина. Тем не менее, я шел впереди, высоко держа свечу и держа штык наготове. Внизу мы обнаружили, что все двери широко открыты, хотя наружные двери и окна были закрыты. Я начал задаваться вопросом, не производились ли эти звуки в конце концов дверьми. Только в одном мы были уверены, и это было то, что в доме, кроме нас, не было ни одного живого существа, в то время как повсюду в доме витал этот отвратительный запах.

“Конечно, было абсурдно продолжать притворяться. В доме было что-то странное; и как только рассвело, я отправил маму собирать вещи; и вскоре после завтрака я проводил ее на поезд.

Затем я принялся за работу, чтобы попытаться разгадать тайну. Сначала я пошел к домовладельцу и рассказал ему все обстоятельства. От него я узнал, что двенадцать или пятнадцать лет назад дом получил довольно странное название от трех или четырех арендаторов, в результате чего долгое время пустовал; в конце концов он сдал его за низкую арендную плату некоему капитану Тобиасу с одним условием: тот придержит язык, если увидит что-то необычное. Идея домовладельца, как он мне откровенно сказал, заключалась в том, чтобы избавить дом от этих рассказов о "чем-то странном", оставив в нем жильца, а затем продать его по лучшей цене, которую он мог получить.

Однако, когда капитан Тобиас уехал после десяти лет аренды, о доме больше не было никаких разговоров; поэтому, когда я предложил сдать его в аренду на пять лет, он ухватился за это предложение. Вот и вся история; так он дал мне понять. Когда я потребовал от него подробностей о предполагаемых странных событиях в доме много лет назад, он сказал, что жильцы рассказывали о женщине, которая всегда передвигалась по дому по ночам. Некоторые арендаторы никогда ничего не видели, но другие не захотели оставаться на улице в течение первого месяца аренды.

“Арендодатель особо отметил одну вещь: ни один арендатор никогда не жаловался на стуки или хлопанье дверью. Что касается запаха, то он, казалось, был положительно возмущен этим; но почему, я не думаю, что он сам знал, за исключением того, что у него, вероятно, было какое-то смутное ощущение, что это было косвенное обвинение с моей стороны в том, что канализация была неисправна.

“В конце концов я предложила ему спуститься и провести со мной ночь. Он сразу же согласился, особенно после того, как я сказал ему, что намерен сохранить все в тайне и попытаться докопаться до сути этого любопытного дела, поскольку он стремился не допустить распространения слухов о привидениях.

Около трех часов дня он спустился вниз, и мы произвели тщательный обыск в доме, который, однако, не выявил ничего необычного. После этого домовладелец провел один или два теста, которые показали ему, что дренаж в идеальном порядке; после этого мы приготовились просидеть всю ночь.

Сначала мы позаимствовали у двух полицейских темные фонари в соседнем участке, где мы с суперинтендантом были в дружеских отношениях, и как только по-настоящему стемнело, хозяин поднялся к себе домой за пистолетом. У меня был штык от сабли, о котором я вам рассказывал, и когда хозяин вернулся, мы просидели за разговором в моем кабинете почти до полуночи.

Потом мы зажгли фонари и поднялись наверх. Мы положили фонари, ружье и штык под рукой на стол; затем я закрыл и запечатал двери спальни; после этого мы заняли свои места и выключили свет.

С тех пор до двух часов ничего не происходило; но вскоре после двух, как я обнаружил, поднеся свои часы поближе к слабому свету закрытых фонарей, я почувствовал необычайную нервозность; я наклонился к хозяину гостиницы и прошептал ему, что у меня странное предчувствие, что что-то должно произойти, и чтобы я был наготове с его фонарем; в то же время я потянулся к своему. В тот самый момент, когда я сделал это движение, темнота, заполнявшая проход, казалось, внезапно приобрела тускло-фиолетовый цвет; не так, как если бы зажегся свет, а как будто естественная чернота ночи изменила цвет. И затем, пробираясь сквозь эту фиолетовую ночь, сквозь этот фиолетовый мрак, прибежал маленький голый Ребенок. Странным образом Ребенок, казалось, не выделялся из окружающего мрака; но почти так, как если бы он был концентрацией этой необыкновенной атмосферы; как будто тот мрачный цвет, который изменил ночь, исходил от Ребенка. Вам кажется, что это невозможно объяснить, но постарайтесь понять это.

Ребенок пробежал мимо меня естественным движением ножек пухлого человеческого ребенка, но в абсолютной и непостижимой тишине. Это был очень маленький Ребенок, и, должно быть, он забрался под стол; но я видел Ребенка сквозь стол, как будто это была всего лишь чуть более темная тень, чем цветной мрак. В то же мгновение я увидел, что колеблющееся мерцание фиолетового света очертило металл ружейных стволов и лезвие штыка-сабли, отчего они казались слабыми очертаниями мерцающего света, парящими без опоры там, где столешница должна была казаться твердой.

“Любопытно, что, когда я увидел все это, я подсознательно осознал, что слышу тревожное дыхание хозяина гостиницы, довольно чистое и затрудненное, рядом с моим локтем, где он нервно ждал, положив руки на фонарь. В этот момент я понял, что он ничего не видел, но ждал в темноте, когда сбудется мое предупреждение.

“Как раз в тот момент, когда я обратил внимание на эти мелочи, я увидел, как Ребенок отпрыгнул в сторону и спрятался за каким-то наполовину видимым предметом, который определенно не имел отношения к проходу. Я пристально вглядывался в него с необычайным трепетом ожидания чуда, и от страха у меня по спине побежали мурашки. И пока я смотрел, я решил для себя менее важную проблему: что это были за два черных облака, нависших над частью стола. Я думаю, что это очень любопытно - двойная работа ума, которая часто становится гораздо более очевидной во время стресса. Два облака исходили от двух слабо светящихся фигур, которые, как я знал, должны были быть металлом фонарей; и то, что казалось черным для того взгляда, которым я тогда смотрел, могло быть не чем иным, как тем, что обычному человеческому зрению известно как свет. Этот феномен я запомнил навсегда. Я дважды наблюдал нечто похожее; в случае с Темным светом и в той неприятности с Метесоном, о которой вы знаете.

“Даже когда я понял, в чем дело с огнями, я смотрел налево, чтобы понять, почему Ребенок прятался. И вдруг я услышал, как хозяин квартиры крикнул: ‘Женщина!’ Но я ничего не увидел. У меня возникло неприятное ощущение, что рядом со мной находится что-то отвратительное, и в тот же момент я осознал, что хозяин гостиницы крепко, испуганно сжимает мою руку. Затем я оглянулся туда, где прятался Ребенок. Я увидел, что Ребенок выглядывает из-за своего укрытия, как будто смотрит в коридор; но от страха ли, я не мог сказать. Затем оно вырвалось и сломя голову побежало прочь, через то место, где должна была быть стена спальни моей матери; но Чувство, с которым я видел все это, показало мне стену только как расплывчатую, вертикальную тень, невещественную. И тут же ребенок исчез для меня в тусклом фиолетовом сумраке. В то же время я почувствовал, как хозяин гостиницы прижался ко мне спиной, как будто что-то прошло рядом с ним; и он снова закричал, каким-то хриплым криком: ‘Женщина! Женщина!’ - и неуклюже отдернул абажур от своего фонаря. Но я не видел никакой Женщины; и коридор казался пустым, когда он рывками поводил лучом фонаря туда-сюда, но в основном в направлении двери в комнату моей матери.

Он все еще сжимал мою руку и поднялся на ноги; и теперь, машинально и почти медленно, я взял свой фонарь и включил свет. Немного ошеломленный, я посветил на печати на дверях, но ни одна не была сломана; затем я поводил фонариком туда-сюда, вверх и вниз по коридору; но там ничего не было; и я повернулся к хозяину, который что-то довольно бессвязно говорил. Когда мой свет упал на его лицо, я смутно заметил, что он весь взмок от пота.

Затем мой разум стал более послушным, и я начал улавливать смысл его слов: ‘Ты видел ее? Ты видел ее?’ - повторял он снова и снова; и тут я поймал себя на том, что говорю ему совершенно ровным голосом, что не видел никакой Женщины. Тогда он стал более связным, и я обнаружил, что он видел Женщину, вышедшую из конца коридора и прошедшую мимо нас; но он не мог описать ее, за исключением того, что она все время останавливалась и оглядывалась по сторонам и даже вглядывалась в стену рядом с ним, как будто что-то искала. Но что, казалось, беспокоило его больше всего, так это то, что она, казалось, вообще его не видела. Он повторял это так часто, что в конце концов я сказала ему, в какой-то абсурдной форме, что он должен быть очень рад, что она этого не сделала. Что все это значило? это был вопрос; почему-то я был не столько напуган, сколько совершенно сбит с толку. Тогда я видел меньше, чем с тех пор; но то, что я увидел, заставило меня почувствовать, что я сбился с якоря Разума.

“ Что это значило? Он видел Женщину, которая что-то искала. Я раньше не видел эту Женщину. Я видел Ребенка, убегающего и прячущегося от Чего-то или Кого-То. Он не видел ни Ребенка, ни других вещей — только Женщину. И я ее не видел. Что все это значило?

Я ничего не сказал домовладельцу о Ребенке. Я был слишком сбит с толку и понял, что бесполезно пытаться что-либо объяснить. Он уже был ошарашен тем, что увидел; и не такой человек, чтобы понять. Все это пронеслось у меня в голове, пока мы стояли там, светя фонарями туда-сюда. Все это время, вперемешку с чередой практических рассуждений, я задавал себе вопрос: что все это значит? Что искала эта Женщина, от чего убегал Ребенок?

“Внезапно, пока я стоял там, сбитый с толку и нервничающий, отвечая на вопросы домовладельца, внизу с силой хлопнула дверь, и я сразу почувствовал ужасный запах, о котором я вам говорил.

‘ Вот! - Сказал я хозяину и, в свою очередь, схватил его за руку. ‘ Запах! Ты чувствуешь этот запах?

Он посмотрел на меня так глупо, что я в каком-то нервном гневе встряхнул его.

“Да", - сказал он странным голосом, пытаясь направить луч света от своего дрожащего фонаря на верхнюю ступеньку лестницы.

“Давай!’ - Сказал я и поднял штык, и он подошел, неуклюже неся ружье. Я думаю, он пришел больше потому, что боялся остаться один, чем потому, что у него еще оставалась хоть капля мужества, бедняга. Я никогда не насмехаюсь над такого рода паникой, по крайней мере, очень редко, потому что, когда она овладевает тобой, от нее остаются клочья твоего мужества.

Я первым спустился по лестнице, посветив фонариком в нижний коридор, а затем на двери, чтобы посмотреть, закрыты ли они; потому что я закрыл их и запер на задвижку, приложив к каждой двери уголок коврика, чтобы знать, какая из них была открыта.

Я сразу увидел, что ни одна из дверей не была открыта; тогда я направил луч своего фонаря вдоль лестницы, чтобы увидеть коврик, который я положил у двери наверху лестницы, ведущей в подвал. Я испытал ужасный трепет, потому что коврик был плоским! Я помедлил пару секунд, посветив фонариком туда-сюда в коридоре, и, собравшись с духом, спустился по лестнице.

Когда я спустился на нижнюю ступеньку, я увидел мокрые пятна по всему коридору. Я посветил на них фонарем. Это был отпечаток мокрой ноги на клеенке коридора; не обычный отпечаток, а странный, мягкий, дряблый, расползающийся отпечаток, который вызвал у меня чувство необычайного ужаса.

Я поводил фонариком взад и вперед по невозможным отметкам и увидел их повсюду. Внезапно я заметил, что они вели к каждой из закрытых дверей. Я почувствовал, как что-то коснулось моей спины, и, быстро оглянувшись, обнаружил, что хозяин гостиницы подошел ко мне вплотную, почти прижимаясь в страхе.

“Все в порядке", - сказал я, но довольно задыхающимся шепотом, намереваясь придать ему немного мужества, потому что я чувствовал, что он дрожит всем телом. Даже тогда, когда я попытался успокоить его настолько, чтобы от него была хоть какая-то польза, его пистолет выстрелил с оглушительным грохотом. Он подпрыгнул и закричал от неподдельного ужаса, а я выругался из-за шока.

-Отдай это мне, ради бога! - Сказал я и выхватил пистолет у него из рук; и в то же мгновение послышался звук бегущих шагов по садовой дорожке, и тотчас же яркий свет фонаря отразился от решетки над входной дверью. Затем кто-то попробовал открыть дверь, и сразу после этого раздался оглушительный стук, который подсказал мне, что полицейский слышал выстрел.

Я подошел к двери и открыл ее. К счастью, констебль знал меня, и когда я подозвал его к себе, то смог объяснить все за очень короткое время. Делая это, инспектор Джонстон поднялся по дорожке, разминувшись с полицейским, и увидел огни и открытую дверь. Я как можно короче рассказал ему о том, что произошло, и не упомянул ни Ребенка, ни Женщину, потому что это показалось бы ему слишком фантастичным, чтобы он заметил. Я показал ему странные мокрые следы и то, как они вели к закрытым дверям. Я быстро объяснил про циновки и про то, что та, что у двери в подвал, была плоской, что говорило о том, что дверь была открыта.

Инспектор кивнул и велел констеблю охранять дверь наверху лестницы, ведущей в подвал. Затем он попросил зажечь лампу в прихожей, после чего взял фонарь полицейского и направился в переднюю комнату. Он остановился, широко открыв дверь, и посветил вокруг; затем он прыгнул в комнату и заглянул за дверь; там никого не было; но по всему полированному дубовому полу, между разбросанными коврами, виднелись следы тех ужасных расползающихся ног; и комната наполнилась ужасным запахом.

Инспектор тщательно обыскал комнату, а затем прошел в среднюю комнату, используя те же меры предосторожности. Ни в средней комнате, ни в кухне, ни в кладовой ничего не было; но повсюду, по всем комнатам, виднелись мокрые следы, ясно видимые везде, где были деревянные изделия или клеенка; и всегда чувствовался запах.

Инспектор прекратил обыск комнат и потратил минуту на то, чтобы выяснить, действительно ли циновки ложатся ровно, когда двери открыты, или просто сминаются так, что кажется, будто их никто не трогал; но в обоих случаях циновки ложились ровно и оставались такими.

‘Невероятно!’ Я услышал, как Джонстон пробормотал что-то себе под нос. А потом направился к двери в подвал. Сначала он поинтересовался, есть ли в подвале окна, а когда узнал, что выхода нет, кроме как через дверь, оставил эту часть поисков напоследок.

Когда Джонстон подошел к двери, полицейский отдал честь и что-то тихо сказал; и что-то в его тоне заставило меня направить на него луч фонарика. Тогда я увидел, что мужчина был очень бледен и выглядел странно и сбитым с толку.

“Что?’ - нетерпеливо спросил Джонстон. "Говори громче!"

- “Здесь проходила женщина, сэр, и вошла в эту дверь", - отчетливо произнес констебль, но со странной монотонной интонацией, которую иногда можно услышать от невежественного человека.

“Говорите громче!" - крикнул инспектор.

- Пришла женщина и прошла вот в эту дверь, - монотонно повторил мужчина.

Инспектор схватил мужчину за плечо и демонстративно понюхал его дыхание.

“Нет!’ - сказал он. И затем саркастически: "Надеюсь, вы вежливо придержали дверь для леди".

- Дверь не была открыта, сэр, - просто ответил мужчина.

— Вы с ума сошли... - начал Джонстон.

“Нет", - раздался голос хозяина с заднего сиденья. Он говорил достаточно уверенно. ‘Я видел Женщину наверху’. Было очевидно, что к нему снова вернулся контроль.

“Боюсь, инспектор Джонстон, - сказал я, - что за этим кроется нечто большее, чем вы думаете. Я определенно видел наверху кое-что очень необычное.

Инспектор, казалось, собирался что-то сказать, но вместо этого снова повернулся к двери и посветил фонариком вниз и вокруг коврика. Тогда я увидел, что странные, ужасные следы ведут прямо к двери в подвал; и последний отпечаток виднелся под дверью; однако полицейский сказал, что дверь не открывалась.

И вдруг, без всякого намерения или осознания того, что я говорю, я спросил домовладельца: —

-На что были похожи ступни?

Ответа я не получил, потому что инспектор приказывал констеблю открыть дверь подвала, а мужчина не подчинился. Джонстон повторил приказ, и наконец, каким-то странным автоматическим образом мужчина подчинился и распахнул дверь. Отвратительный запах обрушился на нас огромной волной ужаса, и инспектор отступил на шаг.

“Боже мой!" - сказал он, снова прошел вперед и посветил фонариком на ступеньки; но там ничего не было видно, только на каждой ступеньке виднелись неестественные следы.

Инспектор ярко направил луч фонаря на верхнюю ступеньку; и там, четко освещенное, было что-то маленькое, движущееся. Инспектор наклонился, чтобы посмотреть, и мы с полицейским вместе с ним. Я не хочу вызывать у вас отвращение, но то, на что мы смотрели, было личинкой. Полицейский внезапно отступил от дверного проема:

“Церковный двор, - сказал он, - ... за "узом".

- Молчать! ’ сказал Джонстон, странно оборвав слово, и я понял, что он наконец испугался. Он поставил свой фонарь в дверной проем и посветил им со ступеньки на ступеньку, следуя по следам ног вниз, в темноту; затем он отступил от открытой двери, и мы все отступили вместе с ним. Он огляделся, и у меня возникло ощущение, что он ищет какое-то оружие.

“Ваше ружье", - сказал я хозяину, и он принес его из прихожей и передал инспектору, который взял его и извлек пустую гильзу из правого ствола. Он протянул руку за боевым патроном, который хозяин достал из кармана. Он зарядил пистолет и передернул затвор. Он повернулся к констеблю: —

“Пошли", - сказал он и направился к двери в подвал.

“Я не пойду, сэр", - сказал полицейский, сильно побледнев.

Во внезапном порыве страсти инспектор схватил мужчину за шкирку и швырнул его всем телом вниз, в темноту, и он с криком полетел вниз. Инспектор немедленно последовал за ним с фонарем и ружьем, а я - за инспектором со штыком наготове. Позади себя я услышал голос хозяина.

У подножия лестницы инспектор помог полицейскому подняться на ноги, где тот с минуту растерянно стоял, покачиваясь; затем инспектор направился в передний подвал, и его человек глупо последовал за ним; но, очевидно, больше не думал убегать от этого ужаса.

Мы все столпились в переднем подвале, мигая фарами туда-сюда. Инспектор Джонстон осматривал пол, и я увидел, что следы идут по всему подвалу, во все углы и по всему полу. Внезапно я подумал о Ребенке, который от чего-то убегал. Ты видишь то, что я видел смутно?

“Мы вышли из подвала всем скопом, потому что там ничего нельзя было найти. В следующем подвале следы вели повсюду таким странным беспорядочным образом, как будто кто-то что-то искал или шел по какому-то слепому запаху.

В третьем подвале следы заканчивались у неглубокого колодца, который когда-то служил водопроводом в доме. Колодец был полон до краев, а вода такой прозрачной, что было отчетливо видно каменистое дно, когда мы посветили фонарями в воду. Поиски внезапно прекратились, и мы стояли у колодца, глядя друг на друга в абсолютной, ужасающей тишине.

Джонстон еще раз внимательно осмотрел следы; затем снова посветил фонариком на чистое мелководье, обшаривая каждый дюйм отчетливо видимого дна, но там ничего не было. Подвал был полон ужасного запаха, и все стояли молча, если не считать постоянного поворота ламп туда-сюда по подвалу.

Инспектор оторвался от своих поисков в колодце и спокойно кивнул мне, внезапно осознав, что наша вера стала теперь и его верой, запах в подвале, казалось, становился все более ужасным и представлял собой, так сказать, угрозу — материальное выражение того, что рядом с нами находится нечто чудовищное, невидимое.

“Я думаю..." — начал инспектор и посветил фонариком в сторону лестницы; при этих словах сдержанность констебля лопнула окончательно, и он побежал к лестнице, издавая странный горловой звук.

Хозяин быстрым шагом последовал за мной, а затем инспектор и я. Он подождал меня одно мгновение, и мы поднялись вместе, ступая по одним ступенькам и держа фонари задом наперед. Наверху я захлопнул и запер лестничную дверь, вытер лоб, руки у меня дрожали.

“ Инспектор попросил меня угостить его человека стаканом виски, а затем отправил его на дежурство. Он ненадолго задержался у нас с хозяином, и мы договорились, что он снова присоединится к нам следующей ночью и будет наблюдать за Колодцем вместе с нами с полуночи до рассвета. Затем он ушел от нас, как раз когда забрезжил рассвет. Мы с хозяином заперли дом и пошли к нему поспать.

“Во второй половине дня мы с хозяином вернулись в дом, чтобы договориться о ночлеге. Он был очень спокоен, и я чувствовал, что на него можно положиться теперь, когда он был, так сказать, "подсолен" своим страхом предыдущей ночи.

“Мы открыли все двери и окна и очень тщательно продули дом насквозь; а тем временем мы зажгли лампы в доме и отнесли их в подвалы, где расставили повсюду, чтобы везде было светло. Затем мы отнесли вниз три стула и стол и поставили их в подвале, где был вырыт колодец. После этого мы протянули тонкую фортепианную проволоку поперек подвала, примерно в девяти дюймах от пола, на такой высоте, чтобы она улавливала все, что движется в темноте.

Когда это было сделано, я вместе с хозяином обошел весь дом и запечатал все окна и двери в нем, за исключением только входной двери и двери наверху лестницы, ведущей в подвал.

Тем временем местный кузнец по изготовлению проволоки готовил что-то по моему заказу; и когда мы с хозяином выпили чай у него дома, мы спустились посмотреть, как дела у кузнеца. Мы нашли эту штуковину готовой. Она была похожа на огромную клетку для попугаев, без дна, из очень толстой проволочной сетки, высотой около семи футов и диаметром четыре фута. К счастью, я не забыл разделить его на две половины в продольном направлении, иначе нам никогда не удалось бы пронести его через дверные проемы и спустить по лестнице в подвал.

“ Я сказал кузнецу-проволочнику принести клетку в дом, чтобы он мог плотно соединить две половинки. Когда мы возвращались, я зашел в скобяную лавку, где купил тонкую пеньковую веревку и железный шкив для вешалок, наподобие тех, что используются в Ланкашире для подъема вешалок для одежды к потолку, которые вы найдете в каждом коттедже. Я купил также пару вил.

“Мы не станем к этому прикасаться”, - сказал я хозяину, и он кивнул, сразу побледнев.

Как только клетка прибыла и была установлена в подвале, я отослал кузнеца, и мы с хозяином подвесили ее над колодцем, в который она легко вошла. После долгих хлопот нам удалось подвесить его так идеально посередине на веревке над железным блоком, что, когда его поднимали к потолку и опускали, он каждый раз падал в колодец, как огнетушитель для свечей. Когда мы наконец все устроили, я снова поднял его в готовое положение и привязал веревку к тяжелому деревянному столбу, стоявшему посреди подвала.

К десяти часам я все приготовил: две вилы и два полицейских фонаря, а также немного виски и сандвичей. Под столом у меня стояло несколько ведер, полных дезинфицирующего средства.

Вскоре после одиннадцати раздался стук в парадную дверь, и когда я вошел, то обнаружил, что прибыл инспектор Джонстон и привел с собой одного из своих людей в штатском. Вы поймете, как я был рад увидеть, что к нашим часам добавится это дополнение; потому что он выглядел жестким, лишенным нервов человеком, умным и собранным; и именно его я должен был выбрать, чтобы помочь нам с той ужасной работой, которую, я был почти уверен, нам предстояло выполнить той ночью.

Когда инспектор и детектив вошли, я закрыл и запер входную дверь; затем, пока инспектор держал фонарь, я тщательно запечатал дверь скотчем и воском. Наверху лестницы, ведущей в подвал, я закрыл и запер эту дверь и запечатал ее таким же образом.

Когда мы вошли в подвал, я предупредил Джонстона и его человека, чтобы они были осторожны и не споткнулись о провода; а затем, видя его удивление моими приготовлениями, я начал объяснять свои идеи и намерения, которые он выслушал с большим одобрением. Мне также было приятно видеть, что детектив кивал головой, пока я говорил, показывая, что он ценит все мои предосторожности.

Поставив фонарь на землю, инспектор взял вилы и взвесил их в руке; он посмотрел на меня и кивнул.

“Самое лучшее", - сказал он. "Жаль только, что у тебя нет еще двух".

Затем мы все заняли свои места, детектив достал из угла подвала табурет для мытья посуды. С тех пор до без четверти двенадцать мы тихо разговаривали, пока готовили легкий ужин из виски и сэндвичей; после чего убрали со стола все, кроме фонарей и вил. Один из последних я вручил инспектору; другой взял сам, а затем, поставив свой стул так, чтобы он был под рукой у веревки, которой клетка опускалась в колодец, я обошел подвал и потушил все лампы.

Я ощупью добрался до своего кресла и приготовил вилы и потайной фонарь, после чего предложил всем соблюдать абсолютную тишину в течение всей вахты. Я также попросил не включать фонарь до тех пор, пока я не дам команду.

Я положил свои часы на стол, где слабый свет моего фонаря позволил мне увидеть время. В течение часа ничего не происходило, и все хранили абсолютное молчание, если не считать случайного беспокойного движения.

Однако около половины второго я снова ощутил ту же необычайную и своеобразную нервозность, которую испытывал предыдущей ночью. Я быстро протянул руку и ослабил привязанную к столбу веревку. Инспектор, казалось, заметил это движение, потому что я увидел, как слабый свет его фонаря слегка шевельнулся, как будто он внезапно взялся за него, приготовившись.

Минуту спустя я заметил, что цвет ночи в подвале изменился, и она медленно приобрела фиолетовый оттенок на моих глазах. Я быстро огляделся по сторонам в наступившей темноте, и даже пока я смотрел, я заметил, что фиолетовый цвет стал глубже. В направлении колодца, но, казалось, на большом расстоянии, было как бы ядро изменения; и ядро быстро приближалось к нам, казалось, что оно появилось из большого пространства, почти в одно мгновение. Он приблизился, и я снова увидел, что это был маленький голый Ребенок, который бежал и казался порождением фиолетовой ночи, в которой он бежал.

“Ребенок бежал естественным движением, точно так, как я описывал это раньше; но в тишине, настолько необычайно напряженной, что казалось, будто он принес тишину с собой. Примерно на полпути между колодцем и столом Ребенок быстро обернулся и посмотрел на что-то невидимое для меня; и внезапно он присел на корточки и, казалось, спрятался за чем-то, что было смутно видно; но там не было ничего, кроме голого пола подвала; я имею в виду, ничего из нашего мира.

Я мог слышать дыхание трех других мужчин с поразительной отчетливостью; а также тиканье моих часов на столе, казалось, звучало так же громко и медленно, как тиканье старых дедушкиных часов. Каким-то образом я понял, что никто из остальных не видит того, что вижу я.

Внезапно хозяин, который был рядом со мной, выдохнул с легким шипением; тогда я понял, что он что-то увидел. Стол заскрипел, и у меня возникло ощущение, что инспектор наклонился вперед, глядя на что-то, чего я не мог видеть. Хозяин протянул руку из темноты и на мгновение задержался, чтобы схватить меня за руку: —

‘Женщина!’ - прошептал он мне на ухо. "Там, у колодца".

Я пристально вгляделся в том направлении, но ничего не увидел, кроме того, что фиолетовый цвет подвала казался немного более тусклым именно там.

Я быстро оглянулся на неясное место, где прятался Ребенок. Я увидел, что он выглядывает из своего укрытия. Внезапно он поднялся и побежал прямо к середине стола, который виднелся лишь смутной тенью на полпути между моими глазами и невидимым полом. Когда Ребенок забежал под стол, стальные зубцы моих вил замерцали фиолетовым колеблющимся светом. Немного поодаль, высоко во мраке, виднелись смутно светящиеся очертания другой вилки, так что я знал, что инспектор держит ее в руке наготове. Не было никаких сомнений, что он что-то видел. Металл пяти фонарей на столе сиял тем же странным сиянием; и вокруг каждого фонаря было маленькое облачко абсолютной черноты, куда явление, являющееся светом для наших естественных глаз, проникало сквозь арматуру; и в этой полной темноте металл каждого фонаря был виден ясно, как кошачий глаз в гнезде из черной ваты.

Сразу за столом Ребенок снова остановился и встал, казалось, слегка покачиваясь на ножках, отчего создавалось впечатление, что он легче и расплывчатость, чем пух чертополоха; и все же в тот же момент другая часть меня, казалось, поняла, что для меня это было чем-то, что могло находиться за толстым невидимым стеклом и подчиняться условиям и силам, которые я не мог постичь.

Ребенок снова оглянулся, и мой взгляд устремился в ту же сторону. Я окинул взглядом подвал и увидел клетку, четко освещенную фиолетовым светом, каждую проволоку и шпалу, очерченную ее мерцанием; над ней было небольшое пространство полумрака, а затем тусклое сияние железного блока, который я привинтил к потолку.

Я в замешательстве оглядел подвал; по полу во всех направлениях тянулись тонкие линии расплывчатого пламени; и вдруг я вспомнил о струне от пианино, которую мы с хозяином натянули. Но больше там ничего не было видно, кроме того, что рядом со столом виднелись неясные отблески света, а в дальнем конце виднелись очертания тускло светящегося револьвера, очевидно, находившегося в кармане детектива. Я помню своего рода подсознательное удовлетворение, когда я решил этот вопрос странным автоматическим образом. На столе, рядом со мной, лежал небольшой бесформенный сгусток света; после минутного размышления я понял, что это стальные детали моих часов.

Пока я решал эти пустяки, я несколько раз взглянул на Ребенка и оглядел подвал; и обнаружил, что он все еще в такой позе, словно прячется от чего-то. Но теперь, внезапно, он устремился вдаль и был не более чем ядром чуть более глубокого цвета далеко в атмосфере странного цвета.

Трактирщик издал странный короткий вскрик и повернулся ко мне, словно пытаясь чего-то избежать. Со стороны инспектора послышался резкий звук дыхания, как будто его внезапно окатили холодной водой. Затем внезапно фиолетовый цвет ночи исчез, и я почувствовал близость чего-то чудовищного и отвратительного.

Воцарилась напряженная тишина, и темнота подвала казалась абсолютной, лишь слабый свет исходил от каждой из ламп на столе. Затем, в темноте и тишине, из колодца донеслось слабое журчание воды, как будто что-то бесшумно поднималось из него, и вода с тихим позвякиванием потекла обратно. В то же мгновение до меня внезапно донесся ужасный запах.

Я предупреждающе крикнул инспектору и отпустил веревку. В тот же миг раздался резкий всплеск погружающейся в воду клетки; а затем скованным, испуганным движением я открыл заслонку своего фонаря и посветил на клетку, крикнув остальным, чтобы они сделали то же самое.

“Когда мой луч упал на клетку, я увидел, что примерно на два фута она выступает из верхней части колодца, и что-то торчит из воды прямо в клетку. Я уставился на него с чувством, что узнал этот предмет; а потом, когда открылись другие фонари, я увидел, что это баранья нога. Существо удерживалось мускулистым кулаком и рукой, которые торчали из воды. Я стоял совершенно сбитый с толку, наблюдая, что происходит. Через мгновение в поле зрения появилось большое бородатое лицо, которое на одно короткое мгновение показалось мне лицом утопленника, давно умершего. Затем лицо открылось в районе рта, захлюпало и закашлялось. В поле зрения появилась еще одна большая рука и вытерла воду с глаз, которые быстро заморгали, а затем уставились на огни.

Внезапно со стороны детектива раздался крик:—

“Капитан Тобиас!" - крикнул он, и инспектор вторил ему; и тут же разразился громким хохотом.

Инспектор и детектив побежали через подвал к клетке, и я последовал за ними, все еще сбитый с толку. Человек в клетке держал баранью ногу как можно дальше от себя и зажимал нос.

“Подними этот чертов капкан, квиг!" - крикнул он сдавленным голосом; но инспектор и детектив просто согнулись пополам перед ним и попытались зажать носы, одновременно смеясь, и свет от их фонарей заплясал по всему помещению.

‘Квиг! квиг!" - сказал человек в клетке, все еще зажимая нос и стараясь говорить внятно.

Затем Джонстон и детектив перестали смеяться и подняли клетку. Человек в колодце перекинул ногу через подвал и быстро повернулся, чтобы спуститься в колодец; но офицеры оказались проворнее его и вытащили оттуда в мгновение ока. Пока они держали его, с которого капала вода на пол, инспектор ткнул большим пальцем в сторону поврежденной ноги, и хозяин, проткнув ее вилами, побежал с ней наверх, на свежий воздух.

Тем временем я налил человеку из колодца крепкую порцию виски, за что он поблагодарил меня жизнерадостным кивком и, залпом осушив стакан, потянулся за бутылкой, которую прикончил, как будто в ней было слишком много воды.

“ Как вы, наверное, помните, предыдущим жильцом был капитан Тобиас; и это был тот самый человек, который появился из колодца. В ходе последовавшего разговора я узнал причину, по которой капитан Тобиас покинул дом; полиция разыскивала его за контрабанду. Он подвергся тюремному заключению и был освобожден всего пару недель назад.

“Он вернулся, чтобы найти новых жильцов в своем старом доме. Он проник в дом через колодец, стены которого не доходили до дна (об этом я расскажу позже); и поднялся по маленькой лестнице в стене подвала, которая открывалась наверху через панель рядом со спальней моей матери. Эта панель открывалась вращением левого дверного косяка двери спальни, в результате чего дверь спальни всегда оставалась незапертой в процессе открывания панели.

Капитан без всякой горечи пожаловался, что панель перекосилась и что каждый раз, когда он открывал ее, она издавала трескучий звук. Очевидно, это было то, что я принял за стук. Он не назвал причину, по которой вошел в дом; но было совершенно очевидно, что он что-то спрятал, что хотел достать. Однако, поскольку он счел невозможным проникнуть в дом без риска быть пойманным, он решил попытаться выгнать нас, полагаясь на плохую репутацию дома и свои собственные художественные усилия в качестве призрака. Должен сказать, ему это удалось. Затем он намеревался снова арендовать дом, как и раньше; и тогда, конечно, у него будет достаточно времени, чтобы забрать все, что он спрятал. Дом ему очень подходил, потому что там был проход — как он показал мне позже, — соединяющий фиктивный колодец со склепом церкви за садовой оградой; а они, в свою очередь, были соединены с определенными пещерами в скалах, которые спускались к пляжу за церковью.

В ходе своего выступления капитан Тобиас предложил забрать дом из моих рук; и поскольку это меня полностью устраивало, поскольку я был на грани срыва, и план также устраивал домовладельца, было решено, что против него не следует предпринимать никаких шагов; и что все дело следует замять.

Я спросил капитана, действительно ли в доме было что-то странное; видел ли он когда-нибудь что-нибудь. Он сказал, что да, что он дважды видел Женщину, ходившую по дому. Мы все посмотрели друг на друга, когда капитан сказал это. Он сказал нам, что она никогда не беспокоила его и что он видел ее всего дважды, и каждый раз это происходило после того, как ему чудом удавалось ускользнуть от сотрудников Налоговой службы.

Капитан Тобиас был наблюдательным человеком; он видел, как я прислонил коврики к дверям; и после того, как я вошел в комнаты и обошел их так, что повсюду остались следы старых мокрых шерстяных тапочек, он намеренно положил коврики на место так, как нашел их.

“Личинка, выпавшая из его отвратительной бараньей ноги, была случайностью, выходящей за рамки даже его ужасного плана. Он был чрезвычайно рад узнать, как это повлияло на нас.

“ Запах плесени, который я заметил, исходил от маленькой закрытой лестницы, когда капитан открыл панель. Хлопанье дверью также было еще одним его вкладом.

Теперь я подхожу к концу пьесы о привидении капитана и к трудности попытки объяснить другие странные вещи. Во-первых, было очевидно, что в доме было что-то действительно странное, что проявилось в образе Женщины. Много разных людей видели эту Женщину при разных обстоятельствах, поэтому невозможно списать это на фантазию; в то же время должно показаться невероятным, что я прожил два года в этом доме и ничего не видел; в то время как полицейский увидел Женщину, не пробыв там и двадцати минут; домовладелец, детектив и инспектор - все видели ее.

Я могу только предполагать, что страх во всех случаях был, так сказать, ключом, который открывал чувства к присутствию этой Женщины. Полицейский был очень нервным человеком, и когда он испугался, то смог увидеть Женщину. То же самое рассуждение применимо ко всем. Я ничего не видел, пока не испугался по-настоящему; тогда я увидел не Женщину, а Ребенка, убегающего от Чего-то или Кого-То. Однако я коснусь этого позже. Короче говоря, до тех пор, пока не присутствовала очень сильная степень страха, ни на кого не действовала Сила, которая проявила Себя так явно, как на Женщину. Моя теория объясняет, почему некоторые жильцы никогда не замечали ничего странного в доме, в то время как другие немедленно уезжали. Чем более чувствительными они были, тем меньше была степень страха, необходимая для того, чтобы они осознали Силу, присутствующую в доме.

“Странный блеск всех металлических предметов в подвале был виден только мне. Причины, естественно, я не знаю; не знаю я и того, почему я один смог увидеть сияние”.

“Ребенок”, - спросил я. “Ты можешь хоть как-то объяснить эту часть? Почему вы не видели Женщину, и почему они не видели Ребенка. Была ли это просто одна и та же Сила, по-разному проявляющаяся разным людям?

“Нет, ” сказал Карнакки, “я не могу этого объяснить. Но я совершенно уверен, что Женщина и Ребенок были не только двумя целостными и разными сущностями; но даже каждый из них находился не на совершенно одних и тех же планах существования.

Однако, чтобы дать вам основную идею, в рукописи Sigsand говорится, что ребенка, “все ещерожденного", ‘Забирают обратно, пока ты, Хаггс’. Это грубо, но все же может содержать элементарную истину. Однако, прежде чем я проясню это, позвольте мне высказать вам мысль, которая часто высказывалась. Возможно, физическое рождение - это всего лишь вторичный процесс; и что до появления такой возможности Материнский Дух ищет, пока не найдет, маленький Элемент — первичное Эго или душу ребенка. Возможно, определенная своенравность заставила бы таких людей стремиться избежать захвата Материнским Духом. Возможно, я видел нечто подобное. Я всегда старался так думать, но невозможно игнорировать чувство отвращения, которое я испытал, когда невидимая Женщина прошла мимо меня. Это отвращение развивает идею, предложенную в рукописи Sigsand, о том, что мертворожденный ребенок является таким, потому что его эго или дух был похищен "Ведьмами’. Другими словами, некоторыми Чудовищами Внешнего Круга. Мысль невообразимо ужасна, и, вероятно, тем более, что она настолько фрагментарна. Это оставляет нас с представлением о детской душе, дрейфующей на полпути между двумя жизнями и бегущей сквозь Вечность от Чего-то невероятного и непостижимого (потому что не понятого) нашими чувствами.

“Этот вопрос не подлежит дальнейшему обсуждению, ибо бесполезно пытаться обсуждать вопрос с какой-либо целью, о котором у кого-то есть столь фрагментарные знания, как это. Есть одна мысль, которая часто посещает меня. Возможно, существует Дух Матери...”

“ А колодец? ” спросил Аркрайт. - Как капитан проник с другой стороны?

“Как я уже говорил”, - ответил Карнакки. “Боковые стенки колодца не доходили до дна, так что вам нужно было только нырнуть в воду и снова вынырнуть по другую сторону стены, под полом погреба, и таким образом забраться в проход. Конечно, вода была одинаковой высоты по обе стороны стен. Не спрашивайте меня, кто сделал вход в колодец или маленькую лестницу, потому что я не знаю. Дом был очень старым, как я вам уже говорил, а в старые времена такие вещи были полезны.

“ И Ребенок, ” сказал я, возвращаясь к тому, что меня больше всего интересовало. “Вы бы сказали, что рождение, должно быть, произошло в этом доме; и таким образом, можно предположить, что дом стал в раппорте, если я могу использовать это слово в этом смысле, с Силами, которые вызвали трагедию?”

“Да”, - ответил Карнакки. “Это, предположим, мы примем предложение Sigsand MS., чтобы объяснить это явление”.

— Могут быть и другие дома... - начал я.

- Есть, - сказал Карнакки и встал.

“ Иди отсюда, ” добродушно сказал он, используя известную формулу. И через пять минут мы были на Набережной, задумчиво расходясь по своим домам.

ТОНКИЙG НЕВИДИМКА (Карнакки - Искатель призраков № 6)

Карнацки только что вернулся на Чейн-Уок в Челси. Я узнал об этом интересном факте из краткой и замысловато сформулированной открытки, которую я перечитывал и в которой меня просили явиться к нему домой не позднее семи часов вечера того же дня. Мистер Карнаки, как было известно мне и другим членам его строго ограниченного круга друзей, последние три недели находился в отъезде в Кенте; но кроме этого, нам ничего не было известно. Карнацки был добродушно скрытен и краток и заговаривал только тогда, когда был готов заговорить. Когда наступал этот этап, я и трое других его друзей — Джессоп, Аркрайт и Тейлор - получали открытку или телеграмму с просьбой позвонить. Никто из нас никогда добровольно не пропускал, потому что после вполне разумного небольшого ужина Карнакки устраивался поудобнее в своем большом кресле, раскуривал трубку и ждал, пока мы удобно устроимся на наших привычных местах и в укромных уголках. Тогда он начинал говорить.

В тот конкретный вечер я пришел первым и застал Карнакки сидящим и спокойно курящим над газетой. Он встал, крепко пожал мне руку, указал на стул и снова сел, так и не произнеся ни слова.

Я, со своей стороны, тоже ничего не сказал. Я слишком хорошо знал этого человека, чтобы беспокоить его вопросами или погодой, поэтому сел и выкурил сигарету. Вскоре появились еще трое, и после этого мы провели приятный и насыщенный час за ужином.

Поужинав, Карнакки уютно устроился в своем большом кресле, что, как я уже говорил, было его привычкой, набил трубку и некоторое время попыхивал, задумчиво устремив взгляд на огонь. Остальные из нас, если можно так выразиться, устроились поудобнее, каждый в своей особой манере. Примерно через минуту Карнакки начал говорить, игнорируя любые предварительные замечания и переходя прямо к теме истории, которую, как мы знали, он должен был рассказать:

“ Я только что вернулся от сэра Альфреда Джарнока в Бертонтри, в Южном Кенте, ” начал он, не отрывая взгляда от огня. “В последнее время там происходили самые экстраординарные вещи, и мистер Джордж Джарнок, старший сын, телеграфировал мне с просьбой съездить и посмотреть, не могу ли я помочь немного прояснить ситуацию. Я пошел.

“Когда я добрался туда, то обнаружил, что к замку пристроена старая часовня, которая имеет довольно выдающуюся репутацию того, что в народе называют ‘привидениями’. Как мне удалось выяснить, они весьма гордились этим, пока совсем недавно не произошло нечто очень неприятное, что напомнило им, что семейные призраки не всегда довольствуются, как я бы сказал, тем, что остаются чисто декоративными.

“Я знаю, звучит почти смешно слышать о давно уважаемом сверхъестественном явлении, которое неожиданно становится опасным; и в данном случае рассказ о призраках считался не более чем старым мифом, за исключением наступления ночи, когда, возможно, он стал казаться более правдоподобным.

Но как бы то ни было, нет никаких сомнений в том, что то, что я мог бы назвать Навязчивой Сущностью, обитавшей в этом месте, внезапно стало опасным — смертельно опасным, поскольку однажды ночью в Часовне старого дворецкого чуть не зарезали необычным старинным кинжалом.

“ На самом деле именно этот кинжал, как считается, должен ‘преследовать’ Часовню. По крайней мере, в семье всегда передавалась легенда о том, что этот кинжал поразит любого врага, который осмелится проникнуть в Часовню после наступления темноты. Но, конечно, к этому отнеслись примерно с той же серьезностью, с какой люди относятся к большинству историй о привидениях, и это, как правило, не носит вызывающего беспокойство реального характера. Я имею в виду, что большинство людей никогда толком не знают, как много или как мало они верят в нечеловеческие или ненормальные вещи, и, как правило, у них никогда не бывает возможности учиться. И действительно, как вы все знаете, я такой же большой скептик относительно правдивости историй о привидениях, как и любой другой человек, которого вы, вероятно, встретите; только я тот, кого я мог бы назвать непредвзятым скептиком. Я не склонен ни верить, ни не верить во что-либо "из принципа’, как склонны быть многие идиоты, и, более того, некоторые из них не стыдятся хвастаться этим безумным фактом. Я рассматриваю все сообщения о "привидениях’ как недоказанные, пока не изучу их, и я вынужден признать, что девяносто девять случаев из ста оказываются чистой чепухой и фантазией. Но сотый! Что ж, если бы не сотый, мне было бы что рассказать вам, а?

Конечно, после нападения на дворецкого стало очевидно, что в старой истории о кинжале было по крайней мере “что-то", и я обнаружил, что все наполовину поверили, что странное старое оружие действительно поразило дворецкого, либо с помощью какой-то внутренней силы, которую, как я обнаружил, они никак не могли объяснить, либо в руках какого-то невидимого существа или монстра Внешнего Мира!

“Исходя из значительного опыта, я знал, что гораздо более вероятно, что дворецкого "пырнул ножом" какой-нибудь злобный и вполне материальный человек!

Естественно, первое, что нужно было сделать, это проверить эту вероятность человеческого участия, и я приступил к довольно тщательному опросу людей, которые больше всего знали об этой трагедии.

Результат этого исследования одновременно порадовал и удивил меня, поскольку оставил у меня очень веские основания полагать, что я наткнулся на одно из тех необычайно редких "истинных проявлений’ вытеснения Силы Извне. В более популярной фразеологии — подлинный случай преследования.

Вот факты: в предпоследний воскресный вечер, за исключением первого, домочадцы сэра Альфреда Джарнока, как обычно, присутствовали на семейной службе в Часовне. Видите ли, настоятель дважды в воскресенье отправляется на богослужение, завершив свои обязанности в общественной церкви примерно в трех милях отсюда.

По окончании службы в часовне сэр Альфред Джарнок, его сын мистер Джордж Джарнок и священник постояли пару минут, разговаривая, пока старый дворецкий Беллет ходил по кругу, туша свечи.

Внезапно настоятель вспомнил, что утром оставил свой маленький молитвенник на столе для причастия; он повернулся и попросил дворецкого принести его ему, прежде чем задует алтарные свечи.

“Теперь я особо привлек ваше внимание к этому, потому что это важно в том смысле, что это обеспечивает наиболее удачных свидетелей в экстраординарный момент. Видите ли, то, что пастор повернулся, чтобы заговорить с Беллеттом, естественно, заставило сэра Альфреда Джарнока и его сына взглянуть в сторону дворецкого, и именно в этот самый момент, когда все трое смотрели на него, старого дворецкого зарезали — прямо здесь, при свете свечей, у них на глазах.

“Я воспользовался возможностью, чтобы пораньше навестить ректора, после того как расспросил мистера Джорджа Джарнока, который ответил на мои вопросы вместо сэра Альфреда Джарнока, поскольку пожилой человек находился в нервном и потрясенном состоянии в результате произошедшего, и его сын хотел, чтобы он по возможности избегал зацикливаться на этой сцене.

Версия священника была ясной и яркой, и он, очевидно, получил самое большое в своей жизни изумление. Он представил мне все это дело — Беллетт, стоящий у алтарных ворот, идущий за молитвенником, совершенно один; а затем удар из Пустоты, как он описал это; и сила чудовищная — старика с размаху вбивает головой в стену Часовни. "Как удар копыта могучей лошади", - сказал священник, и его доброжелательные старые глаза заблестели от напряжения, свидетелем которого он действительно был, вопреки всему, во что он до сих пор верил.

Когда я ушел от него, он вернулся к письму, которое отложил в сторону при моем появлении. Я уверен, что он развивал первую в своей жизни неортодоксальную проповедь. Он был милым стариком, и я, безусловно, хотел бы ее услышать.

“Последним человеком, которого я навещал, был дворецкий. Он был, конечно, в ужасно слабом и потрясенном состоянии, но не мог сказать мне ничего такого, что не указывало бы на присутствие Какой-то Силы в Часовне. Он рассказал ту же историю, в мельчайших подробностях, которую я узнал от других. Он как раз поднимался наверх, чтобы погасить алтарные свечи и принести книгу священника, когда что-то сильно ударило его высоко в левую часть груди, и он кубарем вылетел в проход.

Экспертиза показала, что он был заколот кинжалом— о котором я расскажу вам подробнее чуть позже, который всегда висел над алтарем. Оружие вошло, к счастью, на несколько дюймов выше сердца, прямо под ключицей, которая была сломана огромной силой удара, сам кинжал прошел насквозь через тело и вышел через лопатку сзади.

Бедняга не мог много говорить, и я вскоре оставил его; но того, что он мне рассказал, было достаточно, чтобы безошибочно установить, что ни один живой человек не находился в радиусе нескольких ярдов от него, когда на него напали; и, как я знал, этот факт был подтвержден тремя способными и ответственными свидетелями, независимо от самого Беллетта.

Теперь оставалось обыскать Часовню, которая маленькая и чрезвычайно старая. Он очень массивно построен, и в него можно попасть только через одну дверь, которая ведет из самого замка, и ключ от которой хранится у сэра Альфреда Джарнока, дворецкого, у которого нет дубликата.

“Форма часовни продолговатая, а алтарь, как обычно, огорожен перилами. Внутри храма есть две гробницы, но ни одной в алтаре, который пуст, за исключением высоких подсвечников и перил алтаря, за которыми находится незакрытый мраморный алтарь, на котором стоят четыре маленьких подсвечника, по два с каждого конца.

“ Над алтарем висит "кинжал ожидания", как я узнал, он назывался. Я полагаю, что этот термин был взят из старого пергамента, который описывает кинжал и его предполагаемые аномальные свойства. Я снял кинжал и тщательно и методично исследовал его. Лезвие длиной десять дюймов, шириной два дюйма у основания и сужается к закругленному, но довольно своеобразному острому концу. Оно обоюдоострое.

“Металлические ножны любопытны тем, что имеют крестовину, которая, учитывая тот факт, что сами ножны продолжаются на три части вверх по рукояти кинжала (самым неудобным образом), придает им вид креста. О том, что это не случайно, свидетельствует гравюра с изображением распятого Христа на одной стороне, в то время как на другой надпись на латыни: ‘Месть моя, я отплачу’. Причудливое и довольно жуткое сочетание идей. На лезвии кинжала древнеанглийскими заглавными буквами выгравировано: "Я НАБЛЮДАЮ". "Я НАНОШУ УДАР". На обухе рукояти глубоко вырезан Пентакль.

“Это довольно точное описание своеобразного старинного оружия, которое имело любопытную и неприятную репутацию способного (либо само по себе, либо в руках чего-то невидимого) нанести смертельный удар любому врагу семьи Джарнок, который случайно войдет в Часовню после наступления темноты. Я могу сказать вам здесь и сейчас, что перед отъездом у меня были очень веские причины оставить некоторые сомнения позади, поскольку я сам убедился в смертоносности этой штуки.

Однако, как вы знаете, на данном этапе моего расследования я все еще находился на той стадии, когда считал существование сверхъестественной Силы недоказанным. Тем временем я радикально обошелся с Часовней, прощупав и тщательно изучив стены и пол, пройдя по ним чуть ли не фут за футом, и особенно внимательно осмотрев две гробницы.

“В конце этих поисков я достал лестницу и внимательно осмотрел рифленую крышу. Таким образом я провел три дня, и к вечеру третьего дня я к своему полному удовлетворению доказал, что во всей этой Часовне нет места, где могло бы спрятаться хоть одно живое существо, а также что единственный способ входить и выходить в Часовню и из нее - через дверь, ведущую в замок, дверь которого всегда держалась запертой, а ключ хранился у самого сэра Альфреда Джарнока, как я вам уже говорил. Я имею в виду, конечно, что этот дверной проем - единственный вход, доступный материальным людям.

“Да, как вы увидите, даже если бы я обнаружил какое-то другое открытие, секретное или иное, это нисколько не помогло бы объяснить тайну невероятного нападения обычным способом. Ибо дворецкий, как вы знаете, был сражен наповал на глазах у священника, сэра Джарнока и его сына. И сам старый Беллетт знал, что ни один живой человек не прикасался к нему.... "Из пустоты", - так ректор описал бесчеловечно жестокое нападение. ‘Из пустоты!’ Странное чувство это вызывает, а?

“И это то, к разгадке чего меня призвали!

“После долгих раздумий я определился с планом действий. Я предложил сэру Альфреду Джарноку провести ночь в Часовне и постоянно следить за кинжалом. Но старый рыцарь — маленький, сморщенный, нервный человечек — ни на мгновение не захотел слушать. Он, по крайней мере, я был уверен, что не сомневался в реальности какой-то опасной сверхъестественной Силы, бродящей ночью по Часовне. Он сообщил мне, что у него вошло в привычку каждый вечер запирать дверь Часовни, чтобы никто не мог по глупости или неосторожности подвергнуться какой-либо опасности, которая может таиться в ней ночью, и что он не может позволить мне попытаться сделать это после того, что случилось с дворецким.

Я видел, что сэр Альфред Джарнок настроен очень серьезно и, очевидно, считал бы себя виноватым, если бы позволил мне провести эксперимент и мне причинили какой-либо вред; поэтому я ничего не возразил; и вскоре, сославшись на усталость от своих лет и здоровья, он пожелал мне спокойной ночи и ушел, произведя на меня впечатление вежливого, но несколько суеверного старого джентльмена.

Однако в ту ночь, пока я раздевался, я увидел, как я мог бы добиться желаемого и войти в Часовню после наступления темноты, не заставляя сэра Альфреда Джарнока нервничать. На следующий день, когда я позаимствую ключ, я сделаю оттиск и сделаю дубликат. Затем, с моим личным ключом, я смогу делать все, что мне заблагорассудится.

Утром я осуществил свою идею. Я позаимствовал ключ, так как хотел сфотографировать алтарь при дневном свете. Покончив с этим, я запер Часовню и вручил ключ сэру Альфреду Джарноку, предварительно сделав оттиск мылом. Я взял открытую пластину — на предметном стекле — с собой; но фотоаппарат я оставил в том виде, в каком он был, поскольку хотел сделать второй снимок алтаря той ночью с того же места.

“Я взял "темный слайд в Бертонтри", а также кусок мыла с надписью "Импресс". Мыло я оставил у местного торговца скобяными изделиями, который был кем-то вроде слесаря и пообещал отдать мне готовый дубликат, если я позвоню через два часа. Я так и сделал, предварительно разыскав фотографа, у которого проявил пластинку, и оставил ее сохнуть, сказав ему, что позвоню на следующий день. По прошествии двух часов я пошел за своим ключом и, к своему большому удовлетворению, обнаружил, что он готов. Затем я вернулся в замок.

“В тот вечер после ужина я пару часов играл в бильярд с молодым Джарноком. Потом я выпила чашечку кофе и ушла в свою комнату, сказав ему, что чувствую себя ужасно уставшей. Он кивнул и сказал, что чувствует то же самое. Я был рад, потому что хотел, чтобы дом устроился как можно скорее.

Я запер дверь своей комнаты, затем из—под кровати, куда я спрятал их ранее вечером, вытащил несколько прекрасных доспехов, которые забрал из оружейной. Там же была кольчужная рубаха с чем-то вроде стеганого кольчужного капюшона, надеваемого на голову.

Я застегнул пластинчатые доспехи, которые показались мне чрезвычайно неудобными, и поверх всего натянул кольчугу. Я ничего не смыслю в доспехах, но из того, что я узнал с тех пор, я, должно быть, надел части двух костюмов. В любом случае, я чувствовал себя отвратительно, зажатым и неуклюжим, неспособным естественно двигать руками и ногами. Но я знал, что то, что я собирался сделать, требовало какой-то защиты для моего тела. Поверх доспехов я накинул халат и сунул револьвер в один из боковых карманов, а фонарик — в другой. Свой потайной фонарь я нес в руке.

Как только я был готов, я вышел в коридор и прислушался. Я потратил довольно много времени на приготовления и обнаружил, что теперь большой холл и лестница были погружены в темноту, а весь дом казался тихим. Я отступил назад, закрыл и запер дверь. Затем, очень медленно и бесшумно, я спустился в холл и свернул в коридор, ведущий к Часовне.

Я подошел к двери и повернул ключ. Оно идеально подходило, и мгновение спустя я был в Часовне, с запертой за мной дверью, и вокруг меня царила абсолютная тишина этого места, с едва различимыми очертаниями витражных окон в свинцовых переплетах, делающими темноту и одиночество почти еще более очевидными.

Было бы глупо говорить, что я не чувствовал себя странно. Я действительно чувствовал себя очень странно. Просто попробуйте, кто-нибудь из вас, представить себя стоящим там в темной тишине и вспоминающим не только легенду, которая была связана с этим местом, но и то, что на самом деле случилось со старым дворецким совсем недавно, я могу вам сказать, когда я стоял там, я мог поверить, что что-то невидимое приближалось ко мне в воздухе Часовни. Тем не менее, я должен был довести это дело до конца, и я просто собрался с духом и принялся за работу.

Первым делом я включил свет, затем начал тщательный обход помещения, осматривая каждый уголок. Я не нашел ничего необычного. У алтарных ворот я поднял лампу и направил луч света на кинжал. Он висел там, как положено, над алтарем, но я помню, что, глядя на него, мне пришло в голову слово "скромный". Однако я отогнал эту мысль, потому что то, что я делал, не нуждалось в добавлении неприятных мыслей.

“Я завершил экскурсию по этому месту с постоянно растущим осознанием его абсолютного холода и недоброго запустения — атмосфера холодного уныния, казалось, была повсюду, и тишина была отвратительной.

“Завершив свои поиски, я подошел к тому месту, где оставил свою камеру, нацеленную на алтарь. Из сумки, которую я положил под штатив, я достал темный слайд и вставил его в фотоаппарат, передернув затвор. После этого я снял колпачок с объектива, достал свой фонарик и нажал на спусковой крючок. Последовала интенсивная, яркая вспышка, от которой все внутреннее убранство Часовни появилось в поле зрения и так же быстро исчезло. Затем, при свете моего фонаря, я вставил затвор в затвор и перевернул затвор, чтобы иметь свежую пластину, готовую к использованию в любой момент.

Сделав это, я выключил фонарь и сел на одну из скамеек рядом со своей камерой. Я не могу сказать, чего я ожидал, но у меня было необычайное чувство, почти убежденность, что скоро произойдет что-то необычное или ужасное. Это было, знаете ли, так, как будто я знал.

Прошел час абсолютной тишины. Время я определил по далекому, слабому перезвону часов, которые были установлены над конюшнями. Мне было ужасно холодно, потому что во всем доме, как я заметил во время своих поисков, отсутствовали какие-либо отопительные трубы или печи, так что температура была достаточно некомфортной, чтобы соответствовать моему настроению. Я чувствовал себя чем-то вроде человеческого барвинка, заключенного в шаблонную оболочку и застывшего от холода и фанка. И, знаете, каким-то образом темнота вокруг меня, казалось, холодно давила на мое лицо. Я не могу сказать, испытывал ли кто-нибудь из вас когда-либо это чувство, но если оно у вас возникало, вы поймете, насколько это отвратительно нервирует. И затем, совершенно внезапно, у меня возникло ужасное ощущение, что в этом месте что-то движется. Не то чтобы я мог что-то слышать, но у меня было своего рода интуитивное знание, что что-то зашевелилось в темноте. Можешь себе представить, что я чувствовал?

Внезапно мое мужество покинуло меня. Я закрыла лицо руками в кольчуге. Я хотела защитить его. У меня возникло внезапное тошнотворное ощущение, что что-то нависло надо мной в темноте. Кстати, о страхе! Я мог бы закричать, если бы не боялся шума.… И затем, внезапно, я что-то услышал. В дальнем конце прохода раздался глухой металлический лязг, как будто это мог быть стук бронированного каблука по камню прохода. Я сидел неподвижно. Я боролся изо всех сил, чтобы вернуть себе мужество. Я не мог убрать руки от лица, но я знал, что снова ухватился за самую суровую часть себя. И вдруг я сделал могучее усилие и опустил руки. Я поднял лицо в темноту. И, говорю вам, я уважаю себя за этот поступок, потому что в тот момент я действительно думал, что умру. Но я думаю, что именно тогда, из-за медленного отвращения к чувствам, которое помогло моему усилию, в тот момент мне было не так плохо от мысли о необходимости умереть, как от осознания своей крайней слабости, трусости, которая так неожиданно потрясла меня на какое-то время.

“Я ясно выражаюсь? Я уверен, вы понимаете, что чувство уважения, о котором я говорил, на самом деле не является нездоровым эгоизмом; потому что, видите ли, я не слеп к состоянию души, которое помогло мне. Я имею в виду, что если бы я открыл свое лицо простым усилием воли, не испытывая при этом никакого отвращения, я бы сделал вещь, гораздо более достойную упоминания. Но, даже так, в этом действии были элементы, достойные уважения. Вы понимаете меня, не так ли?

“ И, знаешь, в конце концов, меня ничто не трогало! Так что через некоторое время я немного вернулся к своему обычному состоянию и чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы продолжать дело, больше не паникуя.

Осмелюсь сказать, прошло пару минут, а затем где-то наверху, у алтаря, снова раздался тот же лязг, как будто кто-то осторожно ступил бронированной ногой. Клянусь Юпитером! но это заставило меня напрячься. И вдруг мне пришло в голову, что звук, который я слышал, мог быть звоном кинжала над алтарем. Это была не особенно разумная идея, поскольку звук был слишком тяжелым и гулким для такой цели. И все же, как можно легко понять, мой разум был вынужден в какой-то степени подчиниться моей фантазии в такое время. Теперь я вспоминаю, что мысль о том, что это бесчувственное существо может стать живым и напасть на меня, не приходила мне в голову ни с каким чувством возможности или реальности. Я скорее подумал, смутно, о каком-то невидимом монстре из космоса, нащупывающем кинжал. Я вспомнил описание старого священника о нападении на дворецкого.… И он описал колоссальную силу удара как ‘подобную удару копыта огромной лошади’. Вы можете видеть, как беспокойно бежали мои мысли.

Я быстро и осторожно нащупал свой фонарь. Я нашел его рядом с собой, на скамье, и внезапным, резким движением включил свет. Я поводил им по проходу, туда-сюда по алтарю, но не увидел ничего, что могло бы меня напугать. Я быстро повернулся и направил струю света вдоль и поперек задней части Часовни; затем по обе стороны от меня, спереди и сзади, вверх на крышу и вниз на мраморный пол, но нигде не было видно ничего, что могло бы внушить мне страх, ничего, что могло бы заставить трепетать мою плоть; только тихая Часовня, холодная и вечно безмолвная. Тебе знакомо это чувство.

Я стоял, пока освещал Часовню, но теперь вытащил револьвер, а затем огромным усилием воли выключил свет и снова сел в темноте, чтобы продолжить свое постоянное наблюдение.

Мне показалось, что после этого прошло, должно быть, добрых полчаса, а то и больше, в течение которых ни один звук не нарушал напряженной тишины. Я стал менее нервно напряженным, потому что мигающий свет вокруг заставил меня чувствовать себя менее выходящим за все рамки нормы — это дало мне что-то вроде того беспричинного чувства безопасности, которое нервный ребенок обретает ночью, накрываясь с головой одеялом. Это почти иллюстрирует совершенно человеческую нелогичность действий моих чувств; ибо, как вы знаете, какое бы Существо ни совершило то необычное и ужасное нападение на старого дворецкого, оно определенно не было видно.

“ И вот вы, должно быть, представляете меня сидящим там, в темноте, неуклюжим в доспехах, с револьвером в одной руке и фонарем наготове в другой. И тогда, после этого короткого периода частичного облегчения от сильной нервозности, на меня нахлынуло новое напряжение; потому что где-то в абсолютной тишине Часовни мне показалось, что я что-то услышал. Я прислушался, напряженный и неподвижный, мое сердце на мгновение слегка застучало в ушах; затем мне показалось, что я услышал это снова. Я был уверен, что в верхней части прохода что-то шевельнулось. Я напрягся в темноте, прислушиваясь; и мои глаза видели мне черноту внутри черноты, куда бы я ни взглянул, так что я не обращал внимания на то, что они мне говорили; ибо даже если я смотрел на тусклый отблеск витражного окна наверху алтаря, мое зрение постоянно придавало мне очертания смутных теней, бесшумно и призрачно проходящих по нему. Наступило время почти особенной тишины, ужасной для меня, как я почувствовал в тот момент. И вдруг мне показалось, что я снова услышал звук, на этот раз ближе ко мне, и он повторялся, бесконечно крадучись. Это было так, словно по проходу медленно приближалась широкая, мягкая поступь.

“Ты можешь себе представить, что я чувствовал? Не думаю, что ты сможешь. Я не двигался, как и каменные изваяния на двух могилах; я сидел там, оцепенев. Теперь мне показалось, что я слышу шаги по всей Часовне. А потом, знаете, в какой—то момент я был так же уверен, что не слышу этого - что я никогда этого не слышал.

Примерно в это время прошло несколько особенно долгих минут; но я думаю, что мои нервы, должно быть, немного успокоились; потому что я помню, что был достаточно осведомлен о своих чувствах, чтобы осознать, что мышцы моих плеч болели, судя по тому, как они, должно быть, были сокращены, когда я сидел там, сгорбившись, напряженный. Имейте в виду, я все еще был в отвратительном настроении; но то, что я мог бы назвать ‘чувством неминуемой опасности’, казалось, ослабло вокруг меня; во всяком случае, я каким-то странным образом почувствовал, что наступила передышка — временное прекращение враждебности со стороны окружающих. Невозможно выразить вам мои чувства более ясно, потому что я сам не могу видеть их более ясно, чем сейчас.

“Тем не менее, вы не должны представлять меня сидящим там без напряжения; ибо нервное напряжение было настолько велико, что работа моего сердца немного вышла из-под нормального контроля, биение крови временами отдавалось глухим гулом в ушах, в результате чего у меня возникло ощущение, что я плохо слышу. Это просто отвратительное чувство, особенно при таких обстоятельствах.

“Я сидел вот так, прислушиваясь, можно сказать, душой и телом, как вдруг у меня снова возникло это отвратительное убеждение, что в воздухе этого места что-то движется. Это чувство, казалось, сковало меня, когда я сидел, и моя голова, казалось, напряглась, как будто весь скальп напрягся. Это было настолько реально, что я испытал настоящую боль, самую своеобразную и в то же время сильную; болела вся голова. У меня возникло сильное желание снова закрыть лицо руками в кольчугах, но я поборол его. Если бы я тогда поддался этому, то просто свалил бы отсюда. Я сидел и обливался холодным потом (это чистая правда), с "мурашками" в позвоночнике ....

А затем, внезапно, мне снова показалось, что я слышу звук огромных, мягких шагов по проходу, и на этот раз ближе ко мне. Наступила ужасная тишина, во время которой у меня возникло ощущение, что что-то огромное наклоняется ко мне из прохода.… И тут, сквозь шум крови в моих ушах, с того места, где стояла моя камера, донесся слабый звук — неприятный скользящий звук, а затем резкий стук. В левой руке у меня был наготове фонарь, и теперь я в отчаянии включил его и посветил прямо над собой, потому что был уверен, что там что-то есть. Но я ничего не увидел. Я тут же посветил фонариком в камеру и вдоль прохода, но снова ничего не было видно. Я крутанулся на месте, описывая лучом света большой круг вокруг этого места; я поводил им туда-сюда, подергивая то туда, то сюда, но он ничего мне не показал.

Я встал в тот момент, когда увидел, что надо мной ничего нет, и теперь решил посетить алтарь и посмотреть, прикасались ли к кинжалу. Я вышел со скамьи в проход и тут внезапно остановился, потому что почти непреодолимое, болезненное отвращение не давало мне подняться с верхней части Часовни. Постоянное, странное покалывание пробегало вверх и вниз по моему позвоночнику, и тупая боль охватила меня в пояснице, пока я боролся с собой, чтобы побороть это внезапное новое чувство ужаса. Я говорю вам, что никто, кто не прошел через такого рода переживания, не имеет ни малейшего представления о чистой, реальной физической боли, сопровождающей сильное нервное перенапряжение, которое создает в организме человека призрачный страх, и являющейся результатом этого. Я стоял там, чувствуя себя совершенно больным. Но я взял себя в руки, так сказать, примерно за полминуты, а потом пошел, ступая, как я полагаю, рывками, как механический железный дровосек, и постоянно переключая свет из стороны в сторону, спереди и сзади, и над головой. И рука, державшая мой револьвер, так сильно вспотела, что он буквально выскользнул у меня из кулака. Звучит не очень героично, не так ли?

Я прошел через короткий алтарь и достиг ступеньки, которая вела к маленькой калитке в ограде алтаря. Я направил луч своего фонаря на кинжал. Да, подумал я, все в порядке. Внезапно мне показалось, что чего-то не хватает, и я наклонился вперед над воротами алтаря, чтобы всмотреться, держа фонарь повыше. Мое подозрение оказалось до ужаса верным. Кинжал исчез. Над алтарем висели только крестообразные ножны.

Во внезапной, испуганной вспышке воображения я представил себе, как это существо плывет по течению в Часовне, двигаясь туда-сюда, словно по собственной воле; ибо какая бы Сила им ни управляла, она определенно находилась за пределами видимости. Я резко повернул голову влево, испуганно оглянувшись назад, и включил свет, чтобы помочь своим глазам. В то же мгновение я получил страшный удар по левой стороне груди и был отброшен назад от перил алтаря в проход, мои доспехи громко зазвенели в ужасающей тишине. Я приземлился на спину и заскользил по полированному мрамору. Мое плечо ударилось об угол передней скамьи, и я вскочил, наполовину оглушенный. Я с трудом поднялся на ноги, ужасно больной и потрясенный; но страх, охвативший меня, в данный момент мало что значил. У меня не было ни револьвера, ни фонаря, и я совершенно не понимал, где именно нахожусь. Я наклонил голову, пробежал в полной темноте и врезался в скамью. Я отскочил назад, пошатываясь, немного пришел в себя и помчался по центру прохода, закрыв лицо руками в кольчуге. Я бросился к своей камере, швырнув ее между скамьями. Я врезался в купель и отшатнулся. Затем я был у выхода. Я лихорадочно шарил в кармане халата в поисках ключа. Я нашел его и лихорадочно поскребся в дверь в поисках замочной скважины. Я нащупал замочную скважину, повернул ключ, распахнул дверь и оказался в коридоре. Я захлопнул дверь и тяжело прислонился к ней, задыхаясь, в то время как снова лихорадочно нащупывал замочную скважину, на этот раз чтобы запереть дверь от того, что находилось в Часовне. Мне это удалось, и я начал тупо ощупывать дорогу вдоль стены коридора. Вскоре я оказался в большом холле, а значит, и в своей комнате.

“В своей комнате я немного посидел, пока не привел себя в норму. Через некоторое время я начал снимать броню. Тогда я увидел, что и кольчуга, и пластинчатый доспех были пробиты на груди. И внезапно до меня дошло, что эта штука попала мне в сердце.

Быстро раздевшись, я обнаружил, что кожа на груди над сердцем была просто порезана настолько, что немного крови попало на мою рубашку, не более того. Только вся грудь была сильно разбита и сильно болела. Вы можете себе представить, что было бы, если бы я не надел доспехи. В любом случае, просто чудо, что я не потерял сознание.

В ту ночь я вообще не ложился спать, а сидел на краю кровати, размышляя и ожидая рассвета, потому что мне нужно было убрать свои носилки до того, как войдет сэр Альфред Джарнок, если я хотел скрыть от него тот факт, что у меня есть дубликат ключа.

Как только бледный утренний свет достаточно окреп, чтобы я мог разглядеть различные детали моей комнаты, я тихонько спустился в Часовню. Очень тихо, с напряженными нервами, я открыла дверь. Холодный свет рассвета отчетливо осветил все вокруг - все казалось наполненным призрачной, неземной тишиной. Вы можете уловить это ощущение? Я подождал несколько минут у двери, позволяя утру разгораться, а заодно и набраться храбрости, я полагаю. Вскоре восходящее солнце бросило странный луч прямо в большое восточное окно, заливая разноцветным светом всю длину Часовни. И тогда, сделав огромное усилие, я заставил себя войти.

Я пошел по проходу туда, где в темноте уронил свою камеру. Ножки треноги торчали из внутренней части скамьи, и я ожидал найти аппарат разбитым вдребезги; однако, помимо того, что было разбито матовое стекло, никакого реального ущерба нанесено не было.

Я вернул камеру в то положение, с которого делал предыдущий снимок; но слайд с пластинкой, которую я осветил фонариком, я снял и положил в один из боковых карманов, сожалея, что не сделал второй снимок со вспышкой в тот момент, когда услышал эти странные звуки в алтаре.

Приведя в порядок свой фотографический аппарат, я пошел в алтарь, чтобы забрать фонарь и револьвер, которые, как вы знаете, были выбиты у меня из рук, когда меня ударили ножом. Я нашел фонарь лежащим, безнадежно погнутый, с разбитой линзой, прямо под кафедрой. Свой револьвер я, должно быть, держал до тех пор, пока не ударился плечом о скамью, потому что он лежал там, в проходе, как раз там, где, по-моему, я врезался в угол скамьи. Он был совершенно не поврежден.

Закрепив эти два предмета, я подошел к перилам алтаря, чтобы посмотреть, вернулся ли кинжал в ножны над алтарем. Однако прежде чем я добрался до перил алтаря, я испытал легкое потрясение, потому что там, на полу алтаря, примерно в ярде от того места, куда меня ударили, лежал кинжал, спокойно и безмятежно лежавший на полированном мраморном тротуаре. Интересно, поймете ли вы, кто-нибудь из вас, нервозность, охватившую меня при виде этой штуковины. Внезапным, необдуманным действием я прыгнул вперед и наступил на нее ногой, чтобы удержать ее там. Ты можешь понять? А ты? И, ты знаешь, я не мог нагнуться и поднять это руками целую минуту, я должен думать. Однако позже, когда я так и сделал и немного с этим справился, это чувство прошло, и мой Разум (а также, я полагаю, дневной свет) заставил меня почувствовать, что я был немного придурком. Хотя, уверяю вас, это вполне естественно! И все же для меня это был новый вид страха. Я не обращаю внимания на дешевую шутку про задницу! Я говорю о любопытстве узнать в этот момент новый оттенок или качество страха, которое до сих пор было за пределами моего знания или воображения. Вас это интересует?

Я внимательно осмотрел кинжал, снова и снова вертя его в руках и никогда — как я внезапно обнаружил — не держал его свободно. Как будто я был подсознательно удивлен, что он спокойно лежит в моих руках. Но даже это чувство прошло, в основном, через короткое время. На любопытном оружии не было никаких следов удара, за исключением того, что тусклый цвет лезвия был немного ярче на закругленном острие, пробившем броню.

Вскоре, когда я перестал пялиться на кинжал, я поднялся по ступенькам алтаря и вошел через маленькую калитку. Затем, преклонив колени перед алтарем, я вложил кинжал в ножны и снова вышел за ограду, закрыв за собой калитку и чувствуя себя явно неуютно, потому что ужасное старое оружие снова вернулось на свое обычное место. Я полагаю, что, не анализируя свои чувства очень глубоко, у меня было необоснованное и лишь наполовину осознанное убеждение, что вероятность опасности была больше, когда кинжал висел на своем пятивековом месте, чем когда он был вне его! И все же, почему-то я не думаю, что это очень хорошее объяснение, когда вспоминаю, какой скромный вид был у этой вещи, когда я увидел ее лежащей на полу алтаря. Только я знаю, что, когда я ставил кинжал на место, у меня были довольно натянутые нервы, и я остановился только для того, чтобы забрать свой фонарь с того места, где я его оставил, пока осматривал оружие, после чего довольно быстрым шагом прошел по тихому проходу и таким образом покинул это место.

“То, что нервное напряжение было значительным, я понял, когда запер за собой дверь. Теперь у меня не было ни малейшего желания думать о старом сэре Альфреде как о ипохондрике из-за того, что он принял такие чрезмерные меры предосторожности в отношении Часовни. Мне вдруг пришло в голову, что, возможно, ему что-то известно о давней трагедии, в которой был замешан кинжал.

Я вернулся в свою комнату, умылся, побрился и оделся, после чего некоторое время читал. Затем я спустился вниз и попросил исполняющего обязанности дворецкого принести мне несколько сэндвичей и чашку кофе.

Полчаса спустя я изо всех сил направлялся в Бертонтри, потому что мне в голову пришла внезапная идея, которую мне не терпелось проверить. Я добрался до города незадолго до половины девятого и застал местного фотографа с еще не закрытыми ставнями. Я не стал ждать, а стучал до тех пор, пока он не появился без пальто, очевидно, занимаясь своим завтраком. В нескольких словах я дал понять, что хочу немедленно воспользоваться его темной комнатой, и он сразу же предоставил ее в мое распоряжение.

“Я захватил с собой слайд, на котором находилась пластинка, которую я использовал с фонариком, и как только я был готов, я приступил к проявке. Однако сначала я опустил в раствор не ту пластинку, которую я обнажил, а вторую пластинку, которая была готова в камере все время моего ожидания в темноте. Видите ли, линза все это время была открыта, так что весь алтарь был, так сказать, под наблюдением.

Вы все кое-что знаете о моих экспериментах в области "фотографии без света", то есть восприятия света. Работа с рентгеновскими снимками подтолкнула меня в этом направлении. Тем не менее, вы должны понять, что, хотя я пытался проявить эту "неэкспонированную" пластинку, у меня не было определенного представления о результатах — не более чем смутная надежда, что это может мне что-то показать.

“Тем не менее, из-за открывающихся возможностей я с самым пристальным и всепоглощающим интересом наблюдал за пластиной под действием проявителя. Вскоре я увидел, как в верхней части появилось слабое черное пятно, а за ним другие, нечеткие и с колеблющимися очертаниями. Я поднес негатив к свету. Отметины были довольно мелкими и почти полностью ограничивались одним концом пластины, но, как я уже сказал, им не хватало четкости. Тем не менее, какими бы они ни были, их было достаточно, чтобы привести меня в сильное возбуждение, и я быстро засунул эту штуку обратно в раствор.

Еще несколько минут я наблюдал за ним, раз или два поднимая его, чтобы получше рассмотреть, но не мог себе представить, что могут означать эти отметины, пока внезапно мне не пришло в голову, что в одном из двух мест они определенно имели форму, напоминающую кинжал с крестообразной рукоятью. Тем не менее, формы были достаточно неопределенными, чтобы заставить меня быть осторожным и не поддаваться чрезмерному впечатлению от неприятного сходства, хотя, должен признаться, самой мысли было достаточно, чтобы вызвать во мне странный трепет.

Я продвинул проявку еще немного, затем поместил негатив в шприц и приступил к работе над другой пластинкой. Получилось неплохо, и очень скоро у меня был действительно приличный негатив, который казался похожим во всех отношениях (за исключением разницы в освещении) на негатив, сделанный мной в предыдущий день. Я закрепил тарелку, затем, вымыв ее и "неэкспонированную" тарелку в течение нескольких минут под краном, поместил их на пятнадцать минут в метилированный спирт, после чего отнес на кухню фотографа и высушил в духовке.

“Пока две пластины сохли, мы с фотографом увеличили негатив, сделанный мной при дневном свете. Затем мы проделали то же самое с двумя, которые я только что проявил, постирав их как можно быстрее, поскольку я не беспокоился о стойкости отпечатков, и высушив их спиртом.

Когда это было сделано, я поднес их к витрине и тщательно осмотрел, начав с той, на которой в нескольких местах виднелись темные кинжалы. И все же, хотя теперь она была увеличена, я все еще не мог быть уверен, что отметины действительно представляют что-то ненормальное; и из-за этого я отложил ее в сторону, решив не позволять своему воображению играть слишком большую роль в создании оружия из неопределенных очертаний.

Я взял два других увеличенных изображения алтаря, как вы, наверное, помните, и начал сравнивать их. В течение нескольких минут я рассматривал их, не будучи в состоянии различить никакой разницы в изображаемой ими сцене, а затем внезапно я увидел нечто, в чем они различались. На втором увеличенном снимке— сделанном с негатива фонарика, кинжала в ножнах не было. Тем не менее, я был уверен, что он был там всего за несколько минут до того, как я сделал снимок.

“После этого открытия я начал сравнивать два увеличения совсем не так, как в моем предыдущем исследовании. Я позаимствовал у фотографа пару штангенциркулей и с их помощью провел самое методичное и точное сравнение деталей, показанных на двух фотографиях.

“Внезапно я наткнулся на нечто, от чего у меня все затрепетало от волнения. Я отложил штангенциркули, заплатил фотографу и вышел через магазин на улицу. Три увеличенных снимка я взял с собой, по дороге свернув их в рулет. На углу улицы мне посчастливилось поймать такси, и вскоре я был уже у замка.

Я поспешил в свою комнату и убрал фотографии; затем спустился вниз, чтобы посмотреть, смогу ли я найти сэра Альфреда Джарнока; но мистер Джордж Джарнок, который встретил меня, сказал мне, что его отцу слишком плохо, чтобы вставать, и он предпочел бы, чтобы никто не входил в Часовню без него.

Юный Джарнок наполовину извинился перед своим отцом, заметив, что сэр Альфред Джарнок, возможно, был склонен к излишней осторожности; но, учитывая то, что произошло, мы должны согласиться, что необходимость в его осторожности была оправдана. Он добавил также, что даже до ужасного нападения на дворецкого его отец был таким же разборчивым, всегда держал ключ при себе и никогда не позволял отпирать дверь, за исключением тех случаев, когда помещение использовалось для богослужения, и на час каждое утро, когда приходили уборщики.

На все это я понимающе кивнул; но когда молодой человек вскоре покинул меня, я взял свой дубликат ключа и направился к двери Часовни. Я вошел и запер ее за собой, после чего провел несколько чрезвычайно интересных и довольно странных экспериментов. Они оказались настолько успешными, что я вышел оттуда в совершенном возбуждении. Я спросил мистера Джорджа Джарнока, и мне сказали, что он в утренней комнате.

“Пойдем", - сказал я, когда нашел его. ‘Пожалуйста, подвези меня. Я хочу показать тебе кое-что чрезвычайно странное.

Было заметно, что он был очень озадачен, но быстро подошел. Пока мы шли, он задал мне множество вопросов, на все из которых я только качал головой, прося его немного подождать.

Я повел его в Оружейную. Здесь я предложил ему встать с одной стороны манекена, одетого в наполовину пластинчатый доспех, в то время как я встал с другой. Он кивнул, хотя явно был крайне сбит с толку, и мы вместе отнесли эту штуковину к дверям Часовни. Когда он увидел, что я достаю свой ключ и открываю нам дорогу, он казался еще более удивленным, но сдержался, очевидно, ожидая от меня объяснений. Мы вошли в часовню, и я запер за нами дверь, после чего мы пронесли бронированный манекен по проходу к перилам алтаря, где поставили его на круглую деревянную подставку.

- Отойдите! - Внезапно крикнул я, когда молодой Джарнок сделал движение, чтобы открыть ворота. ‘ Боже мой, приятель! ты не должен этого делать!"

- Что делать? - спросил он, наполовину пораженный, наполовину раздраженный моими словами и поведением.

“Одну минуту”, - сказал я. “Просто отойди на минутку в сторону и смотри”.

Он шагнул влево, в то время как я взял манекен на руки и повернул его лицом к алтарю, так, чтобы он стоял вплотную к воротам. Затем, стоя на приличном расстоянии с правой стороны, я надавил на заднюю стенку этой штуковины так, что она немного наклонилась вперед к воротам, которые распахнулись. В то же мгновение манекен получил сильный удар, от которого его отбросило в проход, доспехи зазвенели по полированному мраморному полу.

- Боже мой! - воскликнул юный Джарнок и отбежал от ограды алтаря, его лицо было очень белым.

“Подойди и посмотри на эту штуку”, - сказал я и направился туда, где лежал манекен, его бронированные верхние конечности были раскинуты в странных конвульсиях. Я наклонился над ним и указал. Там, воткнутый прямо в толстый стальной нагрудник, был "кинжал ожидания".

“ Боже милостивый! ” снова воскликнул юный Джарнок. “ Боже Милостивый! Это кинжал! Тварь была заколота так же, как Беллетт!”

“Да”, - ответил я и увидел, как он быстро взглянул в сторону входа в Часовню. Но я отдам ему справедливость и скажу, что он не сдвинулся ни на дюйм.

“Пойдем, посмотрим, как это было сделано”, - сказал я и повел нас обратно к ограде алтаря. Со стены слева от алтаря я снял длинный, причудливо украшенный железный инструмент, мало чем отличающийся от короткого копья. Острый конец этого предмета я вставил в отверстие в левом столбе ворот алтаря. Я сильно потянул, и часть столба, идущая от пола вверх, наклонилась внутрь, к алтарю, как будто прикрепленная внизу на шарнирах. Она опустилась, оставив оставшуюся часть столба стоять. Когда я наклонил подвижную часть ниже, раздался быстрый щелчок, и часть пола отъехала в сторону, обнажив длинную неглубокую полость, достаточную для того, чтобы вместить стойку. Я навалился всем весом на рычаг и опустил стойку в нишу. Тут же раздался резкий лязг, когда щелкнула какая-то защелка, удерживающая его на мощной рабочей пружине.

Теперь я подошел к манекену и после нескольких минут работы сумел выдернуть кинжал из доспехов. Я принес старое оружие и вставил его рукоять в отверстие в верхней части столба, где она свободно прилегала острием вверх. После этого я снова подошел к рычагу и еще раз сильно дернул, и столб опустился примерно на фут, на дно полости, зацепившись там с еще одним лязгом. Я потянул рычаг, и узкая полоска пола отодвинулась, закрывая столб и кинжал и внешне ничем не отличаясь от окружающей поверхности.

Затем я закрыл ворота алтаря, и мы оба отошли подальше в сторону. Я взялся за рычаг, похожий на копье, и слегка толкнул ворота, так что они открылись. Мгновенно раздался громкий удар, и что-то просвистело в воздухе, ударившись о нижнюю стену Часовни. Это был кинжал. Затем я показал Джарноку, что другая половина столба встала на место, сделав весь столб таким же толстым, как тот, что с правой стороны ворот.

“ Вот! - Сказал я, поворачиваясь к молодому человеку и постукивая по разделенному столбу. “Есть "невидимая" тварь, которая использовала кинжал, но кто, черт возьми, тот человек, который расставляет ловушку?” Я пристально смотрела на него, пока говорила.

“Ключ есть только у моего отца”, - сказал он. “Таким образом, практически невозможно, чтобы кто-либо вошел и вмешался”.

Я снова посмотрел на него, но было очевидно, что он еще не пришел ни к какому выводу.

“ Послушайте, мистер Джарнок, ” сказал я, возможно, несколько резче, чем следовало бы, учитывая то, что я собирался сказать. — Вы совершенно уверены, что сэр Альфред вполне уравновешен - психически?

Он посмотрел на меня немного испуганно и покраснел. Тут я поняла, как неудачно выразилась.

“Я... я не знаю", — ответил он после небольшой паузы и замолчал, если не считать одной или двух бессвязных полуулыбок.

“Скажи правду", - сказал я. ‘Разве ты не подозревал кое-что время от времени? Тебе не нужно бояться сказать мне об этом.

“Ну, ’ медленно ответил он, -я признаю, что временами отец казался мне немного— возможно, немного странным. Но я всегда старался думать, что ошибаюсь. Я всегда надеялся, что никто больше этого не увидит. Видите ли, я очень люблю старого хозяина.

Я кивнул.

“Тоже совершенно верно", - сказал я. ‘Нет ни малейшей необходимости раздувать какой-либо скандал по этому поводу. Однако мы должны что-то предпринять, но тихо. Без суеты, ты же знаешь. Я должен пойти и поговорить с твоим отцом, и сказать ему, что мы узнали об этом деле. ’ Я дотронулся до разделенного столба.

“ Молодой Джарнок, казалось, был очень благодарен мне за совет и, крепко пожав мне руку, взял мой ключ и вышел из Часовни. Он вернулся примерно через час, выглядя довольно расстроенным. Он сказал мне, что мои выводы были совершенно правильными. Именно сэр Альфред Джарнок расставил ловушку и в ту ночь, когда чуть не убили дворецкого, и в прошлую ночь. Действительно, казалось, что старый джентльмен расставлял ее каждую ночь на протяжении многих лет. Он узнал о его существовании из старой рукописной книги в библиотеке Замка. Это было спланировано и использовалось в более ранние времена как защита золотых сосудов для ритуала, которые, по-видимому, хранились в потайном углублении в задней части алтаря.

“ Это углубление сэр Альфред Джарнок тайно использовал для хранения драгоценностей своей жены. Она умерла около двенадцати лет назад, и молодой человек рассказал мне, что с тех пор его отец так и не пришел в себя.

Я упомянул юному Джарноку, как меня озадачило, что капкан был установлен перед службой, в ночь, когда был ранен дворецкий; ибо, если я правильно его понял, у его отца была привычка ставить капкан поздно вечером и снимать его каждое утро, прежде чем кто-либо входил в Часовню. Он ответил, что его отец в приступе временной забывчивости (что вполне естественно при его невротическом состоянии), должно быть, установил это слишком рано, и поэтому то, что так чуть не обернулось трагедией.

Вот, пожалуй, и все, что можно рассказать. Старик (насколько я смог узнать) не совсем безумен в общепринятом смысле этого слова. Он крайне невротичен и превратился в ипохондрика, все это состояние, вероятно, вызвано потрясением и горем, вызванными смертью его жены, что привело к многолетним грустным размышлениям и чрезмерному вниманию к собственному обществу и мыслям. Действительно, юный Джарнок рассказывал мне, что его отец иногда часами молился вместе, один в Часовне. Карнацки закончил говорить и наклонился вперед, чтобы что-нибудь разлить.

“Но вы так и не рассказали нам, как вы раскрыли секрет разделенного поста и все такое”, - сказал я, говоря за нас четверых.

“ Ах, это! ” ответил Карнакки, энергично попыхивая трубкой. “Я обнаружил, сравнив фотографии, что на той, которая была сделана днем, левый столб ворот был толще, чем на той, которая была сделана ночью при свете фонарика. Это навело меня на след. Я сразу понял, что за всем этим странным делом может стоять какая-то механическая уловка и вообще ничего ненормального. Я изучил сообщение, и все остальное было достаточно просто, вы знаете.

“ Кстати, ” продолжил он, вставая и подходя к каминной полке, “ возможно, вам будет интересно взглянуть на так называемый ‘кинжал ожидания’. Молодой Джарнок был так любезен, что подарил его мне на память о моем приключении.

Он передал его нам и, пока мы рассматривали, молча стоял у огня, задумчиво попыхивая трубкой.

“Мы с Джарноком сделали ловушку так, что она не сработает”, - заметил он через несколько мгновений. “ Как видите, кинжал у меня, а старина Беллетт снова взялся за дело, так что все это дело можно благопристойно замять. И все же я полагаю, что Часовня никогда не утратит своей репутации опасного места. Теперь здесь должно быть довольно безопасно хранить ценности.

“Есть две вещи, которые вы еще не объяснили”, - сказал я. “Как вы думаете, что вызвало два лязгающих звука, когда вы были в Часовне в темноте?" И ты веришь, что тихие звуки шагов были реальными или только показались, учитывая, что ты был так взвинчен и напряжен?

“Насчет звуков точно не знаю”, - ответил Карнакки.

“Я немного ломал голову над ними. Я могу только думать, что пружина, которая приводила в действие штангу, должно быть, слегка "дала", проскользнула, знаете ли, в защелке. Если бы это произошло, при таком напряжении это вызвало бы небольшой звон. А небольшой звук имеет большое значение посреди ночи, когда вы думаете о ‘привидениях’. Ты можешь это понять, а?

“Да”, - согласился я. “А другие звуки?”

“ Ну, то же самое — я имею в виду необычайную тишину — может помочь немного объяснить это. Возможно, это были какие-то достаточно обычные звуки, которые никогда бы не были замечены в обычных условиях, или они могли быть всего лишь фантазией. Просто невозможно сказать. Для меня они были отвратительно реальными. Что касается скользящего шума, я почти уверен, что одна из ножек штатива моей камеры, должно быть, соскользнула на несколько дюймов: если бы это произошло, крышка объектива могла легко оторваться от плинтуса, что объяснило бы тот странный негромкий стук, который я услышал сразу после этого ”.

“ Как вы объясните, что кинжал находился на своем месте над алтарем, когда вы впервые осмотрели его той ночью? - Спросил я. “Как он мог там оказаться, если в тот самый момент он был в ловушке?”

“Это была моя ошибка”, - ответил Карнакки. “Кинжал никак не мог быть в ножнах в то время, хотя я думал, что это было так. Видите ли, любопытные ножны с крестообразной рукоятью придавали оружию законченный вид, как вы можете понять. Рукоять кинжала очень мало выступает над продолжающейся частью ножен — крайне неудобное расположение для быстрого извлечения!” Он глубокомысленно кивнул всем нам и зевнул, затем взглянул на часы.

“ Иди отсюда! - сказал он дружелюбно, используя известную формулу. -Я хочу поспать.

Мы встали, пожали ему руку и вскоре вышли в ночь, в тишину Набережной, и так разошлись по домам.

ПИРАТЫ - ПРИЗРАКИ

“Странный, как мерцание призрачного света

Который сияет ночью с какого-нибудь огромного гребня волны.

ПОСВЯЩЕНИЕ

МЭРИ УОЛЛИ

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ЦИТАТА

“Старые воспоминания, которые сияют в ночи смерти —

Тихие звезды сладких чар, которые видны

В потерянных жизненных далях...”

—Мир грез

МОРСКОЙ ЧАУНТИ

Чаунти Мэн: Держитесь за трос, хулиганы!

Мужчины: Ха!-о-о! Ха!-о-о!

Чаунти Мэн: Шпили, вы, медлительные души!

Мужчины: Ха!-о-о! Ха!-о-о!

Веселый Человек: Поворачивай!

Мужчины: Ха!-о-о!

Чаунти Мэн: Приготовиться к флоту!

Мужчины: Ха!-о-о!

Веселый человек: Приготовьтесь к всплеску!

Мужчины: Ха!-о-о!

Веселый человек: Ха!—о-о-о-о!

Мужчины: ТОПАЙ!

И мы отправляемся!

Чаунти Мэн: Прислушайтесь к топоту бородатых моллюсков!

Мужчины: Тише!

О, услышь, как они топают!

Веселый Человек: Топает, топает — топает, топает - вамп,

Пока кабель натягивается.

Мужчины: Слушайте!

О, услышь, как они топают!

Веселый Человек: Вздрагивай, когда он едет!

Всплеск, когда он едет!

Круглое-о-о-о, красивое, несмотря на широкие брюки!

Мужчины: Ха!-о-о-о-о! слушайте, как они разгоняются!

Ha!-o-o-o-o! слышите, как они топают!

Ha!-o-o-o-o-o-o!

Ha!-o-o-o-o-o-o!

Припев: Теперь они кричат; о! услышь их

А-кричат, топая ногами:—

Ha!-о-о-о! Ха!-О-о-о!

Ha!-о-о-о!

Кричат, когда они топают!

Чаунти Мэн: О, прислушайтесь к навязчивому хору шпиля и брусьев!

Чаунти-о-о-о и погремушка крэш—

Сразись со звездами!

Мужчины: Ха-а!-о-о-о!

Топай и уходи!

Ха-а!-о-о-о!

Ха-а!-о-о-о!

Веселый человек: Послушайте, как собачки разглагольствуют: с бородатыми мужчинами, которые разглагольствуют;

Пока над ними медный купол

Ревет в ответ "прутья".

Мужчины: Слушайте и внимайте!

О, услышьих!

Ха-а!-о-о!

Ха-а!-о-о!

Веселый человек: Возносящий песни к небесам!

Мужчины: Ха-а!-о-о!

Ха-а!-о-о!

Чаунти Мэн: Тише! О, услышь их!

Слушайте! О, услышьте их!

Бросают проклятия среди своих мачт!

Мужчины: Слушайте! О, услышьте их!

Тише! О, услышь их!

Веселый Человек: Прохаживаюсь между прутьями!

Припев: Теперь они кричат; о! услышь их

А-кричат, топая ногами:—

Ха-а!-о-о-о! Ха-а!-о-о-о!

Ха-а!-о-о-о!

Кричат, когда они топают!

Чаунти Мэн: О, вы слышите трос-чаунти!

Гром среди ясного неба!

Мужчины: Цок-цок, цокот

Всплеск!

И разразитесь криками!

Веселый Человек: Щелкайте-щелкайте, мои милые мальчики, пока все идет красиво!

Мужчины: Ха-а!-о-о!

Услышь, как они клацают!

Веселый человек: Ха-а!-о-о! Щелк-а-щелк!

Мужчины: Тише! О, послушайте, как они тяжело дышат!

Слушайте! О, послушайте, как они разглагольствуют!

Веселый человек: Щелк, щелчок, щелчок-щелчок.

Мужчины: Ха-а!-о-о!

Топай и уходи!

Веселый человек: Напрягайся! И не допускай провисания!

Мужчины: Ха-а!-о-о!

Устраните слабину:

Ха-а!-о-о!

Щелк-а-щелк

Веселый Человек: А теперь друг веселый Джек.

Легче набирать обороты! Набирать обороты e-a-s-y !!

Мужчины: Ха-а!-о-о!

Легко вздымается

Веселый Человек: Щелк-а-клац—

Всплеск; и устойчивый!

Поставь там пробку!

Все готовы?

Мужчины: Ха-а!-о-о!

Ха-а!-о-о!

Веселый Человек: Щелк-а-щелк, мои прыгучие мальчики:

Мужчины: Ха-а!-о-о!

Топай и уходи!

Чаунти Мэн: Подними собачки и спокойно возвращайся.

Мужчины: Ха-а!-о-о!

Тише-о-о-о-о!

Чаунти Мэн: Ну и чаунти!

Раскройте стержень!

Бросай собачки! Будь собой!

Припев: Ха-а!-о-о! Снимите решетку!

Ха-а!-о-о! Топай!

Ха-а!-о-о! Перекладины на плечах!

Ха-а!-о-о! И мы уносимся!

Ха-а!-о-о-о!

Ха-а!-о-о-о-о-о!

Ха-а!-о-о-о-о-о-о!

Я

Он начал без всяких околичностей.

* * * *

Я присоединился к "Мортцестусу" во Фриско. Перед тем, как подписаться, я слышал, что вокруг нее плавали какие-то забавные истории; но я был почти на берегу и слишком стремился поскорее убраться подальше, чтобы беспокоиться о пустяках. Кроме того, судя по всему, она была права в том, что касалось еды и лечения. Когда я попросил ребят дать этому название, они, как правило, не могли. Все, что они могли мне сказать, это то, что ей не повезло, и она совершала ужасные длинные переходы, и у нее была не более чем изрядная доля грязной погоды. Также, что из нее дважды выбивали палки, а груз перемещали. Помимо всего этого, была куча других вещей, которые могли случиться с любым пакетом, и столкнуться с которыми было бы неудобно. Тем не менее, это были обычные вещи, и я был достаточно готов рискнуть, чтобы вернуться домой. Тем не менее, если бы мне дали такую возможность, я бы предпочел отправиться на каком-нибудь другом судне.

Когда я спустила свою сумку вниз, то обнаружила, что они расписались на остальных членах толпы. Видите ли, “домашние” разъехались, когда прибыли во Фриско, то есть все, кроме одного молодого человека, кокни, который застрял у корабля в порту. Позже, когда я узнал его поближе, он сказал мне, что намеревался вытянуть из нее деньги, независимо от того, сделает это кто-нибудь другой или нет.

В первую ночь, проведенную на корабле, я обнаружил, что среди других ребят ходили обычные разговоры о том, что на корабле было что-то странное. Они говорили о ней так, как будто это был общепринятый факт, что ее преследовали призраки; и все же все они отнеслись к этому как к шутке; то есть все, кроме молодого кокни Уильямса, который, вместо того чтобы смеяться над их шутками по этому поводу, казалось, относился ко всему этому серьезно.

Это вызвало у меня немалое любопытство. Я начал задаваться вопросом, была ли, в конце концов, доля правды в смутных историях, которые я слышал; и я воспользовался первой возможностью, чтобы спросить его, есть ли у него какие-либо причины полагать, что в рассказах о корабле что-то есть.

Сначала он был склонен вести себя немного отстраненно, но вскоре пришел в себя и сказал мне, что не знает ни о каком конкретном происшествии, которое можно было бы назвать необычным в том смысле, который я имел в виду. Но в то же время было много мелочей, которые, если сложить их вместе, заставляли немного задуматься. Например, она всегда совершала такие длинные переходы и стояла такая грязная погода — ничего, кроме этого, штилей и встречных ветров. Затем произошли другие вещи; паруса, которые, как он знал, были должным образом убраны, ночью всегда развевались по ветру. И тогда он сказал вещь, которая меня удивила.

“В этом пакете слишком много цветущих теней; они действуют тебе на нервы, как ничто из того, что я когда-либо видел в своей натуре”.

Он выпалил все это бессвязно, и я обернулся и посмотрел на него.

“Слишком много теней!” Сказал я. “Что, черт возьми, ты имеешь в виду?” Но он отказался объясняться или рассказывать мне что—либо еще - просто тупо покачал головой, когда я задал ему вопрос. Казалось, с ним случился внезапный приступ угрюмости. Я был уверен, что он намеренно ведет себя глупо. Я полагаю, что правда в том, что ему было в некотором смысле стыдно за то, что он позволил себе так поступить, высказав свои мысли о “тенях”. Люди такого типа иногда могут думать о чем угодно, но они нечасто облекают это в слова. В любом случае, я понял, что задавать дальнейшие вопросы бесполезно; поэтому я оставил этот вопрос в покое. Тем не менее, в течение нескольких дней после этого я иногда ловил себя на том, что задаюсь вопросом, что этот парень имел в виду под “тенями”.

Мы покинули Фриско на следующий день с прекрасным попутным ветром, который казался чем-то вроде того, чтобы положить конец слухам о невезении корабля. И все же...

* * * *

Он на мгновение заколебался, а затем снова продолжил.

* * * *

В течение первых двух недель не происходило ничего необычного, и ветер по-прежнему дул попутный. Я начал чувствовать, что, в конце концов, мне довольно повезло с пакетом, в который меня поместили. Большинство других парней называли ее хорошим именем, и в толпе росло довольно общее мнение, что все это была глупая выдумка о том, что ее преследуют призраки. А потом, как раз когда я начал привыкать ко всему, произошло нечто, что безгранично открыло мне глаза.

Было без восьми двенадцать вахты, и я сидел на ступеньках по правому борту, ведущих на "фо'касл-хед". Ночь была прекрасная, светила великолепная луна. На корме я услышал, как хронометрист ударил в четыре колокола, и впередсмотрящий, старик по имени Джаскетт, ответил ему. Отпуская шнурок звонка, он заметил меня, я тихо сидел и курил. Он перегнулся через перила и посмотрел на меня сверху вниз.

- Это ты, Джессоп? - спросил он.

“Я верю, что это так”, - ответил я.

“Мы бы отправили наших бабушек и всех остальных наших родственников в юбках в море, если бы всегда были такими”, — задумчиво заметил он, указывая взмахом трубки и руки на спокойствие моря и неба.

Я не видел причин отрицать это, и он продолжил:

“Если этот старый пакет ’тетушкин", как, похоже, думают некоторые из них, что ж, все, что я могу сказать, это то, что пусть мне повезет наткнуться на другой такой же. Хорошая жратва, и всякая всячина по воскресеньям, и приличная толпа на корме, и все такое удобное, чтобы ты чувствовал, что знаешь, где находишься. Что касается того, что я тетушка, то это все эллинская чушь. Я и раньше встречался со многими из них, как говорили, в качестве тетушек, и некоторые из них такими и были; но это было не с привидениями. В одном пакете, в котором я был, они были такими плохими, что ты не мог сомкнуть глаз, дежуря внизу, пока не "вытряхнул каждый стежок из своей койки" и "регулярно" сдавал экзамены. Иногда... В этот момент сменщик, один из простых матросов, поднялся по другому трапу на носовую часть “касла”, и старик повернулся, чтобы спросить его, "Какого черта" он не сменил его чуть поумнее. Рядовой что-то ответил, но что именно, я не расслышал, потому что внезапно на корме мой довольно сонный взгляд наткнулся на нечто совершенно необычное и возмутительное. Это было не что иное, как фигура человека, перешагнувшего через поручень правого борта, немного позади основного такелажа. Я встал, ухватился за поручень и уставился на него.

Позади меня кто-то заговорил. Это был впередсмотрящий, который спустился с фок-касл-хед, направляясь на корму, чтобы сообщить имя своего сменщика второму помощнику.

“ В чем дело, приятель? - с любопытством спросил он, видя мое напряженное отношение.

Существо, чем бы оно ни было, исчезло в тени с подветренной стороны палубы.

“ Ничего! - Коротко ответил я, потому что был слишком ошеломлен тем, что только что увидели мои глаза, чтобы сказать что-то еще. Я хотел подумать.

Старый моряк взглянул на меня, но только что-то пробормотал и продолжил свой путь на корму.

Наверное, с минуту я стоял там, наблюдая, но ничего не мог разглядеть. Затем я медленно прошел на корму, до кормовой части рубки. Оттуда я мог видеть большую часть главной палубы, но ничего не было видно, кроме, конечно, движущихся теней от канатов, рангоутов и парусов, которые раскачивались взад и вперед в лунном свете.

Старик, только что сошедший с вахты, снова вернулся на нос, и я остался один на этой части палубы. И вдруг, когда я стоял, вглядываясь в тени с подветренной стороны, я вспомнил, что Уильямс сказал о слишком большом количестве "теней”. Тогда я был озадачен, пытаясь понять его истинное значение. Теперь у меня не было никаких трудностей. Теней было слишком много. И все же, с тенями или без теней, я понял, что для моего собственного душевного спокойствия я должен решить раз и навсегда, было ли то, что я, казалось, видел, поднимаясь на борт из океана, реальностью или просто фантомом, как вы могли бы сказать, моего воображения. Мой разум говорил, что это было не более чем воображение, быстрый сон — должно быть, я задремал; но что-то более глубокое, чем разум, подсказывало мне, что это не так. Я проверил это и пошел прямо в тень — там ничего не было.

Я осмелел. Здравый смысл подсказывал мне, что, должно быть, мне все это показалось. Я подошел к грот-мачте и заглянул за перила, которые частично окружали ее, и вниз, в тень насосов; но и здесь ничего не было. Затем я прошел под обрывом юта. Внизу было темнее, чем на палубе. Я осмотрел обе стороны палубы и увидел, что на них нет ничего такого, что я искал. Уверенность была утешительной. Я взглянул на кормовые трапы и вспомнил, что ничто не могло подняться туда незамеченным Вторым помощником или Хронометристом. Затем я прислонился спиной к переборке и быстро обдумал все это дело, посасывая трубку и оглядывая палубу. Я закончил свои размышления и сказал “Нет!” вслух. Потом мне кое-что пришло в голову, и я сказал: “Если только —” - и подошел к фальшборту правого борта, и посмотрел вниз, в море; но там не было ничего, кроме моря; и поэтому я повернулся и направился на нос. Мой здравый смысл восторжествовал, и я был убежден, что мое воображение сыграло со мной злую шутку.

Я добрался до двери по левому борту, ведущей в касл, и уже собирался войти, когда что-то заставило меня оглянуться. Когда я это делал, у меня в руках был шейкер. Вдали, на корме, в колышущемся поясе лунного света, заливавшем палубу немного позади грот-мачты, стояла неясная фигура.

Это была та же самая фигура, которую я только что приписал своему воображению. Признаюсь, я был не просто поражен; я был довольно сильно напуган. Теперь я был убежден, что это не просто воображаемый предмет. Это была человеческая фигура. И все же, из-за мерцания лунного света и бегущих по нему теней, я не мог сказать больше, чем это. Затем, пока я стоял там, нерешительный и напуганный, мне пришла в голову мысль, что кто-то ведет себя как козел отпущения; хотя по какой причине или с какой целью, я так и не задумался. Я был рад любому предположению, которое, как подсказывал мне здравый смысл, не было невозможным; и на данный момент я почувствовал настоящее облегчение. Эта сторона вопроса раньше мне не представлялась. Я начал набираться смелости. Я обвинил себя в том, что у меня разыгралось воображение; в противном случае я должен был сделать это раньше. И потом, как ни странно, несмотря на все мои рассуждения, я все еще боялся идти на корму, чтобы узнать, кто это был, стоя с подветренной стороны главной палубы. И все же я чувствовал, что если уклонюсь от этого, то буду годен только для того, чтобы меня выбросили за борт; и поэтому я поплыл, хотя и не с большой скоростью, как вы можете себе представить.

Я прошел половину расстояния, а фигура все еще оставалась там, неподвижная и безмолвная — лунный свет и тени играли на ней при каждом покачивании корабля. Думаю, я попытался удивиться. Если это был один из парней, валявших дурака, он должен был услышать, как я приближаюсь, и почему он не удрал, пока у него была такая возможность? И где он мог прятаться раньше? Все это я спрашивал себя в спешке, со странной смесью сомнения и веры; и, вы знаете, тем временем я подбирался все ближе. Я миновал дом и не был еще в двенадцати шагах от него, когда внезапно безмолвная фигура сделала три быстрых шага к левому борту и перелезла через него в море.

Я бросился к борту и огляделся, но ничто не встретилось моему взгляду, кроме тени корабля, скользившей по залитому лунным светом морю.

Как долго я тупо смотрел в воду, сказать невозможно; наверняка целую минуту. Я чувствовал себя опустошенным — просто ужасно опустошенным. Это было таким чудовищным подтверждением неестественности того, что я считал всего лишь своего рода фантазией мозга. На то короткое время мне показалось, что я лишен способности связно мыслить. Полагаю, я был ошеломлен — в некотором смысле, психически оглушен.

Как я уже сказал, прошла, должно быть, минута или около того, пока я вглядывался в темную воду под бортом корабля. Затем я внезапно пришел в себя. Второй помощник скомандовал: “Подветренная передняя браса”.

II

ЧТО ВИДЕЛА УЧЕНИЦА ТЭММИ

На следующее утро, во время своей вахты внизу, я осмотрел места, где это странное существо поднималось на борт и покидало корабль; но я не нашел ничего необычного и никакой зацепки, которая помогла бы мне понять тайну странного человека.

В течение нескольких дней после этого все шло спокойно, хотя по ночам я бродил по палубам, пытаясь обнаружить что-нибудь свежее, что могло бы пролить хоть какой-то свет на это дело. Я был осторожен и никому ничего не говорил о том, что видел. В любом случае, я был уверен, что надо мной бы только посмеялись.

Таким образом прошло несколько ночей, а я так и не приблизился к пониманию происходящего. А потом, во время средней вахты, кое-что произошло.

Это был мой штурвал. Тэмми, одна из учениц первого рейса, отсчитывала время, расхаживая взад—вперед по подветренной стороне юта. Вторым помощником был форрард, он курил, перегнувшись через пролом на юте. Погода по-прежнему оставалась прекрасной, и луна, хотя и заходила, была достаточно яркой, чтобы отчетливо выделять каждую деталь на юте. Пробило три склянки, и, признаюсь, меня клонило ко сну. В самом деле, мне кажется, я, должно быть, задремал, потому что старый пакетбот управлялся очень легко, и делать было почти нечего, разве что время от времени странно поговаривать с ним. И вдруг мне показалось, что я слышу, как кто-то тихо зовет меня по имени. Я не был уверен; и сначала я взглянул вперед, туда, где стоял, покуривая, Второй, а от него перевел взгляд на нактоуз. Нос корабля был прямо по курсу, и мне стало легче. Затем, внезапно, я услышал это снова. На этот раз сомнений не было, и я взглянул в подветренную сторону. Там я увидел, как Тэмми протягивает руку через руль, пытаясь дотронуться до моей руки. Я уже собирался спросить его, какого дьявола ему нужно, когда он поднял палец, призывая к тишине, и указал вперед, вдоль подветренной стороны юта. В тусклом свете его лицо было бледным, и он казался очень взволнованным. Несколько секунд я смотрел в указанном им направлении, но ничего не мог разглядеть.

“ Что это? - Спросил я вполголоса, после еще нескольких безрезультатных разглядываний. “Я ничего не вижу”.

“ Тсс! ” хрипло пробормотал он, не глядя в мою сторону. Затем, совершенно внезапно, с быстрым легким вздохом, он перепрыгнул через колесный отсек и, дрожа, встал рядом со мной. Его взгляд, казалось, следил за движениями чего-то, чего я не мог видеть.

Должен сказать, что я был поражен. В его движениях был такой ужас, а то, как он смотрел в подветренную сторону, заставило меня подумать, что он увидел что-то сверхъестественное.

“ Что, черт возьми, с тобой происходит? - Резко спросил я. И тут я вспомнил о Втором помощнике. Я взглянул на нос, туда, где он бездельничал. Он по-прежнему стоял к нам спиной и не видел Тэмми. Затем я повернулась к мальчику.

“ Ради бога, убирайся в лоурд, пока тебя не увидел Второй! - Сказал я. “ Если хочешь что-то сказать, говори через руль. Тебе это приснилось”.

Не успел я договорить, как маленький нищий схватил меня одной рукой за рукав, а другой, указывая на катушку с бревнами, закричал: “Он идет! Он идет —” В этот момент Второй помощник прибежал на корму, крича, чтобы узнать, в чем дело. Затем, внезапно, скорчившись под перилами рядом с бревенчатой катушкой, я увидел нечто, похожее на человека, но такое туманное и нереальное, что я едва ли мог сказать, что что-то видел. И все же, словно вспышка, мои мысли вернулись к молчаливой фигуре, которую я видел в мерцании лунного света неделю назад.

Второй помощник подошел ко мне, и я молча указал на него; и все же, когда я делал это, я понимал, что он не сможет увидеть то, что увидел я. (Странно, не правда ли?) А потом, почти на одном дыхании, я потерял это из виду и осознал, что Тэмми обнимает мои колени.

Второй еще какое-то мгновение продолжал смотреть на катушку с журналом; затем с насмешкой повернулся ко мне.

“ Вы оба, я полагаю, давно спали! Затем, не дожидаясь моего отрицания, он сказал Тэмми, чтобы он шел ко всем чертям и прекратил свой шум, или он вышвырнет его за борт.

После этого он прошел на носовую часть юта и снова раскурил трубку, каждые несколько минут прохаживаясь взад и вперед и, как мне показалось, поглядывая на меня временами странным, наполовину недоверчивым, наполовину озадаченным взглядом.

Позже, как только меня сменили, я поспешил на каюту подмастерья. Мне не терпелось поговорить с Тэмми. Была дюжина вопросов, которые беспокоили меня, и я сомневался, что мне следует делать. Я нашел его скорчившимся на морском сундуке, подтянув колени к подбородку и уставившись испуганным взглядом на дверной проем. Я просунул голову на койку, и он ахнул; затем он увидел, кто это был, и его лицо немного смягчило свое напряженное выражение.

Он сказал: “Войдите”, - тихим голосом, который старался сохранять ровным; и я перешагнул через стиральную доску и сел на сундук лицом к нему.

“ Что это было? - спросил он, опуская ноги на палубу и наклоняясь вперед. - Ради Бога, скажи мне, что это было!

Он повысил голос, и я поднял руку, чтобы предупредить его.

“ТСС!” Я сказал. “Ты разбудишь других парней”.

Он повторил свой вопрос, но тише. Я помедлил, прежде чем ответить ему. Я вдруг почувствовал, что, возможно, было бы лучше отрицать все, что мне известно, — сказать, что я не видел ничего необычного. Я быстро подумал и ответил под влиянием момента.

“ Что было что? - Спросил я. - Это как раз то, о чем я пришел тебя спросить. Хорошеньких дурачков ты только что выставил из нас двоих на юте своим истеричным дурачеством.

Я закончил свое замечание гневным тоном.

“ Я этого не делал! ” ответил он страстным шепотом. “ Ты знаешь, что я этого не делал. Ты знаешь, что сама это видела. Ты указал на это Второму помощнику. Я тебя видел.

Маленький попрошайка чуть не плакал от страха и досады на мое предполагаемое неверие.

“Чушь!” Ответил я. “Ты прекрасно знаешь, что спал, ведя хронометраж. Тебе что-то приснилось, и ты внезапно проснулся. Ты был не в себе.

Я был полон решимости успокоить его, если это возможно; хотя, боже мой! Я сам хотел уверенности. Если бы он знал о той другой штуке, которую я видел внизу, на главной палубе, что тогда?

“ Я не спал, так же как и ты, - сказал он с горечью. “ И ты это знаешь. Ты просто дурачишь меня. На корабле водятся привидения.

“ Что?! - Резко спросил я.

“ Она одержима, ” повторил он. - Ее преследуют.

“ Кто это говорит? - Спросил я недоверчиво.

“ Да! И ты это знаешь. Все это знают, но верят в это не больше половины… Я не знал до сегодняшнего вечера.

“Чертова чушь!” Ответил я. “Это все выдумки старого цветущего моллюска. Ее преследуют не больше, чем меня.

“Это не чертова чушь", - ответил он, совершенно не убежденный. “И это не байка старого моллюска… Почему вы не хотите сказать, что видели это? - воскликнул он, возбуждаясь почти до слез и снова повышая голос.

Я предупредил его, чтобы он не будил спящих.

“ Почему вы не скажете, что видели это? он повторил.

Я встал с сундука и направился к двери.

“Ты юный идиот!” Сказал я. “И я бы посоветовал тебе не баловаться газом вот так, по палубам. Прими мои чаевые, ложись и ложись спать. Ты несешь чушь. Возможно, завтра ты почувствуешь, какой нечестивой задницей ты себя выставил ”.

Я перешагнул через стиральную доску и оставил его. Я думаю, он проводил меня до двери, чтобы сказать что-то еще, но к тому времени я был уже на полпути вперед.

Следующие пару дней я старалась избегать его, насколько это было возможно, стараясь никогда не позволять ему застать меня одну. Я был полон решимости, если возможно, убедить его, что он ошибался, полагая, что видел что-либо в ту ночь. Однако, в конце концов, от этого было мало толку, как вы скоро увидите. Ибо вечером второго дня произошло еще одно экстраординарное событие, которое сделало отрицание с моей стороны бесполезным.

III

ЧЕЛОВЕК НАВЕРХУ, ГЛАВНЫЙ

Это произошло во время первой вахты, сразу после шести склянок. Я был на носу, сидел на носовом люке. На главной палубе никого не было. Ночь была на редкость ясной, и ветер стих почти совсем, так что на корабле было очень тихо.

Внезапно я услышал голос Второго помощника:

“ Там, в грот-мачте! Кто это поднимается наверх?

Я сел на крышку люка и прислушался. Наступила напряженная тишина. Затем снова раздался голос Секунданта: Он явно начинал сходить с ума.

“ Ты меня хорошо слышишь, черт возьми? Какого черта ты там делаешь? Спускайся!

Я поднялся на ноги и прошел на винд'ард. Оттуда я мог видеть обрыв юта. Второй помощник стоял у трапа правого борта. Казалось, он смотрит на что-то, что было скрыто от меня марселями. Пока я смотрел, он снова разразился:

“Ад и проклятие, проклятый соджер, спускайся, когда я тебе скажу!”

Он топнул ногой по юту и свирепо повторил свой приказ. Но ответа не последовало. Я направился на корму. Что случилось? Кто поднялся наверх? Кто был настолько глуп, чтобы отправиться туда без предупреждения? И тогда, внезапно, мне в голову пришла мысль. Фигура, которую мы с Тэмми видели. Видел ли Второй помощник что-то — кого-то? Я поспешил дальше, а затем внезапно остановился. В тот же миг раздался пронзительный свисток Секунданта; он свистел, вызывая стражу, и я повернулся и побежал к каслу, чтобы разбудить их. Еще минута, и я поспешил вместе с ними на корму посмотреть, что от них требуется.

Его голос встретил нас на полпути:

“ Поднимитесь кто-нибудь из вас, теперь поскорее, и выясните, кто этот проклятый дурак там, наверху. Посмотрим, какую пакость он замышляет.

“ Есть, есть, сэр! ” выкрикнули несколько матросов, и пара запрыгнула на ванты. Я присоединился к ним, и остальные хотели последовать за мной, но Второй крикнул, чтобы кто—нибудь поднялся с подветренной стороны - на случай, если парень попытается спуститься с той стороны.

Поднимаясь вслед за двумя другими наверх, я услышал, как Второй помощник сказал Тэмми, которая следила за временем, спуститься на главную палубу вместе с другим подмастерьем и присматривать за носовой и кормовой стойками.

“Он может попытаться завалить одного из них, если его загнать в угол”, - услышал я его объяснение. “Если ты что-нибудь увидишь, просто спой для меня, прямо сейчас”.

Тэмми колебалась.

- Ну? - резко спросил Второй помощник.

- Ничего, сэр, - ответила Тэмми и спустилась на главную палубу.

Первый человек, поднявшийся с ветром, достиг вант; его голова была выше верха, и он предварительно осматривался, прежде чем рискнуть подняться выше.

- Видишь что-нибудь, Джок? - спросил Пламмер, мужчина рядом со мной.

- Нет! - коротко сказал Джок, перелез через верхушку и так исчез из моего поля зрения.

Парень, шедший впереди меня, последовал за мной. Он добрался до такелажа футока и остановился, чтобы отхаркнуться. Я следовала за ним по пятам, и он смотрел на меня сверху вниз.

“ Кстати, что случилось? ” спросил он. “ Что ты видел? - за кем мы гонимся?

Я сказал, что не знаю, и он вскарабкался на такелаж топ-мачты. Я последовал за ним. Парни с подветренной стороны были примерно на одном уровне с нами. Под нижним краем марселя я увидел Тэмми и другого подмастерья на главной палубе, они смотрели вверх.

Ребята были немного взволнованы, но как-то сдержанно; хотя я склонен думать, что любопытства было гораздо больше и, возможно, определенное осознание странности всего происходящего. Я знаю, что, глядя с подветренной стороны, существовала тенденция держаться вместе, и я ей сочувствовал.

- Должно быть, отъявленный безбилетник, - предположил один из мужчин.

Я мгновенно ухватился за эту идею. Возможно— А потом, через мгновение, отбросил ее. Я вспомнил, как это первое существо перешагнуло через поручень в море. Этот факт нельзя было объяснить таким образом. Что касается этого, то я был любопытен и встревожен. На этот раз я ничего не видел. Что мог видеть второй помощник? Я задавался вопросом. Гнались ли мы за фантазией, или там действительно был кто-то — что-то реальное, среди теней над нами? Мои мысли вернулись к тому существу, которое мы с Тэмми видели возле катушки с бревнами. Я вспомнил, насколько неспособным был тогда Второй помощник что-либо видеть. Я вспомнил, насколько естественным казалось, что он не должен был видеть. Я снова уловил слово “безбилетник”. В конце концов, это могло бы объяснить этот роман. Это могло бы...

Ход моих мыслей внезапно прервался. Один из мужчин кричал и жестикулировал.

“ Я вижу его! Я вижу его! Он указывал вверх, поверх наших голов.

“ Где? ” спросил мужчина надо мной. - Где?

Я смотрел вверх, несмотря ни на что. Я испытал определенное чувство облегчения. “Значит, это реально”, - сказал я себе. Я повернул голову и посмотрел на ярды над нами. И все же я по-прежнему ничего не мог разглядеть; ничего, кроме теней и пятен света.

Внизу, на палубе, я услышал голос Второго помощника.

- Вы поймали его? - кричал он.

- Еще нет, Зур, - пропел самый низкий человек с подветренной стороны.

- Мы видим его, сэр, - добавил Квойн.

“Я не хочу!” Я сказал.

“Вот и эйджен”, - сказал он.

Мы добрались до такелажа, и он указал на королевскую рею.

“ Ты настоящий парень, Квойн. Вот кто ты такой.

Голос раздался сверху. Это был голос Джока, и за счет Квойна раздался взрыв смеха.

Теперь я мог видеть Джока. Он стоял на снастях, чуть ниже реи. Он сразу же поднялся наверх, в то время как остальные из нас парили над вершиной.

“Ты настоящий фанат, Квойн, - снова сказал он, - И я думаю, что Второй такой же джуист, как сафт”.

Он начал спускаться.

“ Значит, никого нет? - Спросил я.

- Нет, - коротко ответил он.

Когда мы вышли на палубу, Второй помощник сбежал с юта. Он подошел к нам с выжидающим видом.

- Вы поймали его? - уверенно спросил он.

- Там никого не было, - сказал я.

“ Что?! - почти выкрикнул он. “ Вы что-то скрываете! ” продолжал он сердито, переводя взгляд с одного на другого. “ Выкладывайте. Кто это был?”

“Мы ничего не скрываем”, - ответил я, говоря за всех. “Там, наверху, никого нет”.

Второй оглянулся на нас.

“ Я что, дурак? - презрительно спросил он.

Последовало одобрительное молчание.

“Я сам его видел”, - продолжил он. “Тэмми, которая здесь, видела его. Он не был на высоте, когда я впервые заметил его. Здесь нет никакой ошибки. Все это чертова чушь, говорящая, что его там нет ”.

“Ну, это не так, сэр”, - ответил я. “Джок отправился прямо в королевский двор”.

Второй помощник ничего не сказал в ответ, но отошел на несколько шагов на корму и посмотрел на грот-мачту. Затем он повернулся к двум подмастерьям.

- Вы уверены, мальчики, что не видели, как кто-нибудь спускался с главной дороги? - подозрительно спросил он.

- Да, сэр, - ответили они хором.

“В любом случае, - услышал я, как он пробормотал себе под нос, - я бы сам его заметил, если бы он это сделал”.

“ У вас есть какие-нибудь предположения, сэр, кого вы видели? В этот момент я спросил.

Он пристально посмотрел на меня.

- Нет! - сказал он.

Он на несколько мгновений задумался, пока мы все стояли молча, ожидая, когда он нас отпустит.

“ Клянусь святой кочергой! ” внезапно воскликнул он. - Но мне следовало подумать об этом раньше.

Он повернулся и оглядел каждого из нас по отдельности.

“ Вы все здесь? - спросил он.

“Да, сэр”, - ответили мы хором. Я видел, что он считает нас. Затем он заговорил снова.

“ Все вы, мужчины, оставайтесь здесь, где вы находитесь. Тэмми, иди к себе и посмотри, на своих ли койках остальные ребята. Потом подойдите и скажите мне. Теперь ловко!”

Мальчик ушел, и он повернулся к другому подмастерью.

“ Ты отправляйся прямо в фо'касл, - сказал он. - Пересчитайте остальных вахтенных, затем идите на корму и доложите мне.

Когда юноша исчез на палубе, направляясь в касл, Тэмми вернулся из "Дыры славы", чтобы сказать Второму помощнику, что двое других подмастерьев крепко спят на своих койках. После чего Второй потащил его к стоянке Плотника и Парусника, посмотреть, сдались ли они.

Пока его не было, другой мальчик пришел на корму и доложил, что все мужчины на своих койках и спят.

“ Уверен? - спросил его Второй.

- Совершенно верно, сэр, - ответил он.

Второй помощник сделал быстрый жест.

“ Пойди посмотри, на месте ли Стюард, ” отрывисто сказал он. Мне было ясно, что он был чрезвычайно озадачен.

“Вам еще предстоит кое-чему научиться, мистер второй помощник”, - подумал я про себя. Затем мне стало интересно, к каким выводам он придет.

Через несколько секунд Тэмми вернулась и сказала, что Плотник, Парусник и “Доктор” все сданы.

Второй помощник что-то пробормотал и велел ему спуститься в кают-компанию посмотреть, нет ли, случайно, Первого и Третьего помощников на своих койках.

Тэмми двинулась было прочь, но остановилась.

“ Не заглянуть ли мне в дом Старика, сэр, пока я там? - спросил он.

“ Нет! ” сказал Второй помощник. “ Делай, что я тебе сказал, а потом приди и скажи мне. Если кто-то и должен войти в капитанскую каюту, то это должен быть я.

Тэмми сказала: “Есть, есть, сэр”, - и вприпрыжку убежала на ют.

Пока его не было, подошел другой подмастерье и сказал, что Стюард в своей каюте и что он хочет знать, какого черта тот шатается по своей части корабля.

Второй помощник почти минуту ничего не говорил. Затем он повернулся к нам и сказал, что мы можем идти на нос.

Когда мы всем скопом отошли, разговаривая вполголоса, Тэмми спустилась с юта и подошла ко Второму помощнику. Я слышал, как он сказал, что двое помощников спят в своих каютах. Затем он добавил, как будто это было запоздалой мыслью:

- Как и Старик.

— Я, кажется, говорил вам... - начал Второй помощник.

“ Я этого не делала, сэр, ” сказала Тэмми. - Дверь его каюты была открыта.

Второй помощник направился на корму. Я уловил обрывок замечания, которое он обращал к Тэмми.

“ — приходился на весь экипаж. I’m—”

Он поднялся на ют. Остального я не расслышал.

Я задержался на мгновение; теперь, однако, я поспешил за остальными. Когда мы приблизились к замку, прозвенел один звонок, и мы разбудили вторую стражу и рассказали им, чем мы занимались.

“Я думаю, это, должно быть, скалистое место”, - заметил один из мужчин.

“Только не он”, - сказал другой. “Он обычно подмигивает сорок раз на перемене, а ”дримед" - это материнское предание, чтобы прийти к ней в гости, по-дружески".

Над этим предложением посмеялись, и я поймал себя на том, что улыбаюсь вместе с остальными; хотя у меня не было причин разделять их убеждение, что во всем этом ничего нет.

“Возможно, я был безбилетником”, — услышал я, как Куойн, тот, кто предлагал это раньше, сказал одному из сотрудников A.B. по имени Стаббинс - невысокому, довольно угрюмо выглядящему парню.

“ Это могло быть сущим адом! - возразил Стаббинс. - Безбилетники не такие дураки.

“Не знаю”, - сказал первый. “Хотел бы я спросить Второго, что он думает по этому поводу”.

“Я почему-то не думаю, что это был безбилетник”, - вмешался я. “Что могло понадобиться безбилетнику в воздухе? Я думаю, он бы больше старался для буфетной стюарда.

“ Держу пари, он бы так и сделал, каждый раз, - сказал Стаббинс. Он раскурил трубку и медленно затянулся.

- Все равно я этого не понимаю, - заметил он после минутного молчания.

“Я тоже”, - сказал я. И после этого я некоторое время молчал, прислушиваясь к разговору на эту тему.

Вскоре мой взгляд упал на Уильямса, человека, который говорил мне о “тенях”. Он сидел на своей койке, курил и не делал никаких попыток присоединиться к разговору.

Я подошел к нему.

“ Что вы об этом думаете, Уильямс? - Спросил я. - Как вы думаете, Второй помощник действительно что-нибудь видел?

Он посмотрел на меня с каким-то мрачным подозрением, но ничего не сказал.

Я почувствовал легкое раздражение от его молчания, но постарался не показать этого. Через несколько мгновений я продолжил.

- Знаешь, Уильямс, я начинаю понимать, что ты имел в виду той ночью, когда сказал, что там было слишком много теней.

“Что ты имеешь в виду?” - спросил он, вытаскивая трубку изо рта, и довольно удивленно ответил.

“То, что я говорю, конечно”, - сказал я. “Здесь слишком много теней”.

Он сел и наклонился вперед со своей койки, протягивая руку с трубкой. Его глаза ясно выдавали волнение.

— Ты видел... - он запнулся и посмотрел на меня, внутренне пытаясь выразить свои чувства.

“ Ну? - подсказал я.

Примерно с минуту он пытался что-то сказать. Затем выражение его лица внезапно сменилось с сомнения и чего-то еще, более неопределенного, на довольно мрачное выражение решимости.

Он заговорил.

“Будь я проклят, - сказал он, - если мне не нравится, что э-э-э, с тенями или без теней”.

Я с удивлением посмотрел на него.

“ Какое это имеет отношение к тому, что ты вытянул из нее зарплату? - Спросил я.

Он кивнул головой с какой-то непоколебимой решимостью.

- Посмотри сюда, - сказал он.

Я ждал.

“Толпа разошлась”; он указал рукой и трубкой в сторону кормы.

“ Ты имеешь в виду во Фриско? - Спросил я.

“Да, - ответил он, - на один цент больше”. Я отказался”.

Я внезапно понял его.

- Ты думаешь, они видели? - я поколебался, потом спросил: - тени?

Он кивнул, но ничего не сказал.

- И поэтому они все спали?

Он снова кивнул и принялся выбивать трубку о край койки.

“ А офицеры и шкипер? - Спросил я.

- Свежая порция, - сказал он и встал со своей койки, потому что пробило восемь склянок.

IV

ИГРА С ПАРУСОМ

Это было в пятницу вечером, когда Второй помощник заступил на вахту в поисках человека на грот-мачте; и в течение следующих пяти дней больше ни о чем не говорили; хотя, за исключением Уильямса, Тэмми и меня, никто, казалось, и не думал относиться к этому вопросу серьезно. Возможно, мне не следует исключать Квойна, который по-прежнему при каждом удобном случае настаивал на том, что на борту был безбилетник. Что касается Второго помощника, то теперь у меня почти нет сомнений в том, что он начал понимать, что существует нечто более глубокое и менее понятное, чем он поначалу представлял. И все же я знаю, что ему приходилось держать свои догадки и полуформулированные мнения при себе, потому что старик и Первый помощник безжалостно подтрунивали над ним из-за его “пугала”. Это я узнал от Тэмми, которая слышала, как они оба драли его во время второго наблюдения за собаками на следующий день. Была еще одна вещь, которую рассказала мне Тэмми, показывающая, как Второй помощник был обеспокоен своей неспособностью понять таинственное появление и исчезновение человека, который, как он видел, поднимался наверх. Он заставил Тэмми рассказать ему все подробности, которые он мог вспомнить о фигуре, которую мы видели у бревенчатого барабана. Более того, Второй даже не делал вид, что относится к этому вопросу легкомысленно или как к чему-то, над чем можно насмехаться; но слушал серьезно и задавал очень много вопросов. Для меня совершенно очевидно, что он стремился к единственно возможному выводу. Хотя, видит бог, это было невозможно и маловероятно.

Именно в среду вечером, после пяти дней разговоров, о которых я упоминал, ко мне и к тем, кто знал, пришел еще один элемент страха. И все же я вполне могу понять, что в то время тем, кто ничего не видел, было бы нечего бояться во всем, что я собираюсь вам рассказать. Тем не менее, даже они были сильно озадачены и изумлены и, возможно, в конце концов, испытывали некоторый благоговейный трепет. В этом деле было так много необъяснимого, и в то же время так много естественного и обыденного. Ибо, в конце концов, это было не что иное, как надувание одного из парусов, но сопровождавшееся действительно важными деталями — важными, конечно, в свете того, что знали Тэмми, я и второй помощник.

За первую вахту пробило семь склянок, а затем и одну, и наш борт подняли, чтобы сменить помощника капитана. Большинство матросов уже встали со своих коек и сидели на своих морских сундуках, натягивая форму.

Внезапно один из подмастерьев из другой вахты просунул голову в дверной проем по левому борту.

- Помощник капитана хочет знать, - сказал он, - кто из вас, ребята, нес вахту на фор-рояле в последнюю смену.

“Зачем он хочет это знать?” - спросил один из мужчин.

“ С подветренной стороны несет течением, ” сказал подмастерье. - И он говорит, что парень, который все наладил, должен подняться наверх и проследить за этим, как только сменится вахта.

“О! правда? Ну, во всяком случае, это был не я”, - ответил мужчина. “Тебе лучше знать сумму остальных”.

- Спросить о чем? - сонно осведомился Пламмер, вставая со своей койки.

Подмастерье повторил свое сообщение.

Мужчина зевнул и потянулся.

“ Дай-ка подумать, ” пробормотал он и почесал затылок одной рукой, в то время как другой нащупывал брюки. “Ты быстро приготовил первый завтрак?” Он влез в брюки и встал. - Ну, тогда, конечно, нет; а что еще ты предполагаешь?

- Это все, что я хотел знать! - сказал подмастерье и ушел.

“ Привет! Том! Стаббинс обратился к рядовым. “ Просыпайся, ты, ленивый юный дьявол. Помощника только что послали к хинкуайру, который сделал это первым королевским постом. Все летит кувырком, и он говорит, чтобы вы поднимались, как только пробьет восемь склянок, и снова поторапливались.

Том вскочил со своей койки и начал быстро одеваться.

“ Плыву по течению! - сказал он. “Ветра не так уж много, и я хорошо заправил концы прокладок под другие витки”.

“ Возможно, одна из прокладок прогнила и поддалась, ” предположил Стаббинс. “В любом случае, тебе лучше поторопиться, это как раз на восемь склянок”.

Через минуту пробило восемь склянок, и мы гурьбой отправились на корму для переклички. Как только были названы имена, я увидел, как Помощник наклонился ко Второму Помощнику и что-то сказал. Затем Второй помощник прокричал:

-Том!-позваля

- Сэр! - ответил Том.

- Это вы поспевали в ту фор-ройял, последнюю вахту?

- Да, сэр.

- Как получилось, что он оказался брошенным на произвол судьбы?

- Не могу сказать, сэр.

“ Что ж, так оно и есть, и тебе лучше подпрыгнуть повыше и снова надеть на него прокладку. И имей в виду, на этот раз ты справишься с этим получше.

“ Есть, есть, сэр, ” сказал Том и последовал за остальными вперед. Добравшись до носового такелажа, он взобрался на него и начал неторопливо подниматься наверх. Я мог видеть его довольно отчетливо, так как луна была очень ясной и яркой, хотя и старела.

Я подошел к поручню и прислонился к нему, наблюдая за ним, пока набивал трубку. Остальные матросы, как вахта на палубе, так и вахта внизу, ушли в кают-компанию, так что я вообразил, что я единственный, кто находится на главной палубе. Однако минуту спустя я обнаружил, что ошибался, потому что, продолжая закуривать, я увидел Уильямса, молодого кокни, вышедшего из-под подветренной стороны дома, обернувшегося и посмотревшего на Ординарца, который неуклонно поднимался вверх. Я был немного удивлен, так как знал, что он и трое других устроили “покерную битву”, и он выиграл более шестидесяти фунтов табака. По-моему, я открыл рот, чтобы крикнуть ему, чтобы узнать, почему он не играет; и тут, совершенно внезапно, в моей памяти всплыло воспоминание о моем первом разговоре с ним. Я вспомнил, что он сказал, что ночью паруса всегда развеваются по ветру. Я вспомнил, какое тогда необъяснимое ударение он сделал на этих двух словах; и, вспомнив это, я внезапно испугался. Ибо внезапно мне пришла в голову абсурдность того, что парус — даже плохо закрепленный — плывет по течению в такую прекрасную и безветренную погоду, какая у нас тогда была. Я удивился, что раньше не замечал, что в этом деле есть что-то странное и неправдоподобное. Паруса не развеваются по ветру в хорошую погоду, когда море спокойно, а корабль тверд, как скала. Я отошел от перил и направился к Уильямсу. Он что-то знал или, по крайней мере, догадывался о чем-то, что в то время было для меня полной загадкой. Наверху мальчик карабкался вверх, к чему? Это было то, что заставило меня почувствовать такой страх. Должен ли я рассказать все, что знал и о чем догадывался? И потом, кому я должен рассказать? Надо мной должны были бы только смеяться — я...

Уильямс повернулся ко мне и заговорил.

“Боже! - воскликнул он. - Опять началось!”

“ Что? - Спросил я. Хотя и знал, что он имеет в виду.

“Эти сайлы”, - ответил он и сделал жест в сторону фор-рояля.

Я мельком взглянул вверх. Вся подветренная сторона паруса была распущена, от набивки борта наружу. Опустившись ниже, я увидел Тома; он как раз влезал в такелаж "галант".

Уильямс заговорил снова.

- Мы потеряли из-за них двоих, когда шли сюда.

“ Двое мужчин! - Воскликнул я.

- Да! - коротко ответил он.

“Я не могу понять”, - продолжал я. “Я никогда ничего об этом не слышал”.

“ Кто тебе должен сказать, чтобы ты начал? - спросил он.

Я ничего не ответил на его вопрос; по правде говоря, я едва понял его, поскольку проблема того, что я должен делать в этом случае, снова возникла в моем сознании.

“ Мне бы очень хотелось пойти на корму и рассказать Второму помощнику все, что я знаю, ” сказал я. “ Он сам что-то видел, чего не может объяснить, и— и в любом случае я не могу вынести такого положения вещей. Если бы Второй помощник знал все...

“ Гарн! ” вмешался он, прерывая меня. - И пусть тебе скажут, что ты чертов скрытник. Не ты. Твой хлев был таким, каким ты и есть.

Я стоял в нерешительности. То, что он сказал, было совершенно правильно, и я был в полном замешательстве, как поступить лучше. Я был убежден, что наверху таится опасность, хотя, если бы меня спросили, почему я так предполагаю, найти их было бы трудно. И все же в его существовании я был так же уверен, как если бы мои глаза уже видели его. Я задавался вопросом, смогу ли я, будучи настолько неосведомленным о форме, которую он примет, остановить его, присоединившись к Тому во дворе? Эта мысль пришла мне в голову, когда я смотрел на "ройял". Том добрался до паруса и стоял на веревке, вплотную к банту. Он склонился над реей и потянулся к провисшему парусу. И тут, присмотревшись, я увидел, как брюхо "роял" резко дернулось вверх-вниз, как будто его подхватил внезапный сильный порыв ветра.

“ Черт меня побери—! - Начал Уильямс с каким-то взволнованным ожиданием. А потом замолчал так же резко, как и начал. Ибо в одно мгновение парус ударился прямо о заднюю часть реи, очевидно, сбив Тома с ног.

“Боже мой!” Я громко закричала. “Он ушел!”

На мгновение у меня перед глазами все поплыло, и Уильямс запел что-то, чего я не мог разобрать. Затем, так же быстро, все исчезло, и я снова смог видеть, ясно.

Уильямс указывал, и я увидел что-то черное, раскачивающееся под реей. Уильямс крикнул что-то новое и побежал к носовому такелажу. Я уловил последнюю часть —

“...тер гарскит”.

Я сразу понял, что Тому удалось схватиться за прокладку, когда он падал, и я бросился за Уильямсом, чтобы помочь ему отвести мальчика в безопасное место.

Внизу, на палубе, я услышал топот бегущих ног, а затем голос второго помощника. Он спрашивал, что, черт возьми, происходит; но тогда я не потрудился ответить ему. Я хотел, чтобы все мое дыхание помогло мне подняться в воздух. Я очень хорошо знал, что некоторые прокладки были немногим лучше старых шейкинов, и, если только Том не ухватится за что-нибудь на т'галантной площадке под ним, он может сорваться с места в любой момент. Я быстро добрался до верха и перелез через него. Уильямс был на некотором расстоянии надо мной. Менее чем за полминуты я добрался до площадки t'gallant yard. Уильямс поднялся в "ройял". Я соскользнул по веревке для ног, пока не оказался прямо под Томом; тогда я крикнул ему, чтобы он спускался ко мне, и я поймаю его. Он ничего не ответил, и я увидел, что он странно обмяк, держась за одну руку.

Голос Уильямса донесся до меня с королевского двора. Он пел, призывая меня подойти и подать ему руку, чтобы вытащить Тома на двор. Когда я добрался до него, он сказал мне, что прокладка сама собой обвилась вокруг запястья парня. Я наклонился рядом с реей и заглянул вниз. Все было так, как сказал Уильямс, и я понял, насколько близко это было. Как ни странно, даже в тот момент мне пришла в голову мысль, насколько слабым был ветер. Я вспомнил, с какой дикостью парус хлестнул мальчика.

Все это время я усердно работал, снимая портовый канат. Я взял конец, обвязал им прокладку и позволил петле соскользнуть на голову и плечи мальчика. Затем я натянул ее и затянул у него под мышками. Через минуту он уже был в безопасности во дворе между нами. В неверном лунном свете я мог разглядеть только след от большой шишки у него на лбу, там, где, должно быть, его зацепила подошва паруса, когда он опрокинулся.

Пока мы стояли там, переводя дыхание, я услышал голос Второго помощника совсем близко от нас. Уильямс опустил глаза, затем поднял их на меня и издал короткий хрюкающий смешок.

- Вот это да! - воскликнул он.

“ Что случилось? - Быстро спросила я.

Он дернул головой назад и вниз. Я немного повернулся, держась одной рукой за подпорку, а другой поддерживая бесчувственного Рядового. Таким образом, я мог смотреть вниз. Сначала я ничего не мог разглядеть. Затем до меня снова донесся голос второго помощника.

“ Кто ты, черт возьми, такой? Что ты делаешь?

Теперь я увидел его. Он стоял у основания наветренного такелажа, его лицо было обращено вверх, он выглядывал из-за задней части мачты. В лунном свете он виднелся мне только как размытый бледный овал.

Он повторил свой вопрос.

“ Это мы с Уильямсом, сэр, - сказал я. - С Томом произошел несчастный случай.

Я остановился. Он начал подниматься к нам все выше. С такелажа с подветренной стороны внезапно донесся гул разговоров мужчин.

К нам подошел второй помощник.

“ Ну, так в чем же все-таки дело? подозрительно спросил он. - Что случилось?

Он наклонился вперед и пристально посмотрел на Тома. Я начал объяснять, но он оборвал меня:

- Он мертв? - спросил я

“Нет, сэр”, - сказал я. “Я так не думаю; но бедняга неудачно упал. Он висел на ванте, когда мы добрались до него. Парус сбросил его с реи.

- Что? - резко спросил он.

— Ветер подхватил парус, и его швырнуло обратно на рею...

“ Какой ветер? он перебил. “ Ветра почти нет. Он перенес вес на другую ногу. “Что ты имеешь в виду?”

“ Я имею в виду то, что говорю, сэр. Ветер занес нижнюю часть паруса над реей и сбил Тома с каната. Уильямс и я оба видели, как это произошло”.

- Но здесь нет ветра, чтобы сделать такое; ты несешь чушь!“

Мне показалось, что в его голосе было столько же недоумения, сколько и всего остального; и все же я мог сказать, что он что—то заподозрил, хотя сомневался, что он сам смог бы сказать, что именно.

Он взглянул на Уильямса и, казалось, собирался что-то сказать. Затем, по-видимому, передумав, он повернулся и крикнул одному из мужчин, которые последовали за ним наверх, чтобы тот спустился и раздал рулон новой трехдюймовой манильи и задний блокиратор.

“Теперь ловко!” - заключил он.

- Есть, сэр, - ответил мужчина и быстро спустился вниз.

Второй помощник повернулся ко мне.

“ Когда вы доставите Тома вниз, мне понадобится лучшее объяснение всего этого, чем то, которое вы мне дали. Это не отмоется”.

“Очень хорошо, сэр”, - ответил я. “Но другого вы не получите”.

“Что ты имеешь в виду?” - крикнул он мне. “Я дам вам знать, что не потерплю дерзости ни от вас, ни от кого другого”.

— Я не имел в виду никакой дерзости, сэр, я имею в виду, что это единственное объяснение, которое можно дать.

“ Говорю вам, это не отмоется! - повторил он. “ Во всем этом есть что-то чертовски забавное. Мне придется доложить об этом капитану. Я не могу рассказать ему эту историю... — Он резко замолчал.

“ Это не единственная чертовски забавная вещь, случившаяся на борту ”этой старой шлюхи", - ответил я. - Вам следовало бы это знать, сэр.

“ Что вы имеете в виду? Быстро спросил он.

“Ну, сэр, ” сказал я, “ если говорить начистоту, то как насчет того парня, за которым вы послали нас охотиться на мейне прошлой ночью? Это был достаточно забавный роман, не так ли? Этот и вполовину не такой забавный ”.

“ Хватит, Джессоп! ” сердито сказал он. “ Я не потерплю никаких возражений. ” И все же что-то в его тоне подсказало мне, что я сама справилась с этим. Казалось, он сразу утратил уверенность в том, что я рассказываю ему сказку.

После этого, наверное, с полминуты он ничего не говорил. Я догадался, что он о чем-то напряженно думал. Когда он заговорил снова, речь шла о том, чтобы спустить Ординарца на палубу.

“Одному из вас придется спуститься с подветренной стороны и придержать его”, - заключил он.

Он повернулся и посмотрел вниз.

“ Ты принесешь этот гантлайн? - пропел он.

“Да, сэр”, - услышал я ответ одного из мужчин.

Мгновение спустя я увидел, как над крышей показалась голова мужчины. На шее у него был перекинут задний блок, а конец каната перекинут через плечо.

Очень скоро мы снарядили "гантлайн", и Том спустился на палубу. Затем мы отнесли его в кают-компанию и уложили на койку. Второй помощник послал за бренди и начал поить его изрядными дозами. В то же время двое матросов растирали ему руки и ноги. Вскоре он начал проявлять признаки того, что приходит в себя. Вскоре, после внезапного приступа кашля, он открыл глаза с удивленным, сбитым с толку видом. Затем он ухватился за край койки и сел, чувствуя головокружение. Один из матросов поддержал его, в то время как Второй помощник отступил назад и критически оглядел его. Мальчик покачнулся, сидя, и поднес руку к голове.

- На, - сказал Второй помощник, - выпей еще.

Том перевел дыхание и слегка поперхнулся, затем заговорил.

“Клянусь жвачкой! - сказал он. - У меня действительно болит голова”.

Он снова поднял руку и пощупал шишку у себя на лбу. Затем он наклонился вперед и обвел взглядом мужчин, сгрудившихся вокруг его койки.

- Что случилось? - спросил он как-то растерянно, словно не мог нас разглядеть.

“ В чем дело? он спросил снова.

- Это как раз то, что я хотел бы знать! - сказал Второй помощник, впервые заговорив с некоторой суровостью.

“ Я не дремал, пока шла работа? - Что? - с тревогой спросил Том.

Он умоляюще оглядел мужчин.

“Сдается мне, это свело его с ума”, - громко сказал один из мужчин.

“Нет”, - сказал я, отвечая на вопрос Тома. “у тебя был...”

“ Заткнись, Джессоп! ” быстро сказал Второй помощник, прерывая меня. “Я хочу услышать, что мальчик может сказать в свое оправдание”.

Он снова повернулся к Тому.

- Ты был в “фор ройял”, - подсказал он.

“ Я бы не сказал, что был, сэр, ” с сомнением произнес Том. Я видел, что он не понял, что имел в виду Второй помощник.

“ Но ты был там! ” сказал Второй с некоторым нетерпением. - Его относило ветром по течению, и я послал тебя наверх подложить под него прокладку.

- Плывете по течению, сэр? - тупо переспросил Том.

“ Да! уносит по течению. Разве я не говорю прямо?

Тупость внезапно исчезла с лица Тома.

“Так оно и было, сэр”, - сказал он, к нему вернулась память. “Чертов парус наполнился ветром. Это ударило меня прямо в лицо”.

Он на мгновение замолчал.

— Я полагаю... - начал он и снова замолчал.

“ Давай! ” сказал Второй помощник. - Выкладывай!

“ Я не знаю, сэр, ” сказал Том. — Я не понимаю...

Он снова заколебался.

- Это все, что я могу вспомнить, - пробормотал он и приложил руку к синяку на лбу, словно пытаясь что-то вспомнить.

В наступившей на мгновение тишине я расслышал голос Стаббинса.

- Ветра почти нет, - говорил он озадаченным тоном.

Послышался тихий ропот согласия со стороны окружающих мужчин.

Второй помощник ничего не сказал, и я с любопытством взглянул на него. Интересно, начинал ли он понимать, насколько бесполезно было пытаться найти какое-либо разумное объяснение случившемуся? Начал ли он, наконец, увязывать это с тем странным делом человека на мейне? Теперь я склонен думать, что так оно и было, потому что, несколько мгновений с сомнением глядя на Тома, он вышел из замка, сказав, что утром займется дальнейшим расследованием этого дела. Однако, когда наступило утро, он ничего подобного не сделал. Что касается того, что он сообщил о случившемся шкиперу, я сильно в этом сомневаюсь. Даже если он и сказал это, то, должно быть, очень небрежно, потому что больше мы ничего об этом не слышали, хотя, конечно, довольно тщательно обсудили это между собой.

Что касается Второго помощника, то даже сейчас я несколько озадачен его отношением к нам наверху. Иногда я думал, что он, должно быть, заподозрил нас в попытке сыграть с ним какую—то шутку - возможно, в то время он все еще наполовину подозревал, что один из нас каким-то образом связан с другим бизнесом. Или, опять же, он, возможно, пытался бороться с навязываемым ему убеждением, что в старом пакете действительно было что-то невозможное и отвратительное. Конечно, это всего лишь предположения.

А затем, почти сразу после этого, произошли дальнейшие события.

V

КОНЕЦ УИЛЬЯМСА

Как я уже говорил, среди нас, форрардов, было много разговоров о странном происшествии с Томом. Никто из мужчин не знал, что Уильямс и я видели, как это произошло. Стаббинс высказал свое мнение, что Том был сонным и пропустил веревку для ног. Том, конечно, ни в коем случае не хотел этого. Однако ему не к кому было обратиться, потому что в то время он был так же неосведомлен, как и остальные, о том, что мы видели, как над реей взметнулся парус.

Стаббинс настаивал, что вполне логично, что это не мог быть ветер. Там ничего такого не было, сказал он, и остальные мужчины согласились с ним.

“Ну, ” сказал я, “ я не знаю обо всем этом. Я немного склонен думать, что рассказ Тома - правда”.

“ Как ты добиваешься такого шума? - Не веря своим ушам, спросил Стаббинс. - Нет ничего лучше достаточного количества ветра.

“ А что насчет места на его лбу? - Спросил я в свою очередь. - И как ты собираешься это объяснить?

- Я думаю, он ударился туда, когда поскользнулся, - ответил он.

- Скорее всего, ерунда, - согласился старый Джаскетт, который сидел и курил на сундуке неподалеку.

“Ну, вы оба чертовски далеки от этого!” Вмешался Том, довольно разгоряченный. - Я не спал, и парус здорово меня задел.

- Не будь дерзким, молодой человек, - сказал Джаскетт.

Я снова присоединился.

“ Есть еще кое-что, Стаббинс, ” сказал я. “ Прокладка, на которой висел Том, находилась на задней стороне двора. Это выглядит так, как будто парус мог перевернуть его? Если бы было достаточно ветра, чтобы сделать одно, мне кажется, он мог бы сделать и другое ”.

“ Вы имеете в виду, что это было на сотню ярдов или на ховер-топ? - спросил он.

“ Чересчур, конечно. Более того, нижняя часть паруса свисала над кормовой частью реи, в бухте.

Стаббинс был явно удивлен этим, и прежде чем он успел высказать следующее возражение, заговорил Пламмер.

“ Ты это видел? - спросил он.

“ Я видел это! - Сказал я немного резко. — И Уильямс тоже; и, если уж на то пошло, второй помощник тоже.

Пламмер снова погрузился в молчание и закурил, а Стаббинс снова разразился гневной речью.

- Я думаю, Том, должно быть, ухватился за ножку и прокладку и вытащил их во двор, когда падал.

“ Нет! ” перебил Том. “ Прокладка была под парусом. Я даже не мог ее разглядеть. И не успел я ухватиться за край паруса, как он поднялся и ударил меня по лицу.

- Тогда откуда у тебя взялась старая прокладка, когда ты упал? - спросил Пламмер.

“ У него это не получилось, ” ответил я за Тома. “Она обернулась вокруг его запястья, и именно так мы нашли его повешенным”.

- Ты хочешь сказать, что “он еще не состарился” от гарскета? - осведомился Квойн, делая паузу, чтобы раскурить трубку.

“Конечно, знаю”, - сказал я. - Парень не станет висеть на веревке, если его хорошенько оглушили.

“ Ты богат, ” согласился Джок. - Здесь ты настоящий богач, Джессоп.

Куойн закончил раскуривать трубку.

“Я не знаю”, - сказал он.

Я пошел дальше, не замечая его.

“ В общем, когда мы с Уильямсом нашли его, он висел на прокладке, и она пару раз обернулась вокруг его запястья. И кроме того, как я уже говорил, нижняя часть паруса свисала с кормовой стороны реи, и вес Тома на прокладке удерживал ее там”.

“ Это чертовски странно, ” озадаченно произнес Стаббинс. “Похоже, нет никакого способа дать этому правильное шестнадцатеричное объяснение”.

Я взглянул на Уильямса, предлагая рассказать все, что мы видели; но он покачал головой, и после минутного раздумья мне показалось, что этим ничего не добьешься. У нас не было очень четкого представления о том, что произошло, и наши половинчатые факты и догадки только сделали бы случившееся еще более гротескным и неправдоподобным. Единственное, что можно было сделать, - это ждать и наблюдать. Если бы мы только могли заполучить что-то осязаемое, тогда мы могли бы надеяться рассказать все, что знали, не выставляя себя на посмешище.

Я резко очнулся от своих размышлений.

Стаббинс снова заговорил. Он спорил по этому поводу с одним из других мужчин.

— Видите ли, при полном отсутствии ветра это едва ли возможно, и все же...

Другой мужчина прервал меня каким-то замечанием, которого я не расслышал.

“Нет”, - услышал я ответ Стаббинса. “Я ошибаюсь в своих расчетах. Я ни капельки в этом не разбираюсь. Это слишком похоже на чертову сказку.

“ Посмотри на его запястье! - Сказал я.

Том протянул правую руку для осмотра. Она сильно распухла в том месте, где вокруг нее была обмотана веревка.

“ Да, ” признал Стаббинс. - Совершенно верно, но вам это ни о чем не говорит.

Я ничего не ответил. Как сказал Стаббинс, это “ни о чем не говорит“. И тут я опустил тему. Тем не менее, я рассказал вам это, чтобы показать, как этот вопрос рассматривался в фо'касле. Тем не менее, это не слишком долго занимало наши умы, ибо, как я уже сказал, произошли дальнейшие события.

Три следующие ночи прошли спокойно; а затем, на четвертую, все эти любопытные знаки и намеки внезапно достигли кульминации в чем-то необычайно мрачном. Тем не менее, все было настолько тонким и неосязаемым, и, действительно, таким было само дело, что только те, кто действительно соприкоснулся с вторгшимся страхом, казалось, действительно были способны понять весь ужас происходящего. Матросы, по большей части, начали говорить, что кораблю не повезло, и, конечно, как обычно! поговаривали о том, что на корабле был Иона. И все же я не могу сказать, что никто из мужчин не понимал, что во всем этом было что-то ужасное и пугающее; ибо я уверен, что некоторые понимали, хотя и немного; и я думаю, Стаббинс определенно был одним из них; хотя я уверен, что в то время он, знаете ли, не понимал и четверти реального значения, лежащего в основе нескольких странных событий, которые тревожили наши ночи. Казалось, он каким-то образом не смог уловить элемент личной опасности, который для меня и без того был очевиден. Я полагаю, ему не хватило воображения, чтобы собрать все воедино - проследить естественную последовательность событий и их развитие. Однако я, конечно, не должен забывать, что он ничего не знал об этих двух первых инцидентах. Если бы он это сделал, возможно, он стоял бы там, где стоял я. Как бы то ни было, он, казалось, вообще не протянул руку помощи, вы знаете, даже в том, что касалось Тома и фор роял. Однако теперь, после того, что я собираюсь вам рассказать, он, казалось, немного прозрел в темноте и осознал возможности.

Я хорошо помню четвертую ночь. Ночь была ясная, звездная и безлунная: по крайней мере, я думаю, что луны не было; или, во всяком случае, луна могла быть немногим больше тонкого полумесяца, поскольку время близилось к наступлению темноты.

Ветер немного стих, но все еще оставался устойчивым. Мы продвигались со скоростью примерно шесть или семь узлов в час. Это была наша средняя вахта на палубе, и корабль был полон дуновений и гула ветра наверху. Уильямс и я были единственными на главной палубе. Он курил, перегнувшись через флюгер, в то время как я расхаживал взад-вперед между ним и носовым люком. Стаббинс был начеку.

Два звонка пробили несколько минут, и я молила бога, чтобы было восемь и пора ложиться спать. Внезапно над головой раздался резкий треск, похожий на винтовочный выстрел. За ним немедленно последовал треск трепещущей на ветру парусины.

Уильямс отскочил от поручня и пробежал несколько шагов на корму. Я последовал за ним, и мы вместе посмотрели вверх, чтобы увидеть, что пропало. Я смутно разобрал, что фок-мачту снесло, и конец паруса кружился и стучал в воздухе, и каждые несколько мгновений по стальной рее раздавался удар, подобный удару огромной кувалды.

“Я думаю, это оторвалась скоба или одно из звеньев”, - крикнул я уильямсу, перекрывая шум паруса. “Это зрелище, которое поражает ярд”.

“ Да! ” крикнул он в ответ и пошел за веревкой. Я подбежал, чтобы помочь ему. В тот же момент я услышал голос Второго помощника на корме, который что-то кричал. Затем послышался топот бегущих ног, и остальная вахта и второй помощник почти одновременно оказались рядом с нами. Через несколько минут мы спустили рею и убрали парус. Затем Уильямс и я поднялись наверх, чтобы посмотреть, куда делась простыня. Все было во многом так, как я и предполагал; зрелище было в порядке, но из дужки вылезла булавка, а саму дужку заклинило в отверстии для снопов в рычаге реи.

Уильямс послал меня вниз за другой булавкой, а сам отогнул канат и закрепил его до конца листа. Вернувшись со свежей булавкой, я ввинтил ее в скобу, закрепил за канат и крикнул мужчинам, чтобы они потянули за веревку. Они так и сделали, и при втором рывке скоба отошла. Когда она поднялась достаточно высоко, я поднялся на т'галлант-ярд и держал цепь, пока Уильямс приковывал ее к зрелищу. Затем он снова натянул трос и крикнул Второму помощнику, что мы готовы отчаливать.

“Тебе лучше спуститься и дать им по морде”, - сказал он. - Я пойду в хлев и подожгу там камин.

“ Отлично, Уильямс, ” сказал я, забираясь в такелаж. - Не дай корабельному призраку сбежать вместе с тобой.

Это замечание я сделал в момент беззаботности, которая иногда посещает любого, кто находится наверху. На какое-то время я был в приподнятом настроении и совершенно свободен от чувства страха, которое так часто посещало меня в последнее время. Полагаю, это было связано со свежестью ветра.

- Там не один! - сказал он в своей удивительно короткой манере.

“ Что? - Спросил я.

Он повторил свое замечание.

Я внезапно стал серьезным. Реальность всех невероятных подробностей последних недель вернулась ко мне, яркая и чудовищная.

“Что вы имеете в виду, Уильямс?” Я спросил его.

Но он заткнулся и ничего не хотел говорить.

“ Что ты знаешь— как много ты знаешь? Я быстро продолжил. — Почему ты никогда не говорил мне, что ты...

Голос второго помощника резко прервал меня:

- А теперь наверх! Вы собираетесь заставить нас ждать всю ночь? Кто-нибудь из вас спустится и устроит нам драку с хальярдами. Другой оставайся на ногах и включай передачу.

- Есть, есть, сэр, - крикнул я в ответ.

Затем я поспешно повернулся к Уильямсу.

“ Послушай, Уильямс, ” сказал я. - Если ты думаешь, что тебе действительно опасно оставаться здесь одному — - Я колебался, подбирая слова, чтобы выразить то, что я имел в виду. Затем я продолжил. - Что ж, я, пожалуй, останусь с тобой.

Снова раздался голос второго помощника.

“ Ну же, кто-нибудь из вас! Шевелитесь! Что, черт возьми, вы делаете?

“ Иду, сэр! - Крикнул я.

“ Мне остаться? - Спросила я решительно.

“ Гарн! - сказал он. “ Не волнуйся. Я вытащу из нее эту чертову самоделку. Выкладывай. Я от них не в восторге.

Я ушел. Это были последние слова, которые Уильямс сказал кому-либо из живущих.

Я выбрался на палубу и направился к грузовым верфям.

Мы почти поставили мачту на рею, и Второй помощник поднял глаза на темные очертания паруса, готовый скомандовать “Страховать”, как вдруг раздался странный приглушенный крик Уильямса.

- Отличная тяга, ребята! - крикнул второй помощник.

Мы стояли молча и слушали.

“ Что это, Уильямс? - пропел он. - Вам все ясно?

Почти полминуты мы стояли, прислушиваясь, но ответа не последовало. Некоторые из мужчин впоследствии рассказывали, что заметили наверху странный дребезжащий и вибрирующий звук, который слабо перекрывал гул и завывание ветра. Как звук расшатывающихся веревок, которые натягивают друг на друга. Я не могу сказать, был ли этот шум действительно слышен, или это было что-то, чего не существовало вне их воображения. Я ничего не слышал об этом; но тогда я был на самом конце каната и дальше всего от носового такелажа; в то время как те, кто слышал это, были на носовой части талевых рей, поближе к вантам.

Второй помощник поднес руки ко рту.

“ У вас там все чисто? он снова крикнул.

Последовал ответ, невнятный и неожиданный. Он звучал примерно так:

“Черт с тобой,… Я стилизовал… Ты думал...водить... бл-бл-бл”. А потом наступила внезапная тишина.

Я изумленно уставился на тусклый парус.

“Он чокнутый!” - сказал Стаббинс, которому было велено оторваться от наблюдения и дать нам подтянуться.

“Он безумен, как цветущий аттер”, - сказал Куойн, стоявший по правую сторону от меня. “Он все это время был странным”.

“ Тишина! ” крикнул второй помощник. Затем:

-Уильямс!-позваля.

Ответа нет.

- Уильямс! - крикнул я громче.

По-прежнему никакого ответа.

Затем:

“ Черт бы тебя побрал, всклокоченный крокодил-кокни! Ты что, не слышишь? Ты что, совсем оглох?

Ответа не последовало, и Второй помощник повернулся ко мне.

- Прыгай наверх, теперь ловко, Джессоп, и посмотри, в чем дело!

“ Есть, сэр, ” сказал я и побежал к снастям. Мне стало немного не по себе. Неужели Уильямс сошел с ума? Он, конечно, всегда был немного забавным. Или — и эта мысль заставила меня вздрогнуть — видел ли он... — Я не договорил. Внезапно наверху раздался ужасающий крик. Я остановился, положив руку на ветрозащитный шест. В следующее мгновение что—то упало из темноты - тяжелое тело, которое ударилось о палубу рядом с ожидающими матросами с оглушительным грохотом и громким, звенящим, хриплым звуком, от которого меня затошнило. Несколько человек громко закричали от испуга и отпустили тяговые устройства, но, к счастью, стопор удержал их, и тяговые устройства не опустились. Затем на несколько секунд в толпе воцарилась мертвая тишина, и мне показалось, что в порывах ветра слышатся странные стонущие нотки.

Первым заговорил второй помощник. Его голос прозвучал так резко, что я вздрогнул.

- Кто-нибудь из вас, дайте прикурить, быстро!

Последовало секундное колебание.

- Ты, Тэмми, принеси одну из нактоузных ламп.

- Есть, есть, сэр, - ответил юноша дрожащим голосом и побежал на корму.

Меньше чем через минуту я увидел свет, приближающийся к нам по палубе. Мальчик бежал. Он подошел к нам и передал лампу Второму помощнику, который взял ее и направился к темной куче людей на палубе. Он держал фонарь перед собой и вглядывался в предмет.

“Боже мой!” - сказал он. “Это Уильямс!”

Он наклонился ниже со светом, и я разглядел детали. Уильямс был совершенно прав. Второй помощник приказал паре матросов поднять его и закрепить на люке. Затем он пошел на корму, чтобы позвать шкипера. Он вернулся через пару минут со старым флагом прапорщика, которым накрыл беднягу. Почти сразу же капитан поспешил вперед по палубе. Он отодвинул один конец знамени и посмотрел; затем спокойно положил его обратно, и Второй помощник в нескольких словах объяснил все, что мы знали.

- Не могли бы вы оставить его там, где он есть, сэр? - спросил он, рассказав все.

“ Ночь прекрасная, ” сказал капитан. - Можете оставить беднягу здесь.

Он повернулся и медленно пошел на корму. Человек, державший фонарь, повернул его так, чтобы было видно место, где Уильямс ударился о палубу.

Второй помощник резко заговорил.

- Кто-нибудь из вас, возьмите метлу и пару ведер.

Он резко повернулся и приказал Тэмми идти на ют.

Как только он увидел, что реевая мачта поднята, а канаты натянуты, он последовал за Тэмми. Он достаточно хорошо знал, что мальчику не следует позволять своим мыслям слишком сильно зацикливаться на бедняге в люке, и чуть позже я узнал, что он дал мальчику кое-что, чтобы занять его мысли.

После того, как они ушли на корму, мы отправились в кают-компанию. Все были угрюмы и напуганы. Некоторое время мы сидели на своих койках и на сундуках, и никто не произносил ни слова. Все часовые внизу спали, и никто из них не знал, что произошло.

Внезапно Пламмер, которому принадлежал штурвал, перешагнул через стиральную доску по правому борту в трюм.

“ Кстати, что случилось? - спросил он. - Уильямс сильно устал?

“Тсс!” Я сказал. “Ты разбудишь остальных. Кто сел за твой руль?”

“ Его прислала Тэмми—Вторая. Она сказала, что я могу пойти вперед и покурить. - он сказал, что Уильямс ”до самой осени".

Он замолчал и посмотрел через фо'касл.

- Где “е”? - озадаченно спросил он.

Я взглянул на остальных, но никто, казалось, не был склонен заводить разговор об этом.

- Он упал с такелажа “галант"! - Сказал я.

“ Где ’е”? - повторил он.

“ Разбит, - сказал я. - Он лежит на люке.

“ Мертва? - спросил он.

Я кивнул.

“ Я догадался, что случилось что-то очень плохое, когда увидел, что Старик вышел вперед. ”Кто это сделал", аппен?"

Он оглядел нас, сидящих молча и курящих.

“ Никто не знает, ” сказал я и взглянул на Стаббинса. Я заметил, что он с сомнением смотрит на меня.

После минутного молчания Пламмер заговорил снова.

“ Я слышал, как он визжал, когда был за рулем. ”должно быть, он поднялся наверх".

Стаббинс чиркнул спичкой и снова принялся раскуривать трубку.

“Что ты имеешь в виду?” спросил он, впервые заговорив.

Что я имею в виду? Ну, я не могу сказать. Может быть, ”e застрял" - это пальцы между реем и мачтой.

“ А как насчет ’ругается’ на второго помощника? Это потому, что ’у него заклинило’ пальцы? введите Quoin.

“Я никогда не слышал об этом”, - сказал Пламмер. “Ты слышал это?”

“ Я думаю, что все на этом чертовом корабле слышали его, ” ответил Стаббинс. “ И все же я не уверен, что он ругался со Вторым помощником. Сначала я подумал, что он сошел с ума и проклинает его; но теперь мне почему-то это кажется маловероятным. Не вижу причин, по которым он должен был идти ругать этого человека. Ругаться было не из-за чего. Более того, он, похоже, не разговаривал с нами на палубе — насколько я мог разобрать. - кстати, с кем бы он хотел поговорить со своим Секундантом о дне выплаты жалованья?

Он посмотрел туда, где я сидел. Джок, который спокойно курил на сундуке рядом со мной, медленно вытащил трубку из зубов.

“ Я думаю, ты недалек от истины, Стаббинс. Ты недалеко ушел, - сказал он, кивая головой.

Стаббинс все еще продолжал смотреть на меня.

“ Какая у тебя идея? - резко спросил он.

Возможно, это была моя фантазия, но мне показалось, что здесь было нечто более глубокое, чем простой смысл, который содержался в вопросе.

Я взглянул на него. Я сам не смог бы сказать, в чем заключалась моя идея.

“Я не знаю!” Я ответил, немного растерявшись. “Мне не показалось, что он ругался на Второго помощника. То есть, я бы сказал, после первой минуты.

“Только то, что я говорю”, - ответил он. — И еще одно: тебе не кажется чертовски странным, что Том чуть не упал на бегу, а потом это?

Я кивнул.

- С Томом все было бы в порядке, если бы не прокладка.

Он сделал паузу. Через мгновение он продолжил снова.

- Это было всего три или четыре ночи назад!

“ Ну, ” сказал Пламмер. - К чему вы клоните?

“ Ничего, ” ответил Стаббинс. - Честно говоря, это чертовски странно. Похоже, кораблю все-таки не повезло.

“Что ж”, - согласился Пламмер. “В последнее время все было немного забавно; а потом случилось то, что случилось прошлой ночью. В следующий раз, когда я поднимусь наверх, я буду держаться очень крепко”.

Старый Джаскетт вынул трубку изо рта и вздохнул.

“Почти каждую ночь что-то идет не так", - сказал он почти патетически. “Это так же отличается, как мел и сыр, от того, что было, когда мы отправлялись в это путешествие. Я думал, что все это эллинская чушь насчет того, что она тетушка; но, похоже, это не так.

Он остановился и отхаркнулся.

“ В ней нет привидений, ” сказал Стаббинс. — По крайней мере, не в том смысле, который вы имеете в виду...

Он помолчал, словно пытаясь уловить какую-то ускользающую мысль.

- А? - спросил Джаскетт в перерыве.

Стаббинс продолжил, не обратив внимания на вопрос. Казалось, он отвечал на какую-то наполовину сформировавшуюся мысль в своем собственном мозгу, а не на Джаскетта:

‘Дела идут странно, и сегодня у нас была плохая работа. Я ни капельки не понимаю, что Уильямс говорил о hup aloft. Мне иногда казалось, что у него что—то на уме...

Затем, после паузы примерно в полминуты, он сказал следующее:

- Кому он это говорил? - спросил я.

- А? - снова спросил Джаскетт с озадаченным выражением лица.

“ Я тут подумал, ” сказал Стаббинс, выбивая трубку о край ящика. - Возможно, ты прав, в конце концов.

VI

ЕЩЕ ОДИН ЧЕЛОВЕК За РУЛЕМ

Разговор затих. Мы все были угрюмы и потрясены, и я знаю, что мне, например, приходили в голову довольно неприятные мысли.

Внезапно я услышал свисток Секунданта. Затем по палубе разнесся его голос:

“Еще один человек за руль!”

“ Он зовет кого-нибудь на корму сменить руль, ” сказал Квойн, который подошел к двери послушать. - Тебе лучше поторопиться, Пламмер.

“ Который час? ” спросил Пламмер, вставая и выбивая трубку. “ Должно быть, скоро четыре склянки. ”следующее колесо оо, не так ли?"

“ Все в порядке, Пламмер, ” сказал я, вставая с сундука, на котором сидел. “ Я пойду. Это мое колесо, и ему нужно всего пара минут до четырех склянок.

Пламмер снова сел, а я вышел из кухни. Добравшись до юта, я встретил Тэмми с подветренной стороны, которая расхаживала взад-вперед.

“ Кто за рулем? - Спросил я его с удивлением.

“ Второй помощник, ” сказал он дрожащим голосом. - Он ждет, когда его сменят. Я расскажу тебе все об этом, как только у меня будет возможность.

Я прошел на корму к штурвалу.

- Кто это? - спросил Второй.

- Это Джессоп, сэр, - ответил я.

Он указал мне курс, а затем, не сказав больше ни слова, направился на ют. Во время перерыва я услышал, как он позвал Тэмми по имени, а затем в течение нескольких минут разговаривал с ним; хотя, что он говорил, я никак не мог расслышать. Со своей стороны, мне было чрезвычайно любопытно узнать, почему Второй помощник сел за штурвал. Я знал, что если бы это было просто из-за плохого управления со стороны Тэмми, ему бы и в голову не пришло сделать такое. Происходило что-то странное, о чем мне еще предстояло узнать; в этом я был уверен.

Вскоре Второй помощник оставил Тэмми и начал прохаживаться по наветренной стороне палубы. Однажды он прошел прямо на корму и, наклонившись, заглянул под рулевой ящик, но не сказал мне ни слова. Некоторое время спустя он спустился по трапу на главную палубу. Сразу после этого Тэмми подбежала к подветренной стороне колесного отсека.

“Я снова это видел!” - сказал он, задыхаясь от явной нервозности.

“ Что? - Спросил я.

“ Эта штука, ” ответил он. Затем он перегнулся через колесную коробку и понизил голос.

“Оно поднялось с моря с подветренной стороны”, — добавил он с таким видом, словно рассказывал что-то невероятное.

Я еще больше повернулся к нему, но было слишком темно, чтобы разглядеть его лицо как следует. Я внезапно охрип. “Боже мой!” Я подумал. И тогда я предпринял глупую попытку запротестовать, но он оборвал меня с какой-то нетерпеливой безнадежностью.

“Ради Бога, Джессоп, - сказал он, - убери все это! Это никуда не годится. Мне нужно с кем-нибудь поговорить, иначе я сойду с ума.

Я понял, насколько бесполезно было притворяться в каком-либо невежестве. На самом деле, на самом деле, я знал это с самого начала и избегал юношу именно из-за этого, как вы знаете.

“Продолжай, ” сказал я. - Я выслушаю, но вам лучше присмотреть за Вторым помощником; он может появиться в любую минуту.

Мгновение он ничего не говорил, и я увидел, как он украдкой оглядывает ют.

“ Продолжайте, ” сказал я. “ Вам лучше поторопиться, иначе он проснется раньше, чем вы пройдете половину. Что он делал за рулем, когда я подошел сменить его? Почему он отослал тебя от него?”

“Он этого не делал”, - ответил Тэмми, поворачивая ко мне лицо. “Я отошел от этого подальше”.

“Зачем?” - Спросил я.

“Подождите минутку, - ответил он, - и я расскажу вам все, как было. Вы знаете, что Второй помощник послал меня к штурвалу, после этого... — Он кивнул головой вперед.

“Да”, - сказал я.

“ Ну, я пробыл здесь минут десять или четверть часа, и мне было ужасно жаль Уильямса, и я пытался забыть обо всем этом и удержать корабль на прежнем курсе, и все такое; как вдруг я случайно взглянул на палубу и увидел, как он перелезает через поручни. Боже мой! Я не знал, что делать. Второй помощник стоял на носу, на полутьме, а я был здесь совсем один. Я чувствовал себя так, словно окоченел. Когда он поравнялся со мной, я отпустил штурвал, крикнул и отправил форрарда ко Второму помощнику. Он схватил меня и встряхнул, но я была так напугана, что не могла вымолвить ни слова. Я могла только показывать пальцем. Второй продолжал спрашивать меня: "Где?’ А потом, совершенно неожиданно, я обнаружил, что не могу видеть эту штуку. Я не знаю, видел ли он это. Я совсем не уверен, что видел. Он просто сказал мне, чтобы я, черт возьми, возвращался за руль и перестал выставлять себя дураком. Я прямо сказал, что не поеду. Поэтому он дунул в свисток и крикнул, чтобы кто-нибудь пошел на корму и забрал его. Затем он побежал и сам взялся за штурвал. Остальное ты знаешь.

“ Вы совершенно уверены, что не мысли об Уильямсе заставили вас вообразить, что вы что-то видели? - Спросил я, скорее для того, чтобы выиграть время на размышление, чем потому, что верил, что так оно и было.

“ Я думал, ты собираешься выслушать меня, серьезно! ” сказал он с горечью. “ Если ты мне не веришь, то что насчет парня, которого видел второй помощник? А как же Том? А как же Уильямс? Ради бога! не пытайся оттолкнуть меня, как в прошлый раз. Я чуть не сошел с ума от желания рассказать об этом кому-нибудь, кто выслушал бы меня и не засмеялся. Я мог вынести что угодно, но это одиночество. Ты хороший парень, не притворяйся, что не понимаешь. Скажи мне, что все это значит. Что это за ужасный человек, которого я видела дважды? Ты знаешь, что тебе что-то известно, и я верю, что ты боишься кому-либо рассказать, опасаясь, что над тобой будут смеяться. Почему бы тебе не рассказать мне? Тебе не нужно бояться моего смеха.

Он внезапно остановился. На мгновение я ничего не сказала в ответ.

- Не обращайся со мной как с ребенком, Джессоп! - воскликнул он с нескрываемой страстью.

“Я не буду”, - сказала я, внезапно решив рассказать ему все. - Мне так же сильно, как и тебе, нужно с кем-нибудь поговорить.

“ Тогда что же все это значит? - взорвался он. “ Они настоящие? Раньше я всегда думал, что все это выдумки о таких вещах.

“ Я уверен, что не понимаю, что все это значит, Тэмми, ” ответил я. “ Я в таком же неведении, как и ты. И я не знаю, реальны ли они — то есть не в том смысле, в каком мы считаем вещи реальными. Ты не знаешь, что я видел странную фигуру внизу, на главной палубе, за несколько ночей до того, как ты увидел это существо здесь, наверху.

“ Ты что” этого не видел? он быстро вмешался.

“Да”, - ответил я.

“ Тогда почему ты притворилась, что не слышала? - спросил он с упреком в голосе. “Ты не представляешь, в какое состояние ты меня привел, когда я был уверен, что видел это, а потом ты был так уверен, что ничего не было. В какой-то момент я подумал, что схожу с ума, пока Второй помощник не увидел, как этот человек поднимается по грот-мачте. Тогда я понял, что в том, что я видел, должно быть что-то особенное”.

“Я подумал, возможно, что если я скажу вам, что не видел этого, вы подумаете, что ошиблись”, - сказал я. “Я хотел, чтобы вы подумали, что это было воображение, или сон, или что-то в этом роде”.

“ И все это время вы знали о том другом существе, которое видели? - спросил он.

“Да”, - ответил я.

“Это было чертовски благородно с твоей стороны”, - сказал он. “Но ничего хорошего из этого не вышло”.

Он немного помолчал. Затем продолжил:

“Уильямс - это ужасно. Как ты думаешь, он что-то видел наверху?”

“ Я не знаю, Тэмми, ” сказал я. “ Невозможно сказать. Возможно, это был всего лишь несчастный случай. Я не решался сказать ему, что я на самом деле думаю.

“ Что он говорил о дне выплаты жалованья? Кому он это говорил?

“Я не знаю”, - снова сказал я. “Он всегда сходил с ума из-за того, что отнимал у нее день зарплаты. Ты знаешь, он намеренно остался в ней, когда все остальные ушли. Он сказал мне, что не собирается отказываться от этого ни для кого ”.

“ Зачем ушли остальные? - Спросил он. Затем, когда идея, казалось, осенила его... — Юпитер! как вы думаете, они что-то увидели и испугались? Это вполне возможно. Вы знаете, мы присоединились к ней только во Фриско. У нее не было подмастерьев при выезде. Наш корабль был продан, поэтому они отправили нас на борт сюда, чтобы мы вернулись домой”.

“ Возможно, и так, - сказал я. “Действительно, из того, что я слышал от Уильямса, я почти уверен, что он, например, догадывался или знал гораздо больше, чем мы можем себе представить”.

“ И теперь он мертв! - торжественно произнесла Тэмми. - Теперь мы никогда не сможем узнать это от него.

Несколько мгновений он молчал. Затем перешел на другую дорожку.

- А на вахте помощника капитана никогда ничего не случается?

“Да”, - ответил я. “В последнее время произошло несколько вещей, которые кажутся довольно странными. Кое-кто из его окружения говорил о них. Но он слишком упрям, чтобы что-то увидеть. Он просто проклинает своих парней и сваливает все на них.

“ И все же, ” настаивал он, “ похоже, в нашей страже происходит больше событий, чем в его — я имею в виду, более серьезных. Посмотри на сегодняшний вечер”.

- Ты же знаешь, у нас нет доказательств, - сказал я.

Он с сомнением покачал головой.

“Теперь мне всегда будет страшно подниматься ввысь”.

“Ерунда!” Я сказал ему. “Возможно, это был всего лишь несчастный случай”.

“ Не надо! ” сказал он. - Ты же знаешь, что на самом деле ты так не думаешь.

В тот момент я ничего не ответил, потому что очень хорошо знал, что он прав. Пару мгновений мы молчали.

Затем он заговорил снова:

- На корабле водятся привидения?

На мгновение я заколебался.

“Нет”, - сказал я, наконец. “Я так не думаю. Я имею в виду, не в этом смысле”.

- Тогда каким образом?

“ Ну, я сформулировал небольшую теорию, которая в одну минуту кажется разумной, а в следующую - опровергнута. Конечно, с такой же вероятностью все это неправильно; но это единственное, что, как мне кажется, вписывается во все те ужасные вещи, которые у нас были в последнее время ”.

- Продолжайте! - сказал он нетерпеливым, нервным движением.

“ Ну, у меня есть идея, что на корабле нет ничего, что могло бы причинить нам вред. Я даже не знаю, как это выразить, но, если я прав в том, что думаю, причиной всему является сам корабль”.

“ Что вы имеете в виду? - Спросил он озадаченно. - Вы хотите сказать, что на корабле все-таки водятся привидения?

“Нет!” Ответил я. “Я только что сказал вам, что не делал. Подожди, пока я не закончу то, что собирался сказать.

- Хорошо! - сказал он.

“ Насчет той штуки, которую вы видели сегодня вечером, ” продолжил я. - Вы говорите, она перебралась через подветренный борт на ют?

“Да”, - ответил он.

“Ну, то, что я видел, вышло из моря и вернулось в море”.

- Юпитер! - воскликнул он, а затем: - Да, продолжайте!“

“Моя идея заключается в том, что этот корабль открыт для того, чтобы эти твари могли подняться на борт”, - объяснил я. “Что это такое, я, конечно, не знаю. Они похожи на людей — во многих отношениях. Но— ну, Бог знает, что там в море. Хотя, конечно, мы не хотим выдумывать глупости. И потом, опять же, вы знаете, это кажется глупостью - называть что-либо глупостью. Так я продолжаю двигаться по своего рода благословенному кругу. Я ни капельки не знаю, из плоти они или из того, что мы должны называть призраками или духами.

“ Они не могут быть из плоти и крови, ” перебила Тэмми. “ Где они могут жить? Кроме того, тот, кого я увидел первым, я думал, что смогу видеть сквозь него. И этот последний — второй помощник увидел бы это. И они утонули бы...

- Не обязательно, - сказал я.

“ О, но я уверен, что это не так, ” настаивал он. — Это невозможно...

“Как и призраки — когда ты чувствуешь себя разумно”, - ответил я. “Но я не говорю, что они из плоти и крови; хотя, в то же время, я не собираюсь прямо говорить, что они призраки — по крайней мере, пока”.

“Откуда они берутся?” - спросил он довольно глупо.

“Из моря”, - сказал я ему. “Ты сам видел!”

“Тогда почему они не поднимаются на борт других судов?” - спросил он. “Как вы это объясняете?”

“В некотором смысле — хотя иногда это кажется странным — я думаю, что могу, согласно моей идее”, - ответил я.

- Как? - снова спросил он.

“ Ну, я полагаю, что этот корабль открыт, как я вам уже говорил - незащищен, беззащитен, или как вам больше нравится это называть. Я бы сказал, что разумно думать, что все вещи материального мира как бы отделены от нематериального; но в некоторых случаях барьер может быть разрушен. Вот что могло случиться с этим кораблем. И если это произошло, то он может быть беззащитен перед атаками существ, принадлежащих к какому-то другому состоянию существования ”.

“Что сделало ее такой?” - спросил он по-настоящему благоговейным тоном.

“Бог знает!” Я ответил. “Возможно, что-то связанное с магнитными напряжениями; но вы не поймете, а я, честно говоря, не понимаю. И, я полагаю, в глубине души я ни на минуту не верю, что это что-то подобное. Я не так устроен. И все же я не знаю! Возможно, на борту нее было совершено что-то гнусное. Или, опять же, более вероятно, что это куча чего-то, выходящего за рамки всего, что я знаю.

“Если они нематериальны, тогда они духи?” спросил он.

“Я не знаю”, - сказал я. “Знаешь, так трудно сказать, что я на самом деле думаю. У меня странная идея, что моему головному убору нравится думать о хорошем, но я не верю, что мой животик в это верит”.

- Продолжай! - сказал он.

“Хорошо”, - сказал я. “Предположим, что земля была населена двумя видами жизни. Мы - один, а они - другой”.

- Продолжай! - сказал он.

“Хорошо”, - сказал я. “Разве ты не видишь, что в нормальном состоянии мы можем быть не способны оценить реальность другого? Но они могут быть для них такими же реальными и материальными, как мы для себя. Понимаешь?”

“Да”, - сказал он. “Продолжай!”

“Что ж”, - сказал я. “Земля может быть для них такой же реальной, как и для нас. Я имею в виду, что для них это может иметь такие же материальные качества, как и для нас; но ни один из нас не мог оценить реальность другого или качество реальности земли, которое было реальным для другого. Это так трудно объяснить. Неужели ты не понимаешь?”

“Да”, - сказал он. “Продолжай!”

“ Ну, если бы мы находились в том, что я бы назвал здоровой атмосферой, мы были бы совершенно не в силах ни увидеть, ни почувствовать их, ни вообще что-либо еще. И с ними то же самое; но чем больше мы становимся такими, тем более реальными они могут стать для нас. Понимаете? То есть, тем больше мы должны становиться способными ценить их материальность. Вот и все. Я не могу выразиться яснее”.

“ Тогда, в конце концов, ты действительно думаешь, что они призраки или что-то в этом роде? - Спросила Тэмми.

“Полагаю, до этого доходит”, - ответил я. “Я имею в виду, что, в любом случае, я не думаю, что это наши представления из плоти и крови. Но, конечно, глупо много говорить; и, в конце концов, вы должны помнить, что я могу быть совершенно неправ.

“ Я думаю, вам следует рассказать все это Второму помощнику, ” сказал он. - Если все действительно так, как ты говоришь, корабль следует загнать в ближайший порт и хорошенько сжечь.

“ Второй помощник ничего не смог бы сделать, ” ответил я. - Даже если бы он во все это поверил, в чем мы не уверены.

“Возможно, и нет”, - ответила Тэмми. “Но если бы вы смогли заставить его поверить в это, он, возможно, объяснил бы все Шкиперу, и тогда можно было бы что-то предпринять. Это и так небезопасно.

- Над ним бы только снова посмеялись, - сказал я довольно безнадежно.

“ Нет, ” сказала Тэмми. - Только не после того, что произошло сегодня вечером.

“ Возможно, и нет, ” с сомнением ответил я. И как раз в этот момент Второй помощник вернулся на ют, и Тэмми отошла от рулевого отсека, оставив меня с тревожным чувством, что я должен что-то предпринять.

VII

ПРИХОД ТУМАНА И ТО, ЧТО ОН ПРЕДВЕЩАЛ

Мы похоронили Уильямса в полдень. Бедняга! Это было так неожиданно. Весь день мужчины были встревожены и мрачны, и было много разговоров о том, что на борту находится Иона. Если бы они только знали то, что знали Тэмми, я и, возможно, Второй помощник!

А потом появилось следующее — туман. Сейчас я не могу вспомнить, в тот ли день, когда мы похоронили Уильямса, мы впервые увидели его, или на следующий день после.

Когда я впервые заметил это, как и все остальные на борту, я принял это за какую-то дымку из-за солнечного жара, потому что когда это произошло, было уже совсем светло.

Ветер стих до легкого бриза, и я вместе с Пламмером возился с основным такелажем, устанавливая захваты.

“Выглядит так, как будто ты середнячок”, - заметил он.

“Да”, - сказал я и на какое-то время не обратил на это внимания.

Вскоре он заговорил снова:

- Это становится совсем “ази”! - и по его тону было видно, что он удивлен.

Я быстро подняла глаза. Сначала я ничего не могла разглядеть. Потом я поняла, что он имел в виду. Воздух имел волнистый, странный, неестественный вид; что-то вроде нагретого воздуха над верхней частью трубы двигателя, который часто можно увидеть, когда не выходит дым.

“Должно быть, из-за жары”, - сказал я. “Хотя я не помню, чтобы когда-либо видел что-то подобное раньше”.

- И я тоже, - согласился Пламмер.

Не прошло и минуты, как я снова поднял глаза и с удивлением обнаружил, что весь корабль окружен тонкой дымкой, которая полностью скрывала горизонт.

“ Ей-богу! Пламмер, - сказал я. - Как странно!

“ Да, ” сказал он, оглядываясь. — Я никогда раньше не видел ничего подобного - по крайней мере, в этих краях.

“Жара бы так не поступила!” Сказал я.

—Н-нет, - с сомнением произнес он.

Мы снова продолжили нашу работу, время от времени обмениваясь одним—двумя странными словами. Вскоре, после недолгого молчания, я наклонился вперед и попросил его передать меня на шпиль. Он наклонился и поднял ее с палубы, куда она упала. Когда он протягивал ее мне, я увидел, как невозмутимое выражение его лица внезапно сменилось выражением полного удивления. Он открыл рот.

“ Клянусь жвачкой! - воскликнул он. - Она исчезла.

Я быстро обернулся и посмотрел. Так оно и было — все море было чистым и ярким до самого горизонта.

Я уставился на Пламмера, а он на меня.

“Ну, я потрясен!” - воскликнул он.

Не думаю, что я что-либо ответил, потому что у меня возникло внезапное, странное чувство, что что-то здесь не так. А потом, через минуту, я обозвал себя ослом; но на самом деле я не мог избавиться от этого чувства. Я еще раз внимательно посмотрел на море. У меня было смутное представление, что что-то изменилось. Море почему-то выглядело ярче, а воздух прозрачнее, подумал я, и мне чего-то не хватало; но, знаете, не так уж много. И только пару дней спустя я понял, что на горизонте появилось несколько судов, которые были хорошо видны до того, как рассеялся туман, а теперь исчезли.

В течение остальной части вахты, да и вообще всего дня, больше не было никаких признаков чего-либо необычного. Только когда наступил вечер (это было во вторую собачью вахту). Я увидел, как слегка поднимается туман — сквозь него пробивалось заходящее солнце, тусклое и нереальное.

Тогда я точно знал, что это не было вызвано высокой температурой.

И это было началом всего.

На следующий день я все время, пока находился на палубе, внимательно наблюдал за происходящим, но атмосфера оставалась ясной. Тем не менее, я слышал от одного из парней, несущих вахту помощника капитана, что часть времени, пока он был за штурвалом, все было как в тумане.

“Приходишь и уходишь”, типа того, - описал он это мне, когда я спросил его об этом. Он подумал, что это, возможно, из-за жары.

Но, хотя я знал обратное, я не стал ему противоречить. В то время никто, даже Пламмер, казалось, не придавал большого значения этому вопросу. И когда я упомянул об этом Тэмми и спросил его, заметил ли он это, он только заметил, что это, должно быть, была жара, или же солнце нагнетало воду. Я оставил все как есть, потому что ничего не добился бы, предположив, что в этой штуке есть нечто большее.

Затем, на следующий день, произошло нечто, заставившее меня задуматься больше, чем когда-либо, и показавшее, насколько я был прав, считая туман чем-то неестественным. Это было таким образом.

Пробило пять склянок утренней вахты с восьми до двенадцати. Я стоял за штурвалом. Небо было совершенно ясным — ни облачка даже на горизонте. Стоять за штурвалом было жарко, потому что ветра почти не было, и меня клонило в сон. Второй помощник был внизу, на главной палубе, с матросами, проверял, не сделано ли что-нибудь, что он хотел сделать; так что я был на юте один.

Вскоре, из-за жары и палящего прямо на меня солнца, мне захотелось пить; и, за неимением чего-нибудь получше, я вытащил кусочек пробки, который был у меня с собой, и откусил кусочек; хотя, как правило, это не входит в мои привычки. Немного погодя, что вполне естественно, я огляделся в поисках плевательницы, но обнаружил, что ее там нет. Вероятно, ее вынесли на передний план, когда мыли палубы, чтобы почистить их. Итак, поскольку на юте никого не было, я оставил штурвал и подошел к гакбалке на корме. Именно так я увидел нечто совершенно немыслимое — полностью оснащенный корабль, идущий левым галсом, в нескольких сотнях ярдов от нас по правому борту. Легкий бриз едва наполнял его паруса, и они хлопали, когда судно поднималось на волне моря. Казалось, что оно очень мало продвигается по воде, определенно не более узла в час. Далеко на корме, с гафеля, свисала гирлянда флажков. Очевидно, она подавала нам сигналы. Все это я увидел в мгновение ока, и я просто стоял и смотрел, пораженный. Я был поражен, потому что не видел ее раньше. Из-за этого легкого ветерка я знал, что она, должно быть, была в поле зрения по крайней мере пару часов. И все же я не мог придумать ничего разумного, чтобы удовлетворить свое удивление. Она была там - в этом я был уверен. И все же, как она попала туда так, что я не видел ее раньше?

Внезапно, пока я стоял и смотрел, я услышал, как колесо позади меня быстро завертелось. Инстинктивно я подскочил, чтобы ухватиться за спицы, потому что не хотел, чтобы рулевое управление заклинило. Затем я снова обернулся, чтобы еще раз взглянуть на другой корабль; но, к моему крайнему замешательству, не было никаких признаков его присутствия — ничего, кроме спокойного океана, простиравшегося до далекого горизонта. Я слегка моргнула и откинула волосы со лба. Затем я снова уставился туда; но от нее не осталось и следа — ничего, вы знаете; и абсолютно ничего необычного, кроме слабого, трепетного сотрясения воздуха. И пустая гладь моря, простирающаяся повсюду до самого горизонта.

Неужели она потерпела крах? Я спросил себя, вполне естественно; и на мгновение я действительно задумался. Я обыскал море в поисках обломков, но там не было ничего, даже курятника или предмета палубной мебели; и поэтому я отбросил эту идею, как невозможную.

Затем, пока я стоял, мне в голову пришла другая мысль или, возможно, интуиция, и я серьезно спросил себя, не может ли этот исчезающий корабль быть каким-то образом связан с другими странными явлениями. Тогда мне пришло в голову, что сосуд, который я видел, не был чем-то реальным и, возможно, не существовал вне моего собственного мозга. Я серьезно обдумал эту идею. Это помогло объяснить происходящее, и я не мог придумать ничего другого, что могло бы помочь. Если бы она была настоящей, я был уверен, что другие люди на борту увидели бы ее задолго до меня — я немного запутался, пытаясь сообразить это; а потом, внезапно, реальность другого корабля вернулась ко мне — каждый канат, и парус, и рангоут, вы знаете. И я вспомнил, как она поднялась на волне моря и как паруса захлопали на легком ветерке. И гирлянду флажков! Она подавала сигналы. В этот последний момент я обнаружил, что так же невозможно поверить, что она была ненастоящей.

Я дошел до этой точки нерешительности и стоял спиной, частично повернувшись к штурвалу. Я крепко держал его левой рукой, пока смотрел на море, пытаясь найти что-нибудь, что помогло бы мне понять.

Внезапно, пока я вглядывался, мне показалось, что я снова вижу корабль. Теперь она была больше на перекладине, чем на четверти; но я мало думал об этом, пораженный тем, что снова увидел ее. Я уловил ее лишь мельком — тусклую и колеблющуюся, как будто я смотрел на нее сквозь завихрения нагретого воздуха. Затем она стала расплывчатой и снова исчезла; но теперь я был убежден, что она была настоящей и была в поле зрения все это время, если бы я мог ее видеть. Этот странный, тусклый, колеблющийся вид на что-то натолкнул меня на мысль. Я вспомнил странный, волнистый вид воздуха несколькими днями ранее, как раз перед тем, как корабль окутал туман. И в моем сознании я соединил эти два факта. В другом пакете не было ничего странного. Странность была с нами. Это было что-то, что окружало (или окружало) наш корабль, что мешало мне - или, на самом деле, любому другому человеку на борту - увидеть того другого. Было очевидно, что она могла видеть нас, о чем свидетельствовали ее сигналы. Совершенно неуместным образом я задался вопросом, что думают люди на борту о нашем явно намеренном игнорировании их сигналов.

После этого я задумался о странности всего этого. Даже в эту минуту они могли ясно видеть нас; и все же, насколько мы могли судить, весь океан казался пустым. В то время мне казалось, что это самое странное, что могло с нами случиться.

И тут мне в голову пришла свежая мысль. Как долго мы были в таком состоянии? Несколько мгновений я был озадачен. Только теперь я вспомнил, что утром того дня, когда появился туман, мы видели несколько судов; и с тех пор мы ничего не видели. Это, мягко говоря, должно было бы показаться мне странным, поскольку некоторые другие пакеты направлялись домой вместе с нами и держали тот же курс. Следовательно, при хорошей погоде и почти безветрии они должны были все время быть в поле зрения. Это рассуждение, как мне показалось, безошибочно показывает какую-то связь между наступлением тумана и нашей неспособностью видеть. Так что вполне возможно, что мы находились в этом необычайном состоянии слепоты почти три дня.

В моем сознании всплыл последний проблеск того корабля, стоявшего в квартале. И, я помню, меня посетила любопытная мысль, что я смотрел на нее из какого-то другого измерения. Знаете, какое-то время я действительно верил в тайну этой идеи и в то, что она может быть настоящей правдой, которая захватила меня; вместо того чтобы я просто осознал все, что это может означать. Казалось, это так точно выражало все наполовину определенные мысли, которые пришли с тех пор, как я увидел ту, другую пачку с четвертаком.

Внезапно позади меня послышался шелест парусов, и в то же мгновение я услышал, как Шкипер сказал:

- Куда, черт возьми, ты ее потащил, Джессоп?

Я резко повернулся к штурвалу.

— Я не знаю, сэр, - запинаясь, пробормотал я.

Я даже забыл, что сижу за рулем.

“Не знаю!” - заорал он. “Я чертовски уверен, что ты не знаешь. Правь на руль, дурак. Ты застигнешь нас всех врасплох!”

“ Есть, есть, сэр, ” ответил я и повернул штурвал. Я сделал это почти машинально, потому что все еще был ошеломлен и еще не успел прийти в себя.

В течение следующих полминуты я лишь смутно осознавал, что Старик разглагольствует надо мной. Это чувство замешательства прошло, и я обнаружил, что тупо смотрю в нактоуз, на карту компаса, хотя до этого совершенно не осознавал этого факта. Теперь, однако, я увидел, что корабль возвращается на прежний курс. Одному богу известно, насколько он сбился с курса!

С осознанием того, что я почти застал корабль врасплох, пришло внезапное воспоминание об изменении положения другого судна. Она появилась последней на перекладине, а не на четверти. Однако теперь, когда мой мозг начал работать, я увидел причину этой очевидной и до тех пор необъяснимой перемены. Это было связано, конечно, с тем, что мы вынырнули до того, как подняли другой пакет на перекладину.

Любопытно, как все это промелькнуло у меня в голове и привлекло мое внимание — хотя и лишь на мгновение — перед лицом бушующего шкипера. Думаю, я едва ли осознавал, что он все еще кричит на меня. В любом случае, следующее, что я помню, он тряс меня за руку.

“Что с тобой такое, чувак?” он кричал. А я просто смотрел ему в лицо, как осел, не говоря ни слова. Знаете, я все еще казался неспособным к настоящей, разумной речи.

“ Ты что, совсем сбрендил? он продолжал кричать. “ Ты что, сумасшедший? У тебя был солнечный удар? Говори, ты, разинувший рот идиот!”

Я попытался что-то сказать, но слова не доходили до меня.

“ Я—я-я— ” начал я и тупо замолчал. На самом деле со мной все было в порядке; но я был так ошеломлен тем, что узнал; и, знаете, в каком-то смысле мне казалось, что я почти вернулся издалека.

“Ты сумасшедшая!” - снова сказал он. Он повторил это утверждение несколько раз, как будто это было единственное, что в достаточной степени выражало его мнение обо мне. Затем он отпустил мою руку и отступил на пару шагов.

“ Я не сумасшедший! - Воскликнул я, внезапно задохнувшись. - Я не сумасшедший, сэр, не больше, чем вы.

“ Тогда какого черта ты не отвечаешь на мои вопросы? ” сердито крикнул он. “ Что с тобой такое? Что ты делал с кораблем? Отвечай мне сейчас же!”

“ Я смотрел на тот корабль по правому борту, сэр, - выпалил я. — Он подавал сигналы...

“ Что?! ” недоверчиво перебил он меня. - Какой корабль?

Он быстро повернулся и окинул взглядом квартал. Затем снова повернулся ко мне.

“ Никакого корабля нет! Что вы имеете в виду, пытаясь раскрутить такую штуковину?

“ Есть, сэр, ” ответил я. — Это там, - указал я.

“Придержи язык!” - сказал он. “Не говори мне ерунды. Ты думаешь, я слепой?”

- Я видел это, сэр, - настаивал я.

“ Не смей мне перечить! ” рявкнул он с внезапной вспышкой гнева. - Я этого не потерплю!

Затем, так же внезапно, он замолчал. Он сделал шаг ко мне и пристально посмотрел в лицо. Я думаю, старый осел подумал, что я немного сошел с ума; как бы то ни было, не сказав больше ни слова, он направился к выходу на ют.

- Мистер Тюлипсон, - пропел он.

- Да, сэр, - услышал я ответ Второго помощника.

- Пошлите другого человека к штурвалу.

-Очень хорошо, сэр, - ответил Второй.

Через пару минут старый Джаскетт подошел сменить меня. Я объяснил ему курс, и он повторил его.

“ Как дела, приятель? - спросил он меня, когда я отошел от решетки.

“ Ничего особенного, ” сказал я и пошел на нос, туда, где на полутьме стоял Шкипер. Я продиктовал ему курс, но ворчливый старый черт не обратил на меня никакого внимания. Спустившись на главную палубу, я поднялся на Вторую и продиктовал ему курс. Он ответил мне достаточно вежливо, а затем спросил, что я делал, чтобы поддержать Старика.

- Я сказал ему, что по правому борту находится корабль, который подает нам сигнал, - сказал я.

- Там нет никакого корабля, Джессоп, - ответил Второй помощник, глядя на меня со странным, непроницаемым выражением.

“ Есть, сэр, ” начал я. — Я...

“ Хватит, Джессоп! - сказал он. “ Иди на нос и покури. Я хочу, чтобы ты помог мне с этими веревками. Тебе лучше захватить с собой на корму сервировочный молоток, когда придешь.

Я на мгновение заколебался, отчасти из-за гнева, но больше, я думаю, из-за сомнений.

- Есть, есть, сэр, - пробормотал я наконец и пошел вперед.

VIII

ПОСЛЕ ПРИХОДА ТУМАНА

После прихода тумана события, казалось, развивались довольно быстро. В следующие два-три дня произошло многое.

Вечером того дня, когда шкипер отослал меня от штурвала, наша вахта на палубе была с восьми до двенадцати, а мой вахтенный - с десяти до двенадцати.

Медленно расхаживая взад-вперед по фо'касл-хед, я думал об утреннем происшествии. Сначала мои мысли были о Старике. Я проклинал его про себя за то, что он упрямый старый дурак, пока мне не пришло в голову, что если бы я был на его месте и, выйдя на палубу, застал корабль почти врасплох, а парня за штурвалом, уставившегося в море, вместо того чтобы заниматься своими делами, я бы наверняка поднял шумный скандал. И потом, я был ослом, рассказав ему о корабле. Я бы никогда так не поступил, если бы не был немного сбит с толку. Скорее всего, старик решил, что я сошел с ума.

Я перестал думать о нем и стал гадать, почему Второй помощник так странно посмотрел на меня утром. Догадался ли он о большей части правды, чем я предполагал? И если это было так, то почему он отказался выслушать меня?

После этого я принялся ломать голову над туманом. Я много думал об этом в течение дня. Одна идея мне очень понравилась. Дело было в том, что реальный, видимый туман был материализованным выражением необычайно тонкой атмосферы, в которой мы двигались.

Внезапно, когда я ходил взад-вперед, время от времени поглядывая на море (которое было почти спокойным), мой глаз уловил отблеск света в темноте. Я стоял неподвижно и смотрел. Я подумал, что это был свет корабля. В таком случае мы больше не были окутаны той необычной атмосферой. Я наклонился вперед и обратил на это свое самое пристальное внимание. Тогда я увидел, что это, несомненно, был зеленый огонек судна слева по носу. Было ясно, что оно намерено пересечь наш нос. Более того, она была в опасной близости — размер и яркость ее света свидетельствовали об этом. Пока мы были на свободе, ее тащили за собой, так что, конечно, мы должны были убраться с ее пути. Я мгновенно обернулся и, поднеся руки ко рту, окликнул Второго помощника:

- Огонь по левому борту, сэр.

В следующее мгновение его окликнули в ответ:

-Местонахождение?

“Он, должно быть, слепой”, - сказал я себе.

- Примерно два румба по носу, сэр, - выкрикнул я.

Затем я обернулся, чтобы посмотреть, поменяла ли она вообще свое положение. Однако, когда я подошел посмотреть, света видно не было. Я подбежал к носу, перегнулся через поручни и вгляделся, но там ничего не было - абсолютно ничего, кроме окружавшей нас темноты. Возможно, несколько секунд я стоял так, и у меня возникло подозрение, что все это было практически повторением утреннего происшествия. Очевидно, неосязаемое нечто, окружавшее корабль, на мгновение рассеялось, позволив мне увидеть свет впереди. Теперь оно снова закрылось. И все же, мог я видеть или нет, я не сомневался в том, что впереди было судно, и очень близко. Мы могли налететь на него в любую минуту. Моя единственная надежда заключалась в том, что, видя, что мы не убираемся с ее пути, она подняла руль, чтобы пропустить нас, с намерением затем пройти под нашей кормой. Я ждал, довольно взволнованный, наблюдая и прислушиваясь. Затем, совершенно неожиданно, я услышал приближающиеся по палубе шаги, форрард и подмастерье, который вел хронометраж, поднялись на борт "фо'касл хед".

“ Второй помощник говорит, что не видит никакого маяка ”Джессоп", - сказал он, подходя туда, где я стоял. - Где он?

“Я не знаю”, - ответил я. “Я сам потерял его из виду. Это был зеленый свет, примерно в паре румбов по левому борту. Это казалось довольно близким.

“Возможно, у них погасла лампа”, - предположил он, с минуту или около того пристально вглядываясь в ночь.

- Возможно, - сказал я.

Я не сказал ему, что свет был так близко, что даже в темноте мы должны были разглядеть сам корабль.

“ Вы совершенно уверены, что это был свет, а не звезда? с сомнением спросил он после еще одного долгого разглядывания.

“О! нет, ” сказал я. “Возможно, это была луна, теперь я начинаю думать об этом”.

“Не порть”, - ответил он. “Ошибиться достаточно легко. Что мне сказать второму помощнику?”

- Конечно, скажите ему, что она исчезла!

“ Куда едем? - спросил он.

“Откуда, черт возьми, мне знать?” Я сказал ему. “Не задавай глупых вопросов!”

- Ладно, держи тряпку при себе, - сказал он и пошел на корму доложиться Второму помощнику.

Возможно, через пять минут я снова увидел свет. Она была широкой на носу и достаточно ясно говорила мне, что она подняла руль, чтобы спастись от того, что ее сбили. Я не стал ждать ни минуты, а крикнул второму помощнику, что примерно в четырех румбах по левому борту горит зеленый свет. Клянусь Юпитером! должно быть, мы были на волосок от гибели. Свет, казалось, был не более чем в сотне ярдов от нас. К счастью, нам не пришлось долго плыть по воде.

“Теперь, ” подумал я про себя, “ Второй увидит эту штуку. И, возможно, мистер Блуминг Прентис сможет дать звезде ее настоящее имя”.

Как только эта мысль пришла мне в голову, свет померк и исчез; и я услышал голос Второго помощника.

“Куда?” он что-то напевал.

“Он снова исчез, сэр”, - ответил я.

Минуту спустя я услышал, как он идет по палубе.

Он добрался до подножия трапа правого борта.

- Где ты, Джессоп? - спросил он.

- Здесь, сэр, - сказал я и подошел к верхней ступеньке трапа.

Он медленно поднялся на голову фо'касла.

“Что это ты там распевала про свет?” спросил он. “Просто укажи точно, где ты это видел в последний раз”.

Я так и сделал, и он подошел к левому поручню и уставился в ночь, но ничего не увидел.

“Он исчез, сэр”, - осмелился я напомнить ему. “Хотя я видел это уже дважды — один раз, примерно в паре точек от носа, и в последний раз, далеко от носа; но оба раза это исчезало почти сразу”.

“ Я ничего не понимаю, Джессоп, ” сказал он озадаченным голосом. - Вы уверены, что это был корабельный фонарь?

“ Да, сэр. Зеленый свет. Это было совсем близко.

“ Я не понимаю, ” повторил он. “ Сбегай на корму и попроси подмастерье передать тебе мой ночной бинокль. Будь как можно умнее”.

- Есть, сэр, - ответил я и побежал на корму.

Меньше чем через минуту я вернулся с его биноклем, и он некоторое время смотрел в него на море с подветренной стороны.

Внезапно он отбросил их в сторону и повернулся ко мне с неожиданным вопросом:

“ Куда она ушла? Если она так быстро изменила направление, то, должно быть, очень близко. Мы должны были бы видеть ее рангоуты и паруса, или свет в ее каюте, или свет на нактоузе, или что-нибудь еще!”

- Это странно, сэр, - согласился я.

“Чертовски странно”, - сказал он. “Настолько чертовски странно, что я склонен думать, что вы совершили ошибку”.

“ Нет, сэр. Я уверен, что это был свет.

“ Тогда где же корабль? - спросил он.

“ Не могу сказать, сэр. Это как раз то, что меня озадачивает.

Второй ничего не сказал в ответ, но пару раз быстро повернул голову через фок—касл, остановившись у левого поручня и еще раз взглянув в подветренную сторону через бинокль ночного видения. Примерно с минуту он стоял там. Затем, не говоря ни слова, спустился по подветренному трапу и прошел по главной палубе на ют.

“Он здорово озадачен”, - подумал я про себя. “Или же он думает, что у меня разыгралось воображение”. В любом случае, я предполагал, что он так и подумает.

Через некоторое время я начал задаваться вопросом, имел ли он, в конце концов, хоть какое-то представление о том, что может быть правдой. В одну минуту я был уверен, что он догадался, а в следующую я был так же уверен, что он ни о чем не догадывается. У меня случился один из моих приступов, когда я спросил себя, не лучше ли было рассказать ему все. Мне показалось, что он, должно быть, увидел достаточно, чтобы склониться к тому, чтобы выслушать меня. И все же я ни в коем случае не мог быть уверен. Возможно, я просто выставлял себя ослом в его глазах. Или заставить его думать, что я чокнутая.

Я прогуливался по фо'касл-хед с таким чувством, когда увидел свет в третий раз. Он был очень ярким и большим, и я мог видеть, как он движется, пока я наблюдал. Это снова показало мне, что он, должно быть, очень близко.

“Конечно, - подумал я, - второй помощник должен увидеть это сейчас сам”.

На этот раз я не стал кричать сразу. Я подумал, что позволю Второму самому убедиться, что я не ошибся. Кроме того, я не собирался рисковать тем, что он снова исчезнет в тот момент, когда я заговорил. Я наблюдал за ним с полминуты, и не было никаких признаков его исчезновения. Каждое мгновение я ожидал услышать оклик Второго помощника, свидетельствующий о том, что он наконец заметил это; но ничего не последовало.

Я больше не мог этого выносить и подбежал к поручню на задней части головы фо'касла.

“ Зеленый свет чуть позади луча, сэр! - Крикнул я во весь голос.

Но я ждал слишком долго. Даже когда я закричал, свет потускнел и исчез.

Я топнул ногой и выругался. Эта тварь выставляла меня дураком. И все же у меня была слабая надежда, что те, кто был на корме, заметили его как раз перед тем, как он исчез; но я знал, что это было напрасно, как только я услышал голос Секунданта.

- К черту Свет! - крикнул он.

Затем он дунул в свисток, и один из матросов выбежал из трюма на корму посмотреть, чего он хочет.

“Чей следующий дозорный?” Я услышал, как он спросил.

- У Джаскетта, сэр.

“ Тогда скажи Джаскетту, чтобы он немедленно сменил Джессопа. Ты слышишь?

- Слушаюсь, сэр, - ответил мужчина и вышел вперед.

Через минуту Джаскетт наткнулся на голову фо'касла.

“ Как дела, приятель? сонно спросил он.

“ Это тот дурак, Второй помощник! - крикнул я свирепо. “Я трижды докладывал ему о свете, и, поскольку слепой дурак этого не видит, он послал тебя сменить меня!”

“ Где это, приятель? - спросил он.

Он оглянулся на темное море.

- Я не вижу никакого света, - заметил он через несколько мгновений.

“Нет”, - сказал я. “Он исчез”.

- А? - спросил он.

“ Он исчез! - Раздраженно повторил я.

Он повернулся и молча посмотрел на меня сквозь темноту.

“ Я бы пошел и поспал, приятель, ” сказал он наконец. “ Я сам был таким. Нет ничего лучше дремоты, когда ты в таком состоянии.

“Что?” Я не понял. “Например?”

“ Все в порядке, приятель. Утром с тобой все будет в порядке. Не беспокойся обо мне. ” Его тон был сочувственным.

“Черт возьми!” - вот и все, что я сказал, и спустился с "фо'касл хед". Интересно, подумал ли старик, что я веду себя глупо.

“ Поспи, ей-богу! - пробормотал я себе под нос. “Интересно, кому захочется поспать после того, что я видел и вынес сегодня!”

Я чувствовал себя отвратительно, поскольку никто не понимал, в чем на самом деле дело. Казалось, я был совсем один, несмотря на то, чему научился. Потом мне пришла в голову мысль пойти на корму и обсудить этот вопрос с Тэмми. Я знала, что он, конечно, сможет понять, и это было бы таким облегчением.

Повинуясь внезапному порыву, я повернулся и пошел на корму, по палубе к койке ’подмастерьев’. Приблизившись к выходу на ют, я поднял голову и увидел темную фигуру Второго помощника, перегнувшегося через поручень надо мной.

- Кто это? - спросил он.

- Это Джессоп, сэр, - сказал я.

- Что вам нужно в этой части корабля? - спросил он.

- Я бы пошел на корму поговорить с Тэмми, сэр, - ответил я.

“ Иди вперед и ложись спать, ” сказал он не совсем сердито. “ Сон принесет тебе больше пользы, чем пустая болтовня. Знаешь, ты начинаешь слишком много фантазировать!”

“ Уверен, что нет, сэр! Я в полном порядке. Я...

“ Хватит! - резко прервал он. - Иди и поспи.

Я тихо выругался и медленно пошел вперед. Я начинал сходить с ума оттого, что со мной обращались так, как будто я был не совсем в своем уме.

“Клянусь Богом!” Сказал я себе. “Подожди, пока эти дураки узнают то, что знаю я, просто подожди!”

Я вошел в касл через дверь по левому борту, подошел к своему сундуку и сел. Я чувствовал себя злым, усталым и несчастным.

Куойн и Пламмер сидели рядом, играли в карты и курили. Стаббинс лежал на своей койке, наблюдал за ними и тоже курил. Когда я сел, он склонил голову над койкой и посмотрел на меня как-то странно, задумчиво.

“ Что случилось со вторым хоффайсером? спросил он после короткого пристального взгляда.

Я посмотрел на него, а двое других мужчин посмотрели на меня. Я чувствовал, что должен был бы взорваться, если бы чего-нибудь не сказал, и довольно натянуто выдохнул, рассказав им все, как было. Тем не менее, я увидел достаточно, чтобы понять, что бесполезно пытаться что-то объяснять; поэтому я просто рассказал им простые, смелые факты и оставил объяснения как можно дальше в стороне.

- Вы говорите, три раза? - спросил Стаббинс, когда я закончил.

- Да, - согласился я.

“И этот старик отослал тебя от штурвала сегодня утром, потому что ты хотел увидеть корабль, которого не смог”, - добавил Пламмер задумчивым тоном.

“Да”, - снова сказал я.

Мне показалось, что он многозначительно посмотрел на Квойна, но Стаббинс, как я заметил, смотрел только на меня.

- По-моему, Второй считает, что ты немного желтоватого цвета, - заметил он после короткой паузы.

“ Второй помощник - дурак! - Сказал я с некоторой горечью. - Проклятый дурак!

“Я в этом не так уверен”, - ответил он. “Это наверняка покажется ему странным. Я сам этого не понимаю...

Он погрузился в молчание и закурил.

“Я не понимаю, почему второй помощник не заметил этого”, - озадаченно сказал Куойн.

Мне показалось, что Пламмер подтолкнул его к тишине. Похоже, Пламмер разделял мнение Второго помощника, и эта мысль привела меня в ярость. Но следующее замечание Стаббинса привлекло мое внимание.

“ Я этого не понимаю, ” снова сказал он, рассуждая взвешенно. - И все же тот Секундант должен был быть достаточно сообразителен, чтобы не выставлять тебя за дверь.

Он медленно кивнул, не отрывая взгляда от моего лица.

“ Что ты имеешь в виду? - спросил я. - Спросил я озадаченно, но со смутным ощущением, что этот человек, возможно, понимает больше, чем я до сих пор думал.

- Я имею в виду, в чем этот Второй так чертовски самоуверен?

Он затянулся трубкой, вынул ее и слегка наклонился вперед, перегнувшись через доску своей койки.

“ Он ничего не сказал тебе после того, как ты вышел на разведку? - спросил он.

“Да, - ответил я. - Он заметил, как я шел на корму. Он сказал мне, что я слишком много воображаю. Он сказал, что мне лучше вернуться домой и немного поспать.

- И что ты сказал? - спросил я.

“ Ничего. Я пришел заранее.

- Почему ты, черт возьми, как следует не врезала ему, если он не проделывал фокус воображения, когда посылал нас гоняться за Хуп мэйном с этим своим страшилищем?

“Я никогда об этом не думал”, - сказал я ему.

- Ну, так и следовало поступить.

Он помолчал, сел на своей койке и попросил спичку.

Когда я передавал ему свой бокс, Квойн оторвался от игры.

“ Знаешь, это мог быть безбилетник. Ты не можешь сказать, что это когда-либо было доказано, поскольку этого не было”.

Стаббинс вернул мне коробку и продолжил, не обратив внимания на замечание Куойна:

“ Сказал тебе пойти вздремнуть, да? Я не понимаю, на что он намекает.

- Что значит “блефуешь”? - Спросил я.

Он глубокомысленно кивнул головой.

- Клянусь, он знает, что ты видел этот свет, так же хорошо, как и я.

Услышав эту речь, Пламмер оторвался от игры, но ничего не сказал.

“ Значит, вы не сомневаетесь, что я действительно это видел? - Спросил я с некоторым удивлением.

“ Только не я, ” уверенно заметил он. “Вряд ли ты совершишь такую ошибку три раза подряд”.

“Нет”, - сказал я. “Я знаю, что видел свет, это верно; но” — я на мгновение заколебался, — “это чертовски странно”.

“Это чертовски странно!” он согласился. “Это чертовски странно! И в последнее время на борту этого пакетбота происходит много других чертовски странных вещей.

Несколько секунд он молчал. Затем внезапно заговорил:

- Это не натурально, я чертовски уверен в этом.

Он пару раз затянулся своей трубкой, и в наступившей тишине я расслышал голос Джаскетта над нами. Он окликал корму.

- Красный свет по правому борту, сэр, - услышал я, как он выкрикнул.

“ Вот ты где, - сказал я, мотнув головой. “ Примерно там сейчас должен быть тот пакет, который я заметил. Она не могла пересечь наш нос, поэтому подняла руль и дала нам пройти, а теперь ее снова подняли и она прошла под нашей кормой.

Я встал с сундука и направился к двери, остальные трое последовали за мной. Когда мы вышли на палубу, я услышал, как Второй помощник кричит с кормы, чтобы узнать, где находится огонек.

“ Ей-богу! Стаббинс, - сказал я. - Кажется, эта проклятая штука снова исчезла.

Мы всем скопом подбежали к правому борту и посмотрели вниз, но в темноте за кормой не было никаких признаков света.

“Я не могу сказать, что вижу какой-то свет”, - сказал Квойн.

Пламмер ничего не ответил.

Я посмотрел на голову фо'касл. Там я мог смутно различить очертания Джаскетта. Он стоял у поручня правого борта, подняв руки и прикрывая ладонью глаза, очевидно, глядя туда, где в последний раз видел свет.

“ Куда она подевалась, Джаскетт? Окликнул я.

“Не могу сказать, приятель”, - ответил он. “Это самая чертовски забавная вещь, с которой я когда-либо сталкивался. Одну минуту она была там так же ясно, как и я, а в следующую она исчезла — полностью исчезла”.

Я повернулся к Пламмеру.

“Что ты теперь об этом думаешь?” Я спросил его.

“Ну”, - сказал он. “Признаюсь, сначала я подумал, что это "что-то" и "ничто’. Я думал, ты ошибся, но, похоже, ты действительно что-то видел.

На корме послышались шаги по палубе.

- Джаскетт, секундант выходит вперед для объяснения, - пропел Стаббинс. - Тебе лучше спуститься и сменить бриджи.

Второй помощник прошел мимо нас и поднялся по трапу правого борта.

“ Что случилось, Джаскетт? быстро спросил он. “ Где этот свет? Ни подмастерье, ни я не можем этого видеть!”

- Эта чертова штука полностью уничтожена, сэр, - ответил Джаскетт.

“ Пропал! - воскликнул второй помощник. “ Пропал! Что вы имеете в виду?

- Она была там минуту назад, сэр, это было ясно не хуже меня, а в следующую она исчезла.

“Это чертовски глупая история, которую ты мне рассказываешь!” - ответил Второй. “Ты же не ожидаешь, что я в это поверю, не так ли?”

“ В любом случае, это Госпел трют, сэр, ” ответил Джаскетт. - И Джессоп все равно это видел.

Казалось, последнюю часть он добавил запоздало. Очевидно, старый нищий изменил свое мнение относительно моей потребности во сне.

“ Ты старый дурак, Джаскетт, ” резко сказал Второй. - И этот идиот Джессоп вбивал все это в твою глупую старую голову.

Он на мгновение замолчал. Затем продолжил:

“Что, черт возьми, со всеми вами происходит, что вы ввязались в такого рода игры? Вы прекрасно знаете, что не видели света! Я отослал Джессопа с дозора, а потом ты должен пойти и начать ту же игру.

— Мы “авен” не... - начал было Джаскетт, но Второй заставил его замолчать.

- Уберите это! - сказал он, повернулся и спустился по трапу, быстро пройдя мимо нас, не сказав ни слова.

- По-моему, Стаббинс, - сказал я, - не похоже, чтобы Второй действительно верил, что мы видели свет.

“Я не так уверен”, - ответил он. “Он загадка”.

Остаток вахты прошел спокойно, и в восемь склянок я поспешил лечь спать, так как ужасно устал.

Когда нас снова вызвали на палубу на вахту с четырех до восьми, я узнал, что один из вахтенных помощников увидел свет вскоре после того, как мы спустились вниз, и доложил об этом, но он немедленно исчез. Я обнаружил, что это случалось дважды, и помощник капитана так разозлился (находясь под впечатлением, что этот человек валяет дурака), что чуть не подрался с ним, в конце концов приказав ему уйти с вахты и послав на его место другого человека. Если этот последний человек и увидел свет, он позаботился о том, чтобы помощник капитана не узнал об этом, так что на этом дело и закончилось.

А затем, на следующую ночь, прежде чем мы перестали говорить об исчезающих огнях, произошло нечто еще, что на время изгнало из моей головы все воспоминания о тумане и той необычной, слепящей атмосфере, которую он, казалось, создавал.

IX

ЧЕЛОВЕК , КОТОРЫЙ ЗВАЛ На ПОМОЩЬ

Как я уже говорил, на следующую ночь произошло еще кое-что. И это довольно живо донесло до меня, если не до кого-либо другого, ощущение личной опасности на борту.

Мы спустились вниз на вахту с восьми до двенадцати, и моим последним впечатлением о погоде в восемь часов было то, что ветер посвежел. За кормой поднималась огромная гряда облаков, которые, казалось, вот-вот поднимутся еще выше.

Без четверти двенадцать, когда нас вызвали на палубу на вахту с двенадцати до четырех, я сразу понял по звуку, что дует свежий бриз; в то же время я услышал голоса матросов из другой вахты, которые пели, натягивая канаты. Я уловил шелест парусины на ветру и догадался, что с нее снимают королевские регалии. Я посмотрел на часы, которые всегда держал на своей койке. Часы показывали начало четверти, так что, если повезет, нам не придется поднимать паруса.

Я быстро оделся и подошел к двери, чтобы узнать, какая погода. Я обнаружил, что ветер переменился с правого борта на правый кормовой; и, судя по небу, в скором времени он, казалось, усилится.

Наверху я мог смутно различить фок-мачту и бизань-мачту, хлопающие на ветру. Грот-мачта была оставлена еще на некоторое время. На носовой оснастке Джейкобс, рядовой матрос, несший вахту помощника капитана, следовал за другим матросом наверх, к парусу. Два помощника помощника капитана уже были на бизани. Внизу, на палубе, остальные матросы были заняты расчисткой канатов.

Я вернулся к своей койке и посмотрел на часы — до восьми склянок оставалось всего несколько минут; поэтому я приготовил непромокаемые плащи, потому что на улице, похоже, собирался дождь. Пока я это делал, Джок подошел к двери, чтобы посмотреть.

“ Что он делает, Джок? Спросил Том, поспешно выбираясь из койки.

- Я думаю, может быть, немного подует ветер, и тебе понадобятся непромокаемые куртки, - ответил Джок.

Когда пробило восемь склянок и мы собрались на корме для переклички, произошла значительная задержка из-за того, что помощник отказался объявлять перекличку, пока Том (который, как обычно, встал со своей койки только в последнюю минуту) не подошел на корму, чтобы отозваться по имени. Когда, наконец, он все-таки пришел, Второй помощник и Помощник Капитана присоединились к нему и устроили ему хорошую взбучку за ленивость; так что прошло несколько минут, прежде чем мы снова двинулись в путь. Само по себе это было достаточно незначительным происшествием, но все же действительно ужасным по своим последствиям для одного из нас; ибо, как только мы добрались до носового такелажа, наверху раздался крик, громкий, перекрывающий шум ветра, и в следующее мгновение что—то рухнуло посреди нас с громким, чавкающим стуком - что-то громоздкое и увесистое, которое обрушилось прямо на Джока, так что он рухнул с громким, ужасным, звенящим “угг", так и не сказав ни слова. Из всей нашей толпы вырвался вопль страха, а затем, в едином порыве, все бросились бежать к освещенному фо'каслу. Мне не стыдно сказать, что я бежал вместе с остальными. Слепой, беспричинный страх охватил меня, и я не остановился, чтобы подумать.

Оказавшись в замке и на свету, мы отреагировали. Несколько мгновений мы все стояли и тупо смотрели друг на друга. Затем кто-то задал вопрос, и раздался общий ропот отрицания. Нам всем стало стыдно, и кто-то протянул руку и отцепил фонарь с левого борта. Я проделал то же самое с правым бортом; и тут же почувствовал быстрое движение к дверям. Когда мы вышли на палубу, я услышал голоса помощников. Очевидно, они спустились с юта, чтобы узнать, что случилось, но было слишком темно, чтобы разглядеть их местонахождение.

“ Куда, черт возьми, вы все подевались? Я услышал крик помощника.

В следующее мгновение они, должно быть, увидели свет наших фонарей, потому что я услышал их шаги, бегом приближающиеся по палубе. Они подошли к правому борту, и прямо за носовым такелажем один из них споткнулся и упал на что-то. Споткнулся первый помощник. Я понял это по ругани, раздавшейся сразу после этого. Он поднялся и, очевидно, не останавливаясь, чтобы посмотреть, что это за предмет, на который он упал, бросился к перилам. Второй помощник вбежал в круг света, отбрасываемый нашими фонарями, и остановился, с сомнением глядя на нас мертвым взглядом. Я не удивлен ни этому сейчас, ни поведению Помощника капитана в следующий момент; но в то время, должен сказать, я не мог понять, что произошло с ними, особенно с Первым помощником. Он выскочил на нас из темноты с порывом и ревом, как бык, размахивая страховочным штырем. Я не принял во внимание сцену, которую, должно быть, показали ему его глаза: вся толпа матросов с фок-касла — обе вахты — высыпала на палубу в полном смятении и сильном возбуждении, во главе с парой парней с фонарями в руках. А до этого наверху раздался крик и грохот на палубе, за которым последовали крики испуганной команды и топот множества бегущих ног. Он вполне мог принять этот крик за сигнал, а наши действия - за нечто близкое к мятежу. Действительно, его слова сказали нам, что именно так он и думал.

“Я расквашу физиономию первому, кто сделает шаг дальше на корму!” - крикнул он, потрясая булавкой у меня перед носом. “Я покажу тебе, кто здесь хозяин! Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать? Тащи форрарда в свою конуру!”

При последнем замечании мужчины тихо зарычали, и старый хулиган отступил на пару шагов.

“ Держитесь, ребята! - крикнул я. - Заткнитесь на минутку.

-Мистер Тюлипсон! - крикнул я. Я крикнул Второму, который никак не мог вставить ни слова. - Я не знаю, что, черт возьми, происходит с Первым помощником, но он не сочтет нужным разговаривать с такой толпой, как наша, в такой манере, иначе на борту поднимется шум.

“ Ну же! ну же! Джессоп! Так не пойдет! Я не могу допустить, чтобы ты так отзывался о помощнике! - резко сказал он. “Дайте мне знать, что нужно делать, а затем снова идите вперед, все вы”.

“ Мы бы сразу сказали вам, сэр, - сказал я, ” но Помощник капитана не дал никому из нас возможности заговорить. Произошел ужасный несчастный случай, сэр. Что—то упало сверху, прямо на Джока...

Я внезапно остановился, потому что наверху раздался громкий плач.

“Помогите! помогите! помогите!” - кричал кто-то, а затем крик перешел в вопль.

“Боже мой! Сэр!” Я закричал. “Это один из людей на ”фор ройял"!"

“ Слушайте! ” приказал второй помощник. - Слушайте!

Как только он заговорил, голос раздался снова — прерывистый и, так сказать, с придыханием.

“Помогите!… О!… Боже!… О!… Помогите! Х-е-л-п!”

Внезапно раздался голос Стаббинса.

“ Эй, за нами, ребята! Клянусь Богом! эй, за нами! ” и он прыгнул на носовой такелаж. Я зажал ручку фонаря в зубах и последовал за ним. Пламмер приближался, но Второй помощник остановил его.

“ Этого достаточно, - сказал он. - Я ухожу, - и он поднялся вслед за мной.

Мы перелетели через фок-мачту, мчась наперегонки, как дьяволы. Свет фонаря мешал мне разглядеть что-либо в темноте, но на перекрестке Стаббинс, шедший на несколько линий впереди, крикнул всем сразу, задыхаясь:

“Они дерутся... как... в аду!”

- Что? - задыхаясь, крикнул Второй помощник.

Очевидно, Стаббинс его не услышал, потому что ничего не ответил. Мы миновали перекладины и забрались на мачту. Наверху дул довольно свежий ветер, и над головой раздавался хлопок парусины, развевающейся на ветру; но с тех пор, как мы покинули палубу, сверху не доносилось никаких других звуков.

Внезапно из темноты над нами снова донесся дикий крик. Это была странная, дикая смесь криков о помощи, смешанных с яростными, задыхающимися проклятиями.

Под королевским двором Стаббинс остановился и посмотрел на меня сверху вниз.

“ Поторопись!…с этим... фонарем... Джессоп! ” крикнул он, переводя дыхание между словами. “Будет... совершено убийство... сию минуту!”

Я подошел к нему и поднял фонарь, чтобы он поймал. Он наклонился и взял его у меня. Затем, держа его над головой, он поднялся на несколько линий выше. Таким образом, он оказался на одном уровне с королевским двором. С моего места, немного ниже него, казалось, что фонарь отбрасывает лишь несколько рассеянных, мерцающих лучей на перекладину; и все же они кое-что мне показали. Мой первый взгляд был направлен на ветровую сторону, и я сразу увидел, что на ветровом рукаве ничего не было. Оттуда мой взгляд переместился в подветренную сторону. Я смутно увидел что-то на рее, что цеплялось, сопротивляясь. Стаббинс наклонился к нему со светом; так я увидел это более отчетливо. Это был Джейкобс, рядовой матрос. Правой рукой он крепко обхватывал двор; другой, казалось, защищался от чего-то с другой стороны от него и дальше по двору. Временами из него вырывались стоны и вздохи, а иногда и проклятия. Однажды, когда его, казалось, частично вырвали из объятий, он закричал как женщина. Вся его поза наводила на мысль об упрямом отчаянии. Я едва ли могу передать вам, как это необыкновенное зрелище подействовало на меня. Казалось, я смотрела на это, не осознавая, что все происходит на самом деле.

За те несколько секунд, что я смотрел, затаив дыхание, Стаббинс успел обогнуть мачту с задней стороны, и теперь я снова двинулся за ним.

Со своего места подо мной Второй не мог видеть того, что происходило во дворе, и он крикнул мне, чтобы узнать, что происходит.

“Это Джейкобс, сэр”, - крикнул я в ответ. “Кажется, он с кем-то ссорится, если посмотреть на него. Я пока не могу разглядеть все как следует.

Стаббинс обошел трос с подветренной стороны и теперь держал фонарь повыше, вглядываясь, и я быстро пошел рядом с ним. Второй помощник последовал за ним, но вместо того, чтобы спуститься по веревке для ног, он выбрался на рею и стоял там, держась за привязь. Он крикнул, чтобы кто-нибудь из нас передал ему фонарь, что я и сделал, Стаббинс передал его мне. Второй держал его на расстоянии вытянутой руки, так что он освещал подветренную часть двора. Свет пробивался сквозь темноту вплоть до того места, где Джейкобс так странно боролся. За ним ничего не было видно.

Произошла минутная задержка, когда мы передавали фонарь второму помощнику. Однако теперь Стаббинс и я медленно продвигались по тросу. Мы шли медленно, но хорошо сделали, что вообще пошли, хоть немного проявив смелость, потому что все это было так отвратительно жутко. Кажется, невозможно по-настоящему передать вам странную сцену в королевском дворе. Возможно, вы сможете представить это сами. Второй помощник стоял на рангоуте, держа фонарь; его тело раскачивалось при каждом крене корабля, а голова была вытянута вперед, когда он вглядывался во двор. Слева от нас Джейкобс, обезумевший, дерущийся, проклинающий, молящийся, задыхающийся; а за ним тени и ночь.

Второй помощник заговорил отрывисто.

“ Подожди минутку! ” сказал он. Затем:

“ Джейкобс! ” крикнул он. - Джейкобс, ты меня слышишь?

Ответа не последовало, только непрерывные вздохи и проклятия.

“Продолжайте”, - сказал нам Второй помощник. “Но будьте осторожны. Крепко держитесь!”

Он поднял фонарь повыше, и мы осторожно вышли наружу.

Стаббинс подошел к Ординарцу и успокаивающим жестом положил руку ему на плечо.

“ Успокойся, Джейкобс, ” сказал он. - Успокойся, дорогой.

От его прикосновения, как по волшебству, молодой человек успокоился, и Стаббинс, обхватив его рукой, ухватился за подпорку с другой стороны.

“ Держись за него со своей стороны, Джессоп, ” пропел он. - Я займусь этой стороной.

Я так и сделал, и Стаббинс обошел его.

- Здесь никого нет, - окликнул меня Стаббинс, но в его голосе не было удивления.

“ Что?! ” воскликнул Второй помощник. “ Там никого нет! Тогда где Свенсен?

Я не расслышал ответа Стаббинса, потому что внезапно мне показалось, что я увидел что-то темное в дальнем конце двора, у лифта. Я уставился на него. Оно поднялось во двор, и я увидел, что это фигура человека. Оно ухватилось за подъемник и начало быстро карабкаться вверх. Оно прошло по диагонали над головой Стаббинса и коснулось расплывчатой кисти.

“ Берегись! Стаббинс! - Крикнул я. - Берегись!

“ Что случилось на этот раз? ” спросил он испуганным голосом. В то же мгновение его фуражка, кружась, улетела в подветренную сторону.

“ Будь проклят этот ветер! - вырвалось у него.

Затем внезапно Джейкобс, который до этого лишь изредка издавал стоны, начал визжать и вырываться.

“ Держись за него крепче, милая! - заорал Стаббинс. - Он сейчас вылетит во двор.

Я обхватил тело Рядового левой рукой, ухватившись за подпорку с другой стороны. Затем я поднял глаза. Мне показалось, что над нами я увидел что-то темное и расплывчатое, которое быстро поднималось по лифту.

- Держи его крепче, пока я сменю прокладку, - услышал я голос Второго помощника.

Мгновение спустя раздался треск, и свет исчез.

- Черт возьми, подожги парус! - крикнул второй помощник.

Я слегка повернулся и посмотрел в его сторону. Я смутно различал его во дворе. Очевидно, он как раз спускался по веревке, когда разбился фонарь. От него мой взгляд перескочил на подветренный такелаж. Мне показалось, что я различил какую-то тень, крадущуюся во тьме; но я не был уверен; а затем, в одно мгновение, она исчезла.

“ Что-нибудь не так, сэр? - Позвал я.

“Да”, - ответил он. “Я уронил фонарь. Благословенный парус выбил его у меня из рук!”

“С нами все будет в порядке, сэр”, - ответил я. “Я думаю, мы справимся без этого. Джейкобс, кажется, стал поспокойнее”.

“Что ж, будьте осторожны, когда будете входить”, - предупредил он нас.

“ Пошли, Джейкобс, ” сказал я. - Пошли, мы спустимся на палубу.

“ Продолжай, юноша, ” вмешался Стаббинс. “ Сейчас ты прав. Мы позаботимся о тебе”. И мы повели его по двору.

Он пошел довольно охотно, хотя и не сказал ни слова. Он был похож на ребенка. Раз или два он вздрогнул, но ничего не сказал.

Мы подтащили его к такелажу с подветренной стороны. Затем, один шел рядом с ним, а другой держался внизу, мы медленно спустились на палубу. Мы шли очень медленно — фактически так медленно, что Второй помощник, который задержался на минуту, чтобы закрепить прокладку с подветренной стороны паруса, — почти сразу же спустился вниз.

- Отведите Джейкобса форрарда на его койку, - сказал он и пошел на корму, туда, где толпа матросов, один с фонарем, стояла у двери пустой койки под обрывом юта по правому борту.

Мы поспешили вперед, к замку. Там все было погружено в темноту.

“ Это хэфт с Джоком и Свенсоном! Стаббинс на мгновение заколебался, прежде чем назвать имя.

“Да”, - ответил я. “Так оно и должно было быть, совершенно верно”.

“Я вроде как знал это все время”, - сказал он.

Я шагнул в дверной проем и чиркнул спичкой. Стаббинс последовал за мной, ведя Джейкобса перед собой, и вместе мы уложили его на койку. Мы укрыли его одеялами, потому что он сильно дрожал. Потом мы вышли. За все это время он не произнес ни слова.

Когда мы шли на корму, Стаббинс заметил, что, по его мнению, этот бизнес, должно быть, сделал его немного сумасшедшим.

“Это свело его с ума”, - продолжал он. “Он не понимает ни слова из того, что о нем говорят”.

- Утром он может быть другим, - ответил я.

Когда мы приблизились к юту и толпе официантов, он заговорил снова:

- Они поставили их на койку Второго конопляника.

“Да”, - сказал я. “Бедные попрошайки”.

Мы подошли к другим мужчинам, и они расступились, позволив нам приблизиться к двери. Несколько из них вполголоса спросили, все ли в порядке с Джейкобсом, и я ответил им “Да”, ничего не сказав тогда о его состоянии.

Я подошел поближе к дверному проему и заглянул на койку. Горела лампа, и я мог ясно видеть. В кают-компании было две койки, и на каждой лежало по человеку. Шкипер был там, прислонившись к переборке. Он выглядел обеспокоенным, но молчал — казалось, погруженный в свои мысли. Второй помощник был занят парой флагов, которыми он накрывал тела. Первый помощник что-то говорил, очевидно, сообщая ему что-то; но его тон был таким тихим, что я с трудом разбирал его слова. Меня поразило, что он казался довольно подавленным. Я получил части его предложений, так сказать, отрывками.

“...сломлен”, - услышал я его слова. “А голландец...”

- Я видел его, - коротко ответил Второй помощник.

- Два, прямо с барабана, - сказал помощник. - ... три в...

Второй ничего не ответил.

“ Конечно, вы знаете... несчастный случай. Первый помощник продолжал.

- Неужели? - спросил Второй странным голосом.

Я заметил, как Помощник капитана с сомнением взглянул на него, но Второй прикрывал мертвое лицо бедного старого Джока и, казалось, не заметил его взгляда.

— Это... это... — начал помощник и остановился.

После минутного колебания он сказал что-то еще, чего я не смог разобрать; но в его голосе, казалось, было много страха.

Второй помощник, казалось, не слышал его; во всяком случае, он ничего не ответил; но наклонился и расправил угол флага над неподвижной фигурой на нижней койке. В его поступке была определенная любезность, которая заставила меня потеплеть по отношению к нему.

“Он белый!” - Подумал я про себя.

Вслух я сказал:

- Мы уложили Джейкобса на койку, сэр.

Помощник подпрыгнул, затем со свистом обернулся и уставился на меня так, словно я был привидением. Второй помощник тоже обернулся, но прежде чем он успел что-либо сказать, Шкипер сделал шаг ко мне.

“ С ним все в порядке? - спросил он.

“Хорошо, сэр”, - сказал я. “Он немного странный, но я думаю, что, возможно, ему станет лучше после сна”.

“ Я тоже на это надеюсь, ” ответил он и вышел на палубу. Он медленно направился к кормовому трапу по правому борту. Второй подошел и встал у лампы, а Помощник капитана, бросив на него быстрый взгляд, вышел и последовал за Шкипером на ют. Тогда мне пришло в голову, как вспышка, что этот человек наткнулся на часть правды. Этот несчастный случай произошел так скоро после того, другого! Было очевидно, что в своем сознании он связал их. Я вспомнил фрагменты его замечаний Второму помощнику. Затем те многочисленные незначительные происшествия, которые всплывали в разное время и над которыми он насмехался. Я задавался вопросом, начнет ли он понимать их значение — их звериное, зловещее значение.

“Ах, мистер задира”, - подумал я про себя. “У тебя плохие времена, если ты начал понимать”.

Внезапно мои мысли перенеслись в туманное будущее, которое нас ожидало.

“ Боже, помоги нам! - пробормотал я.

Второй помощник, оглядевшись, прикрутил фитиль лампы и вышел, закрыв за собой дверь.

“ А теперь, ребята, ” сказал он вахтенному помощнику, “ идите на нос, мы больше ничего не можем сделать. Тебе лучше пойти и немного поспать.

- Есть, есть, сэр, - ответили они хором.

Затем, когда мы все повернулись, чтобы идти вперед, он спросил, сменил ли кто-нибудь часового.

- Нет, сэр, - ответил Куойн.

“ Это твое? - спросил Второй.

“Да, сэр”, - ответил он.

- Тогда поторопись и смени его, - сказал Второй.

“Есть, есть, сэр”, - ответил человек и пошел вперед вместе с остальными.

По дороге я спросил Пламмера, кто был за рулем.

- Том, - сказал он.

Пока он говорил, упало несколько капель дождя, и я взглянул на небо. Оно затянулось густыми облаками.

“Похоже, вот-вот поднимется ветер”, - сказал я.

“Да”, - ответил он. “Мы еще долго будем сокращать ее”.

“Возможно, это работа на все руки”, - заметил я.

“ Да, ” снова ответил он. - Если это так, то им нет смысла сдаваться.

Человек, который нес фонарь, вошел в замок, и мы последовали за ним.

“ А где тот, что на нашей стороне? - Спросил Пламмер.

- Разбился наверху, - ответил Стаббинс.

“ Что это было? - Спросил Пламмер.

Стаббинс колебался.

“Второй помощник уронил его”, - ответил я. “Задел парус или что-то в этом роде”.

Матросы из другой вахты, казалось, не собирались немедленно ложиться спать; они сидели на своих койках и вокруг на сундуках. Было общее раскуривание трубок, посреди которого внезапно раздался стон с одной из коек в передней части кают—компании - части, где всегда было немного сумрачно, а теперь стало еще мрачнее из-за того, что у нас была только одна лампа.

“Что это?” - спросил один из мужчин с другой стороны.

“ Ш-ш-ш! ” сказал Стаббинс. - Это он.

“ Оо? ” переспросил Пламмер. - Джейкобс?

“Да”, - ответил я. “Бедняга!”

“Что это было за ”appenin", когда ты там был?" - спросил мужчина с другой стороны, кивком головы указывая на королевскую особу.

Прежде чем я успел ответить, Стаббинс вскочил со своего морского сундука.

“ Второй помощник свистит! - сказал он. - Пойдем, дорогая! - и он выбежал на палубу.

Пламмер, Джаскетт и я быстро последовали за ним. На улице начался довольно сильный дождь. Пока мы плыли, из темноты до нас донесся голос Второго помощника.

“Держитесь за главные королевские швартовы”, - услышал я его крик, и в следующее мгновение послышался глухой стук паруса, когда он начал опускаться.

Через несколько минут мы подняли его наверх.

“Поднимитесь и сверните это, вы двое”, - пропел он.

Я направился к снастям правого борта; затем заколебался. Больше никто не двигался.

К нам подошел второй помощник.

“ Ну же, парни, ” сказал он. “ Действуйте. Это должно быть сделано.

“Я пойду”, - сказал я. “Если придет кто-нибудь еще”.

По-прежнему никто не шевельнулся и никто не ответил.

Ко мне подошла Тэмми.

- Я приду, - вызвался он нервным голосом.

“ Нет, клянусь Богом, нет! ” резко сказал Второй помощник. Он сам запрыгнул на главный такелаж. - Пошли, Джессоп! - крикнул он.

Я последовал за ним, но был поражен. Я полностью ожидал, что он бросится по следам других парней, как тонна кирпичей. Мне и в голову не приходило, что он делает скидку. Тогда я был просто озадачен; но потом до меня дошло.

Не успел я последовать за Вторым помощником, как Стаббинс, Пламмер и Джаскетт тут же побежали за нами.

Примерно на полпути к грот-мачте Второй помощник остановился и посмотрел вниз.

- Кто это там поднимается под тобой, Джессоп? - спросил он.

Прежде чем я успел заговорить, Стаббинс ответил:

- Это я, сэр, Пламмер и Джаскетт.

“ Кто, черт возьми, велел вам прийти сейчас? Идите прямо вниз, все вы!

- Мы собираемся составить вам компанию, сэр, - был его ответ.

При этом я был уверен в вспышке гнева с Первой секунды; и все же во второй раз за пару минут я ошибся. Вместо того чтобы обругать Стаббинса, он, после минутной паузы, без лишних слов продолжил взбираться по снастям, и мы все последовали за ним. Мы добрались до "ройяла" и быстро управились с ним; действительно, нас было достаточно, чтобы съесть его. Когда мы закончили, я заметил, что Второй помощник оставался на рее до тех пор, пока мы все не занялись такелажем. Очевидно, он решил взять на себя полную долю любого возможного риска; но я позаботился держаться как можно ближе к нему, чтобы быть под рукой, если что-нибудь случится; и все же мы снова вышли на палубу, так ничего и не произошло. Я сказал, что ничего не произошло; но я не совсем прав в этом, потому что, когда Второй помощник спускался по мосткам, он издал короткий, отрывистый крик.

“ Что-нибудь не так, сэр? - Спросил я.

“Не—ет!” - сказал он. “Ничего! Я ударился коленом”.

И все же теперь я верю, что он лгал. Ибо в ту же самую вахту я должен был слышать, как люди издавали именно такие крики; но, видит Бог, у них было достаточно оснований.

X

РУКИ , КОТОРЫЕ ЩИПАЛИ

Как только мы вышли на палубу, Второй помощник отдал приказ:

“ Бизань-мачты, крепкие швартовы и бунт-лини! - и первым поднялся на ют. Он подошел и встал у погрузочных площадок, готовый к спуску. Подойдя к канату по правому борту, я увидел, что Старик стоит на палубе, и, взявшись за канат, услышал, как он что-то кричит Второму помощнику.

- Прикажите всем убрать паруса, мистер Тюлипсон.

“ Очень хорошо, сэр, ” ответил второй помощник. Затем он повысил голос:

“ Иди на нос, ты, Джессоп, и прикажи всем убрать паруса. Тебе лучше позвонить им вместо боцмана, когда будешь уходить.

- Есть, есть, сэр, - пропел я и поспешил прочь.

Уходя, я услышал, как он велел Тэмми спуститься вниз и позвать помощника капитана.

Добравшись до фок-касла, я просунул голову в дверной проем по правому борту и увидел, что несколько человек начинают укладываться спать.

“Все на палубу, убирайте паруса”, - крикнул я.

Я вошел внутрь.

“Именно то, что я сказал”, - проворчал один из мужчин.

- Неужели они, черт возьми, думают, что мы поднимемся в воздух сегодня ночью, после того, что случилось? - спросил другой.

“ Мы были на грот-рояле, ” ответил я. - Второй помощник отправился с нами.

“ Что? ” спросил первый матрос. - Второй помощник собственной персоной?

“Да”, - ответил я. “Вся цветущая стража взлетела на воздух”.

“ И ’что’ появилось? - спросил он.

“Ничего”, - сказал я. “Совсем ничего. Мы просто съели по полной и снова спустились”.

- И все же, - заметил второй мужчина, - мне не хочется подниматься наверх после того, что произошло.

“Ну”, - ответил я. “Это не вопрос фантазии. Мы должны снять с нее парус, иначе будет беспорядок. Один из подмастерьев сказал мне, что стекло падает.

“ Вперед, ребята. Мы справимся с этим, - сказал в этот момент один из мужчин постарше, поднимаясь с сундука. - Что там происходит снаружи, приятель?

“ Идет дождь, ” сказал я. - Тебе понадобятся непромокаемые куртки.

Я немного поколебался, прежде чем снова выйти на палубу. С койки, стоявшей впереди, в тени, мне показалось, что я услышал слабый стон.

“Бедняга!” Подумал я про себя.

Затем старик, который говорил последним, привлек мое внимание.

“ Все в порядке, приятель! - сказал он довольно раздраженно. “ Тебе не нужно ждать. Мы выйдем через минуту.

“Все в порядке. Я не слишком много думал о тебе”, - ответил я и направился к койке Джейкобса. Некоторое время назад он натянул пару занавесок, вырезанных из старого мешка, чтобы уберечься от сквозняка. Их кто-то задернул, так что мне пришлось отодвинуть их в сторону, чтобы увидеть его. Он лежал на спине, дыша странно, отрывисто. Я не мог разглядеть его лица, но в полумраке оно казалось довольно бледным.

“ Джейкобс, ” позвал я. “ Джейкобс, как ты себя сейчас чувствуешь? ” но он никак не показал, что услышал меня. И вот, через несколько мгновений я снова задернула шторы и оставила его.

- А как он выглядит? - спросил один из парней, когда я направился к двери.

“Плохо”, - сказал я. “Чертовски плохо! Я думаю, нужно сказать Стюарду, чтобы он подошел и взглянул на него. Я скажу об этом Секунданту, когда у меня будет возможность.

Я вышел на палубу и снова побежал на корму, чтобы помочь им с парусом. Мы подняли его наверх, а затем направились вперед, к фок-мачте. А минуту спустя другая вахта вышла и вместе с помощником капитана была занята на гроте.

К тому времени, когда грот был готов к швартовке, мы подтянули носовую часть, так что теперь все трое т'галлантов были на веревках и готовы к укладке. Затем последовал приказ:

- Поднимайся и сворачивайся клубочком!

“ Наверх, парни, ” сказал Второй помощник. - На этот раз не будем медлить.

На корме, у грот-мачты, люди из вахты помощника капитана, казалось, стояли кучкой у мачты; но было слишком темно, чтобы разглядеть все как следует. Я услышал, как Помощник начал ругаться; затем послышалось рычание, и он заткнулся.

“ Будьте начеку, ребята! будьте начеку! - крикнул второй помощник.

При этих словах Стаббинс запрыгнул на снасти.

“ Иди сюда, милая! ” крикнул он. “Мы быстро поставим эти чертовы паруса и снова спустимся на палубу, прежде чем они начнутся”.

За ним последовал Пламмер, затем Джаскетт, я и Квойн, которого вызвали с наблюдательного пункта, чтобы помочь.

“ Вот это стиль, ребята! ” ободряюще пропел Второй. Затем он побежал на корму к толпе помощников. Я слышал, как он и помощник разговаривали с матросами, и вскоре, когда мы переваливали через фок-мачту, я разглядел, что они начали разбираться в снастях.

Впоследствии я узнал, что, как только второй помощник проводил их с палубы, он поднялся на бизань-мачту вместе с четырьмя подмастерьями.

Со своей стороны, мы медленно поднимались наверх, держась одной рукой за себя, а другой за корабль, как вы можете себе представить. Таким образом, мы дошли до перекрестка, по крайней мере, до Стаббинса, который шел первым; когда внезапно он издал точно такой же крик, какой издал немного раньше Второй помощник, только в его случае он последовал за ним, обернувшись и выстрелив в Пламмера.

“Ты мог бы хорошо брякнуть, отправив меня в полет по палубе”, - крикнул он. — Если ты, черт возьми, думаешь, что это шутка, попробуй, дорогая, с кем—нибудь другим...

“ Это был не я! ” перебил Пламмер. “ Я к вам не прикасался. ”на кого это ты ругаешься?"

“ На тебя! Я услышал его ответ; но то, что он еще мог сказать, потонуло в громком крике Пламмера.

“ В чем дело, Пламмер? - Крикнул я. “Ради Бога, вы двое, не ссорьтесь, поднимайтесь наверх!”

Но громкое испуганное проклятие было единственным ответом, который он дал. Затем он сразу же начал кричать во весь голос, и в тишине я расслышал голос Стаббинса, яростно ругавшегося.

“Они упадут с разбегу!” Беспомощно крикнул я. “Они упадут так же верно, как орехи”.

Я схватил Джаскетта за ботинок.

“ Что они делают? Что они делают? - Крикнул я. “ Разве ты не видишь? Говоря это, я тряс его за ногу. Но при моем прикосновении старый идиот — как я думал в тот момент — начал кричать испуганным голосом:

“ О! о! помогите! черт возьми!

“ Заткнись! - заорал я. “ Заткнись, старый дурак. Если ты ничего не хочешь делать, позволь мне пройти мимо тебя.

Но он только сильнее закричал. И вдруг я уловил испуганный гул мужских голосов где—то внизу, на грот-мачте - проклятия, крики страха, даже визг, и над всем этим кто-то кричал, чтобы спускались на палубу:

“ Ложись! ложись! ложись! ложись! Бларст...” Остальное потонуло в новом взрыве хриплого плача в ночи.

Я попытался пройти мимо старого Джаскетта, но он цеплялся за снасти, растянувшись на них, - это лучший способ описать его позу, насколько я мог разглядеть в темноте. Наверху Стаббинс и Пламмер все еще кричали и ругались, а кожухи дрожали, как будто эти двое отчаянно сражались.

Стаббинс, казалось, кричал что-то определенное, но что бы это ни было, я не мог разобрать.

Из-за своей беспомощности я разозлился, встряхнул и подтолкнул Джаскетта, чтобы заставить его двигаться.

“ Будь ты проклят, Джаскетт! - Взревел я. “ Будь ты проклят за старого обалдуя дурака! Дай мне пройти! Дай мне пройти, пожалуйста!”

Но вместо того, чтобы пропустить меня, я обнаружил, что он начал спускаться. При этом я ухватил его правой рукой за отворот брюк у кормы, а другой рукой ухватился за кормовой вант где-то над его левым бедром; таким образом, я практически вскарабкался старику на спину. Затем правой я смог дотянуться до кожуха форрарда, перекинутого через его правое плечо, и, ухватившись, переместил левую руку на один уровень с ним; в тот же момент я смог поставить ногу на стык каната и таким образом подтянуться еще больше. Затем я на мгновение остановился и поднял глаза.

“ Стаббинс! Стаббинс! - Крикнул я. “ Пламмер! Пламмер!

И как раз в тот момент, когда я позвал, нога Пламмера, протянувшаяся сквозь мрак, опустилась прямо на мое запрокинутое лицо. Я отпустил такелаж правой рукой и яростно ударил его по ноге, проклиная за неуклюжесть. Он поднял ногу, и в тот же миг до меня со странной отчетливостью донеслась фраза Стаббинса:

- Ради Бога, скажите им, чтобы спустились на палубу! - кричал он.

Как только эти слова дошли до меня, что-то в темноте обхватило меня за талию. Я отчаянно вцепился в такелаж свободной правой рукой, и мне повезло, что я так быстро закрепился; в то же мгновение меня дернули с такой звериной яростью, что я ужаснулся. Я ничего не сказал, но ударил в ночь левой ногой. Странно, но я не могу с уверенностью сказать, что я обо что-то ударился; я был слишком сильно напуган, чтобы быть уверенным; и все же мне показалось, что моя нога наткнулась на что-то мягкое, что подалось под ударом. Возможно, это было не более чем воображаемое ощущение, но я склонен думать иначе, потому что в тот же миг хватка на моей талии ослабла, и я начал спускаться вниз, довольно отчаянно цепляясь за ванты.

У меня сохранились лишь очень смутные воспоминания о том, что последовало дальше. То ли я проскользнул через Джаскетта, то ли он уступил мне дорогу, я не могу сказать. Я знаю только, что я выбрался на палубу в слепом вихре страха и возбуждения, и следующее, что я помню, это то, что я был среди толпы кричащих, полубезумных матросов.

XI

ПОИСКИ СТАББИНСА

В каком-то замешательстве я осознал, что шкипер и помощники были внизу, среди нас, пытаясь привести нас в состояние некоторого спокойствия. В конце концов им это удалось, и нам сказали пройти на корму к двери салона, что мы и сделали всем скопом. Здесь шкипер лично налил каждому из нас по большой порции рома. Затем, по его приказу, Второй помощник объявил перекличку.

Сначала он вызвал вахтенного помощника капитана, и все ответили. Потом он подошел к нам и, должно быть, был очень взволнован, потому что первое имя, которое он выкрикнул, было имя Джока.

Среди нас наступил момент мертвой тишины, и я услышал вой ветра в вышине и хлопанье, хлопанье трех раскрытых т'галлан'лов.

Второй помощник поспешно назвал следующее имя:

-Джаскетт, - пропел он.

- Сэр, - ответил Джаскетт.

“Квойн”.

- Да, сэр.

“Джессоп”.

“Сэр”, - ответил я.

“Стаббинс”.

Ответа не последовало.

- Стаббинс, - снова позвал Второй помощник.

И снова ответа не последовало.

“ Стаббинс здесь?— Кто-нибудь! Голос Второго звучал резко и встревоженно.

Последовала минутная пауза. Затем заговорил один из мужчин:

- Его здесь нет, сэр.

-Кто видел его последним? - спросил Второй.

Пламмер шагнул вперед, в свет, струившийся из дверного проема салуна. На нем не было ни пальто, ни кепки, а рубашка, казалось, висела на нем лохмотьями.

- Это был я, сэр, - сказал он.

Старик, стоявший рядом со Вторым помощником, шагнул к нему, остановился и уставился на него; но заговорил Второй.

“ Где? - спросил он.

— Он был прямо надо мной, на перекрестке, когда, когда... - мужчина резко замолчал.

“ Да! да! - ответил второй помощник. Затем он повернулся к шкиперу.

— Кому-то придется подняться наверх, сэр, и посмотреть... - Он заколебался.

— Но... - начал Старик и замолчал.

Вмешался второй помощник.

- Я, пожалуй, поднимусь наверх, сэр, - тихо сказал он.

Затем он снова повернулся к нашей толпе.

“ Тэмми, ” позвал он. - Достань пару ламп из шкафчика.

- Есть, есть, сэр, - ответила Тэмми и убежала.

“ Итак, ” сказал Второй помощник, обращаясь к нам. - Я хочу, чтобы пара человек прыгнула со мной наверх и поискала Стаббинса.

Ни один мужчина не ответил. Я бы хотел выйти и предложить свою помощь, но воспоминание о том ужасном пожатии было со мной, и, хоть убей, я не мог собраться с духом.

“ Пошли! Пошли, ребята! - сказал он. “ Мы не можем оставить его там. Мы возьмем фонари. Кто теперь придет?”

Я вышел вперед. Я был в ужасном смятении; но, к великому стыду, я не мог больше оставаться в стороне.

- Я пойду с вами, сэр, - сказал я не очень громко, чувствуя, как меня скручивает от нервозности.

“Это больше похоже на мелодию, Джессоп!” - ответил он таким тоном, что я обрадовался, что выделился.

В этот момент подошел Тэмми с фонарями. Он отнес их Второму, который взял один и сказал ему отдать другой мне. Второй помощник поднял фонарь над головой и оглядел колеблющихся матросов.

“ Эй, ребята! ” крикнул он. “ Вы не позволите нам с Джессопом подняться наверх одним. Пойдемте, еще один или двое из вас! Не ведите себя как чертова кучка трусов!”

Квойн выделился и заговорил от имени толпы.

- Не знаю, сэр, ведем ли мы себя как скотный двор, но вы только посмотрите на него, - и он указал на Пламмера, который все еще стоял в свете, льющемся из дверного проема салуна.

“ Что же это за штука такая, сэр? ” продолжал он. “ И тогда вам придется снова подниматься наверх! Это маловероятно, поскольку мы находимся в затруднительном положении.

Второй помощник взглянул на Пламмера, и, конечно, как я уже упоминал, бедняга был не в себе; его разорванная рубашка развевалась на ветру, врывавшемся в дверной проем.

Второй посмотрел, но ничего не сказал. Как будто осознание состояния Пламмера лишило его возможности сказать больше ни слова. Наконец молчание нарушил сам Пламмер.

“ Я пойду с вами, сэр, ” сказал он. - Только у вас должно быть побольше света, чем у этих двух фонарей. От этого не будет никакого толку, если только у нас не будет как можно больше света.

У этого человека была выдержка, и я был поражен его предложением уйти после того, через что ему, должно быть, пришлось пройти. Однако мне предстояло испытать еще большее изумление, потому что внезапно Шкипер, который все это время почти не произнес ни слова, сделал шаг вперед и положил руку на плечо Второго помощника.

- Я пойду с вами, мистер Тюлипсон, - сказал он.

Второй помощник повернул голову и мгновение изумленно смотрел на него. Затем он открыл рот.

— Нет, сэр, я не думаю... - начал он.

“ Достаточно, мистер Тюлипсон, ” прервал его старик. - Я принял решение.

Он повернулся к Первому помощнику, который молча стоял рядом.

“Мистер Грейндж, ” сказал он. - Возьми с собой пару подмастерьев и раздай коробку синих огоньков и несколько сигнальных ракет.

Помощник капитана что-то ответил и поспешил в Кают-компанию вместе с двумя подмастерьями, стоявшими на его вахте. Затем Старик обратился к мужчинам.

“ Итак, ребята! начал он. - Сейчас не время для безделья. Мы со вторым помощником поднимемся наверх, и я хочу, чтобы с полдюжины из вас пошли с нами и несли фонари. Пламмер и Джессоп вызвались добровольцами. Мне нужны еще четверо или пятеро из вас. Выходите сейчас же, кто-нибудь из вас!”

Теперь не было никаких колебаний, и первым человеком, вышедшим вперед, был Квойн. За ним последовали трое из компании помощника капитана, а затем старый Джаскетт.

“Хватит, хватит”, - сказал Старик.

Он повернулся ко Второму помощнику.

“ Мистер Грейндж уже принес эти лампы? спросил он с некоторым раздражением.

“ Слушаю, сэр, ” раздался голос первого помощника у него за спиной, в дверях кают-компании. В руках у него была коробка с синими огоньками, а за ним шли два мальчика с сигнальными ракетами.

Шкипер быстрым жестом взял у него коробку и открыл ее.

- А теперь, кто-нибудь из вас, подойдите сюда, - приказал он.

Один из вахтенных матросов подбежал к нему.

Он достал из коробки несколько лампочек и протянул их мужчине.

“Смотри сюда”, - сказал он. - Когда мы поднимемся наверх, ты забирайся на носовую часть и все время держи одну из них включенной, слышишь?

“Да, сэр”, - ответил мужчина.

- Ты знаешь, как их бить? - резко спросил Шкипер.

- Да, сэр, - ответил он.

Шкипер крикнул Второму помощнику:

— Где этот ваш мальчик - Тэмми, мистер Тюлипсон?

- Здесь, сэр, - сказал Тэмми, отвечая сам за себя.

Старик достал из коробки еще одну лампочку.

“ Послушай меня, парень! ” сказал он. “ Возьми это и будь наготове на носовой рубке. Когда мы поднимемся наверх, вы должны дать нам свет, пока человек не добьется своего наверху. Вы поняли?

- Да, сэр, - ответила Тэмми и взяла фонарь.

“ Одну минуту! - сказал Старик, наклонился и достал из ящика вторую лампу. “ Ваша первая может погаснуть до того, как мы будем готовы. Тебе лучше выпить еще, на случай, если это сработает.

Тэмми взяла вторую лампу и отошла.

“ У вас там все сигнальные ракеты готовы к зажиганию, мистер Грейндж? - спросил капитан.

- Все готово, сэр, - ответил помощник.

Старик сунул один из синих огоньков в карман пальто и выпрямился.

“Очень хорошо”, - сказал он. “Дайте каждому из мужчин по одной штуке. И проследите, чтобы у всех были спички”.

Он обратился к мужчинам особо:

“ Как только мы будем готовы, двое других матросов из вахты помощника капитана поднимутся на кран и будут держать там свои сигнальные ракеты. Возьмите с собой банки с керосином. Когда мы достигнем верхнего марселя, Квойн и Джаскетт выйдут на реи и покажут там свои сигнальные ракеты. Следите за тем, чтобы ваши огни не попадали на паруса. Пламмер и Джессоп поднимутся наверх со вторым помощником и со мной. Все ли ясно понимают?”

- Да, сэр, - хором ответили мужчины.

Шкиперу, казалось, пришла в голову внезапная идея, и он повернулся и прошел через дверь в Кают-компанию. Примерно через минуту он вернулся и протянул Второму помощнику что-то, что блестело в свете фонарей. Я увидел, что это был револьвер, а другой он держал в другой руке, и я видел, как он положил его в боковой карман.

Второй помощник на мгновение задержал пистолет, выглядя немного неуверенным.

“ Я не думаю, сэр— ” начал он. Но шкипер оборвал его.

“ Ты не знаешь! ” сказал он. - Положи это в карман.

Затем он повернулся к Первому помощнику.

- Вы будете дежурить на палубе, мистер Грейндж, пока мы будем наверху, - сказал он.

- Есть, сэр, - ответил помощник и крикнул одному из своих подмастерьев, чтобы тот отнес коробку с голубыми огнями обратно в каюту.

Старик повернулся и направился вперед. Пока мы шли, свет от двух фонарей падал на палубы, показывая разбросанное снаряжение. Канаты были натянуты друг на друга в виде обычной ’связки буферов”. Я полагаю, это было вызвано тем, что толпа в волнении затоптала их, когда они вышли на палубу. И затем, внезапно, как будто это зрелище пробудило меня к более яркому пониманию, вы знаете, мне пришло в голову новое и свежее, насколько чертовски странным было все это дело…Я почувствовал легкое отчаяние и спросил себя, чем же все это закончится. Ты можешь понять?

Внезапно я услышал, как капитан кричит на носу. Он кричал Тэмми, чтобы она поднималась к дому на своем синем фонаре. Мы добрались до носового такелажа, и в тот же миг странная, жуткая вспышка голубого света "Тэмми" вспыхнула в ночи, заставив все веревки, паруса и рангоуты странно подпрыгнуть.

Теперь я увидел, что Второй помощник уже был у такелажа правого борта со своим фонарем. Он кричал Тэмми, чтобы капли с его фонаря не попадали на стаксель, который был прикреплен к дому. Затем откуда-то с левого борта я услышал, как Шкипер крикнул нам, чтобы мы поторапливались.

“Теперь ловко, ребята”, - говорил он. “Теперь ловко”.

Человек, которому было приказано занять место на носу, находился сразу за Вторым помощником. Пламмер был на пару линий ниже.

Я снова услышал голос Старика.

“ Где Джессоп с другим фонарем? Я услышал его крик.

- Здесь, сэр, - крикнул я.

“ Перенеси это на эту сторону, ” приказал он. - Ты же не хочешь, чтобы два фонаря были с одной стороны.

Я обежал вокруг носовой части рубки. И тут я увидел его. Он был в снастях и ловко карабкался наверх. С ним были один из вахтенных помощников и Квойн. Это я увидел, когда обходил дом. Затем я подпрыгнул, ухватился за перекладину и вскарабкался на перила. А потом, совершенно внезапно, голубой огонек Тэмми погас, и наступила, как казалось по контрасту, кромешная тьма. Я стоял там, где был, — одной ногой на перилах, а коленом на перекладине. Свет моего фонаря казался не более чем болезненно-желтым сиянием на фоне мрака, а выше, примерно в сорока или пятидесяти футах, и в нескольких реях ниже такелажа по правому борту, в ночи виднелось еще одно желтое свечение. Кроме них, все было чернотой. И затем сверху — высоко вверху — сквозь темноту донесся странный, рыдающий крик. Что это было, я не знаю, но звучало это ужасно.

Голос шкипера звучал отрывисто.

“ Ловко управляйся с этим светом, парень! ” крикнул он. И голубое сияние вспыхнуло снова, почти прежде, чем он закончил говорить.

Я уставился на Шкипера. Он стоял там, где я видел его до того, как погас свет, и двое мужчин тоже. Пока я смотрел, он снова начал набирать высоту. Я посмотрел по правому борту. Джаскетт и другой вахтенный помощник находились примерно на полпути между рубкой и фок-мачтой. В мертвенном сиянии голубого света их лица казались необычайно бледными. Поднявшись выше, я увидел Второго помощника в такелаже футока, держащего фонарь над краем мачты. Затем он прошел дальше и исчез. Человек с синими огнями последовал за ним и тоже исчез из виду. По левому борту, прямо надо мной, ноги шкипера как раз выходили из вант-мачты. С этими словами я поспешил последовать за ним.

Затем, внезапно, когда я был совсем близко под крышей, надо мной вспыхнула резкая голубая вспышка, и почти в то же мгновение "Тэмми" погасла.

Я взглянул вниз на палубы. Они были заполнены мерцающими, гротескными тенями, отбрасываемыми падающим сверху светом. Группа матросов стояла у двери камбуза по левому борту — их лица были обращены кверху, бледные и нереальные в свете фонаря.

Затем я оказался в такелаже футока, а мгновение спустя стоял на мачте рядом со Стариком. Он что-то кричал людям, вышедшим на линию крана. Казалось, что человек по левому борту халтурил; но наконец — почти через минуту после того, как другой человек зажег сигнальную ракету, — он тронулся в путь. За это время человек на мачте зажег свой второй синий фонарь, и мы были готовы взяться за такелаж верхней мачты. Однако сначала Шкипер перегнулся через заднюю часть топа и крикнул первому помощнику, чтобы тот послал человека на носовую часть фок-касла с сигнальной ракетой. Помощник ответил, и мы снова тронулись в путь, старик шел впереди.

К счастью, дождь прекратился, и ветер, казалось, не усиливался; на самом деле, если уж на то пошло, он, казалось, был гораздо слабее; но то, что было, превращало пламя вспышек в случайные извивающиеся огненные змеи длиной по меньшей мере в ярд.

Примерно на середине подъема по снастям топ-мачты Второй помощник крикнул Шкиперу, должен ли Пламмер зажечь сигнальную ракету; но старик сказал, что лучше подождать, пока мы не достигнем перекрестка, так как тогда он сможет отойти подальше от снастей, где будет меньше опасности поджечь что-либо.

Мы приблизились к перекрестку, и Старик остановился и крикнул мне, чтобы я передал ему фонарь от Квойна. Еще несколько рывков, и они со Вторым помощником остановились почти одновременно, подняв фонари как можно выше и вглядываясь в темноту.

- Видите какие-нибудь признаки его присутствия, мистер Тюлипсон? - спросил Старик.

“Нет, сэр”, - ответил Второй. “Никаких признаков”.

Он повысил голос.

“ Стаббинс, ” позвал он. - Стаббинс, ты здесь?

Мы прислушались, но до нас не донеслось ничего, кроме завывания ветра и хлопанья, хлопанья брюха т'галланта наверху.

Второй помощник капитана перелез через перекладину, Пламмер последовал за ним. Человек выбрался через королевский задний борт и зажег сигнальную ракету. При его свете мы могли ясно видеть, но, насколько хватало света, Стаббинса нигде не было видно.

“ Вы, двое, выходите на реи с сигнальными ракетами! - крикнул шкипер. “ Теперь будьте умнее! Держите их подальше от паруса!”

Мужчины взялись за канаты - Квойн по левому борту, а Джаскетт по правому. В свете факела Пламмера я мог ясно видеть их, когда они лежали во дворе. Мне пришло в голову— что они двигались осторожно, что неудивительно. А затем, когда они приблизились к верфи, они вышли за пределы яркого света, так что я не мог их ясно разглядеть. Прошло несколько секунд, а затем свет факела Квойна развеялся по ветру; однако прошла почти минута, а от факела Джаскетта не было и следа.

Затем из полумрака у реи по правому борту донеслось проклятие Джаскетта, за которым почти сразу последовал шум чего-то вибрирующего.

“ В чем дело? ” крикнул второй помощник. - В чем дело, Джаскетт?

- Это веревка для ног, сэр... р-р-р! - последнее слово он произнес с придыханием.

Второй помощник быстро наклонился с фонарем. Я высунулся из-за кормовой части топ-мачты и посмотрел.

“ В чем дело, мистер Тюлипсон? Я услышал, как Старик что-то кричит.

Стоя на рее, Джаскетт начал звать на помощь, и тут, совершенно внезапно, в свете фонаря Второго помощника я увидел, что канат для ног по правому борту на верхней рее марселя сильно раскачивается — возможно, лучше сказать "дико раскачивается". И затем, почти в то же мгновение, Второй помощник переложил фонарь из правой руки в левую. Правую он сунул в карман и рывком вытащил пистолет. Он вытянул руку, как будто указывая на что-то чуть ниже двора. Затем быстрая вспышка прорезала тени, за которой немедленно последовал резкий, звенящий треск. В тот же миг я увидел, что веревка для ног перестала трястись.

“ Зажги сигнальную ракету! Зажги сигнальную ракету, Джаскетт! ” крикнул Второй. - Теперь будь умнее!

Где-то во дворе чиркнула спичка, а затем, сразу же, вспыхнул сильный всплеск пламени, когда вспыхнула сигнальная ракета.

“ Так-то лучше, Джаскетт. Теперь с тобой все в порядке! - крикнул ему Второй помощник.

“ Что это было, мистер Тюлипсон? Я услышал, как шкипер спросил.

Я поднял глаза и увидел, что он прыгнул туда, где стоял Второй помощник. Второй помощник объяснил ему, но говорил он недостаточно громко, чтобы я мог расслышать, что он сказал.

Я был поражен поведением Джаскетта, когда впервые увидел его при свете сигнальной ракеты. Он сидел на корточках, выставив правое колено над реей, а левую ногу просунув между ней и веревкой для ног, в то время как его локти были согнуты над реей для опоры, когда он зажигал сигнальную ракету. Теперь, однако, он снова зацепился обеими ногами за веревку и лежал на животе над реей, держа факел немного ниже верхней части паруса. Таким образом, поскольку свет находился на передней стороне паруса, я увидел маленькое отверстие немного ниже веревки для ног, через которое пробивался луч света. Несомненно, это была дыра, проделанная в парусе пулей из револьвера Второго помощника.

Потом я услышал, как Старик кричит Джаскетту.

“Будь осторожен с этой сигнальной ракетой!” - крикнул он. “У тебя будет подпален парус!”

Он оставил Второго помощника и вернулся к левой стороне мачты.

Справа от меня вспышки Пламмера, казалось, уменьшались. Я взглянул на его лицо сквозь дым. Он не обращал на это внимания; вместо этого он смотрел куда-то поверх своей головы.

“ Смажь это керосином, Пламмер, ” крикнул я ему. - Через минуту выйдет.

Он быстро посмотрел на свет и сделал, как я предложил. Затем он протянул его на расстояние вытянутой руки и снова вгляделся в темноту.

- Видишь что-нибудь? - спросил Старик, внезапно заметив его позу.

Пламмер, вздрогнув, взглянул на него.

“Это тер риал, сэр”, - объяснил он. “Все плывет по течению”.

- Что?! - воскликнул Старик.

Он стоял в нескольких стропах от такелажа "галант" и наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть.

“ Мистер Тюлипсон! ” крикнул он. - Вы знаете, что “ройял” брошен на произвол судьбы?

“Нет, сэр”, - ответил второй помощник. “Если это и так, то скорее из-за этой дьявольской работы!”

“Оно дрейфует достаточно прямолинейно”, - сказал Шкипер, и они со Вторым поднялись на несколько линий выше, держась на одном уровне друг с другом.

Я уже миновал перекресток и шел по пятам за Стариком.

Внезапно он крикнул:

- Вот он!—Стаббинс! Стаббинс!

“ Где, сэр? ” нетерпеливо спросил Второй. - Я его не вижу!

“ Там! там! - ответил Шкипер, указывая.

Я высунулся из-за такелажа и посмотрел вдоль его спины, в том направлении, куда указывал его палец. Сначала я ничего не мог разглядеть; затем, как вы знаете, постепенно в поле моего зрения выросла смутная фигура, скорчившаяся на носу "ройяла" и частично скрытая мачтой. Я пристально смотрел, и постепенно до меня дошло, что их было несколько, а дальше по двору виднелся горб, который мог быть чем угодно и был лишь смутно виден на фоне трепещущей парусины.

“ Стаббинс! ” крикнул Шкипер. “ Стаббинс, вылезай из этого! Ты меня слышишь?

Но никто не пришел, и никто не ответил.

— Там двое... - начал я, но он снова закричал:

“ Вылезай из этого! Ты, черт возьми, меня хорошо слышишь?

Ответа по-прежнему не было.

- Будь я проклят, если я его вообще увижу, сэр! - крикнул Второй помощник со своей стороны мачты.

“Я его не вижу!” - сказал Старик, теперь уже окончательно рассердившись. “Скоро я покажу тебе его!”

Он наклонился ко мне с фонарем.

- Держись, Джессоп, - сказал он, что я и сделал.

Затем он вытащил из кармана синий фонарик, и в этот момент я увидел, как Из-за задней стороны мачты на него выглянул Второй человек. Очевидно, в неясном свете он, должно быть, ошибся в действиях шкипера, потому что вдруг испуганно закричал:

“ Не стреляйте, сэр! Ради бога, не стреляйте!

“ К черту стрельбу! ” воскликнул Старик. - Смотрите!

Он снял колпачок с фонаря.

- Их двое, сэр, - снова крикнул я ему.

- Что?! - воскликнул он громким голосом и в то же мгновение провел концом свечи по колпачку, и тот вспыхнул.

Он поднял его так, чтобы он осветил королевский двор, как днем, и сразу же пара фигур бесшумно спрыгнула с королевского двора на двор т'галлантов. В тот же миг горбатое Нечто, находившееся на середине реи, поднялось вверх. Оно подбежало к мачте, и я потерял его из виду.

“Боже!” Я услышал, как Шкипер ахнул и пошарил в боковом кармане.

Я увидел, как две фигуры, спрыгнувшие на "Галлант", быстро побежали вдоль реи — одна к правому борту, а другая к левому.

По другую сторону мачты дважды резко выстрелил пистолет Второго помощника. Затем из-за моей головы Шкипер выстрелил дважды, потом еще раз; но с каким эффектом, я не мог сказать. Внезапно, когда он сделал свой последний выстрел, я заметил Что-то неясное, скользнувшее вниз по королевскому бакштагу правого борта. Он обрушивался прямо на Пламмера, который, ничего не подозревая, смотрел в сторону двора "Галлант".

“ Посмотри наверх, Пламмер! Я чуть не взвизгнул.

“ Что? где? - крикнул он, схватился за поручень и взволнованно замахал сигнальной ракетой.

Внизу, на верхней рее марселя, одновременно раздались голоса Квойна и Джаскетта, и в то же мгновение их сигнальные ракеты погасли. Затем Пламмер закричал, и его свет полностью погас. Остались только два фонаря и синий, который держал Шкипер, и тот через несколько секунд погас.

Шкипер и Второй помощник что-то кричали матросам на рее, и я слышал, как они отвечали дрожащими голосами. Выйдя на улицу, я увидел при свете своего фонаря, что Пламмер ошеломленно держался за поручень.

“ С тобой все в порядке, Пламмер? Позвал я.

- Да, - сказал он после небольшой паузы, а затем выругался.

“ Уходите со двора, ребята! ” выкрикивал шкипер. “ Заходите! заходите!

Внизу, на палубе, я услышал, как кто-то зовет меня, но не смог разобрать слов. Надо мной, с пистолетом в руке, беспокойно озирался Шкипер.

“ Подними фонарь, Джессоп, - сказал он. - Я ничего не вижу!

Под нами люди спустились с реи на такелаж.

“ С вами на палубу! ” приказал Старик. - Как можно проворнее!

“ Спускайся туда, Пламмер! ” крикнул второй помощник. - Спускайся вместе с остальными!

“ Долой тебя, Джессоп! ” быстро проговорил Шкипер. - Долой тебя!

Я перебрался через мост, и он последовал за мной. С другой стороны, Второй помощник был на одном уровне с нами. Он передал свой фонарь Пламмеру, и я заметил блеск револьвера в его правой руке. Таким образом, мы достигли вершины. Человек, который стоял там с синими фонарями, ушел. Позже я обнаружил, что он спустился на палубу, как только они закончили. Не было никаких признаков присутствия человека с сигнальной ракетой на кране правого борта. Он также, как я узнал позже, соскользнул по одной из подпорок на палубу, совсем незадолго до того, как мы добрались до верха. Он клялся, что огромная черная тень человека внезапно упала на него сверху. Услышав это, я вспомнил о том, что видел, как оно опускалось на Пламмера. И все же человек, вышедший на линию левого борта — тот, кто напортачил с зажиганием своей сигнальной ракеты, — все еще был там, где мы его оставили; хотя теперь его фонарь горел, но тускло.

- Вылезай из этого, ты! - крикнул Старик. - А теперь ловко спускайся на палубу!

“Есть, есть, сэр”, - ответил мужчина и направился к входу.

Шкипер подождал, пока он заберется в главный такелаж, а затем велел мне спускаться с верха. Он как раз собирался последовать за ним, когда внезапно на палубе раздался громкий крик, а затем послышался крик человека.

- Уйди с дороги, Джессоп! - взревел Шкипер и спрыгнул на землю рядом со мной.

Я услышал, как Второй помощник что-то крикнул с такелажа правого борта. Затем мы все бросились вниз со всех ног. Я мельком увидел человека, выбегающего из дверного проема по левому борту "фо'касла". Менее чем через полминуты мы были на палубе, среди толпы людей, сгруппировавшихся вокруг чего-то. И все же, как ни странно, они смотрели не на то, что находилось среди них, а на что-то за кормой в темноте.

- Он на перилах! - закричало несколько голосов.

“За борт!” - крикнул кто-то взволнованным голосом. “Оно выпрыгнуло за борт!”

- Да ничего особенного! - сказал кто-то из толпы.

“ Молчать! ” крикнул Старик. “ Где помощник? Что случилось?

“ Я здесь, сэр, ” дрожащим голосом позвал первый помощник почти из центра группы. “ Это Джейкобс, сэр. Он...он...

“ Что?! ” воскликнул Шкипер. - Что?!

— Я думаю, он... он... он мертв! — отрывисто произнес Первый помощник.

- Дай-ка подумать, - сказал Старик более спокойным тоном.

Матросы отошли в сторону, чтобы дать ему место, и он опустился на колени рядом с человеком на палубе.

- Передай фонарь сюда, Джессоп, - сказал он.

Я встал рядом с ним и держал фонарь. Мужчина лежал на палубе лицом вниз. При свете фонаря шкипер перевернул его и посмотрел на него.

“Да”, - сказал он после короткого осмотра. “Он мертв”.

Он встал и некоторое время молча рассматривал тело. Затем он повернулся ко Второму помощнику, который последние пару минут стоял рядом.

- Три! - сказал он мрачным шепотом.

Второй помощник кивнул и прокашлялся.

Казалось, он собирался что-то сказать, но потом повернулся, посмотрел на Джейкобса и ничего не сказал.

“ Три, ” повторил Старик. - С восьми склянок!

Он наклонился и снова посмотрел на Джейкобса.

“ Бедняга! бедняга! - пробормотал он.

Второй помощник с трудом избавился от хрипоты в горле и заговорил.

“ Куда мы должны его отнести? ” тихо спросил он. - Две койки заняты.

- Вам придется положить его на палубу, рядом с нижней койкой, - ответил шкипер.

Когда они уносили его, я услышал, как Старик издал звук, похожий на стон. Остальные мужчины ушли вперед, и я не думаю, что он понял, что я стою рядом с ним.

“ Боже мой! О, Боже мой! - пробормотал он и медленно побрел на корму.

У него было достаточно причин для стонов. Там было трое погибших, а Стаббинс исчез окончательно. Больше мы его никогда не видели.

XII

СОВЕТ

Через несколько минут Второй помощник снова вышел на нос. Я все еще бесцельно стоял возле такелажа, держа в руке фонарь.

“ Это ты, Пламмер? - спросил он.

“Нет, сэр”, - сказал я. “Это Джессоп”.

“ Тогда где Пламмер? - спросил он.

“Я не знаю, сэр”, - ответил я. “Я полагаю, он ушел далеко. Может, мне пойти и сказать ему, что он тебе нужен?

“Нет, в этом нет необходимости”, - сказал он. “Привяжите свою лампу к такелажу — вон к тому шесту. Тогда иди, возьми его и засунь на правый борт. После этого вам лучше пойти на корму и помочь двум подмастерьям с фонарем.

“Есть, есть, сэр”, - ответил я и продолжил выполнять его указания. Взяв у Пламмера фонарь и привязав его к шесту по правому борту, я поспешил на корму. Я нашел Тэмми и другого подмастерья из нашей смены, которые возились в шкафчике, зажигая лампы.

“ Что мы делаем? - Спросил я.

“ Старик приказал закрепить на такелаже все запасные лампы, которые мы сможем найти, чтобы на палубах было светло, ” сказала Тэмми. “И к тому же чертовски хорошая работа!”

Он протянул мне пару ламп и взял две сам.

“ Пошли, ” сказал он и вышел на палубу. - Мы закрепим это на главном такелаже, а потом я хочу с тобой поговорить.

“ А как насчет бизань-мачты? - Спросил я.

“О”, - ответил он. “Он” (имея в виду другого подмастерья) “позаботится об этом. В любом случае, уже совсем рассвело.

Мы прикрепили лампы к шерпам — по две с каждой стороны. Затем он подошел ко мне.

“ Послушай, Джессоп! ” сказал он без малейших колебаний. - Вам придется рассказать шкиперу и Второму помощнику все, что вам известно обо всем этом.

“Что ты имеешь в виду?” Спросил я.

“ Ну, что причиной случившегося является что-то в самом корабле, - ответил он. “Если бы ты только объяснил Второму помощнику, когда я тебе сказал, этого могло бы никогда не быть!”

“Но я не знаю”, - сказал я. “Возможно, я ошибаюсь. Это всего лишь моя идея. У меня нет доказательств...

“ Доказательства! - перебил он. “ Доказательства! как насчет сегодняшнего вечера? У нас были все необходимые доказательства!”

Я поколебался, прежде чем ответить ему.

“ Я тоже, если уж на то пошло, ” сказал я наконец. “ Я имею в виду, что у меня нет ничего, что шкипер и Второй помощник могли бы счесть доказательствами. Они никогда не стали бы слушать меня всерьез”.

“Они послушают достаточно быстро”, - ответил он. “После того, что произошло на этих часах, они послушают что угодно. В любом случае, это просто твой долг - рассказать им!

“ Да и что они могли сделать? - Спросил я уныло. “При таком развитии событий мы все будем мертвы еще до того, как закончится следующая неделя”.

“Ты скажи им”, - ответил он. “Это то, что ты должен сделать. Если вы только сможете заставить их понять, что вы правы, они будут рады зайти в ближайший порт и отправить нас всех на берег.

Я покачал головой.

“Ну, в любом случае, им придется что-то делать”, - ответил он в ответ на мой жест. “Мы не можем обогнуть Горн, учитывая количество людей, которых мы потеряли. У нас недостаточно сил, чтобы справиться с ним, если он взорвется”.

“ Ты забыла, Тэмми, ” сказал я. “Даже если бы я смог убедить Старика, что докопался до истины, он ничего не смог бы сделать. Разве ты не видишь, что если я прав, мы даже не смогли бы увидеть землю, если бы добрались до нее. Мы как слепые...”

“ Что, черт возьми, ты имеешь в виду? - перебил он. “ Откуда ты знаешь, что мы похожи на слепцов? Конечно, мы могли бы увидеть землю...

“Подожди минутку! подожди минутку!” Сказал я. “Ты не понимаешь. Разве я тебе не говорил?”

- Рассказать что? - спросил он.

“ О корабле, который я заметил, - сказал я. - Я думал, ты знаешь!

“ Нет, ” сказал он. - Когда?

“Почему”, - ответил я. “Ты помнишь, когда Старик отослал меня от руля?”

“Да”, - ответил он. “Вы имеете в виду утреннюю стражу позавчера?”

“Да”, - сказал я. “Ну, разве вы не знаете, в чем было дело?”

“Нет”, - ответил он. - То есть я слышал, что ты дремал за рулем, а Старик подошел и поймал тебя.

“Это все чертовски глупая выдумка!” Сказал я. И тогда я рассказал ему всю правду об этом деле. После того, как я это сделал, я объяснил ему свою идею по этому поводу.

“ Теперь ты понимаешь, что я имею в виду? - Спросил я.

“Вы хотите сказать, что эта странная атмосфера — или что бы это ни было — в которой мы находимся, не позволит нам увидеть другой корабль?” - спросил он с некоторым благоговением.

“Да”, - сказал я. “Но я хотел, чтобы вы поняли, что если мы не можем увидеть другое судно, даже когда оно находится совсем близко, то точно так же мы не должны быть в состоянии увидеть землю. По сути, мы слепы. Вы только подумайте об этом! Мы посреди соленого моря, совершаем что-то вроде вечного прыжка вслепую. Старик не смог бы зайти в порт, даже если бы захотел. Он выбросил бы нас на берег так, что мы бы этого даже не заметили.

- И что же нам тогда делать? - Спросил он с видом отчаяния. “ Ты хочешь сказать, что мы ничего не можем сделать? Наверняка что-то можно сделать! Это ужасно!”

Наверное, с минуту мы ходили взад и вперед в свете разных фонарей. Затем он заговорил снова.

“Значит, нас могут сбить, - сказал он, - и мы даже никогда не увидим другое судно?”

“Это возможно”, - ответил я. “Хотя, из того, что я видел, очевидно, что мы довольно заметны; так что им было бы легко заметить нас и держаться от нас подальше, даже если мы не могли их видеть”.

“А мы можем на что-нибудь наткнуться и никогда этого не увидеть?” - спросил он меня, продолжая ход моих мыслей.

“ Да, ” сказал я. - Только ничто не помешает другому кораблю убраться с нашего пути.

“ Но если это был не сосуд? он настаивал. “Это может быть айсберг, или скала, или даже брошенный корабль”.

“В таком случае, - сказал я, естественно, несколько легкомысленно, - мы, вероятно, повредим его”.

Он ничего не ответил на это, и несколько мгновений мы молчали.

Затем он заговорил отрывисто, как будто эта идея пришла ему в голову внезапно.

“Те огни прошлой ночью!” - сказал он. “Это были корабельные огни?”

“Да”, - ответил я. “Почему?”

“Почему же”, - ответил он. “Разве ты не видишь, что если бы это были действительно огни, мы могли бы их увидеть?”

“Ну, мне кажется, я должен это знать”, - ответил я. - Ты, кажется, забываешь, что Второй помощник снял меня с вахты за то, что я осмелился сделать именно это.

“Я не это имел в виду, ” сказал он. “Разве ты не видишь, что если бы мы вообще могли их видеть, это показало бы, что атмосферы тогда вокруг нас не было?”

“Не обязательно”, - ответил я. “Возможно, это была не более чем трещина в нем; хотя, конечно, я могу ошибаться. Но, в любом случае, тот факт, что огни исчезли почти сразу после того, как их увидели, показывает, что они были в значительной степени окружены кораблем ”.

Это заставило его почувствовать то же, что и меня, и когда он заговорил в следующий раз, в его тоне не было прежней надежды.

“ Значит, вы считаете, что нет смысла что-либо рассказывать Второму помощнику и шкиперу? - спросил он.

“Я не знаю”, - ответил я. “Я думал об этом, и это не может причинить никакого вреда. Я очень хочу это сделать.

“ Я должен, ” сказал он. “ Теперь тебе не нужно бояться, что над тобой будут смеяться. Это может принести пользу. Ты видел больше, чем кто-либо другой.

Он остановился и огляделся.

“ Подожди минутку, ” сказал он и отбежал на несколько шагов на корму. Я видел, как он посмотрел вверх, на обрыв юта, потом вернулся.

“ Пойдем, - сказал он. “ Старик на юте, разговаривает со Вторым помощником. Лучшего шанса у тебя никогда не будет”.

Я все еще колебался, но он схватил меня за рукав и почти потащил к подветренному трапу.

“Хорошо”, - сказал я, когда добрался туда. “Хорошо, я приду. Только будь я проклят, если буду знать, что сказать, когда доберусь туда.

“Просто скажи им, что хочешь поговорить с ними”, - сказал он. “Они спросят, чего ты хочешь, и тогда ты выложишь все, что знаешь. Они сочтут это достаточно интересным”.

“Тебе тоже лучше пойти”, - предложил я. “Ты сможешь поддержать меня во многих вещах”.

“Я приду, и достаточно быстро”, - ответил он. “Ты поднимайся”.

Я поднялся по трапу и подошел туда, где у поручня стояли шкипер и Второй помощник, о чем-то серьезно беседуя. Тэмми держалась позади. Подойдя к ним поближе, я уловил два или три слова, хотя тогда не придал им никакого значения. Они были: “... пошлите за ним”. Затем они оба повернулись и посмотрели на меня, а Второй помощник спросил, чего я хочу.

— Я хочу поговорить с вами и старым М-капитаном, сэр, - ответил я.

- В чем дело, Джессоп? - спросил Шкипер.

“Я даже не знаю, как это выразить, сэр”, - сказал я. “Это... это связано с этими... этими вещами”.

“ Какие вещи? Говори, парень, - сказал он.

“ Ну, сэр, ” выпалил я. “С тех пор, как мы покинули порт, на борт этого корабля поднялась какая-то ужасная вещь или твари”.

Я увидел, как он бросил быстрый взгляд на Второго помощника, и Тот оглянулся в ответ.

Затем Шкипер ответил.

- Что значит “подняться на борт”? - спросил он.

“Из моря, сэр”, - сказал я. “Я их видел. И Тэмми здесь”.

“ Ах! ” воскликнул он, и мне показалось по его лицу, что он стал понимать что-то лучше. “Из моря!”

Он снова посмотрел на Второго помощника, но Тот смотрел на меня.

“Да, сэр”, - сказал я. “Это корабль. Он в опасности! Я наблюдал. Мне кажется, я кое-что понимаю, но многого я не понимаю”.

Я остановился. Шкипер повернулся ко Второму помощнику. Второй серьезно кивнул. Затем я услышал, как он что-то тихо пробормотал, и Старик ответил; после чего он снова повернулся ко мне.

“ Послушай, Джессоп, ” сказал он. “ Я собираюсь говорить с тобой прямо. Ты производишь впечатление человека на голову выше обычного моллюска, и я думаю, у тебя хватит ума придержать язык.

- У меня есть билет моего помощника, сэр, - просто сказал я.

Позади себя я услышала, как Тэмми слегка вздрогнула. До этого момента он об этом не знал.

Шкипер кивнул.

“Тем лучше”, - ответил он. “Возможно, мне придется поговорить с вами об этом позже”.

Он сделал паузу, и Второй помощник что-то сказал ему вполголоса.

“ Да, ” сказал он, как бы отвечая на то, что говорил Второй. Затем он снова заговорил со мной.

“ Вы говорите, вы видели, как что-то выходит из моря? ” спросил он. - А теперь просто расскажи мне все, что можешь вспомнить, с самого начала.

Я принялся за дело и рассказал ему все в деталях, начиная со странной фигуры, поднявшейся на борт из моря, и продолжая свою историю, вплоть до событий, произошедших в ту самую вахту.

Я твердо придерживался твердых фактов; время от времени они со Вторым помощником смотрели друг на друга и кивали. В конце концов, он повернулся ко мне с резким жестом.

“ Значит, вы по-прежнему утверждаете, что видели корабль тем утром, когда я отослал вас от штурвала? - спросил он.

“Да, сэр”, - сказал я. “Совершенно верно”.

- Но ты же знала, что их там нет! - воскликнул он.

“Да, сэр”, - ответил я извиняющимся тоном. “Так и было; и, если вы мне позволите, я думаю, что смогу немного объяснить это”.

“ Что ж, ” сказал он. - Продолжай.

Теперь, когда я знал, что он готов выслушать меня серьезно, весь мой страх рассказать ему прошел, и я пошел дальше и изложил ему свои идеи о тумане и о том, что он, казалось, предвещал, вы знаете. В заключение я рассказала ему, как Тэмми беспокоила меня, заставляя прийти и рассказать все, что я знала.

“Тогда он подумал, сэр, - продолжал я, - что вы, возможно, захотите зайти в ближайший порт; но я сказал ему, что не думаю, что вы сможете, даже если захотите”.

“Как это?” - спросил он, глубоко заинтересованный.

“Хорошо, сэр”, - ответил я. “Если мы не можем видеть другие суда, мы не должны быть в состоянии видеть землю. Ты бы складывал корабль, даже не видя, куда ты его ставишь.

Такой взгляд на дело необычайным образом подействовал на Старика; как, я полагаю, и на второго помощника. И некоторое время оба молчали. Затем Шкипер взорвался.

“ Черт возьми! Джессоп, - сказал он. - Если ты прав, да смилуется над нами Господь.

Он подумал пару секунд. Затем заговорил снова, и я увидел, что он изрядно запутался:

“Боже мой!...если ты прав!”

Заговорил второй помощник.

“Люди не должны знать, сэр”, - предупредил он его. “Если узнают, будет беда!”

“Да”, - сказал Старик.

Он заговорил со мной.

“ Помни об этом, Джессоп, - сказал он. - Что бы ты ни делал, не распространяйся об этом, форрард.

“Нет, сэр”, - ответил я.

“ И ты тоже, парень, ” сказал Шкипер. “ Держи язык за зубами. Мы и так в довольно скверном положении, и без того, чтобы ты усугублял его. Ты слышишь?”

- Да, сэр, - ответила Тэмми.

Старик снова повернулся ко мне.

“ Эти существа, о которых вы говорите, выходят из моря, - сказал он. “ Вы никогда не видели их, кроме как с наступлением ночи? - спросил он.

“Нет, сэр”, - ответил я. “Никогда”.

Он повернулся ко Второму помощнику.

- Насколько я могу судить, мистер Тюлипсон, - заметил он, - опасность, по-видимому, существует только ночью.

- Это всегда происходило ночью, сэр, - ответил Второй.

Старик кивнул.

“ У вас есть что предложить, мистер Тюлипсон? - спросил он.

“Хорошо, сэр”, - ответил второй помощник. “Я думаю, вам следует укладывать ее спать каждую ночь, до наступления темноты!”

Он говорил со значительным акцентом. Затем он взглянул вверх и мотнул головой в сторону распростертых т'галлантов.

“Чертовски хорошо, сэр, - сказал он, - что не стало дуть сильнее”.

Старик снова кивнул.

“Да”, - заметил он. “Нам придется это сделать, но Бог знает, когда мы вернемся домой!”

- Лучше поздно, чем совсем не приходить, - услышал я его тихое бормотание.

Вслух он сказал:

- А освещение, сэр? - спросил я.

“Да”, - сказал старик. “Я буду зажигать лампы на снастях каждую ночь, когда стемнеет”.

“ Очень хорошо, сэр, ” согласился Второй. Затем он повернулся к нам.

“ Уже светает, Джессоп, ” заметил он, взглянув на небо. - Тебе лучше взять Тэмми с собой и засунуть эти лампы обратно в шкафчик.

- Есть, сэр, - сказал я и спустился с юты вместе с Тэмми.

XIII

ТЕНЬ В МОРЕ

Когда в четыре часа пробило восемь склянок и другая вахта вышла на палубу сменить нас, уже давно было совсем светло. Перед тем, как мы спустились вниз, Второй помощник установил три т'галланта; и теперь, когда рассвело, нам было очень любопытно взглянуть наверх, особенно на носовую часть; и Тома, который был наверху, чтобы починить снасти, много расспрашивали, когда он спустился, нет ли там каких-нибудь признаков чего-нибудь странного. Но он сказал нам, что ничего необычного не было видно.

В восемь часов, когда мы вышли на палубу на вахту с восьми до двенадцати, я увидел Парусника, идущего по палубе от старой койки Второго помощника. В руках у него была линейка, и я знал, что он снимал мерку с находящихся там бедняг, выбирая для них погребальный наряд. Со времени завтрака и почти до полудня он работал, выделывая три холщовые обертки из какой-то старой парусины. Затем, с помощью Второго помощника и одного из матросов, он вынес трех мертвых парней в кормовой люк и там зашил их, положив к их ногам несколько кусков священного камня. Он как раз заканчивал, когда пробило восемь склянок, и я услышал, как Старик приказал второму помощнику созвать всю команду на корму для похорон. Это было сделано, и один из трапов опустели.

У нас не было достаточно большой решетки, поэтому им пришлось снять один из люков и использовать его вместо этого. К утру ветер стих, и море было почти спокойным — корабль лишь слегка приподнимался, время от времени слегка покачиваясь на волнах. Единственными звуками, которые поражали слух, были мягкий, медленный шелест и случайная дрожь парусов, а также непрерывный и монотонный скрип рангоутов и снастей при плавных движениях судна. И вот в этой торжественной полутьме шкипер прочел заупокойную службу.

Они положили голландца первым на люк (я узнал его по его коренастости), и когда, наконец, Старик подал сигнал, Второй помощник наклонил свой конец, и он соскользнул вниз, в темноту.

“Бедный старый голландец”, - услышал я слова одного из мужчин, и, думаю, мы все почувствовали нечто подобное.

Затем они подняли Джейкобса на люк, а когда он ушел, Джока. Когда Джока подняли, по толпе пробежала внезапная дрожь. Он был моим тихим любимцем, и я знаю, что сразу почувствовала себя немного не в своей тарелке. Я стоял у поручня, на кормовом кнехте, и Тэмми была рядом со мной, в то время как Пламмер стоял немного позади. Когда Второй помощник в последний раз откинул крышку люка, из матросов вырвался негромкий хриплый хор:

“ Пока, Джок! Пока, Джок!

А затем, при внезапном падении, они бросились в сторону, чтобы в последний раз увидеть, как он падает вниз. Даже второй помощник капитана не смог устоять перед этим всеобщим чувством и тоже выглянул наружу. С того места, где я стоял, я мог видеть, как тело погрузилось в воду, и теперь, на пару коротких секунд, я увидел, как белизна полотна, размытая синевой воды, все уменьшалась и уменьшалась на предельной глубине. Внезапно, пока я смотрел, оно исчезло — слишком внезапно, как мне показалось.

-Исчез!-крикнуля. Я услышал, как произнесли несколько голосов, а затем наша вахта начала медленно отходить вперед, в то время как один или двое других начали закрывать люк.

Тэмми показала пальцем и толкнула меня локтем.

“ Видишь, Джессоп, ” сказал он. - В чем дело?

“ Что? - Спросил я.

“Эта странная тень”, - ответил он. “Смотри!”

И тогда я понял, что он имел в виду. Это было что-то большое и темное, что, казалось, становилось все четче. Он занимал то самое место — так мне показалось, — в котором исчез Джок.

“ Посмотри на это! ” снова сказала Тэмми. - Оно становится больше!

Он был очень взволнован, как и я.

Я всматривался вниз. Существо, казалось, поднималось из глубин. Оно обретало форму. Когда я понял, что это за форма, меня охватил странный, холодный ужас.

“Смотри”, - сказала Тэмми. “Это просто как тень корабля!”

Так оно и было. Тень корабля, поднимающегося из неизведанной необъятности под нашим килем. Пламмер, который еще не ушел вперед, уловил последнее замечание Тэмми и оглянулся.

“ Что это значит? - спросил он.

- Это! - ответила Тэмми и указала пальцем.

Я ткнул его локтем под ребра, но было слишком поздно. Пламмер видел. Однако, как ни странно, он, казалось, не придал этому значения.

“Это ничего не значит, кроме тени на корабле”, - сказал он.

Тэмми, после моего намека оставь все как есть. Но когда Пламмер ушел на нос вместе с остальными, я сказал ему, чтобы он не ходил вот так по палубам и не рассказывал обо всем.

“Мы должны быть чертовски осторожны!” Заметил я. “Ты знаешь, что сказал Старик в последнюю вахту!”

“ Да, ” сказала Тэмми. - Я не подумала; в следующий раз буду осторожнее.

Немного поодаль от меня Второй помощник все еще смотрел в воду. Я повернулся и заговорил с ним.

“ Как вы думаете, что это такое, сэр? - Спросил я.

- Бог его знает! - сказал он, быстро оглядевшись, нет ли поблизости кого-нибудь из мужчин.

Он слез с поручня и повернулся, чтобы подняться на ют. Оказавшись наверху лестницы, он перегнулся через пролом.

“Вы двое, можете с таким же успехом поднять этот трап”, - сказал он нам. - И учти, Джессоп, держи рот на замке по этому поводу.

“Есть, есть, сэр”, - ответил я.

“ И ты тоже, юноша! - добавил он и пошел на корму.

Мы с Тэмми были заняты сходнями, когда вернулся Второй. Он привел Шкипера.

- Прямо под сходнями, сэр, - услышал я голос Второго, и он указал вниз, на воду.

Некоторое время Старик смотрел на меня. Затем я услышал, как он заговорил.

- Я ничего не вижу, - сказал он.

При этих словах Второй помощник еще сильнее наклонился вперед и заглянул вниз. Я тоже; но существо, чем бы оно ни было, исчезло бесследно.

“Он исчез, сэр”, - сказал Второй. “Он был там, когда я пришел за вами”.

Примерно через минуту, закончив опускать трап, я собирался идти на нос, когда голос Секунданта окликнул меня.

- Расскажите капитану, что вы только что видели, - сказал он тихим голосом.

“Я не могу сказать точно, сэр”, - ответил я. “Но мне это показалось тенью корабля, поднимающейся из воды”.

“ Вот, сэр, ” обратился Второй помощник к старику. - Именно то, что я вам говорил.

Шкипер уставился на меня.

“ Вы совершенно уверены? - спросил он.

“Да, сэр”, - ответил я. “Тэмми тоже это видела”.

Я подождал минуту. Затем они повернулись, чтобы идти на корму. Второй что-то говорил.

“ Я могу идти, сэр? - Спросил я.

“ Да, этого достаточно, Джессоп, ” бросил он через плечо. Но Старик вернулся к перерыву и заговорил со мной.

“Запомните, ни слова об этом нападении!” - сказал он.

“Нет, сэр”, - ответил я, и он вернулся ко Второму помощнику, а я пошел на носовую палубу перекусить.

“ Твоя порция в чайнике, Джессоп, - сказал Том, когда я переступил через стиральную доску. - И у меня есть твой лаймовый сок в миске.

- Спасибо, - сказал я и сел.

Убирая еду, я не обращал внимания на болтовню остальных. Я был слишком поглощен собственными мыслями. Эта тень судна, поднимающаяся, как вы знаете, из глубоких глубин, произвела на меня огромное впечатление. Это не было плодом воображения. Трое из нас видели это — на самом деле четверо, потому что Пламмер отчетливо видел это, хотя и не смог распознать в этом ничего экстраординарного.

Как вы можете понять, я много думал об этой тени сосуда. Но я уверен, что какое-то время мои идеи, должно быть, просто ходили по вечному слепому кругу. И тут мне в голову пришла другая мысль, потому что я вспомнил фигуры, которые видел наверху ранним утром, и начал представлять себе новые вещи. Видите ли, то первое существо, которое вынырнуло из-за борта, вышло из моря. И оно вернулось обратно. И теперь там было это теневое судно -штуковина—корабль-призрак, я назвал его. К тому же это было чертовски хорошее название. И темные, бесшумные мужчины.… Я много думал над этими строками. Бессознательно я задаю себе вопрос вслух:

- Это были члены экипажа?

- А? - спросил Джаскетт, который был на следующем сундуке.

Я, так сказать, взял себя в руки и взглянул на него с видимой небрежностью.

“ Я что-нибудь говорил? - Спросил я.

“ Да, приятель, ” ответил он, с любопытством разглядывая меня. - Ты что-то говорил о команде.

- Должно быть, мне это приснилось, - сказал я и встал, чтобы убрать тарелку.

XIV

КОРАБЛИ - ПРИЗРАКИ

В четыре часа, когда мы снова вышли на палубу, Второй помощник велел мне продолжать делать коврик для живота, который я готовил; а Тэмми он послал достать свой синнет. Я прикрепил циновку к передней стороне грот-мачты, между ней и кормовой оконечностью рубки; и через несколько минут Тэмми принес свою сетку и пряжу к мачте и прикрепил к одному из штырей.

- Как ты думаешь, Джессоп, что это было? - резко спросил он после короткого молчания.

Я посмотрел на него.

“А ты как думаешь?” Ответил я.

“Я не знаю, что и думать”, - сказал он. “Но у меня такое чувство, что это как-то связано со всем остальным”, - и он указал головой наверх.

- Я тоже думал, - заметил я.

“ Это оно? - спросил он.

“Да”, - ответил я и рассказал ему, как за обедом мне пришла в голову мысль, что странные человеческие тени, поднявшиеся на борт, могли исходить от того неясного судна, которое мы видели в море.

- Боже мой! - воскликнул он, поняв, что я имею в виду.

А потом некоторое время он стоял и думал.

- Вы хотите сказать, что они там живут? - спросил он наконец и снова замолчал.

“Ну”, - ответил я. “Это не может быть тем существованием, которое мы могли бы назвать жизнью”.

Он с сомнением кивнул.

- Нет, - сказал он и снова замолчал.

Вскоре он высказал идею, которая пришла ему в голову.

“ Значит, вы думаете, что этот— корабль был с нами какое-то время, если бы мы только знали? - спросил он.

“С самого начала”, - ответил я. “Я имею в виду, с тех пор, как все это началось”.

- Предположим, есть и другие, - внезапно сказал он.

Я посмотрел на него.

“Если они есть”, - сказал я. “Ты можешь молиться Богу, чтобы они не наткнулись на нас. Мне кажется, что независимо от того, призраки они или не призраки, они кровожадные пираты.

“Это кажется ужасным, — сказал он торжественно, - вот так серьезно говорить о ... ну, вы понимаете, о таких вещах”.

“Я пытался перестать так думать”, - сказал я ему. “Я чувствовал, что сойду с ума, если не сделаю этого. Я знаю, в море случаются чертовски странные вещи, но это не одна из них.

“В какой-то момент это кажется таким странным и нереальным, не правда ли?” - сказал он. “А в следующий момент ты понимаешь, что это действительно правда, и не можешь понять, почему ты всегда этого не знал. И все же они никогда не поверят, если ты расскажешь им об этом на берегу.

“Они бы поверили, если бы были в этом пакете сегодня утром во время средней вахты”, - сказал я.

“ Кроме того, ” продолжал я. “ Они не понимают. Мы не понимали.… Теперь я всегда буду чувствовать себя по-другому, когда читаю, что о каком-то пакете никто не слышал”.

Тэмми уставилась на меня.

“Я слышал, как некоторые старые защитники говорили о разных вещах”, - сказал он. “Но я никогда не принимал их всерьез”.

“Что ж”, - сказал я. “Думаю, нам придется отнестись к этому серьезно. Молю Бога, чтобы мы были дома!”

“Боже мой! Я тоже”, - сказал он.

Долгое время после этого мы оба работали молча; но вскоре он перешел на другую тему.

“Как ты думаешь, мы действительно будем укорачивать ее каждую ночь до наступления темноты?” - спросил он.

“Конечно”, - ответил я. “После того, что случилось, они никогда не заставят людей подняться ночью наверх”.

— Но, но... предположим, они прикажут нам подняться... — начал он.

“ Ты бы пошел? - спросил я. Я перебил.

“Нет!” - решительно заявил он. “Лучше бы меня сначала заковали в кандалы!”

“Тогда все решено”, - ответил я. “Ты бы не пошел, и никто другой тоже”.

В этот момент появился второй помощник.

“ Уберите эту циновку и синнет, вы двое, - сказал он. - Тогда берите свои метлы и прибирайтесь.

“Есть, есть, сэр”, - ответили мы, и он пошел дальше.

“ Запрыгивай на дом, Тэмми, - сказал я. - И отпусти другой конец этой веревки, ладно?

“ Хорошо, - сказал он и сделал так, как я его попросил. Когда он вернулся, я попросил его помочь мне свернуть коврик, который был очень большим.

“Я закончу с этим”, - сказал я. “Иди и убери свой синнет”.

“Подожди минутку”, - ответил он и собрал двойную пригоршню тряпок с колоды, под тем местом, где я работал. Затем он отбежал в сторону.

“Вот!” - Сказал я. “ Не выбрасывай это. Они будут только плавать, и Второй помощник или шкипер обязательно их заметят.

- Подойди сюда, Джессоп! - перебил он тихим голосом, не обращая внимания на то, что я говорил.

Я встал с люка, где стоял на коленях. Он смотрел за борт.

“ Что случилось? - спросил я.

“Ради Бога, поторопись!” - сказал он, и я побежал и запрыгнул на перекладину рядом с ним.

“Смотрите!” - сказал он и указал пригоршней дрожащих пальцев прямо вниз, прямо под нами.

Несколько тряпок выпали у него из рук, и вода на мгновение затуманила их, так что я ничего не мог разглядеть. Затем, когда рябь рассеялась, я понял, что он имел в виду.

“ Их двое! ” сказал он голосом, который был едва ли громче шепота. - И там есть еще один, - и он снова указал пригоршней тряпок.

- Чуть дальше за кормой есть еще один, - пробормотал я.

“ Где?— где? - спросил он.

- Там, - сказал я и указал.

“ Их четверо, - прошептал он. - Их четверо!

Я ничего не сказал, но продолжал смотреть. Мне показалось, что они находятся очень далеко в море и совершенно неподвижны. И все же, хотя их очертания были несколько размытыми и нечеткими, не было никакой ошибки в том, что они были очень похожи на точные, хотя и размытые изображения судов. Несколько минут мы молча наблюдали за ними. Наконец Тэмми заговорила.

“Они настоящие, совершенно верно”, - сказал он низким голосом.

“Я не знаю”, - ответил я.

“Я имею в виду, что сегодня утром мы не ошиблись”, - сказал он.

“Нет”, - ответил я. “Я никогда так не думал”.

На носу я услышал, как второй помощник возвращается на корму. Он подошел ближе и увидел нас.

“ Что случилось, вы двое? ” резко окликнул он. - Это ничего не проясняет!

Я протянул руку, чтобы предупредить его не кричать и привлечь внимание остальных мужчин.

Он сделал несколько шагов ко мне.

“ В чем дело? в чем дело? - спросил он с некоторым раздражением, но тише.

- Вам лучше взглянуть за борт, сэр, - ответил я.

Мой тон, должно быть, дал ему понять, что мы обнаружили что-то новое, потому что при моих словах он одним прыжком встал на перекладину рядом со мной.

“ Смотрите, сэр, ” сказала Тэмми. - Их четверо.

Второй помощник взглянул вниз, что-то увидел и резко наклонился вперед.

“Боже мой!” Я услышал, как он пробормотал себе под нос.

После этого он с полминуты смотрел на меня, не говоря ни слова.

“Там еще двое, сэр”, - сказал я ему и указал место пальцем.

Прошло немного времени, прежде чем ему удалось найти их, а когда ему это удалось, он бросил на них лишь короткий взгляд. Затем он спустился с перекладины и заговорил с нами.

“ Слезай оттуда, ” быстро сказал он. “ Бери свои метлы и прибирайся. Не говори ни слова!— Возможно, ничего особенного”.

Последнее он, казалось, добавил запоздало, и мы оба знали, что это ничего не значит. Затем он повернулся и быстро пошел на корму.

- Я думаю, он пошел рассказать Старику, - заметила Тэмми, когда мы пошли вперед, неся коврик и его синнет.

- Хм, - сказал я, едва замечая, что он говорит, потому что был полон мыслей об этих четырех призрачных кораблях, спокойно ожидающих там, внизу.

Мы взяли свои метлы и пошли на корму. По дороге мимо нас прошли Второй помощник и шкипер. Они тоже пошли вперед за переднюю скобу и встали на лонжерон. Я увидел Вторую точку на скобе, и он, казалось, говорил что-то о снаряжении. Я догадался, что это было сделано намеренно, чтобы действовать как слепой, если кто-нибудь из других мужчин будет смотреть. Затем Старик как бы невзначай взглянул вниз за борт; то же самое сделал и Второй помощник. Минуту или две спустя они прошли на корму и вернулись на ют. Я мельком увидел лицо шкипера, когда он проходил мимо меня, возвращаясь. Мне показалось, что он выглядел обеспокоенным — возможно, лучше было бы сказать "сбитым с толку".

Нам с Тэмми ужасно хотелось взглянуть еще раз, но когда наконец у нас появилась такая возможность, небо так сильно отражалось в воде, что мы ничего не могли разглядеть внизу.

Мы как раз закончили подметать, когда прозвенели четыре склянки, и спустились вниз к чаю. Некоторые мужчины разговорились, пока собирали мусор.

- Я слышал, - заметил Квойн, - что мы собираемся сократить путь до темноты.

- А? - спросил старина Джаскетт за кружкой чая.

Куойн повторил свое замечание.

- Кто это говорит? - поинтересовался Пламмер.

“Я слышал это от Дока”, - ответил Куойн. “Я узнал это от Стуарда”.

- Откуда вам знать? - спросил Пламмер.

“Я не знаю”, - сказал Куойн. “Я, кажется, слышал, как они часто говорили об этом”.

Пламмер повернулся ко мне.

- Ты что-нибудь слышал, Джессоп? - спросил он.

“Что, насчет сокращения?” Ответил я.

“Да”, - сказал он. - Разве Старик не разговаривал с тобой сегодня утром на юте ?

“Да”, - ответил я. “Он сказал что-то второму помощнику насчет сокращения, но это было не для меня”.

“ Так и есть! ” воскликнул Квойн. - Разве я только что этого не сказал?

В этот момент один из парней из другой вахты просунул голову в дверной проем по правому борту.

- Всем убрать паруса! - крикнул он; в тот же миг по палубам разнесся резкий свисток помощника капитана.

Пламмер встал и потянулся за фуражкой.

“Что ж”, - сказал он. “Очевидно, они больше не собираются нас терять!”

Потом мы вышли на палубу.

Это был мертвый штиль; но все равно мы сбросили трех членов королевской семьи, а затем и трех т'галлантов. После этого мы подняли грот-мачту и фок-мачту и уложили их. Перекладина, конечно, уже давно была свернута, и ветер дул прямо в корму.

Когда мы стояли на фок-мачте, солнце зашло за край горизонта. Мы закончили укладывать парус на рее, и я ждал, когда остальные войдут и позволят мне слезть с троса. Таким образом, случилось так, что почти минуту от нечего делать я стоял, наблюдая за заходом солнца, и таким образом увидел нечто такое, что в противном случае я, скорее всего, пропустил бы. Солнце опустилось почти наполовину за горизонт и было похоже на огромный красный купол тусклого огня. Внезапно далеко по правому борту с моря поднялся легкий туман. Оно распространилось по лику солнца, так что теперь его свет сиял так, как будто пробивался сквозь тусклую дымку. Этот туман или дымка быстро становилась гуще, но в то же время разделялась и принимала странные формы, так что красный свет солнца ярко пробивался между ними. Затем, пока я наблюдал, странная дымка собралась, приобрела форму и выросла в три башни. Они стали более четкими, и под ними было что-то удлиненное. Формирование продолжалось, и почти внезапно я увидел, что объект приобрел форму большого корабля. Сразу после этого я увидел, что он движется. Он был повернут бортом к солнцу. Теперь он раскачивался. Носовая часть величественно поворачивалась, пока три мачты не встали в линию. Он направлялся прямо к нам. Он становился больше, но все же менее отчетливым. Теперь, находясь за кормой, я увидел, что солнце превратилось в тонкую полоску света. Затем, в сгущающихся сумерках, мне показалось, что корабль снова погружается в океан. Солнце скрылось за морем, и то, что я видел, как бы растворилось в монотонной серости наступающей ночи.

Со стороны такелажа до меня донесся голос. Это был голос второго помощника. Он поднялся, чтобы помочь нам.

“ Итак, Джессоп, ” говорил он. “ Пошли! пошли!

Я быстро обернулся и понял, что ребята почти все покинули двор.

“ Есть, есть, сэр, ” пробормотал я, скользнул внутрь по тросу и спустился на палубу. Я почувствовал себя по-новому ошеломленным и напуганным.

Чуть позже пробило восемь склянок, и после переклички я поднялся на ют, чтобы сменить штурвал. Некоторое время, пока я стоял у штурвала, мой разум казался пустым и неспособным воспринимать впечатления. Через некоторое время это ощущение прошло, и я понял, что над морем царит великая тишина. Ветра не было абсолютно, и даже непрекращающийся скрип снастей, казалось, временами стихал.

За рулем делать было абсолютно нечего. С таким же успехом я мог бы быть форрардом, курящим в кафе. Внизу, на главной палубе, я мог видеть очертания фонарей, которые были прикреплены к шерпполам в носовом и главном такелаже. И все же они были видны меньше, чем могли бы, из-за того, что были затемнены с задней стороны, чтобы не ослеплять вахтенного офицера больше, чем это было необходимо.

Ночь опустилась на удивление темная, и все же о темноте, тишине и фонарях я сознавал лишь в редких проблесках понимания. Ибо теперь, когда мой разум работал, я думал главным образом о том странном, огромном призраке тумана, который, как я видел, поднялся с моря и обрел форму.

Я продолжал смотреть в ночь, на Запад, а затем и вокруг себя; потому что, естественно, преобладало воспоминание о том, что она направлялась к нам, когда наступила темнота, и думать об этом было довольно тревожно. У меня было такое ужасное предчувствие, что в любую минуту может произойти что-то ужасное.

Тем не менее, два звонка прозвучали и смолкли, и по-прежнему все было тихо - странно тихо, как мне показалось. И, конечно, помимо странного, окутанного туманом судна, которое я видел на Западе, я все время вспоминал четыре темных судна, лежащих в море по левому борту от нас. Каждый раз, вспоминая о них, я испытывал благодарность за фонари на главной палубе и удивлялся, почему ни один из них не был установлен на бизань-мачте. Я очень хотел, чтобы они это сделали, и решил, что поговорю об этом со Вторым помощником, когда он в следующий раз придет на корму. В это время он перегибался через поручни на полутьме. Насколько я мог судить, он не курил; иначе я бы время от времени видел огонек его трубки. Мне было ясно, что ему не по себе. Он уже трижды спускался на главную палубу, осматривая окрестности. Я предположил, что он заглядывал в море в поисках каких-либо признаков этих четырех мрачных судов. Я задавался вопросом, будут ли они видны ночью.

Внезапно хронометрист ударил три колокола, и им ответили более глубокие звуки переднего колокола. Я вздрогнул. Мне показалось, что они попали мне прямо в локоть. В воздухе той ночью было что-то необъяснимо странное. Затем, как раз в тот момент, когда Второй помощник ответил вахтенному “Все в порядке”, с левой стороны грот-мачты послышался резкий скрежет ходовой части. Одновременно на грот-мачте раздался визг помощника; и я понял, что кто-то или что-то отпустило реи грот-марселя. Сверху донесся звук чего-то разрывающегося; затем грохот двора, когда оно перестало падать.

Второй помощник прокричал что-то неразборчивое и прыгнул к трапу. С главной палубы донесся топот бегущих ног и голоса кричащих вахтенных. Затем я услышал голос шкипера; должно быть, он выбежал на палубу через дверь кают-компании.

“Принесите еще ламп! Принесите еще ламп!” он пел. Потом выругался.

Он пропел что-то еще. Я разобрал последние два слова.

“... увлекся”, - так они звучали.

“ Нет, сэр, ” крикнул второй помощник. - Я так не думаю.

Последовала минута некоторого замешательства; а затем послышался щелчок собачек. Я мог сказать, что они перевели тягачи на кормовой шпиль. Странные слова всплыли у меня в голове.

“... вся эта вода?” Я услышал в голосе старика. Казалось, он задает вопрос.

- Не могу сказать, сэр, - ответил второй помощник.

Последовал промежуток времени, заполненный только щелканьем собачек и звуками скрипа рычага и ходовой части. Затем снова раздался голос Второго помощника.

“Кажется, все в порядке, сэр”, - услышал я его голос.

Я так и не услышал ответа Старика, потому что в тот же миг почувствовал холодное дыхание в спину. Я резко обернулся и увидел, как что-то выглядывает из-за поручня. У него были глаза, в которых отражался свет нактоуза, странным, тигриным блеском; но кроме этого, я ничего не мог разглядеть сколь-нибудь отчетливо. На мгновение я просто уставился. Казалось, я застыл. Это было так близко. Затем я уловил движение, подскочил к нактоузу и выхватил лампу. Я резко обернулся и посветил на него фонариком. Существо, чем бы оно ни было, перелезло через перила еще дальше; но теперь, перед светом, оно отпрянуло со странной, ужасающей гибкостью. Оно скользнуло назад, вниз и исчезло из виду. У меня осталось только смутное представление о чем-то влажно блестящем и двух мерзких глазах. Затем я, как сумасшедший, побежал к выходу на ют. Я прыгнул вниз по трапу, оступился и приземлился на корму, на дно. В левой руке я держал все еще горящую лампу на нактоузе. Мужчины убирали стержни; но при моем внезапном появлении и крике, который я издал при падении, один или двое из них в панике отбежали назад на небольшое расстояние, прежде чем поняли, что это было.

Откуда-то с носа прибежали Старик и Второй помощник.

“ Что, черт возьми, сейчас происходит? ” пропел Второй, останавливаясь и наклоняясь, чтобы посмотреть на меня. “Что нужно делать, чтобы отойти от руля?”

Я встал и попытался ответить ему, но был так потрясен, что смог только заикаться.

— Я... я... там... — заикаясь, пробормотала я.

“ Проклятие! ” сердито крикнул Второй помощник. - Вернись к штурвалу!

Я поколебался и попытался объяснить.

“ Ты, черт возьми, хорошо меня слышишь? прокричал он.

— Да, сэр, но... - начал я.

- Поднимайся на ют, Джессоп! - сказал он.

Я пошел. Я хотел объяснить, когда он подошел. Наверху лестницы я остановился. Я не собирался возвращаться один к тому колесу. Внизу я услышал голос Старика.

“ Что, черт возьми, случилось на этот раз, мистер Тюлипсон? он говорил.

Второй помощник ответил не сразу, а повернулся к матросам, которые, очевидно, столпились поблизости.

- Хватит, ребята! - сказал он несколько резко.

Я услышал, как вахта пошла на нос. До них донесся приглушенный разговор. Затем Второй помощник ответил старику. Он не мог знать, что я был достаточно близко, чтобы подслушать его.

“ Это Джессоп, сэр. Он, должно быть, что-то видел, но мы не должны пугать толпу больше, чем необходимо.

- Нет, - ответил голос шкипера.

Они повернулись и поднялись по лестнице, а я отбежал на несколько шагов назад, к потолочному люку. Я услышал, как Старик что-то сказал, когда они подошли.

- Почему здесь нет ламп, мистер Тюлипсон? - удивленно спросил он.

“ Я думал, здесь в этом не будет необходимости, сэр, ” ответил второй помощник. Затем он добавил что-то насчет экономии масла.

- Думаю, лучше взять их с собой, - услышал я голос шкипера.

“Очень хорошо, сэр”, - ответил Второй и крикнул часовому, чтобы тот принес пару ламп.

Затем они вдвоем прошли на корму, туда, где я стоял у люка в крыше.

“Что ты делаешь вдали от руля?” - спросил Старик строгим голосом.

К этому времени я уже немного пришел в себя.

- Я не уйду, сэр, пока не зажжется свет, - сказал я.

Шкипер сердито топнул ногой, но Второй помощник выступил вперед.

“ Давай! Давай, Джессоп! - воскликнул он. “ Ты же знаешь, так не пойдет! Тебе лучше вернуться к штурвалу, не беспокоясь больше.

“Подождите минутку”, - сказал в этот момент Шкипер. “Какие у вас есть возражения против того, чтобы вернуться к штурвалу?” - спросил он.

“ Я что-то видел, ” сказал я. — Оно перелезало через поручни, сэр...

“ А! ” сказал он, прерывая меня быстрым жестом. Затем резко: “ Сядь! садись, парень, тебя всего трясет.

Я плюхнулся на сиденье у люка в крыше. Я, как он и сказал, весь дрожал, и нактоузная лампа раскачивалась у меня в руке, так что свет от нее плясал тут и там по палубе.

- А теперь, ” продолжил он. - Просто расскажи нам, что ты видел.

Я подробно рассказал им, и пока я это делал, хронометрист поднял фонари и прикрепил по одному к мачте в каждом такелаже.

“ Засунь одного под шлепалку, ” пропел Старик, когда мальчик закончил привязывать двух других. “Теперь будь умнее”.

- Есть, сэр, - сказал подмастерье и поспешил прочь.

“ Ну вот, - заметил Шкипер, когда это было сделано, “ вам не нужно бояться возвращаться к штурвалу. На корме горит фонарь, и Второй помощник или я будем все время находиться здесь.

Я встал.

“ Благодарю вас, сэр, ” сказал я и пошел на корму. Я поставил лампу на место в нактоузе и взялся за штурвал; тем не менее, снова и снова я оглядывался назад и был очень благодарен, когда через несколько минут пробило четыре склянки, и я почувствовал облегчение.

Хотя остальные ребята были впереди в замке, я туда не пошел. Я уклонился от расспросов о моем внезапном появлении у подножия кормового трапа, поэтому закурил трубку и побродил по главной палубе. Я не особенно нервничал, так как теперь на каждом такелаже было по два фонаря, и по паре стояло на каждой из запасных топ-мачт под фальшбортом.

Однако вскоре после пяти склянок мне показалось, что я увидел смутное лицо, выглядывающее из-за поручня, немного позади носовых талей. Я схватил один из фонарей, висевших на перекладине, и направил на него луч, после чего там ничего не было. Только в моем сознании, больше, чем в моем зрении, как мне кажется, странное знание осталось от влажных, странных глаз. Впоследствии, когда я думал о них, я чувствовал себя еще более отвратительно. Тогда я понял, какими жестокими они были.… Вы знаете, непостижимыми. Еще раз в те же часы у меня было нечто похожее, только на этот раз все исчезло еще до того, как я успел добраться до источника света. А потом пробило восемь склянок, и наша вахта началась внизу.

XV

ВЕЛИКИЙ КОРАБЛЬ - ПРИЗРАК

Когда нас позвали снова, без четверти четыре, человек, который нас разбудил, сообщил кое-что странное.

“Топпин исчез — начисто исчез!” - сказал он нам, когда мы начали выходить. “Я никогда не был в такой чертовой, сногсшибательной шлюхе, как эта. По цветущим палубам ходить небезопасно”.

- Кто ушел? - спросил Пламмер, внезапно садясь и перекидывая ноги с койки.

“Топпин, один из подмастерьев”, - ответил мужчина. “Мы охотились по всему цветущему шоу. Мы все еще занимаемся этим, но нам никогда его не найти”, — закончил он с какой-то мрачной уверенностью.

“О, я не знаю”, - сказал Куойн. - Может, он где-нибудь дремлет.

“Не он”, - ответил мужчина. “Говорю вам, мы перевернули все вверх дном. Его нет на борту этого чертова корабля.

“Где он был, когда они видели его в последний раз?” Я спросил. “Кто-то должен что-то знать, ты же знаешь!”

“Подрабатываю на юте”, - ответил он. “Старик чуть не вытряс жизнь из помощника капитана и парня за рулем. А они говорят, что ничего не знают.

“Что ты имеешь в виду?” Поинтересовался я. “Что ты имеешь в виду под ”ничего"?"

“Хорошо”, - ответил он. “Юноша был там минуту, а в следующее мгновение они поняли, что он исчез. Они оба клялись черным по белому, что не было никакого шепота. Он просто исчез с лица цветущей земли.

Я опустился на сундук и потянулся за ботинками.

Прежде чем я успел заговорить снова, мужчина сказал что-то новое.

“ Послушайте, друзья, ” продолжал он. “Если так пойдет и дальше, я хотел бы знать, где мы с тобой будем еще долго!”

- Мы будем на месте, - сказал Пламмер.

“Не знаю, нравится ли мне думать об этом”, - сказал Куойн.

“Мы должны подумать об этом!” - ответил мужчина. “Мы должны чертовски много думать об этом. Я поговорил с нашей стороной, и они готовы к игре”.

“ Игра для чего? - Спросил я.

“Пойти и поговорить прямо с этим чертовым Капитаном”, - сказал он, погрозив мне пальцем. “Это прокладывает путь к ближайшему чертову порту, и не совершай чертову ошибку”.

Я открыл рот, чтобы сказать ему, что, скорее всего, у нас ничего не получится, даже если ему удастся заставить Старика взглянуть на дело с его точки зрения. Потом я вспомнил, что этот парень понятия не имел о том, что я видел, и призадумался; поэтому вместо этого я сказал:

-А если он этого не сделает?

“Тогда нам придется чертовски хорошо его заставить”, - ответил он.

“А когда ты доберешься туда”, - сказал я. “Что тогда? Тебя бы точно посадили за мятеж”.

“Я бы предпочел сидеть взаперти”, - сказал он. “Это тебя не убьет!”

Остальные пробормотали что-то в знак согласия, а затем на мгновение воцарилось молчание, во время которого, я знаю, мужчины размышляли.

В разговор вмешался голос Джаскетта.

— Сначала я никогда не думал, что она “тетушка”... - начал он, но Пламмер прервал его речь.

“ Ты же знаешь, мы не должны никого обижать, ” сказал он. “Это означало бы ”злиться", а они были неплохой компанией".

“Нет”, - согласились все, включая парня, который пришел нам позвонить.

“Все равно”, - добавил он. “Это должно быть чертовски круто, и загнать ее в ближайший цветущий порт”.

“Да”, - сказали все, и затем пробило восемь склянок, и мы убрались с палубы.

Вскоре, после переклички, во время которой при упоминании имени Топпина возникла странная, неловкая пауза, ко мне подошла Тэмми. Остальные матросы ушли на нос, и я догадался, что они обсуждали безумные планы, как заставить шкипера действовать силой и отправить его в порт — бедные попрошайки!

* * * *

Я стоял, перегнувшись через поручень по левому борту, у фок-браса, и смотрел вниз, на море, когда ко мне подошла Тэмми. Примерно с минуту он ничего не говорил. Когда, наконец, он заговорил, это означало, что кораблей-теней не было здесь с рассвета.

“ Что? - Спросил я с некоторым удивлением. - Откуда ты знаешь?

“Я проснулся, когда они искали Топпина”, - ответил он. “С тех пор я не спал. Я сразу же пришел сюда”. Он начал говорить что-то еще, но резко остановился.

“Да”, - сказал я ободряюще.

“ Я не знал— ” начал он и замолчал. Он схватил меня за руку. “ О, Джессоп! ” воскликнул он. “Чем же все это закончится? Наверняка что-то можно сделать?”

Я ничего не сказал. У меня было отчаянное чувство, что мы мало что можем сделать, чтобы помочь себе.

“ Неужели мы ничего не можем сделать? - спросил он и потряс меня за руку. “ Все лучше, чем это! Нас убивают!

Я по-прежнему ничего не говорил, но угрюмо смотрел в воду. Я ничего не мог планировать, хотя у меня случались безумные, лихорадочные припадки мышления.

“ Ты слышишь? ” спросил он. Он почти плакал.

“Да, Тэмми”, - ответил я. “Но я не знаю! Я не знаю!”

“ Ты не знаешь! ” воскликнул он. “ Ты не знаешь! Ты хочешь сказать, что мы просто сдадимся и будем убиты один за другим?

“Мы сделали все, что могли”, - ответил я. “Я не знаю, что еще мы можем сделать, если только не спускаться вниз и не запираться там каждую ночь”.

“Это было бы лучше, чем это”, - сказал он. “Скоро некому будет спускаться вниз или еще куда-нибудь!”

“Но что, если бы она взорвалась?” Спросил я. “Мы бы вышибли из нее все палки”.

“ А что, если сейчас начнется взрыв? - спросил он. - Ты сам сказал, что никто не полезет наверх, если будет темно! Кроме того, мы могли бы сначала сократить его количество. Говорю вам, через несколько дней на борту этого пакетбота не останется в живых ни одного человека, если только они не предпримут что-нибудь!

“ Не кричи, ” предупредил я его. “Ты заставишь Старика услышать тебя”. Но молодой нищий был взвинчен и не обращал на это внимания.

“Я буду кричать”, - ответил он. “Я хочу, чтобы Старик услышал. Я очень хочу подняться и сказать ему.

Он взял новый курс.

“ Почему матросы ничего не предпринимают? начал он. “ Черт возьми, им следовало бы заставить Старика отвести нас в порт! Они должны...

“Ради бога, заткнись, маленькая дурочка!” Сказал я. “Что толку нести такую чертову чушь? Ты наживешь себе неприятности.

“Мне все равно”, - ответил он. “Я не собираюсь быть убитым!”

“Послушай сюда”, - сказал я. - Я уже говорил тебе, что мы не сможем увидеть землю, даже если доберемся до нее.

“У вас нет доказательств”, - ответил он. “Это всего лишь ваша идея”.

“Хорошо”, - ответил я. - Доказательства или не доказательства, но шкипер только свалил бы ее в кучу, если бы попытался добраться до суши с такими условиями, как сейчас.

“Пусть он соберет ее в кучу”, - ответил он. “Пусть он хорошенько ее соберет! Это было бы лучше, чем оставаться здесь и ждать, пока тебя стащат за борт или сбросят с высоты!

“ Послушай, Тэмми... - Начал я, но в этот момент Второй помощник позвал его, и ему пришлось уйти. Когда он вернулся, я уже начал расхаживать взад-вперед по носовой части грот-мачты. Он присоединился ко мне и через минуту снова начал свою дикую болтовню.

“ Послушай, Тэмми, ” сказал я еще раз. “ Бесполезно говорить так, как ты это делаешь. Все так, как есть, и в этом нет ничьей вины, и никто не может с этим поделать. Если ты хочешь говорить разумно, я выслушаю; если нет, тогда иди и подзаправься к кому-нибудь другому”.

С этими словами я вернулся к левому борту и снова забрался на лонжерон, намереваясь присесть на поручень и немного побеседовать с ним. Прежде чем сесть, я бросил взгляд на море. Действие было почти механическим; и все же через несколько мгновений я был в состоянии сильнейшего возбуждения и, не отводя взгляда, протянул руку и схватил Тэмми за руку, чтобы привлечь его внимание.

“ Боже мой! - пробормотал я. - Смотрите!

“ В чем дело? - спросил он и перегнулся через перила рядом со мной. И вот что мы увидели: на небольшом расстоянии под поверхностью лежал бледный, слегка выпуклый диск. Казалось, что он находится всего в нескольких футах под поверхностью. Присмотревшись несколько секунд, мы совершенно ясно увидели под ним тень реи, а еще глубже - снасти и стоячий такелаж огромной мачты. Вскоре мне показалось, что далеко внизу, среди теней, я могу разглядеть огромную, неопределенную полосу огромных палуб.

“ Боже мой! ” прошептала Тэмми и заткнулась. Но вскоре он издал короткое восклицание, как будто ему в голову пришла какая-то идея, слез с мачты и побежал вперед, к голове фо-касла. Бросив короткий взгляд на море, он прибежал обратно и сказал мне, что там, немного в стороне от носа, на расстоянии нескольких футов от поверхности моря, поднимается еще одна огромная мачта.

Тем временем, вы знаете, я как сумасшедший смотрел сквозь воду на огромную мачту в тени прямо подо мной. Я прослеживал ее шаг за шагом, пока теперь не смог ясно разглядеть гакштевень, идущий вдоль верхушки королевской мачты; и, как вы знаете, сама королевская мачта была установлена.

Но, знаете, что беспокоило меня больше всего, так это ощущение какого-то движения внизу, в воде, среди такелажа. Иногда мне казалось, что я действительно вижу, как что-то движется и слабо и быстро поблескивает взад-вперед в механизме. И однажды я был практически уверен, что что-то находилось на рее и подбиралось к мачте; как будто, знаете, это могло взобраться на край паруса. И таким образом, у меня возникло отвратительное ощущение, что там, внизу, кишмя кишат твари.

Должно быть, бессознательно я все больше и больше наклонялся за борт, вглядываясь; и вдруг — Боже милостивый! как я заорал — я потерял равновесие. Я сделал размашистый рывок, ухватился за переднюю скобу и через мгновение снова оказался на лонжероне. Почти в ту же секунду мне показалось, что поверхность воды над затопленным грузовиком поднялась, и теперь я уверен, что на мгновение я увидел что—то в воздухе у борта корабля - что-то вроде тени в воздухе; хотя в то время я этого не осознал. Как бы то ни было, в следующее мгновение Тэмми издал ужасный вопль и через секунду свесился головой вниз через поручни. Тогда у меня возникла мысль, что он прыгает за борт. Я схватил его за пояс штанов и за одно колено, а затем повалил на палубу и навалился на него сверху; потому что он все время вырывался и кричал, а я был так задыхался, потрясен и превратился в кашу, что не мог доверить своим рукам удержать его. Видите ли, тогда я никогда не думал, что это было что-то иное, кроме как какое-то влияние на него; и что он пытался освободиться, чтобы прыгнуть за борт. Но теперь я знаю, что видел человека-тень, который его держал. Только в то время я был так сбит с толку, и с одной идеей в голове, что на самом деле ничего толком не замечал. Но впоследствии я немного осмыслил (вы ведь можете понять, не так ли?) то, что я видел в то время, не воспринимая.

И даже сейчас, оглядываясь назад, я знаю, что тень была всего лишь едва различимой серой тенью при дневном свете, на фоне белизны палубы, прилипшей к Тэмми.

И вот я, весь запыхавшийся, вспотевший и дрожащий от собственного падения, сижу на маленьком визжащем попрошайке, а он дерется как сумасшедший; так что я думал, что никогда не смогу его удержать.

А потом я услышал крик Второго помощника и топот бегущих ног по палубе. Затем множество рук потянуло меня прочь от него.

“Чертов скотный двор!” — пропел кто-то.

“ Держите его! Держите его! - крикнул я. - Он вылетит за борт!

При этом они, казалось, поняли, что я не плохо обращался с мальчиком; потому что они перестали обращаться со мной грубо и позволили мне подняться; в то время как двое из них подхватили Тэмми и оберегали его.

“ Что с ним такое? ” прокричал второй помощник. - Что случилось? - спросил я.

- По-моему, он сошел с ума, - сказал я.

“ Что? ” спросил Второй помощник. Но прежде чем я успел ему ответить, Тэмми внезапно перестала вырываться и плюхнулась на палубу.

“ Он потерял сознание, ” сказал Пламмер с некоторым сочувствием. Он посмотрел на меня с озадаченным, подозрительным видом. “ Что случилось? Чем это он занимался?”

“ Отведите его на корму, в койку! - несколько резко приказал Второй помощник. Мне показалось, что он хотел избежать вопросов. Должно быть, он смирился с тем фактом, что мы видели нечто такое, о чем лучше было бы не рассказывать толпе.

Пламмер наклонился, чтобы поднять мальчика.

“ Нет, ” сказал Второй помощник. “ Не ты, Пламмер. Джессоп, возьми его. ” Он повернулся к остальным матросам. “Хватит”, - сказал он им, и они пошли вперед, что-то бормоча.

Я поднял мальчика и отнес его на корму.

“ Нет необходимости тащить его в каюту, ” сказал второй помощник. “ Положите его на кормовой люк. Я послал другого парня за бренди.

Затем принесли бренди, мы накачали Тэмми и вскоре привели его в чувство. Он сел с несколько ошеломленным видом. В остальном он казался спокойным и достаточно вменяемым.

“ В чем дело? - спросил он. Он заметил Второго помощника. - Я был болен, сэр? - воскликнул он.

“ Теперь ты совершенно прав, юноша, ” сказал Второй помощник. “ Ты был немного не в себе. Тебе лучше пойти и немного прилечь.

“ Со мной уже все в порядке, сэр, ” ответила Тэмми. — Я не думаю...

“ Делай, что тебе говорят! ” перебил Второй. “ Не всегда нужно повторять дважды! Если ты мне понадобишься, я пошлю за тобой.

Тэмми встал и, довольно нетвердой походкой, направился к койке. Мне кажется, он был рад прилечь.

“ Итак, Джессоп, ” воскликнул Второй помощник, поворачиваясь ко мне. “ В чем причина всего этого? Выкладывай сейчас же, умник!”

Я начал рассказывать ему, но почти сразу же он поднял руку.

“Подожди минутку”, - сказал он. “Вот и ветерок!”

Он вскочил по левому трапу и крикнул что-то парню у штурвала. Затем снова спустился.

“ Фок-брас по правому борту, - прокричал он. Он повернулся ко мне. “Тебе придется закончить рассказ позже”, - сказал он.

- Есть, сэр, - ответил я и пошел присоединиться к остальным ребятам у скоб.

Как только мы легли на левый галс, он отправил часть вахты наверх, чтобы убрать паруса. Потом он спел для меня.

- А теперь продолжай свою историю, Джессоп, - сказал он.

Я рассказал ему о большом корабле-тени и кое-что сказал о Тэмми — я имею в виду, что теперь я не уверен, пытался ли он прыгнуть за борт. Потому что, видите ли, я начал понимать, что видел тень; и я вспомнил волнение воды над затопленным грузовиком. Но Второй, конечно, не стал дожидаться никаких теорий, а бросился прочь, как подстреленный, чтобы увидеть все своими глазами. Он отбежал в сторону и посмотрел вниз. Я последовал за ним и встал рядом, но теперь, когда поверхность воды была размыта ветром, мы ничего не могли разглядеть.

“Это никуда не годится”, - заметил он через минуту. “Тебе лучше отойти от поручней, пока тебя не увидели остальные. Просто отнеси эти фалы на корму к шпилю.

С тех пор до восьми склянок мы усердно трудились над установкой паруса, и когда наконец пробило восемь склянок, я поспешил проглотить свой завтрак и лечь спать.

В полдень, когда мы вышли на палубу для дневной вахты, я подбежал к борту, но там не было никаких признаков большого корабля-тени. Всю эту вахту Второй помощник заставлял меня возиться с моим ковриком для живота, а Тэмми надел свою синнетку, сказав мне присматривать за мальчиком. Но мальчик был совершенно прав, в чем я теперь почти не сомневался, вы знаете; хотя — что самое необычное — за весь день он почти не разжал губ. Затем, в четыре часа, мы спустились вниз выпить чаю.

В четыре склянки, когда мы снова вышли на палубу, я обнаружил, что легкий бриз, который поддерживал нас в течение дня, стих, и мы только начинали двигаться. Солнце стояло низко, и небо было ясным. Раз или два, когда я бросал взгляд на горизонт, мне казалось, что я снова уловил то странное колебание в воздухе, которое предшествовало появлению тумана; и действительно, в двух отдельных случаях я видел, как поднимается тонкая полоска дымки, по-видимому, со стороны моря. Это было на некотором расстоянии по левому борту; в остальном все было тихо и мирно; и хотя я пристально смотрел в воду, я не мог различить никаких следов того огромного корабля-тени внизу, в море.

Вскоре после шести склянок пришел приказ всему экипажу убрать паруса на ночь. Мы заказали королевскую семью и т'галлантов, а затем три блюда. Вскоре после этого по кораблю разнесся слух, что в ту ночь после восьми часов вахты не будет. Это, естественно, вызвало много разговоров среди матросов, особенно после того, как ходили слухи, что двери касла должны быть закрыты и заперты, как только стемнеет, и что никому не разрешается выходить на палубу.

“ Кто сядет за руль? Я услышал, как спросил Пламмер.

“Я полагаю, они попросят нас забрать их, как обычно”, - ответил один из мужчин. - Один из офицеров обязательно будет на юте, так что у нас будет компания.

Помимо этих замечаний, существовало общее мнение, что — если это правда - это был разумный поступок со стороны шкипера. Как сказал один из мужчин:

- Вряд ли кто-нибудь из нас пропадет без вести утром, если мы просидим в своих койках всю эту благословенную ночь.

И вскоре после этого пробило восемь склянок.

XVI

ПИРАТЫ - ПРИЗРАКИ

В тот момент, когда действительно пробило восемь склянок, я был в касле и разговаривал с четырьмя другими стражниками. Внезапно где-то на корме я услышал крики, а затем на палубе над головой раздался громкий стук - кто-то колотил по стержню. Я сразу же повернулся и побежал к двери по левому борту вместе с четырьмя другими мужчинами. Мы выбежали через дверь на палубу. Начинало смеркаться, но это не скрыло от меня ужасного и необычайного зрелища. По всему левому борту виднелась странная, волнистая серость, которая спускалась внутрь борта и растекалась по палубам. Присмотревшись, я обнаружил, что вижу более ясно, самым необычным образом. И внезапно вся движущаяся серость превратилась в сотни странных людей. В полумраке они казались нереальными и невозможными, как будто к нам пришли обитатели какого-то фантастического мира грез. Боже мой! Я думал, что сошел с ума. Они набросились на нас огромной волной смертоносных, живых теней. Кто-то из матросов, которые, должно быть, направлялись на корму для переклички, огласил вечерний воздух громким, ужасным криком.

“Наверх!” - крикнул кто-то; но, взглянув наверх, я увидел, что ужасные твари кишат там десятками.

“Господи Иисусе!—” - взвизгнул мужской голос, оборвавшись, и я, оторвав взгляд от потолка, увидел, что двое мужчин, вышедших со мной из кают-компании, катаются по палубе. Это были две неразличимые массы, которые корчились тут и там на досках. Звери изрядно накрыли их. От них доносились приглушенные вскрики и вздохи; и там стоял я, а со мной были двое других мужчин. Мимо нас в замок пронесся человек с двумя серыми людьми на спине, и я услышал, как они убили его. Двое мужчин, стоявших рядом со мной, внезапно перебежали через носовой люк и поднялись по трапу правого борта на носовую часть. Однако почти в то же мгновение я увидел, как несколько серых людей исчезли на другой лестнице. С крыши фо'касла я услышал, как двое мужчин начали кричать, и это перешло в громкую потасовку. При этих словах я обернулся, чтобы посмотреть, смогу ли я убежать. Я безнадежно огляделся по сторонам, а затем в два прыжка очутился на свинарнике, а оттуда - на крыше рубки. Я распластался на земле и ждал, затаив дыхание.

Внезапно мне показалось, что стало темнее, чем в предыдущий момент, и я очень осторожно поднял голову. Я увидел, что корабль окутан огромными клубами тумана, а затем, менее чем в шести футах от себя, я разглядел кого-то, лежащего лицом вниз. Это была Тэмми. Теперь, когда мы были скрыты туманом, я почувствовала себя в большей безопасности и подползла к нему. Он быстро вскрикнул от ужаса, когда я дотронулась до него; но когда он увидел, кто это был, то разрыдался, как маленький ребенок.

“Тише!” Я сказал. “Ради Бога, тише!” Но мне не нужно было беспокоиться, потому что крики убиваемых людей внизу, на палубах вокруг нас, заглушали все остальные звуки.

Я встал на колени и огляделся вокруг, а затем наверх. Над головой я смутно различал рангоуты и паруса, и теперь, присмотревшись, я увидел, что т'галланты и королевские чины были спущены и висели на вантах. Почти в то же мгновение ужасный плач бедняг на палубах прекратился, и наступила ужасная тишина, в которой я отчетливо слышал рыдания Тэмми. Я протянул руку и потряс его.

“ Тише! Тише! - Тише! - напряженно прошептала я. “Они нас услышат!”

От моего прикосновения и шепота он изо всех сил постарался замолчать; и тут я увидел, как над головой в шести ярдах быстро поворачивается верхушка мачты. Едва были подняты паруса, как я услышал свист и щелканье прокладок, сбрасываемых по течению на нижних реях, и понял, что там поработали призрачные существа.

Примерно на мгновение воцарилась тишина, и я осторожно пробрался в дальний конец дома и выглянул оттуда. Однако из-за тумана я ничего не мог разглядеть. Затем, внезапно, из-за моей спины донесся единственный вопль внезапной боли и ужаса Тэмми. Все закончилось мгновенно, чем-то вроде удушения. Я встал в тумане и побежал туда, где оставил ребенка; но он исчез. Я стоял ошеломленный. Мне захотелось громко закричать. Я услышал, как у меня над головой закрылки трассы срываются с реев. Внизу, на палубах, раздавались звуки множества людей, работающих в странной, нечеловеческой тишине. Затем наверху раздался скрежет блоков и скоб. Они выравнивали дворы.

Я остался стоять. Я наблюдал, как выровнялись реи, а затем увидел, как внезапно наполнились паруса. Мгновением позже крыша дома, на которой я стоял, накренилась вперед. Наклон увеличился, так что я едва мог стоять и ухватился за одну из проволочных лебедок. В некотором ошеломлении я гадал, что происходит. Почти сразу после этого с палубы по левому борту рубки раздался внезапный, громкий человеческий крик; и сразу же с разных концов палубы снова раздались ужасные крики агонии незнакомых людей. Это переросло в пронзительный крик, который потряс мое сердце; и снова послышался шум отчаянной, короткой драки. Затем дуновение холодного ветра, казалось, заиграло в тумане, и я смог разглядеть наклон палубы. Я посмотрел вниз, на нос. Джиббум погрузился прямо в воду, и, пока я смотрел, носовая часть исчезла в море. Крыша дома стала для меня стеной, и я раскачивался на лебедке, которая теперь была у меня над головой. Я смотрел, как океан перехлестывает через край форштевня и устремляется вниз, на главную палубу, с ревом врываясь в пустой форштевень. И все еще вокруг меня раздавались крики о погибших моряках. Я услышал, как что-то с глухим стуком ударилось об угол дома надо мной, а затем я увидел, как Пламмер нырнул в поток внизу. Я вспомнил, что он был за рулем. В следующее мгновение вода подступила к моим ногам; раздался унылый хор булькающих криков, рев воды, и я быстро погрузился в темноту. Я отпустил лебедку и бешено ударил, пытаясь задержать дыхание. В ушах у меня раздалось громкое пение. Оно становилось все громче. Я открыл рот. Я чувствовал, что умираю. И затем, слава Богу! Я был на поверхности, дышал. На мгновение я был ослеплен водой и мучительной нехваткой дыхания. Затем, почувствовав облегчение, я смахнул воду с глаз, и вот, менее чем в трехстах ярдах от себя, я разглядел большой корабль, плывущий почти неподвижно. Сначала я едва мог поверить, что вижу правильно. Затем, когда я понял, что у меня действительно есть шанс выжить, я поплыл к тебе.

Остальное ты знаешь —

* * * *

— И вы думаете?.. - вопросительно начал Капитан и резко замолчал.

“Нет”, - ответил Джессоп. “Я не думаю. Я знаю. Никто из нас не думает. Это евангельский факт. Люди говорят о странных вещах, происходящих в море; но это не одна из них. Это одна из реальных вещей. Вы все видели странные вещи; возможно, больше, чем я. Это зависит. Но они не заносятся в журнал. Такого рода вещи никогда не происходят. Этот случай не произойдет; по крайней мере, не в том виде, в каком это произошло на самом деле ”.

Он медленно кивнул головой и продолжил, обращаясь к капитану более конкретно.

- Держу пари, - сказал он нарочито громко, - что вы внесете это в вахтенный журнал примерно так:

“18 мая. Лат.—S ...Long.—W. 14:00 Слабый ветер с юга и востока. Замечен полностью оснащенный корабль по правому борту по носу. Проверил ее во время первого дежурства с собакой. Подал ей сигнал, но ответа не получил. Во время второго дежурства с собакой она упорно отказывалась выходить на связь. Около восьми склянок было замечено, что судно, казалось, оседает на нос, а минуту спустя оно внезапно пошло ко дну, накренившись вперед, вместе со всей своей командой. Спустили лодку и подобрали одного из мужчин, А.Б. по фамилии Джессоп. Он был совершенно неспособен дать какое-либо объяснение катастрофе.

“ А вы двое, ” он сделал жест в сторону Первого и Второго помощников, - вероятно, подпишетесь под этим своими именами, как и я, и, возможно, кто-нибудь из ваших помощников. Потом, когда мы вернемся домой, об этом напечатают в газетах, и люди заговорят о немореходных кораблях. Может быть, кто-нибудь из экспертов наговорит глупостей о заклепках, дефектных пластинах и так далее ”.

Он цинично рассмеялся. Затем продолжил.

И вы знаете, если подумать, никто, кроме нас самих, никогда не узнает, как это произошло — на самом деле. Шеллбэки не в счет. Они всего лишь ‘отвратительные, пьяные скоты из числа простых матросов’ — бедняги! Никому и в голову не придет воспринимать все, что они говорят, как нечто большее, чем чертовы тумаки. Кроме того, попрошайки рассказывают такие вещи, только когда наполовину пьяны. Тогда они бы этого не сделали (из страха, что над ними будут смеяться), только они не несут ответственности ...”

Он замолчал и оглядел нас.

Шкипер и два помощника молча кивнули в знак согласия.

ПРИЛОЖЕНИЕ

БЕЗМОЛВНЫЙ КОРАБЛЬ

Я третий помощник капитана "Санджера", судна, которое подобрало Джессопа, вы знаете; и он попросил нас написать короткую заметку о том, что мы видели с нашей стороны, и подписать ее. Старик поручил мне эту работу, поскольку, по его словам, я могу справиться с ней лучше, чем он.

Ну, это было во время первой собачьей вахты, когда мы наткнулись на нее, я имею в виду Мортцестуса; но это случилось во время второй собачьей вахты. Мы с помощником стояли на юте и наблюдали за ней. Видите ли, мы подали ей сигнал, а она не обратила никакого внимания, и это показалось странным, поскольку мы находились не более чем в трехстах или четырехстах ярдах от ее левого борта, а вечер был погожий; так что мы могли бы почти устроить чаепитие, если бы они показались нам приятной компанией. Как бы то ни было, мы назвали их сборищем надутых свиней и оставили все как есть, хотя по-прежнему держали себя в руках.

Тем не менее, вы знаете, мы много наблюдали за ней; и я помню, даже тогда мне казалось странным, какой тихой она была. Мы даже не слышали, как звякнул ее колокольчик, и я поговорил об этом с помощником капитана, и он сказал, что замечал то же самое.

Затем, около шести склянок, они укоротили ее до самых верхних парусов; и я могу вам сказать, что это заставило нас уставиться на нее больше, чем когда-либо, насколько кто-либо может себе представить. И я помню, тогда мы особенно обратили внимание на то, что не могли расслышать ни единого звука, исходящего от нее, даже когда погрузочные площадки были опущены; и, знаете, без стекла я видел, как их Старик что-то напевал; но мы не разобрали ни звука, а мы должны были расслышать каждое слово.

Затем, незадолго до восьми склянок, произошло то, о чем нам рассказал Джессоп. И помощник капитана, и Старик сказали, что они видели людей, поднимавшихся по ее борту, немного нечетко, знаете ли, потому что начинало смеркаться; но мы со Вторым помощником наполовину думали, что видели, наполовину думали, что нет; но было что-то странное; мы все это знали; и это было похоже на какой-то движущийся туман вдоль ее борта. Я знаю, что чувствовал себя довольно забавно, но, конечно, это была не та вещь, к которой стоит относиться слишком уверенно, пока ты не будешь уверен.

После того, как помощник капитана и Капитан сказали, что видели, как мужчины поднимались на борт, мы начали слышать звуки, исходящие от него; поначалу очень странные и скорее похожие на звук фонографа, когда он набирает обороты. Затем звуки исходили от нее, и мы услышали, как они кричат; и, знаете, я даже сейчас не знаю, что я на самом деле подумала. Я была вся такая странная и смешанная.

Следующее, что я помню, - это густой туман вокруг корабля; а затем весь шум стих, как будто все это было по другую сторону двери. Но мы все еще могли видеть ее мачты, рангоуты и паруса над туманной пеленой; и Капитан, и помощник сказали, что видят людей наверху; и я думал, что вижу; но Второй помощник не был уверен. Тем не менее, казалось, что все паруса были спущены примерно за минуту, а реи поднялись на мачту. Мы не могли разглядеть курс из-за тумана, но Джессоп говорит, что они тоже были спущены и убраны домой вместе с верхними парусами. Затем мы увидели, что реи выровнены, и я увидел, как паруса наполняются ветром; и все же, вы знаете, наши хлопали.

Следующая вещь поразила меня больше всего. Его мачты накренились вперед, и затем я увидел, как форштевень вынырнул из окружавшего его тумана. Затем, в одно мгновение, мы снова услышали звуки, доносившиеся с судна. И я говорю вам, мужчины, казалось, не кричали, а просто визжали. Корма поднялась выше. На это было очень необычно смотреть; а потом она резко упала головой вперед, прямо в туман.

То, что говорит Джессоп, все в порядке, и когда мы увидели, что он плывет (я был единственным, кто его заметил), мы спустили лодку быстрее, чем, я думаю, когда-либо выводил лодку ветрогонщик.

Капитан, помощник капитана, Второй помощник и я - все подпишем это.

(Подпись) УИЛЬЯМ НОСТОН Мастер.

Дж. Э. Дж. АДАМС Первый помощник.

ЭД. БРАУН Второй помощник.

ДЖЕК Т. ЭВАН Третий помощник

ДОМ НА ГРАНИЦЕ

Из рукописи, обнаруженной в 1877 году господами Дж. Тоннисон и Беррегног, в руинах, которые лежат к югу от деревни Крайтен, на западе Ирландии. Изложено здесь, с примечаниями.

К

МОЕМУ ОТЦУ

(Чьи ноги ступают по потерянным эпохам)

-Открой дверь,

И слушай!

Только приглушенный рев ветра,

И блеск

Из слез вокруг луны.

И, воображая, поступь

Об исчезающем шуне—

Гулять ночью с Мертвецами.

“ Тише! И слушай

Под скорбный крик

О ветре в темноте.

Молчи и внимай, без ропота и вздохов,

Шуну, ступающему по потерянным эпохам:

Под звуки, которые призывают тебя умереть.

Молчи и слушай! Молчи и слушай!”

—Убежище мертвых

ВВЕДЕНИЕ АВТОРА К РУКОПИСИ

Много часов я размышлял над историей, изложенной на следующих страницах. Я надеюсь, что мои инстинкты не подводят меня, когда они подсказывают мне оставить аккаунт в том виде, в каком он был мне предоставлен.

И сама РУКОПИСЬ — Вы должны представить, как я, когда ее впервые передали на мое попечение, с любопытством переворачиваю ее и быстро, отрывисто рассматриваю. Это небольшая книга, но толстая, за исключением последних нескольких страниц, заполненных причудливым, но разборчивым почерком и написанных очень мелко. Сейчас, когда я пишу, в моих ноздрях ощущается странный, слабый запах колодезной воды, а мои пальцы подсознательно помнят мягкое, “комковатое” ощущение давно отсыревших страниц.

Я читал, и, читая, приподнимал Завесу Невозможного, которая ослепляет разум, и заглядывал в неизвестное. Я блуждал среди жестких, отрывистых фраз; и вскоре у меня не было вины, которую можно было бы обвинить в их отрывистых рассказах; ибо эта искаженная история гораздо лучше, чем мои собственные амбициозные формулировки, способна донести до сознания все, что пытался рассказать старый Отшельник из исчезнувшего дома.

О простом, сухо изложенном описании странных и экстраординарных событий я скажу немного. Оно лежит перед вами. Внутренняя история должна быть раскрыта лично каждым читателем, в соответствии со способностями и желанием. И даже если кто-то не сумеет увидеть, как теперь вижу я, неясную картину и концепцию того, чему вполне можно дать общепринятые названия Рая и Ада, все же я могу обещать определенные острые ощущения, просто принимая историю как историю.

—УИЛЬЯМ ХОУП ХОДЖСОН

Гланеифион,

Борт,

Кардиганшир

17 декабря 1907 г.

ГОРЕ10

“Свирепый голод царит в моей груди,

Мне и в голову не приходило, что весь этот мир,

Раздавленный в руке Божьей, мог бы уступить

Такая горькая суть волнений,

Такая боль, какую сейчас причинила Скорбь

Из его ужасного сердца, незапечатанного!

“Каждый прерывистый вдох - всего лишь крик,

Удары моего сердца отзываются агонией,

И во всем моем мозгу только одна мысль

Этого я больше никогда в жизни не сделаю

(Сохранить в памяти)

Касаюсь руки тебя, которая теперь ничто!

“Сквозь всю пустоту ночи Я ищу,

Так безмолвно взываю к тебе;

Но тебя нет; и необъятный трон ночи

Становится грандиозной церковью

Со звездными колокольчиками, преклоняющими ко мне колени

Кто во всем космосе самый одинокий!

“Изголодавшийся, я ползу к берегу,

Возможно , меня ждет какое-то утешение

Из вечного сердца старого моря;

Но вот! из всей торжественной глубины,

Далекие таинственные голоса

Кажется, ты спрашиваешь, почему мы врозь!

“Куда бы я ни пошел, я один"

Который когда-то, благодаря тебе, владел всем миром.

Моя грудь - это сплошная неистовая боль

За то, что было, а теперь летает

В пустоту , куда швыряется жизнь

Где нет всего и не будет снова!”

Я

НАХОДКА РУКОПИСИ

Сразу на западе Ирландии находится крошечная деревушка под названием Крайтен. Она расположена в одиночестве у подножия невысокого холма. Далеко вокруг раскинулась пустыня унылой и совершенно негостеприимной страны; где то тут, то там через большие промежутки времени можно наткнуться на развалины какого-нибудь длинного заброшенного коттеджа - без крыши над головой и голого. Вся земля голая и безлюдная, сама земля едва покрывает скалы, которые лежат под ней и которыми изобилует местность, местами поднимаясь из почвы волнообразными гребнями.

И все же, несмотря на его запустение, мы с моим другом Тоннисоном решили провести там наш отпуск. Годом ранее он случайно наткнулся на это место во время длительной пешеходной экскурсии и обнаружил возможности для рыбалки в маленькой безымянной речке, протекающей за окраиной маленькой деревни.

Я сказал, что у реки нет названия; могу добавить, что ни на одной карте, с которой я до сих пор сверялся, не были указаны ни деревня, ни ручей. Кажется, что они полностью ускользнули от наблюдения: на самом деле, они могут никогда и не существовать, несмотря на все то, что рассказывает среднестатистический гид. Возможно, отчасти это можно объяснить тем фактом, что ближайшая железнодорожная станция (Ардрахан) находится примерно в сорока милях отсюда.

Ранним теплым вечером мы с моим другом прибыли в Крайтен. Мы добрались до Ардрахана прошлой ночью, переночевали там в комнатах, снятых в деревенском почтовом отделении, и выехали заблаговременно на следующее утро, неуверенно цепляясь за одну из типичных прогулочных машин.

Нам потребовался весь день, чтобы совершить наше путешествие по самым труднопроходимым трассам, какие только можно себе представить, в результате чего мы основательно устали и были в несколько дурном расположении духа. Однако палатку пришлось поставить и убрать наши пожитки, прежде чем мы смогли подумать о еде или отдыхе. Итак, с помощью нашего водителя мы принялись за работу и вскоре установили палатку на небольшом участке земли сразу за деревушкой, совсем рядом с рекой.

Затем, сложив все наши пожитки, мы отпустили водителя, так как ему нужно было возвращаться как можно быстрее, и велели ему приехать к нам через две недели. Мы захватили с собой достаточно провизии, чтобы продержаться это время, и воду, которую могли добыть из ручья. Топливо нам не понадобилось, так как среди нашего снаряжения была небольшая керосиновая печь, а погода стояла прекрасная и теплая.

Это была идея Тоннисона разбить лагерь на природе вместо того, чтобы снимать жилье в одном из коттеджей. По его словам, нет ничего смешного в том, чтобы спать в комнате с многочисленным семейством здоровых ирландцев в одном углу и свинарником в другом, в то время как над головой оборванная колония наседающих птиц беспристрастно раздает свои благословения, и все помещение настолько пропитано торфяным дымом, что человек чихает во все горло, просто чтобы сунуть его в дверной проем.

Тоннисон уже разожгла плиту и была занята нарезанием ломтиков бекона на сковородку; поэтому я взял чайник и спустился к реке за водой. По дороге мне пришлось пройти мимо небольшой группы деревенских жителей, которые смотрели на меня с любопытством, но не враждебно, хотя никто из них не осмелился произнести ни слова.

Вернувшись с наполненным чайником, я подошел к ним и, после дружеского кивка, на который они ответили тем же, небрежно спросил их о рыбалке; но вместо ответа они просто молча покачали головами и уставились на меня. Я повторил вопрос, обращаясь, в частности, к крупному, тощему парню, стоявшему рядом со мной; и снова я не получил ответа. Затем мужчина повернулся к своему товарищу и что-то быстро сказал на языке, которого я не понимал; и тут же вся их толпа перешла на бормотание, которое, как я догадался через несколько мгновений, было чисто ирландским. При этом они бросали множество взглядов в мою сторону. Примерно с минуту они разговаривали между собой таким образом; затем человек, к которому я обращался, повернулся ко мне и что-то сказал. По выражению его лица я догадался, что он, в свою очередь, спрашивает меня; но теперь мне пришлось покачать головой и показать, что я не понимаю, что именно они хотели узнать; и так мы стояли, глядя друг на друга, пока я не услышал, как Тоннисон зовет меня поторопиться с чайником. Затем, улыбнувшись и кивнув, я покинул их, и все в небольшой толпе улыбнулись и закивали в ответ, хотя на их лицах все еще читалось недоумение.

Было очевидно, размышлял я, направляясь к палатке, что обитатели этих нескольких хижин в глуши не знают ни слова по-английски; и когда я сказал об этом Тоннисону, он заметил, что ему известен этот факт и, более того, что это вовсе не редкость в той части страны, где люди часто жили и умирали в своих изолированных деревушках, никогда не вступая в контакт с внешним миром.

“ Жаль, что мы не попросили водителя перевести нам перед отъездом, ” заметил я, когда мы сели за стол. “Кажется таким странным, что жители этого места даже не знают, зачем мы пришли”.

Тоннисон буркнул что-то в знак согласия и некоторое время молчал.

Позже, немного утолив свой аппетит, мы разговорились, строя планы на завтра; затем, покурив, задернули полог палатки и приготовились ложиться спать.

“ Полагаю, нет никаких шансов, что те парни снаружи что-нибудь возьмут? - Спросил я, когда мы завернулись в одеяла.

Тоннисон сказал, что он так не думает, по крайней мере, пока мы здесь; и, как он продолжал объяснять, мы могли бы запереть все, кроме палатки, в большой сундук, который мы привезли для хранения провизии. Я согласился с этим, и вскоре мы оба уснули.

На следующее утро мы встали рано и пошли искупаться в реке, после чего оделись и позавтракали. Затем мы достали наши рыболовные снасти и починили их, после чего, когда наши завтраки немного остыли, мы надежно укрыли все в палатке и зашагали в том направлении, которое мой друг исследовал во время своего предыдущего визита.

В течение дня мы с удовольствием ловили рыбу, уверенно продвигаясь вверх по течению, и к вечеру у нас была одна из самых красивых рыбных заводей, которые я видел за долгое время. Вернувшись в деревню, мы хорошенько подкрепились дневной добычей, после чего, выбрав на завтрак несколько рыбешек повкуснее, мы подали оставшуюся часть группе жителей деревни, которые собрались на почтительном расстоянии, чтобы понаблюдать за нашими действиями. Они казались удивительно благодарными и обрушили на наши головы горы того, что я принял за ирландские благословения.

Так мы провели несколько дней, великолепно забавляясь и испытывая отменный аппетит, чтобы воздать должное нашей добыче. Мы были рады обнаружить, насколько дружелюбны были жители деревни, и что не было никаких свидетельств того, что они осмеливались трогать наши вещи во время нашего отсутствия.

Мы прибыли в Крайтен во вторник, а в следующее воскресенье сделали великое открытие. До сих пор мы всегда плыли вверх по течению; однако в тот день мы отложили наши удочки и, взяв немного провизии, отправились в долгую прогулку в противоположном направлении. День был теплый, и мы тащились достаточно неторопливо, остановившись около полудня, чтобы перекусить на большом плоском камне у берега реки. Потом мы немного посидели и покурили, возобновив прогулку только тогда, когда устали от бездействия.

“Боже мой!” Я сказал: “Кто бы мог подумать об этом?”

Мы с изумлением уставились друг на друга, затем я повернулся к Тоннисону. Он смотрел с отсутствующим выражением на лице на то место, где исчезала река.

Через мгновение он заговорил.

Я согласился, и мы снова двинулись вперед, хотя и довольно бесцельно, поскольку совсем не были уверены, в каком направлении продолжать наши поиски. Мы продвинулись вперед примерно на милю; затем Тоннисон, который с любопытством озирался по сторонам, остановился и прикрыл глаза рукой.

Я уставился и через минуту, казалось, что-то увидел, но не был уверен и сказал об этом.

“В любом случае, - ответил мой друг, - мы просто пройдем и посмотрим”. И он направился в указанном им направлении, я последовал за ним. Вскоре мы прошли среди кустов и через некоторое время оказались на вершине высокого, усыпанного валунами берега, с которого открывался вид на заросли кустарника и деревьев.

“ Похоже, мы наткнулись на оазис в этой каменной пустыне, ” пробормотал Тоннисон, с интересом разглядывая ее. Затем он замолчал, не сводя глаз; и я тоже посмотрел, потому что откуда-то примерно из центра лесистой низменности высоко в тихий воздух поднялся огромный столб похожих на лесной орех брызг, на которых сияло солнце, вызывая бесчисленные радуги.

“Как красиво!” - Воскликнул я.

“ Да, ” задумчиво ответил Тоннисон. “ Там, должно быть, водопад или что-то в этом роде. Возможно, это наша река снова проявилась. Давай пойдем и посмотрим.

Мы спустились по отлогому берегу и вошли в заросли деревьев и кустарника. Кусты были спутанными, а деревья нависали над нами, так что место было неприятно мрачным; хотя и не настолько, чтобы скрыть от меня тот факт, что многие деревья были фруктовыми и что кое-где можно было смутно различить признаки давно заброшенной культуры. Так до меня дошло, что мы пробираемся сквозь буйство огромного и древнего сада. Я сказал об этом Тоннисону, и он согласился, что для моего предположения, безусловно, есть разумные основания.

Какое же это было дикое место, такое унылое и мрачное! Каким-то образом, по мере того как мы продвигались вперед, чувство безмолвного одиночества и заброшенности старого сада росло во мне, и я почувствовал дрожь. Можно было вообразить, что среди спутанных кустов прячутся какие-то существа, в то время как в самом воздухе этого места чувствовалось что-то сверхъестественное. Я думаю, Тоннисон тоже осознавал это, хотя и ничего не сказал.

“Это водопад”, - убежденно воскликнул он. - Теперь я узнаю этот звук. - И он начал энергично продираться сквозь кусты в направлении шума.

“ Осторожнее! - Крикнул мне Тоннисон. “ Смотри, куда идешь. И затем, внезапно, мы вышли из-за деревьев на большое открытое пространство, где, менее чем в шести шагах перед нами, зияла пасть огромной пропасти, из глубин которой, казалось, поднимался шум вместе с непрерывными, похожими на туман брызгами, которые мы наблюдали с вершины далекого берега.

Целую минуту мы стояли молча, в замешательстве разглядывая это зрелище; затем мой друг осторожно подошел к краю пропасти. Я последовал за ним, и мы вместе посмотрели вниз сквозь кипение брызг на чудовищный водопад пенящейся воды, который бил со стороны пропасти почти в сотне футов внизу.

- Боже мой! - воскликнул Тоннисон.

Я молчал, испытывая благоговейный трепет. Зрелище было таким неожиданно грандиозным и жутким; хотя последнее качество пришло ко мне позже.

Вскоре я поднял глаза и посмотрел на дальнюю сторону пропасти. Там я увидел что-то возвышающееся среди брызг: это было похоже на фрагмент огромных руин, и я тронул Тоннисона за плечо. Он, вздрогнув, оглянулся, и я указал на эту штуку. Его взгляд проследил за моим пальцем, и его глаза загорелись внезапной вспышкой возбуждения, когда предмет попал в поле его зрения.

“ Пошли, - крикнул он, перекрывая шум. “ Мы посмотрим на это. В этом месте есть что-то странное, я чувствую это нутром”. И он пошел дальше: ’По краю похожей на кратер пропасти. Когда мы приблизились к этой новой вещи, я увидел, что не ошибся в своем первом впечатлении. Несомненно, это была часть какого-то разрушенного здания; но теперь я разглядел, что оно было построено не на самом краю пропасти, как я сначала предположил, а почти на самом конце огромного скального выступа, который выступал примерно на пятьдесят или шестьдесят футов над пропастью. На самом деле, зазубренная масса руин была буквально подвешена в воздухе.

Добравшись до развалин, мы осторожно обошли их и с другой стороны наткнулись на груду упавших камней и щебня. Сами руины показались мне, когда я приступил к их тщательному осмотру, частью внешней стены какого-то огромного сооружения, настолько толстой и основательно построенной она была; но что она делала в таком положении, я ни в коем случае не мог предположить. Где же остальная часть дома, или замка, или что бы там ни было раньше?

Затем я услышал крик Тоннисона; он взволнованно выкрикивал мое имя, и я без промедления поспешил вдоль скалистого мыса к развалинам. Я подумал, не поранился ли он, и тут мне пришла в голову мысль, что, возможно, он что-то нашел.

Я добрался до полуразрушенной стены и перелез через нее. Там я обнаружил Тоннисона, стоящего в небольшой выемке, которую он проделал среди обломков: он счищал грязь с чего-то, похожего на книгу, сильно помятую и ветхую; и каждую секунду или две открывал рот, чтобы выкрикнуть мое имя. Как только он увидел, что я пришел, он вручил мне свой приз, сказав положить его в сумку, чтобы защитить от сырости, а сам продолжил свои исследования. Однако сначала я так и сделал, пропустив страницы сквозь пальцы и отметив, что они были сплошь исписаны аккуратным старомодным почерком, который был вполне разборчив, за исключением одной части, где многие страницы были почти уничтожены, перепачканы и скомканы, как будто в этой части книгу перелистывали вдвое. Это, как я узнал от Тоннисона, было на самом деле таким, каким он его обнаружил, и повреждения были вызваны, вероятно, падением каменной кладки на открытую часть. Как ни странно, книга была довольно сухой, что я объяснил тем, что она была так надежно похоронена среди руин.

Надежно убрав книгу, я повернулся и помог Тоннисону с его добровольной работой по раскопкам; и все же, хотя мы потратили больше часа на тяжелую работу, переворачивая все наваленные камни и мусор, мы не нашли ничего, кроме нескольких обломков дерева, которые могли быть частями письменного стола; и поэтому мы отказались от поисков и вернулись вдоль скалы, снова оказавшись в безопасности на земле.

Следующее, что мы сделали, это совершили полный обход огромной пропасти, которая, как мы смогли заметить, имела форму почти идеального круга, за исключением того места, где выступал увенчанный руинами скальный отрог, нарушавший его симметрию.

Бездна, по выражению Тоннисона, была похожа не на что иное, как на гигантский колодец или яму, уходящую отвесно вниз, в недра земли.

Еще некоторое время мы продолжали осматриваться по сторонам, а затем, заметив, что к северу от пропасти есть свободное пространство, направились в том направлении.

Он кивнул в ответ и украдкой взглянул на лес позади. Я спросил его, видел ли он что-нибудь или слышал. Он ничего не ответил, но стоял молча, словно прислушиваясь, и я тоже молчал.

Внезапно он заговорил.

Внезапно заговорил Тоннисон и положил руку мне на плечо. “Давайте убираться отсюда”, - сказал он и начал медленно двигаться туда, где окружающие деревья и кусты казались самыми редкими. Пока я следовал за ним, до меня внезапно дошло, что солнце стоит низко и в воздухе ощущается резкий холод.

Тоннисон больше ничего не сказал, но уверенно продолжал: Теперь мы были среди деревьев, и я нервно огляделся по сторонам, но ничего не увидел, кроме неподвижных ветвей, стволов и спутанных кустов. Мы шли вперед, и ни один звук не нарушал тишины, за исключением случайного хруста ветки под нашими ногами, когда мы продвигались вперед. И все же, несмотря на тишину, у меня было ужасное ощущение, что мы были не одни; и я держался так близко к Тоннисону, что дважды неуклюже пнул его по пяткам, хотя он ничего не сказал. Минута, потом другая, и мы достигли границы леса, выйдя наконец на голую каменистую местность. Только тогда я смог избавиться от навязчивого страха, который преследовал меня среди деревьев.

Вскоре Тоннисон заговорил.

- Да, - ответил я и оглянулся на то место, но оно было скрыто от нас возвышенностью.

- Вот книга, - сказал я и запустил руку в сумку.

“ У вас все в целости и сохранности? - спросил он с внезапным приступом беспокойства.

“Да”, - ответил я.

“ Возможно, - продолжал он, - мы чему-нибудь научимся из этого, когда вернемся в палатку. Нам тоже лучше поторопиться; мы все еще далеко, и я не хочу сейчас оказаться застигнутым здесь в темноте.

Когда мы добрались до палатки, прошло два часа, и мы без промедления принялись за приготовление еды, потому что ничего не ели с полудня.

Ужин закончился, мы убрали с дороги вещи и раскурили трубки. Затем Тоннисон попросил меня достать рукопись из моей сумки. Я так и сделал, а затем, поскольку мы не могли читать из него оба одновременно, он предложил мне прочитать это вслух. “И учти, - предупредил он, зная мои склонности, - не пропусти половину книги”.

И все же, если бы он только знал, что в нем содержится, он бы понял, насколько бесполезен такой совет, по крайней мере, на этот раз. И там, сидя у входа в нашу маленькую палатку, я начал странную повесть о Доме на Границе (ибо так называлась Рукопись.); об этом рассказывается на следующих страницах.

II

РАВНИНА БЕЗМОЛВИЯ

Я старый человек. Я живу здесь, в этом древнем доме, окруженном огромными неухоженными садами.

Я решил завести что-то вроде дневника; возможно, это позволит мне записать некоторые мысли и чувства, которые я не могу никому выразить; но, помимо этого, мне не терпится записать какие-то странные вещи, которые я слышал и видел в течение многих лет одиночества в этом странном старом здании.

В течение пары столетий у этого дома была плохая репутация, и, пока я его не купил, более восьмидесяти лет здесь никто не жил; следовательно, я приобрел старое жилье по смехотворно низкой цене.

Этот дом, какой же он древний! хотя его возраст поражает, пожалуй, меньше, чем причудливость его конструкции, которая до крайности любопытна и фантастична. Преобладают небольшие изогнутые башни и шпили, очертания которых наводят на мысль о прыгающих языках пламени, в то время как корпус здания имеет форму круга.

Я слышал, что среди деревенских жителей ходит старая история о том, что это место построил дьявол. Впрочем, может быть и так. Правда это или нет, я не знаю и не интересуюсь, за исключением того, что это, возможно, помогло удешевить его до того, как я пришел.

Я, должно быть, прожил здесь около десяти лет, прежде чем увидел достаточно, чтобы поверить в ходящие по соседству истории об этом доме. Это правда, что по меньшей мере дюжину раз я смутно видел вещи, которые меня озадачивали, и, возможно, чувствовал больше, чем видел. Затем, по мере того как шли годы, принося с собой старость, я стал часто осознавать что-то невидимое, но безошибочно присутствующее в пустых комнатах и коридорах. Тем не менее, как я уже говорил, прошло много лет, прежде чем я увидел какие-либо реальные проявления так называемого сверхъестественного.

Это был не Хэллоуин. Если бы я рассказывал историю ради развлечения, я, вероятно, поместил бы ее в ту ночь ночей; но это правдивая запись моего собственного опыта, и я бы не стал прикладывать ручку к бумаге, чтобы кого-то позабавить. Нет. Было за полночь утром двадцать первого января. Я сидел в своем кабинете и, по своему обыкновению, читал. Пеппер спала, лежа рядом с моим креслом.

Без предупреждения пламя двух свечей погасло, а затем засияло призрачным зеленым сиянием. Я быстро поднял глаза и увидел, что освещение приобрело тусклый, красноватый оттенок; так что комната осветилась странными, тяжелыми, багровыми сумерками, которые придавали теням за стульями и столами двойную глубину черноты; и куда бы ни падал свет, казалось, что комнату забрызгали светящейся кровью.

Внизу, на полу, я услышала слабый испуганный скулеж, и что-то вжалось мне между ног. Это была Пеппер, съежившаяся под моим халатом. Пеппер, обычно храбрая, как лев!

Думаю, именно это движение собаки вызвало у меня первый приступ настоящего страха. Я был изрядно поражен, когда лампочки загорелись сначала зеленым, а затем красным светом; но на мгновение у меня создалось впечатление, что изменение произошло из-за какого-то притока ядовитого газа в комнату. Теперь, однако, я увидел, что это не так, потому что свечи горели ровным пламенем и не выказывали никаких признаков того, что они гаснут, как было бы, если бы изменение произошло из-за паров в атмосфере.

Я не двигался. Я чувствовал явный испуг, но не мог придумать ничего лучшего, как ждать. Наверное, с минуту я нервно оглядывал комнату. Затем я заметил, что огни начали гаснуть, очень медленно; вскоре в них появились крошечные пятнышки красного огня, похожие на отблески рубинов в темноте. И все же я сидел и наблюдал; в то время как какое-то мечтательное безразличие, казалось, овладевало мной, полностью прогоняя страх, который начал овладевать мной.

Свет исходил от торцевой стены и становился все ярче, пока его невыносимый блеск не вызвал у меня острую боль в глазах, и я невольно закрыл их. Прошло, наверное, несколько секунд, прежде чем я смог их открыть. Первое, что я заметил, было то, что света стало значительно меньше; так что он больше не мешал моим глазам. Затем, когда оно стало еще более тусклым, я внезапно осознал, что вместо того, чтобы смотреть на красноту, я смотрю сквозь нее и сквозь стену за ней.

Внезапно я осознал, что больше не нахожусь в кресле. Вместо этого я, казалось, парил над ним и смотрел вниз на что-то смутное, съежившееся и безмолвное. Через некоторое время на меня обрушился холодный порыв ветра, и я оказался снаружи, в ночи, паря, как мыльный пузырь, в темноте. Когда я двигался, ледяной холод, казалось, окутывал меня, так что я дрожал.

Через некоторое время я посмотрел направо и налево и увидел невыносимую черноту ночи, пронизанную далекими отблесками огня. Я ехал вперед, наружу. Однажды я оглянулся и увидел землю, маленький полумесяц голубого света, удаляющийся слева от меня. Вдалеке солнце, всплеск белого пламени, ярко горел на фоне темноты.

Мне показалось, что прошло очень много времени, и теперь я нигде ничего не мог разглядеть. Я вышел за пределы неподвижных звезд и погрузился в огромную черноту, которая ждет за ними. Все это время я мало что испытывал, кроме чувства легкости и холодного дискомфорта. Однако теперь ужасная тьма, казалось, закралась в мою душу, и я наполнился страхом и отчаянием. Что со мной будет? Куда я направляюсь? Даже когда мысли сформировались, на фоне неосязаемой черноты, окутавшей меня, появился слабый оттенок крови. Это казалось необычайно далеким и похожим на туман; но все же сразу же чувство подавленности рассеялось, и я больше не отчаивался.

Пройдя еще немного, я обнаружил, что опускаюсь на нее; и вскоре я погрузился в огромное море угрюмых красноватых облаков. Медленно я выбрался из них, и там, подо мной, я увидел огромную равнину, которую я видел из своей комнаты в этом доме, стоящем на границе Безмолвия.

Вскоре я приземлился и стоял, окруженный великой пустошью одиночества. Место было освещено мрачными сумерками, которые создавали впечатление неописуемого запустения.

Вдалеке справа от меня, в небе, горело гигантское кольцо тускло-красного огня, с внешнего края которого вырывались огромные извивающиеся языки пламени, стремительные и зазубренные. Внутренняя часть этого кольца была черной, такой же черной, как мрак внешней ночи. Я сразу понял, что именно от этого необыкновенного солнца это место черпало свой печальный свет.

Оторвавшись от этого странного источника света, я снова огляделся по сторонам. Куда бы я ни посмотрел, я не видел ничего, кроме той же плоской усталости бесконечной равнины. Нигде я не мог различить никаких признаков жизни, даже руин какого-нибудь древнего жилища.

Вскоре, в полубессознательном состоянии, я заметил, что на его поверхности лежит слабая дымка красноватого оттенка. И все же, приглядевшись повнимательнее, я не смог сказать, действительно ли это был туман; казалось, он сливался с равниной, придавая ей особую нереальность и передавая чувствам идею несущественности.

Постепенно я начал уставать от однообразия происходящего. И все же прошло немало времени, прежде чем я заметил какие-либо признаки места, к которому меня везли.

Сначала я увидел это далеко впереди, похожее на длинный холм на поверхности равнины. Затем, подъехав ближе, я понял, что ошибся; ибо вместо невысокого холма я разглядел теперь цепь огромных гор, чьи далекие вершины возвышались в красном сумраке, пока почти не скрылись из виду.

III

ДОМ НА АРЕНЕ

И вот, через некоторое время, я пришел в горы. Затем направление моего путешествия изменилось, и я начал двигаться вдоль их основания, пока внезапно не увидел, что нахожусь напротив обширной расщелины, ведущей в горы. Сквозь это меня несло, двигаясь не очень быстро. По обе стороны от меня отвесно вздымались огромные, обрывистые стены из скалистого материала. Высоко над головой я различил тонкую красную ленту там, где открывался вход в пропасть, среди недоступных вершин. Внутри был мрак, глубокий и мрачный, и холодная тишина. Некоторое время я упорно шел вперед, а затем, наконец, увидел впереди глубокое красное зарево, которое подсказало мне, что я уже близко к дальнейшему открытию ущелья.

Прошла минута, и я оказался у выхода из пропасти, глядя на огромный амфитеатр гор. И все же из-за гор и ужасающего величия этого места я ни на что не рассчитывал, ибо был поражен, увидев на расстоянии нескольких миль в центре арены колоссальное сооружение, построенное, по-видимому, из зеленого нефрита. Однако само по себе меня так поразило не открытие здания, а тот факт, который с каждым мгновением становился все более очевидным, что ничем особенным, за исключением цвета и огромных размеров, одинокое строение не отличалось от этого дома, в котором я живу.

Некоторое время я продолжал пристально смотреть. Даже тогда я едва мог поверить, что вижу правильно. В моем сознании сформировался вопрос, который постоянно повторялся: "Что это значит?’ ‘Что это значит?’ и я был не в состоянии найти ответ даже в глубине своего воображения. Казалось, я способен только удивляться и бояться. Еще какое-то время я смотрел, постоянно отмечая какую-то новую черту сходства, которая привлекала меня. Наконец, усталый и крайне озадаченный, я отвернулся от него, чтобы осмотреть остальную часть странного места, в которое я вторгся.

До сих пор я был так поглощен осмотром Дома, что бросил лишь беглый взгляд по сторонам. Теперь, присмотревшись, я начал понимать, в какое место я попал. Арена, поскольку я так ее назвал, представляла собой идеальный круг диаметром около десяти-двенадцати миль, Дом, как я упоминал ранее, стоял в центре. Поверхность этого места, как и Равнины, имела странный, туманный вид, который все же не был туманом.

После быстрого осмотра мой взгляд быстро скользнул вверх по склонам окружающих гор. Какими тихими они были. Я думаю, что та же самая отвратительная тишина была для меня более мучительной, чем все, что я до сих пор видел или воображал. Теперь я смотрел вверх, на огромные скалы, возвышающиеся так величественно. Там, наверху, неосязаемая краснота придавала всему размытый вид.

Мне быстро пришла в голову идея, и я обернулся и быстро взглянул вверх, обшаривая взглядом мрачные скалы слева от меня. Что-то вырисовывалось под огромным пиком, какая-то серая фигура. Я удивился, что не заметил этого раньше, а затем вспомнил, что еще не осмотрел ту часть. Теперь я видел это более отчетливо. Оно было, как я уже сказал, серого цвета. У него была огромная голова, но без глаз. Эта часть его лица была пустой.

Вскоре я достиг точки более чем на полпути между Домом и ущельем. Вокруг царили абсолютное одиночество и нерушимая тишина. Я неуклонно приближался к большому зданию. Затем, совершенно неожиданно, что-то привлекло мое внимание, что-то, что вышло из-за одного из огромных контрфорсов Дома и стало полностью видно. Это было гигантское существо, передвигавшееся странными прыжками, почти вертикально, на манер человека. Оно было совершенно раздетым и имело замечательный светящийся вид. И все же именно это лицо привлекало и пугало меня больше всего. Это была морда свиньи.

Теперь я находился менее чем в четверти мили от огромного сооружения, и меня все еще тянуло вперед. Внезапно Существо повернулось и устрашающе уставилось в мою сторону. Он открыл рот, и впервые тишина этого отвратительного места была нарушена глубокой, гулкой нотой, которая вызвала у меня дополнительный трепет недоброго предчувствия. Затем, сразу же, я осознал, что оно приближается ко мне, быстро и бесшумно. В одно мгновение оно преодолело половину расстояния, которое лежало между нами. И все же меня беспомощного несло ему навстречу. Всего сотня ярдов, и звериная свирепость гигантского лица повергла меня в оцепенение от чувства абсолютного ужаса. Я готов был закричать от охватившего меня страха; и тогда, в самый момент моей крайности и отчаяния, я осознал, что смотрю вниз, на арену, с быстро увеличивающейся высоты. Я поднимался, поднимался. За невообразимо короткое время я поднялся на высоту многих сотен футов. Подо мной, на том месте, которое я только что покинул, находилось мерзкое Свиноподобное существо. Он опустился на четвереньки и, как настоящий боров, рылся в поверхности арены. Мгновение, и он поднялся на ноги, цепляясь за что-то, с выражением желания на лице, какого я никогда не видел в этом мире.

Вскоре я перевалил через горы, оказавшись над огромной равниной. Вдали, на его поверхности, в направлении кольцеобразного солнца, виднелось неясное пятно. Я равнодушно посмотрел в его сторону. Это чем-то напомнило мне первый проблеск горного амфитеатра, который я увидел.

IV

ЗЕМЛЯ

Какое-то время я ничего не осознавал. Я был без сознания. Постепенно до меня донеслось слабое, отдаленное поскуливание. Оно стало более отчетливым. Отчаянное чувство агонии овладело мной. Я отчаянно боролся за дыхание и попытался закричать. Мгновение, и мне стало легче дышать. Я почувствовал, что кто-то лижет мою руку. Что-то влажное коснулось моего лица. Я услышал тяжелое дыхание, а затем снова поскуливание. Теперь оно, казалось, донеслось до моих ушей с ощущением чего-то знакомого, и я открыл глаза. Кругом было темно; но чувство подавленности покинуло меня. Я сидел, и что-то жалобно скулило и лизало меня. Я почувствовал странное замешательство и инстинктивно попытался отогнать лизнувшую меня тварь. В голове у меня было странно пусто, и в тот момент я казался неспособным ни действовать, ни думать. Затем все вернулось ко мне, и я тихонько позвал ‘Пеппер’. Мне ответили радостный лай и возобновившиеся неистовые ласки.

Через некоторое время я почувствовал себя сильнее и протянул руку за спичками. Несколько мгновений я шарил вокруг вслепую; затем мои руки наткнулись на них, я зажег свет и растерянно огляделся. Повсюду вокруг себя я видел старые, знакомые вещи. И там я сидел, полный ошеломленных чудес, пока пламя спички не обожгло мне палец, и я уронил ее; в то время как поспешное выражение боли и гнева сорвалось с моих губ, удивив меня звуком моего собственного голоса.

Через мгновение я чиркнул еще одной спичкой и, спотыкаясь, пересек комнату и зажег свечи. Сделав это, я заметил, что они не сгорели дотла, а были потушены.

Когда пламя взметнулось вверх, я повернулся и оглядел кабинет; но ничего необычного не увидел; и внезапно мной овладел порыв раздражения. Что произошло? Я схватился за голову обеими руками и попытался вспомнить. Ах! великая, безмолвная равнина и кольцевидное солнце красного огня. Где они? Где я их видел? Как давно? Я чувствовал себя ошеломленным и сбитым с толку. Раз или два я нетвердой походил взад-вперед по комнате. Моя память, казалось, притупилась, и то, чему я был свидетелем, уже с усилием возвращалось ко мне.

Я помню, как в своем замешательстве раздраженно выругался. Внезапно я почувствовал слабость и головокружение, и мне пришлось ухватиться за стол, чтобы не упасть. В течение нескольких мгновений я слабо держался, а затем сумел боком опуститься на стул. Через некоторое время я почувствовал себя несколько лучше, и мне удалось добраться до буфета, где я обычно храню бренди и печенье. Я налил себе немного стимулятора и выпил его залпом. Затем, взяв пригоршню печенья, я вернулся к своему креслу и начал с жадностью поглощать его. Я был смутно удивлен своему голоду. У меня было такое чувство, словно я бесконечно долго ничего не ел.

Возможно, на мгновение я был поражен и озадачен. Если бы время было таким же, как тогда, когда я в последний раз видел часы, я бы пришел к выводу, что стрелки застыли на одном месте, в то время как внутренний механизм работал как обычно; но это никоим образом не объясняло бы, почему стрелки двигались назад. Затем, когда я прокручивал этот вопрос в своем утомленном мозгу, у меня мелькнула мысль, что сейчас близится утро двадцать второго и что большую часть последних двадцати четырех часов я был без сознания для видимого мира. Эта мысль занимала мое внимание целую минуту; затем я снова принялся за еду. Я все еще был очень голоден.

Моя сестра не задавала мне никаких вопросов, потому что это далеко не первый случай, когда я проводил в кабинете целый день, а иногда и пару дней подряд, когда я был особенно поглощен своими книгами или работой.

И так проходят дни, а я все еще полон удивления от осознания значения всего, что я увидел в ту памятную ночь. И все же я хорошо знаю, что мое любопытство вряд ли будет удовлетворено.

V

ТВАРЬ В ЯМЕ

Этот дом, как я уже говорил ранее, окружен огромным поместьем и дикими, необработанными садами.

Попутно я должен объяснить, что эта река имеет подземное происхождение, она внезапно возникает на восточном конце ущелья и так же внезапно исчезает под утесами, образующими его западную оконечность.

Прошло несколько месяцев после моего видения (если это было видение) великой Равнины, когда мое внимание особенно привлекла Яма.

Однажды случилось так, что я прогуливался по его южному краю, когда внезапно несколько кусков камня и сланца оторвались от поверхности утеса прямо подо мной и с оглушительным грохотом обрушились на деревья. Я услышал, как они плещутся в реке на дне, а потом наступила тишина. Я бы не придал этому происшествию значения, если бы Пеппер сразу же не начал яростно лаять; и он не замолчал бы, когда я приказал ему, что является самым необычным поведением с его стороны.

Чувствуя, что в Яме должен быть кто-то или что-то, я быстро вернулся в дом за палкой. Когда я вернулся, Пеппер уже перестал лаять и беспокойно принюхивался к макушке.

Свистнув ему, чтобы он следовал за мной, я начал осторожно спускаться. Глубина до дна ямы, должно быть, составляла около ста пятидесяти футов, и потребовалось некоторое время, а также значительная осторожность, прежде чем мы благополучно достигли дна.

Спустившись вниз, мы с пеппер отправились исследовать берега реки. Там было очень темно из-за нависающих деревьев, и я двигался осторожно, оглядываясь по сторонам и держа палку наготове.

Секунду спустя из-за деревьев, по-видимому, примерно на полпути к Южному утесу, донесся громкий, наполовину человеческий, наполовину поросячий визг. В ответ со дна ямы донесся такой же звук. При этих словах Пеппер коротко и резко залаяла и, перепрыгнув через речушку, исчезла в кустах.

Сразу после этого я услышал, как его лай стал глубже и многочисленнее, а в промежутках раздавалось сбивчивое бормотание. Это прекратилось, и в наступившей тишине раздался получеловеческий вопль агонии. Почти сразу же Пеппер протяжно взвыл от боли, а затем кусты сильно заволновались, и он выбежал, опустив хвост и оглядываясь на бегу через плечо. Когда он подошел ко мне, я увидел, что у него течет кровь из того, что казалось огромной раной от когтя в боку, которая почти обнажила его ребра.

Увидев Пеппера таким изуродованным, мной овладело бешеное чувство гнева, и, размахивая посохом, я перебежал через дорогу и нырнул в кусты, из которых появился Пеппер. Когда я протискивался сквозь толпу, мне показалось, что я услышал звук дыхания. В следующее мгновение я выскочил на небольшое свободное пространство как раз вовремя, чтобы увидеть, как что-то мертвенно-белое исчезает среди кустов на противоположной стороне. С криком я побежал к нему; но, хотя я бил и шарил в кустах своей палкой, я больше ничего не видел и не слышал; и поэтому вернулся к Пепперу. Там, промыв его рану в реке, я обвязал его тело своим намокшим носовым платком; сделав это, мы отступили вверх по оврагу и снова вышли на дневной свет.

Добравшись до дома, моя сестра спросила, что случилось с Пеппером, и я сказал ей, что он дрался с дикой кошкой, о которых, как я слышал, было несколько.

Вышеупомянутый инцидент произошел утром.

Затем, это было после ужина, когда я сидел и читал, я внезапно поднял глаза и увидел, как что-то выглядывает из-за подоконника, видны были только глаза и уши.

Примерно с минуту я стоял, глядя на эту штуку со все возрастающим чувством отвращения и некоторого страха. Рот продолжал бессмысленно бормотать и однажды издал наполовину свиное хрюканье. Я думаю, что больше всего меня привлекли глаза; временами они, казалось, светились ужасающим человеческим умом и постоянно отводили взгляд от моего лица, рассматривая детали комнаты, как будто мой пристальный взгляд мешал им.

Казалось, что оно опирается двумя когтистыми руками на подоконник. Эти когти, в отличие от лица, были глинисто-коричневого оттенка и имели отдаленное сходство с человеческими руками, поскольку у них было четыре пальца; хотя они были перепончатыми до первого сустава, почти как у утки. Когти у него тоже были, но такие длинные и мощные, что они больше походили на когти орла, чем на что-либо другое.

Я не могу сказать, что в то время я понимал все эти различные особенности этого зверя. Я думаю, что впоследствии они, казалось, вернулись ко мне, как бы отпечатавшись в моем мозгу. Я представлял себе больше, чем видел, когда смотрел на эту штуку, и позже до меня дошли существенные детали.

Примерно с минуту я смотрел на это существо; затем, когда мои нервы немного успокоились, я стряхнул с себя охватившую меня смутную тревогу и сделал шаг к окну. Как только я это сделал, существо пригнулось и исчезло. Я бросился к двери и поспешно огляделся; но моему взору предстали только спутанные заросли кустарника.

Я побежал обратно в дом и, прихватив ружье, отправился обыскивать сад. Уходя, я спрашивал себя, возможно ли, что то, что я только что видел, было тем же самым, что я мельком увидел утром. Я склонен думать, что так оно и было.

Я бы взял Пеппера с собой, но решил, что лучше дать его ране возможность затянуться. Кроме того, если существо, которое я только что видел, было, как я и предполагал, его утренним противником, маловероятно, что от него было бы много пользы.

Я начал свои систематические поиски. Я был полон решимости, если это возможно, найти и положить конец этому свинству. Это был, по крайней мере, материальный Ужас!

Сначала я искал осторожно, с мыслью о ране Пеппер в голове; но по мере того, как проходили часы, а в огромных пустынных садах не было видно ни малейшего признака чего-либо живого, я стал меньше опасаться. Мне казалось, что я был бы рад этому зрелищу. Все казалось лучше, чем эта тишина с постоянным ощущением, что существо может скрываться в каждом кусте, мимо которого я прохожу. Позже я перестал обращать внимание на опасность, вплоть до того, что бросился прямо через кусты, на ходу ощупывая их стволом пистолета.

Время от времени я кричал, но в ответ раздавалось только эхо. Я думал таким образом, возможно, напугать или побудить это существо показаться, но преуспел только в том, что вывел мою сестру Мэри наружу, чтобы узнать, в чем дело. Я сказал ей, что видел дикую кошку, которая ранила Пеппер, и что я пытался выследить ее из кустов. Она казалась удовлетворенной лишь наполовину и вернулась в дом с выражением сомнения на лице. Я гадал, видела ли она что-нибудь или догадалась. Остаток дня я с тревогой продолжал поиски. Я чувствовал, что не смогу заснуть из-за этого зверя, бродящего по кустарникам, и все же, когда наступил вечер, я ничего не увидел. Затем, когда я повернул домой, я услышал короткий, неразборчивый шум в кустах справа от меня. Я мгновенно обернулся и, быстро прицелившись, выстрелил в направлении звука. Сразу после этого я услышал, как что-то удирает в кустах. Оно двигалось быстро и через минуту скрылось из виду. Сделав несколько шагов, я прекратил погоню, осознав, насколько это, должно быть, бесполезно в быстро сгущающихся сумерках; и вот, со странным чувством подавленности, я вошел в дом.

Заполучив их, я направился в свой кабинет, но почему-то в кои-то веки это место потрясло меня; оно казалось таким огромным и гулким. Некоторое время я пытался читать, но, наконец, убедившись, что это невозможно, я отнес книгу на кухню, где горел большой камин, и сел там.

Осмелюсь сказать, я читал уже пару часов, когда внезапно услышал звук, заставивший меня опустить книгу и внимательно прислушаться. Это был звук какого-то трения о заднюю дверь. Один раз дверь громко скрипнула, как будто к ней приложили силу. В течение этих нескольких коротких мгновений я испытал неописуемое чувство ужаса, которое мне казалось невозможным. Мои руки дрожали, на мне выступил холодный пот, и я сильно дрожал.

Постепенно я успокоился. Крадущиеся движения снаружи прекратились.

Затем в течение часа я сидел молча и настороженно. Внезапно чувство страха снова охватило меня. Я чувствовал себя так, как, по-моему, должно чувствовать себя животное под взглядом змеи. Но теперь я ничего не мог расслышать. И все же не было никаких сомнений в том, что здесь действовало какое-то необъяснимое влияние.

Я услышал глухой удар и тупо, наполовину осознав, что уронил книгу. После этого я просто сидел; и таким образом дневной свет застал меня, когда он слабо пробрался сквозь зарешеченные высокие окна огромной кухни.

С рассветом чувство оцепенения и страха покинуло меня, и я в большей степени овладел своими чувствами.

После этого я взял свою книгу и подкрался к двери, чтобы прислушаться. Ни один звук не нарушал ледяную тишину. Несколько минут я стоял там; затем, очень медленно и осторожно, отодвинул засов и, приоткрыв дверь, выглянул наружу.

Моя осторожность была излишней. Ничего не было видно, кроме серой панорамы унылых, спутанных кустов и деревьев, простиравшихся до далекой плантации.

Дрожа, я закрыл дверь и тихо поднялся в постель.

VI

СВИНОПОДОБНЫЕ ТВАРИ

Был вечер, неделю спустя. Моя сестра сидела в саду и вязала. Я ходил взад-вперед, читал. Мое ружье было прислонено к стене дома, потому что с тех пор, как в саду появилось это странное существо, я счел разумным принять меры предосторожности. Тем не менее, на протяжении всей недели не было ничего, что могло бы встревожить меня, ни видом, ни звуком; так что я смог спокойно оглянуться на случившееся, хотя все еще с чувством нескрываемого удивления и любопытства.

Как я только что сказал, я прогуливался взад-вперед и был несколько поглощен своей книгой. Внезапно я услышал грохот, со стороны Ямы. Быстрым движением я обернулся и увидел огромный столб пыли, поднимающийся высоко в вечерний воздух.

Моя сестра вскочила на ноги с резким возгласом удивления и испуга.

Сказав ей оставаться на месте, я схватил ружье и побежал к Яме. Приблизившись к нему, я услышал глухой рокочущий звук, который быстро перерос в рев, разделившийся более глубокими ударами, и из Ямы поднялся новый столб пыли.

Шум прекратился, хотя пыль по-прежнему бурно вздымалась.

Я добрался до края и посмотрел вниз, но не увидел ничего, кроме клубящихся туда-сюда облаков пыли. Воздух был так насыщен мелкими частицами, что они ослепляли и душили меня; и, в конце концов, мне пришлось выбежать из удушья, чтобы подышать.

Постепенно взвесь осела и повисла сплошным слоем над устьем ямы.

Я мог только догадываться о том, что произошло.

В том, что произошел какой-то обвал, я почти не сомневался; но причина была за пределами моего понимания; и все же даже тогда у меня были смутные догадки; ибо мне уже приходила в голову мысль о тех падающих камнях и том Существе на дне ямы; но в первые минуты замешательства я не смог прийти к естественному выводу, на который указывала катастрофа.

Пыль медленно оседала, пока, наконец, я не смог подойти к краю и посмотреть вниз.

‘ Беги! - крикнул я в ответ. - Беги, спасая свою жизнь!

Я думаю, что, должно быть, ужас в моем голосе побудил Мэри так броситься бежать; ибо я убежден, что она еще не видела тех адских тварей, которые преследовали ее.

Мы пошли дальше, моя сестра впереди.

С каждым мгновением приближающиеся звуки шагов говорили мне о том, что звери быстро настигают нас. К счастью, я привык вести, в некотором смысле, активную жизнь. Как бы то ни было, напряжение гонки начинало сильно сказываться на мне.

Даже этой короткой задержки было почти достаточно, чтобы остальные твари набросились на меня; так что, не теряя ни секунды, я повернулся и побежал к двери.

Добравшись до нее, я ворвался в коридор; затем, быстро повернувшись, захлопнул дверь и запер ее на засов как раз в тот момент, когда первое из существ бросилось на нее с внезапным толчком.

Моя сестра, задыхаясь, сидела в кресле. Казалось, она была в обмороке, но у меня не было времени заниматься ею. Я должен был убедиться, что все двери заперты. К счастью, они были заперты. Та, что вела из моего кабинета в сад, была последней, к которой я подошел. Только я успел заметить, что дверь заперта, как мне показалось, что я услышал шум снаружи. Я стоял совершенно тихо и прислушивался. Да! Теперь я отчетливо слышал какой-то шепот, и что-то скользнуло по панелям со скрежещущим звуком. Очевидно, кто-то из зверей ощупывал своими когтистыми лапами дверь, чтобы выяснить, есть ли какие-нибудь способы проникнуть внутрь.

Тут я вспомнил о своей сестре и, подойдя к буфету, достал фляжку бренди и фужер для вина. Взяв их, я спустился на кухню, захватив с собой зажженную свечу. Она не сидела в кресле, а выпала и лежала на полу лицом вниз.

Очень осторожно я перевернул ее и слегка приподнял ее голову. Затем я влил немного бренди ей в губы. Через некоторое время она слегка вздрогнула. Чуть позже она несколько раз судорожно вздохнула и открыла глаза. Она посмотрела на меня мечтательным, нереализованным взглядом. Затем ее глаза медленно закрылись, и я дал ей еще немного бренди. Возможно, еще минуту она лежала молча, учащенно дыша. Внезапно ее глаза снова открылись, и мне показалось, что зрачки у нее расширились, как будто вместе с возвращением сознания пришел страх. Затем, движением настолько неожиданным, что я отшатнулся, она села. Заметив, что у нее закружилась голова, я протянул руку, чтобы поддержать ее. При этих словах она громко вскрикнула и, вскочив на ноги, выбежала из комнаты.

На мгновение я застыл там - стоя на коленях и держа фляжку с бренди. Я был крайне озадачен.

Могла ли она бояться меня? Но нет! С чего бы ей это? Я мог только заключить, что ее нервы были сильно расшатаны и что она временно не в себе. Наверху я услышал, как громко хлопнула дверь, и понял, что она укрылась в своей комнате. Я поставил фляжку на стол. Мое внимание отвлек шум со стороны задней двери. Я подошел к ней и прислушался. Казалось, его трясут, как будто какие-то существа молча боролись с ним; но он был слишком прочно сконструирован и подвешен, чтобы его можно было легко сдвинуть с места.

Из садов доносился непрерывный шум. Случайный слушатель мог бы принять его за хрюканье и визг стада свиней. Но пока я стоял там, до меня дошло, что во всех этих свиноподобных звуках есть смысл. Постепенно мне показалось, что я смог уловить в нем сходство с человеческой речью — тягучую, как будто каждая артикуляция давалась с трудом; и все же я начинал убеждаться, что это была не просто смесь звуков, а быстрый обмен идеями.

К этому времени в коридорах стало совсем темно, и оттуда доносились разнообразные крики и стоны, которыми так полон старый дом с наступлением темноты. Это, без сомнения, потому, что тогда все становится тише, и у человека появляется больше времени послушать. Кроме того, может быть что-то в теории о том, что внезапное изменение температуры на закате каким—то образом влияет на структуру дома, заставляя его сжиматься и как бы оседать на ночь. Впрочем, может быть, так оно и есть; но, в частности, в ту ночь я бы с радостью избавился от стольких жутких звуков. Мне казалось, что каждый треск и поскрипывание были приближением одного из тех Существ по темным коридорам; хотя в глубине души я знал, что этого не могло быть, потому что я сам видел, что все двери были заперты.

Постепенно, однако, эти звуки стали действовать мне на нервы до такой степени, что, хотя бы для того, чтобы наказать мою трусость, я почувствовал, что должен еще раз обойти подвал и, если там что-то есть, встретиться с этим лицом к лицу. А потом я поднимался в свой кабинет, потому что знал, что о сне не может быть и речи, когда дом окружен существами, наполовину зверями, наполовину чем-то еще, и совершенно нечестивыми.

Сняв с крючка кухонную лампу, я переходил из подвала в подвал, из комнаты в комнату; через кладовую и угольную яму - по коридорам и в сто один маленький тупик и укромные уголки, которые образуют подвал старого дома. Затем, когда я понял, что побывал в каждом углу и щели, достаточно больших, чтобы спрятать что-нибудь любого размера, я направился к лестнице.

Поставив ногу на первую ступеньку, я остановился. Мне показалось, я услышал движение, очевидно, из кладовой, которая находится слева от лестницы. Это было одно из первых мест, которые я обыскал, и все же я был уверен, что мои уши меня не обманули. Теперь мои нервы были на пределе, и, почти не колеблясь, я подошел к двери, держа лампу над головой. С первого взгляда я увидел, что это место было пустым, если не считать тяжелых каменных плит, поддерживаемых кирпичными колоннами; и я уже собирался покинуть его, убежденный, что ошибся; когда, поворачивая, я заметил, что свет отразился от двух ярких точек за окном, причем высоко вверху. Несколько мгновений я стоял там, уставившись. Затем они пришли в движение — медленно вращаясь и отбрасывая попеременные зеленые и красные отблески; по крайней мере, мне так показалось. Тогда я понял, что это были глаза.

Медленно я проследил за темными очертаниями одного из Существ. Казалось, оно держалось за оконную решетку, и его поза наводила на мысль о том, что оно карабкается вверх. Я подошел ближе к окну и поднял свет повыше. Не было никакой необходимости бояться этого существа; прутья были прочными, и не было большой опасности, что оно сможет их сдвинуть. И затем, внезапно, несмотря на знание того, что зверь не мог дотянуться, чтобы причинить мне вред, ко мне вернулось ужасное чувство страха, которое напало на меня той ночью, неделю назад. Это было то же самое чувство беспомощности, дрожащего страха. Я смутно осознал, что глаза существа смотрят в мои пристальным, неотразимым взглядом. Я попытался отвернуться, но не смог. Теперь мне казалось, что я вижу окно сквозь туман. Затем мне показалось, что появились и уставились другие глаза, и еще другие; пока целая плеяда злобных, пристально смотрящих глаз, казалось, не удержала меня в плену.

В голове у меня закружилась сильная пульсирующая боль. Затем я ощутил острую физическую боль в левой руке. Это становилось все более суровым и заставляло, буквально притягивало к себе мое внимание. С огромным усилием я посмотрела вниз; и с этим чары, сковывавшие меня, были разрушены. Тогда я понял, что в волнении бессознательно схватился за горячее стекло лампы и сильно обжег руку. Я снова посмотрел в окно. Туманный облик исчез, и теперь я увидел, что вокруг толпились десятки звериных лиц. С внезапным приступом ярости я поднял лампу и швырнул ее прямо в окно. Он ударился о стекло (разбив форточку) и, пройдя между двумя прутьями решетки, вылетел в сад, разбрызгивая по пути горящее масло. Я услышал несколько громких криков боли, и, когда мое зрение привыкло к темноте, я обнаружил, что существа покинули окно.

Взяв себя в руки, я нащупал дверь и, найдя ее, поднялся наверх, спотыкаясь на каждой ступеньке. Я чувствовал себя ошеломленным, как будто получил удар по голове. В то же время моя рука сильно болела, и я был полон нервной, тупой ярости против этих Тварей.

Добравшись до своего кабинета, я зажег свечи. Когда они догорали, их лучи отражались от стойки с огнестрельным оружием у боковой стены. При виде этого я вспомнил, что обладаю там силой, которая, как я доказал ранее, казалась столь же смертельной для этих монстров, как и для более обычных животных; и я решил перейти в наступление.

Прежде всего я перевязал руку, потому что боль быстро становилась невыносимой. После этого мне показалось легче, и я пересек комнату, подойдя к стойке с ружьями. Там я выбрал тяжелую винтовку — старое и испытанное оружие; и, раздобыв патроны, я поднялся в одну из маленьких башенок, которыми увенчан дом.

Оттуда я обнаружил, что ничего не вижу. Сады представляли собой смутное пятно теней — возможно, чуть более черных там, где стояли деревья. Это было все, и я знал, что стрелять вниз, во всю эту темноту, бесполезно. Единственное, что нужно было сделать, это дождаться восхода луны; тогда я, возможно, смог бы провести небольшую экзекуцию.

Тем временем я сидел неподвижно и держал ухо востро. В садах теперь было сравнительно тихо, и до меня доносились лишь случайные ворчания или визги. Мне не нравилось это молчание; оно заставляло меня задуматься, на какую дьявольщину были способны эти существа. Дважды я покидал башню и прогуливался по дому, но все было тихо.

Однажды я услышал шум со стороны Ямы, как будто посыпалось еще больше земли. Вслед за этим, продолжавшимся около пятнадцати минут, среди обитателей садов поднялось волнение. Оно стихло, и после этого все снова стало тихо.

Примерно через час над далеким горизонтом показался лунный свет. С того места, где я сидел, я мог видеть его поверх деревьев; но только когда он поднялся над ними, я смог разглядеть какие-либо детали в садах внизу. Даже тогда я не мог разглядеть ни одного из этих тварей; пока случайно не повернувшись к крейну, я не увидел нескольких из них, лежащих ничком у стены дома. Что они делали, я не мог разобрать. Однако это был слишком хороший шанс, чтобы им пренебречь; и, прицелившись, я выстрелил в того, кто был прямо подо мной. Раздался пронзительный крик, и, когда дым рассеялся, я увидел, что он перевернулся на спину и слабо корчился. Затем наступила тишина. Остальные исчезли.

Сразу после этого я услышал громкий визг в направлении Ямы. Ему ответили сотни раз со всех концов сада. Это дало мне некоторое представление о количестве этих существ, и я начал чувствовать, что все дело становится еще серьезнее, чем я себе представлял.

Пока я сидел там, молчаливый и наблюдательный, мне пришла в голову мысль — зачем все это было? Что это были за вещи? Что это значило? Затем мои мысли вернулись к тому видению (хотя даже сейчас я сомневаюсь, было ли это видением) Равнины Безмолвия. Что это значило? Я задумался — А та Тварь на арене? Уф! Наконец, я вспомнил о доме, который видел в том далеком месте. Тот дом, настолько похожий на этот во всех деталях внешней структуры, что, возможно, был смоделирован по нему; или это по тому. Я никогда не думал об этом —

В этот момент из Ямы донесся еще один протяжный визг, за которым секундой позже последовала пара более коротких. Сад сразу же наполнился ответными криками. Я быстро встал и выглянул из-за парапета. В лунном свете кустарники казались живыми. Они раскачивались туда-сюда, как будто их раскачивал сильный, неровный ветер; в то время как до меня доносился непрерывный шелест и топот бегущих ног. Несколько раз я видел, как лунный свет отблескивал на бегущих белых фигурах среди кустов, и дважды выстрелил. Во второй раз на мой выстрел последовал короткий вскрик боли.

Минуту спустя в садах воцарилась тишина. Из ямы донесся низкий, хриплый вавилонский говор свиней. Время от времени воздух оглашали гневные крики, и в ответ на них раздавалось многочисленное ворчание. Мне пришло в голову, что они держали что-то вроде совета, возможно, чтобы обсудить проблему проникновения в дом. Кроме того, мне показалось, что они были сильно взбешены, вероятно, моими удачными выстрелами.

Мне пришло в голову, что сейчас самое подходящее время произвести окончательный осмотр нашей обороны. Этим я сразу же и занялся; снова обошел весь подвал и осмотрел каждую из дверей. К счастью, все они, как и задняя, сделаны из цельного дуба, окованного железом. Затем я поднялся наверх, в кабинет. Меня больше беспокоила эта дверь. Он, по-видимому, более современного изготовления, чем другие, и, хотя это прочное изделие, в нем мало их тяжеловесной прочности.

Здесь я должен объяснить, что с этой стороны дома есть небольшая приподнятая лужайка, на которую выходит эта дверь — из-за этого окна кабинета закрыты решетками. Все остальные входы, за исключением больших ворот, которые никогда не открываются, находятся на нижнем этаже.

VII

АТАКА

Я потратил некоторое время, ломая голову, как укрепить дверь кабинета. Наконец, я спустился на кухню и с некоторым трудом притащил несколько тяжелых досок. Их я прикрепил наклонно к нему с пола, прибив гвоздями сверху и снизу. В течение получаса я усердно работал и, наконец, закрепил это в своем сознании.

Затем, почувствовав себя легче, я снова надел пальто, которое отложил в сторону, и приступил к одному или двум делам, прежде чем вернуться в тауэр. Пока я этим занимался, я услышал возню у двери, и кто-то попробовал открыть щеколду. Соблюдая тишину, я ждал. Вскоре я услышал нескольких существ снаружи. Они тихо ворчали друг другу. Затем на минуту воцарилась тишина. Внезапно послышалось быстрое, низкое ворчание, и дверь заскрипела под огромным давлением. Она прорвалась бы внутрь, если бы не опоры, которые я установил. Напряжение прекратилось так же быстро, как и началось, и разговоров стало больше.

Вскоре одна из этих Тварей тихонько завизжала, и я услышал звуки приближающихся других. Последовало короткое совещание; затем снова тишина; и я понял, что они позвали еще нескольких человек на помощь. Чувствуя, что настал решающий момент, я стоял наготове, держа винтовку наготове. Если бы дверь поддалась, я бы, по крайней мере, убил как можно больше людей.

Снова раздался негромкий сигнал, и дверь снова треснула под действием огромной силы. Возможно, с минуту давление сохранялось; и я нервно ждал, ожидая каждое мгновение увидеть, как дверь с грохотом опускается. Но нет; распорки выдержали, и попытка оказалась безуспешной. Затем последовал еще один их ужасный, хрюкающий говор, и, пока он продолжался, мне показалось, что я различаю шум вновь прибывших.

После долгого обсуждения, в ходе которого дверь несколько раз трясли, они снова замолчали, и я понял, что они собираются предпринять третью попытку выломать ее. Я был почти в отчаянии. Реквизит подвергся серьезному испытанию в двух предыдущих атаках, и я очень боялся, что это окажется для них непосильным испытанием.

В этот момент, подобно озарению, в моем встревоженном мозгу вспыхнула мысль. Мгновенно, поскольку времени на раздумья не было, я выбежал из комнаты и стал подниматься по ступеньке за ступенькой. На этот раз я направился не к одной из башен, а на саму плоскую свинцовую крышу. Оказавшись там, я подбежал к парапету, ограждающему его со всех сторон, и посмотрел вниз. Сделав это, я услышал короткий хрюкающий сигнал и даже там, наверху, уловил скрип двери, на которую напали.

Нельзя было терять ни минуты, и, наклонившись, я быстро прицелился и выстрелил. Раздался резкий выстрел, и, почти сливаясь с ним, раздался громкий хлопок пули, попавшей в цель. Снизу донесся пронзительный вопль; и дверь перестала скрипеть. Затем, когда я перенес свой вес с парапета, огромный кусок каменной ограды выскользнул из-под меня и с грохотом упал среди неорганизованной толпы внизу. Несколько ужасных воплей сотрясло ночной воздух, а затем я услышала звук бегущих ног. Я осторожно оглянулась. В лунном свете я мог разглядеть огромный облицовочный камень, лежащий прямо на пороге двери. Мне показалось, что я что—то увидел под ним - несколько белых предметов, но я не был уверен.

Так прошло несколько минут.

Пока я всматривался, я увидел, как что-то появилось из-за дома. Это было одно из Существ. Оно бесшумно подошло к камню и наклонилось. Я не смог разглядеть, что оно сделало. Через минуту оно встало. В когтях у него было что-то, что он поднес ко рту и разорвал....

На мгновение я ничего не понял. Затем, постепенно, до меня дошло. Существо снова наклонилось. Это было ужасно. Я начал заряжать винтовку. Когда я снова посмотрел, монстр дергал камень, сдвигая его в сторону. Я прислонил винтовку к выступу и нажал на спусковой крючок. Зверь рухнул ничком и слегка лягнулся.

Почти одновременно с этим выстрелом я услышал другой звук — звон бьющегося стекла. Подождав только, чтобы перезарядить оружие, я сбежал с крыши и спустился на первые два лестничных пролета.

Здесь я остановился, чтобы прислушаться. В этот момент снова раздался звон падающего стекла. Казалось, он доносился этажом ниже. Взволнованный, я сбежал по ступенькам и, ориентируясь по стуку оконной рамы, добрался до двери одной из пустых спален в задней части дома. Я распахнул ее. Комната была тускло освещена лунным светом; большую часть света заслоняли движущиеся фигуры у окна. Пока я стоял, один из них пролез в комнату. Подняв оружие, я выстрелил в него в упор, наполнив комнату оглушительным грохотом. Когда дым рассеялся, я увидел, что комната пуста, а окно свободно. В комнате было намного светлее. Холодный ночной воздух врывался в комнату сквозь разбитые стекла. Внизу, в ночи, я слышал тихие стоны и смущенное бормотание свиных голосов.

Отойдя в сторону от окна, я перезарядил ружье, а затем встал там, ожидая. Вскоре я услышал шаркающий звук. С того места, где я стоял в тени, я мог видеть, оставаясь незамеченным.

Звуки приближались, а потом я увидел, как что-то поднялось над подоконником и ухватилось за сломанную оконную раму. Он зацепился за кусок дерева; и теперь я мог разглядеть, что это была кисть. Мгновение спустя в поле зрения появилось лицо одного из Свиноподобных существ. Затем, прежде чем я успел воспользоваться своей винтовкой или что-либо предпринять, раздался резкий треск - кр-а-к-к; и оконная рама поддалась под тяжестью этой Штуки. В следующее мгновение раздавшийся глухой удар и громкий вскрик подсказали мне, что оно упало на землю. В отчаянной надежде, что оно убито, я подошел к окну. Луна скрылась за облаком, так что я ничего не мог разглядеть, хотя постоянный гул бормотания прямо под тем местом, где я стоял, указывал на то, что поблизости было еще несколько тварей.

Стоя там и глядя вниз, я удивлялся, как этим существам удалось забраться так далеко; стена сравнительно гладкая, в то время как расстояние до земли должно быть, по меньшей мере, восемьдесят футов.

Внезапно, когда я наклонился, вглядываясь, я увидел что-то смутное, что черной линией прорезало серую тень от дома. Она проходила слева от окна на расстоянии примерно двух футов. Затем я вспомнил, что это была водосточная труба, проложенная здесь несколько лет назад для отвода дождевой воды. Я совсем забыл об этом. Теперь я мог видеть, как этим существам удалось добраться до окна. Как только решение пришло ко мне, я услышал слабый скользящий, царапающий звук и понял, что приближается еще один зверь. Я подождал несколько странных мгновений, затем высунулся из окна и нащупал трубку. К моей радости, я обнаружил, что она довольно свободно болтается, и мне удалось, используя ствол винтовки как лом, выдернуть ее из стены. Я работал быстро. Затем, взявшись за обе ленты, я вырвал всю конструкцию и швырнул ее — вместе с все еще цепляющейся за нее Штукой — в сад.

Еще несколько минут я ждал там, прислушиваясь; но после первого общего крика я ничего не услышал. Теперь я знал, что больше нет причин опасаться нападения с этой стороны. Я убрал единственное средство добраться до окна, и, поскольку ни к одному из других окон не примыкали водопроводные трубы, чтобы испытать лазающую силу монстров, я начал чувствовать себя более уверенным в том, что вырвусь из их лап.

Выйдя из комнаты, я направился в кабинет. Мне не терпелось посмотреть, выдержала ли дверь испытание последним нападением. Войдя, я зажег две свечи, а затем повернулся к двери. Одна из больших подпорок была сдвинута, и с этой стороны дверь была вдавлена внутрь примерно на шесть дюймов.

Это было Провидением, что мне удалось отогнать тварей именно тогда, когда я это сделал! И этот защитный камень! Я смутно удивлялся, как мне удалось выбить его. Я не заметил, как он ослабел, когда я стрелял; а затем, когда я встал, он выскользнул из-под меня… Я чувствовал, что обязан отступлением атакующим силам больше их своевременному падению, чем моей винтовке. Затем пришла мысль, что мне лучше воспользоваться этим шансом, чтобы снова укрепить дверь. Было очевидно, что существа не возвращались с момента падения защитного камня; но кто мог сказать, как долго они будут держаться вдали?

Тут же я принялся за починку двери — усердно и с тревогой. Сначала я спустился в подвал и, пошарив там, нашел несколько кусков тяжелой дубовой обшивки. С этими словами я вернулся в кабинет и, убрав подпорки, прислонил доски к двери. Затем я прибил к ним верхушки стоек и, хорошо загнав их в нижнюю часть, снова прибил их там.

Таким образом, я сделал дверь прочнее, чем когда-либо; теперь она была прочной, с подпоркой из досок, и, я был убежден, выдержит более сильное давление, чем до сих пор, не поддавшись.

После этого я зажег лампу, которую принес с кухни, и спустился взглянуть на нижние окна.

Теперь, когда я увидел пример силы, которой обладали эти существа, я почувствовал сильное беспокойство по поводу окон на первом этаже — несмотря на то, что они были очень сильно зарешечены.

Сначала я отправился в кладовую, живо вспомнив свое недавнее приключение там. В заведении было прохладно, и ветер, проникавший сквозь разбитое стекло, создавал жутковатый привкус. Если не считать общей атмосферы уныния, заведение было таким, каким я оставил его прошлой ночью. Подойдя к окну, я внимательно осмотрел прутья решетки, отметив при этом их удобную толщину. И все же, когда я присмотрелся повнимательнее, мне показалось, что средняя перекладина слегка отклонена от прямой; но это было всего лишь пустяком, и так могло быть уже много лет. Раньше я никогда особенно на них не обращал внимания.

Я просунул руку в разбитое окно и потряс засов. Он был тверд, как скала. Возможно, существа пытались ‘завести’ его и, обнаружив, что это выше их сил, прекратили попытки. После этого я обошел каждое из окон по очереди, осматривая их с пристальным вниманием, но нигде больше я не смог обнаружить ничего, что указывало бы на какое-либо вмешательство. Закончив осмотр, я вернулся в кабинет и налил себе немного бренди. Затем поднялся на башню посмотреть.

VIII

ПОСЛЕ НАПАДЕНИЯ

Было около трех часов ночи, и вскоре небо на востоке начало бледнеть в преддверии рассвета. Постепенно наступил день, и при его свете я внимательно осмотрел сады, но нигде не смог увидеть никаких признаков присутствия зверей. Я наклонился и посмотрел вниз, к подножию стены, посмотреть, на месте ли тело Существа, которого я застрелил прошлой ночью. Оно исчезло. Я предположил, что другие монстры убрали его ночью.

Затем я спустился на крышу и подошел к щели, из которой выпал камень перекрытия. Добравшись до нее, я огляделся. Да, там был камень, каким я видел его в последний раз; но под ним ничего не было видно; и я не мог разглядеть существ, которых убил после его падения. Очевидно, их тоже забрали. Я повернулся и спустился в свой кабинет. Там я устало сел. Я был совершенно измотан. Было уже совсем светло, хотя солнечные лучи еще не были ощутимо горячими. Часы пробили четыре часа.

Вздрогнув, я проснулся и поспешно огляделся. Часы в углу показывали три часа. Был уже полдень. Я, должно быть, проспал почти одиннадцать часов.

Резким движением я подался вперед в кресле и прислушался. В доме стояла абсолютная тишина. Я медленно встал и зевнул. Я все еще чувствовал отчаянную усталость и снова сел, гадая, что же меня разбудило.

Должно быть, это пробили часы, решил я вскоре; и уже начал задремывать, когда внезапный шум снова вернул меня к жизни. Это был звук шагов, как будто кто-то осторожно двигался по коридору в сторону моего кабинета. В одно мгновение я был на ногах и схватил винтовку. Я бесшумно ждал. Вломились ли существа, пока я спал? Пока я задавал вопросы, шаги достигли моей двери, на мгновение замерли, а затем продолжились по коридору. Я тихо, на цыпочках подошла к двери и выглянула наружу. Затем я испытала такое чувство облегчения, какое должно быть у преступника, получившего отсрочку наказания, — это была моя сестра. Она направлялась к лестнице.

Я вышел в холл и уже собирался окликнуть ее, когда мне пришло в голову, что было очень странно, что она прокралась мимо моей двери таким крадущимся способом. Я был озадачен, и на какой-то краткий миг мне в голову пришла мысль, что это не она, а какая-то новая тайна этого дома. Затем, когда я мельком увидел ее старую нижнюю юбку, мысль исчезла так же быстро, как и появилась, и я чуть не рассмеялся. Ошибиться в этом древнем одеянии было невозможно. И все же мне было интересно, что она делает; и, вспомнив ее душевное состояние накануне, я почувствовал, что, возможно, было бы лучше незаметно последовать за ней, стараясь не потревожить ее, и посмотреть, что она собирается делать. Если она будет вести себя разумно, все будет хорошо; если нет, мне придется предпринять шаги, чтобы обуздать ее. Я не мог подвергаться ненужному риску при той опасности, которая угрожала нам.

Я быстро добрался до верхней площадки лестницы и на мгновение остановился. Затем я услышал звук, который заставил меня с бешеной скоростью спрыгнуть вниз — это был скрежет отстреливаемых болтов. Эта моя глупая сестра на самом деле открывала заднюю дверь.

Как раз в тот момент, когда ее рука была на последнем засове, я добрался до нее. Она меня не видела, и первое, что она осознала, это то, что я схватил ее за руку. Она быстро подняла глаза, как испуганное животное, и громко закричала.

‘ Перестань, Мэри! - Что значит эта чушь? - строго спросил я. - Что ты хочешь этим сказать? Ты хочешь сказать, что не понимаешь опасности, что пытаешься таким образом разрушить наши жизни?

На это она ничего не ответила; только сильно задрожала, задыхаясь и всхлипывая, словно в последней степени страха.

В течение нескольких минут я рассуждал с ней, указывая на необходимость осторожности и прося ее быть храброй. Теперь бояться было нечего, объяснил я — и я пытался верить, что говорю правду, — но она должна быть благоразумной и не пытаться покидать дом в течение нескольких дней.

Наконец, я в отчаянии замолчал. Разговаривать с ней было бесполезно; очевидно, в данный момент она была не совсем в себе. Наконец я сказал ей, что ей лучше пойти в свою комнату, если она не может вести себя разумно.

Тем не менее, она не обратила на это никакого внимания. Итак, без лишних церемоний я подхватил ее на руки и понес туда. Сначала она дико закричала, но к тому времени, как я добрался до лестницы, беззвучная дрожь вернулась.

Придя в ее комнату, я положил ее на кровать. Она лежала достаточно тихо, не говорила и не всхлипывала — просто дрожала в приступе сильного страха. Я взял плед с ближайшего стула и накрыл ее. Больше я ничего не мог для нее сделать и поэтому подошел к большой корзине, где лежал Перец. Моя сестра взяла на себя заботу о нем после его ранения, чтобы ухаживать за ним, потому что оно оказалось более серьезным, чем я думал, и мне было приятно отметить, что, несмотря на ее душевное состояние, она тщательно ухаживала за старым псом. Наклонившись, я заговорил с ним, и в ответ он слабо лизнул мою руку. Он был слишком болен, чтобы продолжать.

Затем, подойдя к кровати, я склонился над сестрой и спросил, как она себя чувствует; но она только дрожала еще сильнее, и, как бы мне ни было больно, я должен был признать, что от моего присутствия ей, похоже, стало хуже.

Итак, я оставил ее, заперев дверь и положив ключ в карман. Казалось, это был единственный выход.

Остаток дня я провел между башней и своим кабинетом. В качестве еды я принесла из кладовой буханку хлеба, и этим, а также немного кларета я прожила тот день.

Какой это был долгий, утомительный день. Если бы только я мог выйти в сад, как это у меня заведено, я был бы вполне доволен; но сидеть взаперти в этом безмолвном доме без кого-либо, кроме сумасшедшей женщины и больной собаки, было достаточно, чтобы подействовать на нервы даже самым стойким. А снаружи, в густых кустарниках, окружавших дом, притаились — насколько я мог судить — эти адские Свиноподобные создания, выжидающие своего шанса. Был ли когда-нибудь человек в таком затруднительном положении?

Один раз, днем, и еще раз, позже, я пошел навестить свою сестру. Во второй раз я застал ее ухаживающей за Пеппер; но при моем приближении она незаметно отодвинулась в дальний угол с жестом, который невероятно опечалил меня. Бедная девочка! ее страх невыносимо ранил меня, и я не стал бы вторгаться в ее жизнь без необходимости. Я надеялся, что через несколько дней ей станет лучше; а пока я ничего не мог поделать; и я решил, что все еще необходимо — каким бы тяжелым это ни казалось — держать ее взаперти в ее комнате. Была одна вещь, которую я воспринял как поощрение: она съела немного еды, которую я принес ей во время моего первого визита.

Так прошел день.

По мере приближения вечера воздух становился прохладнее, и я начал готовиться ко второй ночи в башне — взял еще две винтовки и тяжелый плащ. Ружья я зарядил и положил рядом с другими, так как намеревался согреть вещи для любого из существ, которые могли появиться ночью. У меня было достаточно боеприпасов, и я решил преподать этим негодяям такой урок, который показал бы им бесполезность попыток проникнуть в дом силой.

После этого я снова обошел дом, обратив особое внимание на подпорки, поддерживавшие дверь кабинета. Затем, чувствуя, что я сделал все, что было в моих силах, чтобы обеспечить нашу безопасность, я вернулся в башню, по дороге заехав к своей сестре и Пеппер с последним визитом. Пеппер спал; но проснулся, когда я вошел, и завилял хвостом, узнавая меня. Мне показалось, что ему стало немного лучше. Моя сестра лежала на кровати, хотя я не мог сказать, спала она или нет, и на этом я их оставил.

Добравшись до башни, я устроился поудобнее, насколько позволяли обстоятельства, и приготовился бодрствовать всю ночь. Постепенно сгустилась тьма, и вскоре очертания садов растворились в тенях. В течение первых нескольких часов я сидел настороже, прислушиваясь к любому звуку, который мог бы подсказать мне, не шевелится ли что-нибудь внизу. Было слишком темно, чтобы от моих глаз была какая-то польза.

Медленно тянулись часы; ничего необычного не происходило. Взошла луна, осветив сады, на первый взгляд пустые и безмолвные. И так всю ночь, без помех и звуков.

Ближе к утру я начал коченеть и мерзнуть из-за своего долгого бдения; кроме того, мне становилось очень не по себе из-за продолжающегося спокойствия этих существ. Я не доверял этому и гораздо скорее заставил бы их напасть на дом открыто. Тогда, по крайней мере, я бы знал, что мне грозит опасность, и был бы способен встретить ее лицом к лицу; но ждать вот так, целую ночь, представляя себе всевозможные неведомые дьявольщины, значило подвергать риску свой рассудок. Раз или два мне приходила в голову мысль, что, возможно, они ушли; но в глубине души я не мог поверить, что это так.

IX

В ПОДВАЛАХ

Наконец, из-за усталости, холода и охватившего меня беспокойства я решил прогуляться по дому, предварительно зайдя в кабинет, чтобы выпить бокал бренди, чтобы согреться. Я так и сделал и, находясь там, тщательно осмотрел дверь, но обнаружил все в том же виде, в каком оставил ее накануне вечером.

День только начинал рассветать, когда я покинул башню; хотя в доме было все еще слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть без света, и я взял с собой в обход одну из свечей для занятий. К тому времени, как я закончил с первым этажом, дневной свет слабо пробивался сквозь зарешеченные окна. Мои поиски не принесли мне ничего свежего. Казалось, все было в порядке, и я уже собирался погасить свечу, когда мне пришла в голову мысль еще раз осмотреть подвалы. Я, если мне не изменяет память, не заглядывал в них с момента моего поспешного поиска в вечер нападения.

Наверное, с полминуты я колебался. Я был бы очень рад отказаться от этой задачи — как, впрочем, я склонен думать, вполне мог бы поступить любой человек, — поскольку из всех огромных, внушающих благоговейный трепет помещений в этом доме подвалы самые огромные и странные. Огромные, мрачные пещеры, не освещенные ни одним лучом дневного света. И все же я не стал бы уклоняться от работы. Я чувствовал, что это было бы проявлением явной трусости. Кроме того, как я убедил себя, подвалы были действительно самым неподходящим местом для встречи с чем-либо опасным, учитывая, что войти в них можно было только через тяжелую дубовую дверь, ключ от которой я всегда ношу при себе.

Я храню свое вино в самом маленьком из этих мест - мрачной дыре у подножия лестницы, ведущей в подвал, - дальше которой я редко заходил. В самом деле, если не считать уже упомянутого осмотра, я сомневаюсь, что когда-либо прежде бывал прямо в подвалах.

Отпирая огромную дверь на верхней площадке лестницы, я на мгновение нервно остановился, почувствовав странный, унылый запах, ударивший мне в ноздри. Затем, выставив ствол своего оружия вперед, я медленно спустился в темноту подземных помещений.

Спустившись по лестнице, я с минуту постоял и прислушался. Все было тихо, если не считать слабого стука воды, капающей капля за каплей где-то слева от меня. Стоя, я заметил, как тихо горела свеча; ни малейшего мерцания или вспышки, настолько безветренным было это место.

Я тихо переходил из подвала в подвал. У меня были очень смутные воспоминания об их устройстве. Впечатления, оставленные моим первым поиском, были размытыми. У меня были воспоминания о череде огромных подвалов и об одном, большем, чем остальные, крыша которого поддерживалась колоннами; за пределами этого мой разум был затуманен, и в нем преобладало ощущение холода, темноты и теней. Теперь, однако, все было по-другому; потому что, хотя я и нервничал, я был достаточно собран, чтобы иметь возможность осмотреться и отметить структуру и размер различных хранилищ, в которые я входил.

Конечно, при том количестве света, которое давала моя свеча, было невозможно детально осмотреть каждое место, но по мере продвижения я смог заметить, что стены, казалось, были построены с поразительной точностью и законченностью; в то время как тут и там время от времени поднимались массивные колонны, поддерживающие сводчатую крышу.

Таким образом, я, наконец, добрался до большого подвала, который помнил. Туда можно попасть через огромный арочный вход, на котором я заметил странную, фантастическую резьбу, отбрасывавшую причудливые тени при свете моей свечи. Пока я стоял и задумчиво разглядывал их, мне пришло в голову, как странно, что я так мало знаком со своим собственным домом. Тем не менее, это легко понять, когда осознаешь размер этой древней груды и тот факт, что в ней живем только я и моя старшая сестра, занимая несколько комнат, как решают наши желания.

Высоко держа фонарь, я прошел в подвал и, держась правее, медленно поднимался вверх, пока не достиг дальнего конца. Я шел тихо и осторожно озирался по сторонам. Но, насколько хватало света, я не заметил ничего необычного.

Наверху я повернул налево, по-прежнему придерживаясь стены, и так продолжал, пока не пересек всю огромную комнату. Продвигаясь вперед, я заметил, что пол был сложен из цельного камня, местами покрытого влажной плесенью, в других местах он был голым или почти голым, если не считать тонкого слоя светло-серой пыли.

Я остановился в дверях. Теперь, однако, я повернулся и направился к центру площади, проходя между колоннами и поглядывая по ходу движения направо и налево. Примерно на полпути в подвал я ударился ногой обо что-то, издавшее металлический звук. Быстро наклонившись, я поднял свечу и увидел, что предмет, который я пнул, был большим металлическим кольцом. Наклонившись ниже, я смахнул с него пыль и вскоре обнаружил, что он прикреплен к массивному люку, почерневшему от времени.

Чувствуя возбуждение и гадая, к чему это может привести, я положил пистолет на пол и, вставив свечу в спусковую скобу, взялся за кольцо обеими руками и потянул. Ловушка громко скрипнула — звук смутным эхом разнесся по огромному помещению — и тяжело открылась.

Упершись коленом в край свечи, я потянулся за ней и поднес к отверстию, поводя ею вправо и влево, но ничего не увидел. Я был озадачен и удивлен. Не было ни следов шагов, ни даже видимости того, что их когда-либо здесь было. Ничего; кроме пустой черноты. Казалось, я смотрю вниз, в бездонный колодец без сторон. Затем, пока я смотрел, полный недоумения, мне показалось, что я услышал далеко внизу, словно из невыразимых глубин, слабый шепот звука. Я быстро наклонил голову поближе к отверстию и внимательно прислушался. Возможно, это была фантазия, но я мог бы поклясться, что услышал тихое хихиканье, переросшее в отвратительное хихиканье, слабое и отдаленное. Пораженный, я отскочил назад, позволив ловушке упасть с глухим лязгом, который наполнил помещение эхом. Даже тогда мне показалось, что я слышу этот насмешливый, наводящий на размышления смех; но я знал, что это, должно быть, мое воображение. Звук, который я слышал, был слишком слабым, чтобы проникнуть сквозь громоздкую ловушку.

Целую минуту я стоял там, дрожа, нервно оглядываясь по сторонам; но в огромном подвале было тихо, как в могиле, и постепенно я стряхнул с себя ощущение страха. Успокоившись, мне снова стало любопытно узнать, в какую ловушку попала эта ловушка; но тогда я не смог набраться достаточного мужества, чтобы провести дальнейшее расследование. Однако я чувствовал, что ловушка должна быть надежно заперта. Этого я добился, поместив на него несколько больших кусков "обработанного" камня, которые я заметил во время своей экскурсии вдоль Восточной стены.

Затем, после последнего осмотра остальной части помещения, я вернулся обратно через подвалы к лестнице и таким образом вышел на дневной свет с бесконечным чувством облегчения от того, что неприятная задача была выполнена.

X

ВРЕМЯ ОЖИДАНИЯ

Солнце теперь пригревало и ярко светило, создавая удивительный контраст с темными и унылыми подвалами; и со сравнительно легкими чувствами я поднялся в башню, чтобы осмотреть сады. Там я обнаружил, что все тихо, и через несколько минут спустился в комнату Мэри.

Здесь, постучав и получив ответ, я отпер дверь. Моя сестра тихо сидела на кровати, как будто ожидая. Она, казалось, снова пришла в себя и не сделала попытки отодвинуться, когда я приблизился; тем не менее, я заметил, что она с тревогой вглядывалась в мое лицо, словно сомневаясь, и лишь наполовину уверенная в том, что мне нечего бояться.

На мои вопросы о том, как она себя чувствует, она достаточно здраво ответила, что проголодалась и хотела бы спуститься приготовить завтрак, если я не возражаю. С минуту я размышлял, безопасно ли будет выпустить ее. Наконец я сказал ей, что она может идти, при условии, что пообещает не пытаться выходить из дома и не трогать ни одну из наружных дверей. При моем упоминании о дверях внезапное выражение испуга промелькнуло на ее лице; но она ничего не сказала, только дала требуемое обещание, а затем молча вышла из комнаты.

Пересекая комнату, я приблизился к Пепперу. Он проснулся, когда я вошел; но, если не считать легкого повизгивания от удовольствия и мягкого постукивания хвостом, вел себя тихо. Теперь, когда я похлопал его, он сделал попытку встать, и ему это удалось, только для того, чтобы снова упасть на бок, слегка взвыв от боли.

Я заговорил с ним и велел лежать спокойно. Я был очень рад его выздоровлению, а также естественной доброте сердца моей сестры, которая так хорошо заботилась о нем, несмотря на ее душевное состояние. Через некоторое время я оставил его и спустился вниз, в свой кабинет.

Через некоторое время появилась Мэри, неся поднос, на котором дымился горячий завтрак. Когда она вошла в комнату, я увидел, что ее взгляд прикован к подпоркам, подпиравшим дверь кабинета; ее губы сжались, и мне показалось, что она слегка побледнела; но это было все. Поставив поднос у моего локтя, она тихо выходила из комнаты, когда я окликнул ее. Она подошла, казалось, немного робко, как будто испуганная; и я заметил, что ее рука нервно вцепилась в передник.

‘ Пойдем, Мэри, ’ сказал я. ‘ Не унывай! Все выглядит лучше. Я не видел ни одного из этих существ со вчерашнего раннего утра.

Она посмотрела на меня странно озадаченно, как будто ничего не понимая. Затем в ее глазах промелькнули разум и страх, но она ничего не сказала, кроме невнятного бормотания согласия. После этого я хранил молчание; было очевидно, что любое упоминание о Свиных тварях было выше ее расшатанных нервов.

Позавтракав, я поднялся в башню. Здесь в течение большей части дня я строго следил за садами. Раз или два я спускался в подвал, чтобы посмотреть, как поживает моя сестра. Каждый раз я находил ее тихой и на удивление покорной. Действительно, в последний раз она даже осмелилась обратиться ко мне от своего имени по поводу какого-то домашнего дела, требующего внимания. Хотя это было сделано с почти необычайной робостью, я приветствовал это с радостью, как первое слово, произнесенное добровольно, с того критического момента, когда я застал ее открывающей заднюю дверь, чтобы выйти к этим ожидающим негодяям. Я задавался вопросом, знала ли она о своей попытке и насколько близка она была к цели; но воздержался от расспросов, решив, что лучше оставить ее в покое.

Той ночью я спал в кровати; впервые за две ночи. Утром я встал рано и прогулялся по дому. Все было так, как и должно быть, и я поднялся на башню, чтобы взглянуть на сады. Здесь я снова обрел совершенную тишину.

За завтраком, когда я познакомился с Мэри, я был очень рад увидеть, что она в достаточной степени овладела собой, чтобы поприветствовать меня совершенно естественным образом. Она говорила разумно и спокойно, лишь тщательно избегая каких-либо упоминаний о последних двух днях. В этом я потакал ей до такой степени, что не пытался увести разговор в этом направлении.

Ранее утром я навестил Пеппера. Он быстро шел на поправку и пообещал фейру всерьез встать на ноги через день или два. Прежде чем встать из-за стола для завтрака, я упомянул о его улучшении. В ходе последовавшей короткой дискуссии я с удивлением понял из замечаний моей сестры, что у нее все еще сложилось впечатление, что его рану нанесла дикая кошка моего изобретения. Мне стало почти стыдно за себя за то, что я обманул ее. И все же ложь была сказана, чтобы она не испугалась. И потом, я был уверен, что она должна была узнать правду, позже, когда эти скоты напали на дом.

В течение дня я был начеку, проводя большую часть времени, как и накануне, в башне; но я не мог ни увидеть никаких признаков Свиноподобных существ, ни услышать ни звука. Несколько раз мне приходила в голову мысль, что Твари, наконец, покинули нас; но до этого времени я отказывался всерьез относиться к этой мысли; теперь, однако, я начал чувствовать, что есть основания для надежды. Скоро должно было пройти три дня с тех пор, как я видел что-либо из этого, но все же я намеревался соблюдать предельную осторожность. Насколько я могла судить, это затянувшееся молчание могло быть уловкой, чтобы выманить меня из дома — возможно, прямо в их объятия. Одной мысли о таком непредвиденном обстоятельстве было достаточно, чтобы сделать меня осмотрительным.

Так прошли четвертый, пятый и шестой дни, спокойно, без каких-либо попыток выйти из дома.

На шестой день я имел удовольствие снова увидеть Пеппера на ногах; и, хотя он все еще был очень слаб, ему удалось составить мне компанию в течение всего того дня.

XI

ПОИСКИ В САДАХ

Как медленно тянулось время; и ни единого признака того, что кто-то из тварей все еще кишит в садах.

Только на девятый день я, наконец, решил рискнуть, если таковой имелся, и совершить вылазку. С этой целью я зарядил одно из дробовиков, тщательно выбрав его как более смертоносное оружие, чем винтовка, на близком расстоянии; а затем, после последнего осмотра территории, с башни я позвал Пеппера следовать за мной и спустился в подвал.

У двери я, должен признаться, на мгновение заколебался. Мысль о том, что могло ожидать меня среди темных кустарников, никоим образом не способствовала укреплению моего решения. Однако это длилось всего секунду, а потом я отодвинул засовы и оказался на дорожке перед дверью.

Пеппер последовал за ним, остановившись на пороге, чтобы подозрительно принюхаться, и поводил носом вверх-вниз по косяку, словно следуя за запахом. Затем, внезапно, он резко повернулся и начал бегать туда-сюда, описывая полукруги вокруг двери; наконец, вернувшись к порогу. Здесь он снова начал вынюхивать что-то.

До сих пор я стоял, наблюдая за собакой, но все это время вполглаза следил за дикой путаницей садов, раскинувшихся вокруг меня. Теперь я подошел к нему и, наклонившись, осмотрел поверхность двери, откуда исходил его запах. Я обнаружил, что дерево покрыто сетью царапин, пересекающихся друг с другом в неразборчивом беспорядке. В дополнение к этому я заметил, что сами дверные косяки местами были обглоданы. Кроме них, я ничего не мог найти; и поэтому, встав, я начал обходить стену дома.

Пеппер, как только я отошел, выскочил за дверь и побежал вперед, все еще принюхиваясь. Время от времени он останавливался, чтобы разобраться. Здесь это было бы отверстие от пули на тропинке или, возможно, пыж с пятнами пороха. Вскоре это мог быть кусок вырванного дерна или потревоженный участок заросшей сорняками тропинки; но, кроме таких мелочей, он ничего не нашел. Я критически наблюдал за ним, пока он шел, и не мог обнаружить в его поведении ничего тревожного, что указывало бы на то, что он чувствовал близость какого-либо из существ, Благодаря чему я был уверен, что сады были пусты, по крайней мере на данный момент, от этих ненавистных Существ. Пеппера нелегко было обмануть, и было облегчением сознавать, что он знает и своевременно предупредит меня, если возникнет какая-либо опасность.

Добравшись до места, где я застрелил то первое существо, я остановился и внимательно осмотрелся, но ничего не смог разглядеть. Оттуда я направился туда, где упал большой защитный камень. Он лежал на боку, очевидно, точно так же, как был оставлен, когда я застрелил зверя, который его передвигал. В паре футов справа от ближайшего конца в земле была большая вмятина, показывающая, куда он попал. Другой конец все еще находился в углублении — наполовину внутри, наполовину наружу. Подойдя ближе, я присмотрелся к камню повнимательнее. Какой это был огромный кусок каменной кладки! И это существо переместило его в одиночку, пытаясь добраться до того, что лежало внизу.

Я подошел к дальнему концу камня. Здесь я обнаружил, что под ним можно заглянуть на расстояние почти в пару футов. Тем не менее, я ничего не мог разглядеть от пораженных существ, и я был очень удивлен. Я, как уже говорил, догадывался, что останки были убраны; и все же я не мог себе представить, что это было сделано настолько тщательно, чтобы не оставить под камнем какого-то определенного знака, указывающего на их судьбу. Я видел, как несколько тварей были повержены под ним с такой силой, что их, должно быть, буквально вбило в землю; и теперь от них не осталось и следа — даже пятна крови.

Я чувствовал себя более озадаченным, чем когда-либо, когда прокручивал этот вопрос в уме; но не мог придумать никакого правдоподобного объяснения; и поэтому, в конце концов, отказался от него, как от одной из многих необъяснимых вещей.

С этого момента я перевел свое внимание на дверь кабинета. Теперь я мог видеть еще более отчетливо последствия огромного напряжения, которому оно подверглось; и я удивлялся, как даже при поддержке подпорок оно так хорошо выдерживало атаки. Не было никаких следов ударов — на самом деле, их вообще не наносили, — но дверь была буквально сорвана с петель применением огромной, бесшумной силы. Одна вещь, которую я заметил, глубоко потрясла меня — головка одного из реквизитов была вогнана прямо сквозь панель. Этого было само по себе достаточно, чтобы показать, какие огромные усилия приложили существа, чтобы выломать дверь, и как близко они были к успеху.

Уходя, я продолжил свой обход дома, не найдя больше ничего интересного; за исключением задней части, где я наткнулся на кусок трубы, который я оторвал от стены и который лежал в высокой траве под разбитым окном.

Затем я вернулся в дом и, снова заперев заднюю дверь на засов, поднялся в башню. Здесь я провел вторую половину дня, читая и время от времени поглядывая вниз, в сады. Я решил, что, если ночь пройдет спокойно, завтра доберусь до Ямы. Возможно, тогда я смогу узнать что-нибудь о том, что произошло. День прошел, и наступила ночь, и прошла почти так же, как прошли последние несколько ночей.

Когда я встал, уже наступило утро, прекрасное и ясное, и я решил привести свой проект в действие. Во время завтрака я тщательно обдумал этот вопрос, после чего отправился в кабинет за своим дробовиком. Кроме того, я зарядил и сунул в карман маленький, но тяжелый пистолет. Я вполне понимал, что если и существовала какая-то опасность, то она исходила от Ямы, и я намеревался быть готовым.

Выйдя из кабинета, я спустился к задней двери, Пеппер последовала за мной. Оказавшись снаружи, я быстро осмотрел окружающие сады, а затем направился к Яме. По дороге я внимательно следил за происходящим, ловко держа пистолет. Я заметил, что Пеппер бежала впереди без каких-либо видимых колебаний. Исходя из этого, я предположил, что непосредственной опасности нет, и поспешил за ним следом. Теперь он добрался до верха Ямы и пробирался вдоль края.

Минуту спустя я был рядом с ним, глядя вниз, в Яму. На мгновение я едва мог поверить, что это то же самое место, настолько сильно оно изменилось. Темного, поросшего лесом оврага двухнедельной давности, со скрытым листвой ручьем, лениво бегущим по дну, больше не существовало. Вместо этого моим глазам предстала неровная пропасть, частично заполненная мрачным озером мутной воды. Вся одна сторона оврага была лишена подлеска, обнажая голые скалы.

Немного слева от меня стена Ямы, казалось, полностью обвалилась, образовав глубокую V-образную расщелину на поверхности скалистого утеса. Эта трещина тянулась от верхнего края оврага почти до самой воды и углублялась в борт ямы примерно на сорок футов. Его отверстие было, по меньшей мере, шести ярдов в поперечнике; и от этого оно, казалось, сужалось примерно до двух. Но что привлекло мое внимание больше, чем даже сам колоссальный раскол, так это огромная дыра, расположенная на некотором расстоянии вниз по расщелине и прямо под углом V. Он был четко очерчен и по форме мало чем отличался от арочного дверного проема; хотя, лежа в тени, я не мог разглядеть его очень отчетливо.

Противоположная сторона ямы все еще сохраняла свою зелень, но местами была так изорвана и повсюду покрыта пылью и мусором, что ее едва можно было различить как таковую.

Мое первое впечатление, что произошел оползень, было, как я начал понимать, недостаточным само по себе, чтобы объяснить все изменения, свидетелями которых я стал. А вода?— Я внезапно обернулся, потому что до меня дошло, что где-то справа от меня слышен шум бегущей воды. Я ничего не мог разглядеть, но теперь, когда мое внимание было привлечено, я легко различил, что звук доносился откуда-то с Восточного конца Ямы.

Медленно я двинулся в том направлении; звук становился все отчетливее по мере моего продвижения, пока через некоторое время я не оказался прямо над ним. Даже тогда я не мог понять причину, пока не опустился на колени и не высунул голову из-за скалы. Здесь до меня отчетливо донесся шум, и я увидел под собой поток чистой воды, вырывающийся из небольшой трещины в стене ямы и устремляющийся вниз по камням в озеро внизу. Чуть дальше вдоль утеса я увидел еще один, а за ним снова два поменьше. Таким образом, это помогло бы объяснить количество воды в яме; и, если падение камней и земли перекрыло выход ручья на дне, не было никаких сомнений в том, что оно внесло очень большую долю.

Тем не менее, я ломал голову, пытаясь объяснить в целом потрясающий вид этого места — эти ручейки и та огромная расщелина, дальше по ущелью! Мне показалось, что для их объяснения требовалось нечто большее, чем оползень. Я мог бы представить себе землетрясение или сильный взрыв, создающие примерно такое положение вещей, какое существовало; но не было ни того, ни другого. Затем я быстро встал, вспомнив ту аварию и последовавшее за ней облако пыли, взметнувшееся высоко в воздух. Но я недоверчиво покачал головой. Нет! Должно быть, я слышал шум падающих камней и земли; конечно, пыль, естественно, поднималась в воздух. И все же, несмотря на мои рассуждения, у меня было неприятное чувство, что эта теория не удовлетворяет моему чувству вероятности; и все же, была ли какая-либо другая, которую я мог предложить, хотя бы наполовину такой правдоподобной? Пеппер сидел на траве, пока я проводил осмотр. Теперь, когда я свернул на северную сторону оврага, он встал и последовал за мной.

Медленно, внимательно наблюдая во всех направлениях, я обошел Яму; но не нашел больше ничего, чего бы я еще не видел. С западной оконечности я мог видеть четыре водопада непрерывно. Они находились на довольно значительном расстоянии от поверхности озера — примерно в пятидесяти футах, по моим подсчетам.

Еще некоторое время я слонялся без дела, держа глаза и уши открытыми, но по-прежнему не видя и не слыша ничего подозрительного. Во всем помещении было удивительно тихо; действительно, за исключением непрерывного журчания воды в верхнем конце, ни один звук, какого бы то ни было описания, не нарушал тишину.

Все это время Пеппер не проявляла никаких признаков беспокойства. Мне показалось, что это указывает на то, что, по крайней мере, на данный момент поблизости не было ни одного Свиноподобного существа. Насколько я мог видеть, его внимание, по-видимому, было занято, главным образом, почесыванием и обнюхиванием травы на краю ямы. Время от времени он отходил от края и бежал к дому, как будто шел по невидимым следам, но во всех случаях возвращался через несколько минут. Я почти не сомневался, что он действительно шел по следам Свиноподобных тварей; и сам факт, что каждый из них, казалось, приводил его обратно в Яму, казался мне доказательством того, что все звери вернулись туда, откуда пришли.

В полдень я отправился домой ужинать. Во второй половине дня я в сопровождении Пеппер частично обследовал сады, но не нашел ничего, что указывало бы на присутствие этих существ.

Однажды, когда мы пробирались сквозь кустарник, Пеппер с яростным визгом ворвалась в заросли. При этих словах я во внезапном испуге отскочил назад и выставил вперед ружье, приготовившись к бою; только для того, чтобы нервно рассмеяться, когда Пеппер снова появилась, преследуя несчастную кошку. Ближе к вечеру я прекратил поиски и вернулся в дом. Внезапно, когда мы проезжали мимо большой заросли кустов справа от нас, Пеппер исчез, и я услышал, как он подозрительно фыркает и рычит среди них. Стволом пистолета я раздвинул кустарник и заглянул внутрь. Там ничего не было видно, если не считать того, что многие ветви были пригнуты и сломаны, как будто какое-то животное устроило там логово незадолго до этого. Вероятно, подумал я, это было одно из мест, занятых какими-то Свиноподобными тварями в ночь нападения.

На следующий день я возобновил свои поиски в саду, но безрезультатно. К вечеру я разобрался с ними полностью, и теперь я знал, вне всякого сомнения, что в этом месте больше не было ничего скрытого. Действительно, с тех пор я часто думал, что был прав в своем прежнем предположении, что они ушли вскоре после нападения.

XII

ПОДЗЕМНАЯ ЯМА

Пришла и ушла еще одна неделя, в течение которой я проводил много времени у входа в Шахту. Несколькими днями ранее я пришел к выводу, что арочное отверстие в углу великого разлома было местом, через которое Свиноподобные твари выбрались из какого-то нечестивого места в недрах мира. Насколько это было близко к вероятной истине, мне предстояло узнать позже.

Нетрудно понять, что мне было чрезвычайно любопытно, хотя и испуганно, узнать, в какое адское место ведет эта дыра; хотя до сих пор мне не приходила в голову серьезная мысль провести расследование. Я был слишком проникнут чувством ужаса перед этими Свиноподобными существами, чтобы думать о том, чтобы добровольно отправиться туда, где был хоть какой-то шанс вступить с ними в контакт.

Однако постепенно, по прошествии времени, это чувство незаметно ослабло; так что, когда несколько дней спустя мне пришла в голову мысль, что, возможно, удастся спуститься вниз и заглянуть в дыру, я не испытывал к ней такого уж сильного отвращения, как можно было бы себе представить. И все же, я не думаю, даже тогда, что я действительно намеревался предпринять какое-либо столь безрассудное приключение. Насколько я мог судить, войти в это печально выглядящее отверстие означало бы верную смерть. И все же человеческое любопытство таково, что, в конце концов, моим главным желанием было лишь узнать, что находится за этим мрачным входом.

Постепенно, по мере того как проходили дни, мой страх перед Свиньями стал эмоцией прошлого - скорее неприятным, невероятным воспоминанием, чем чем—либо еще.

Таким образом, настал день, когда, отбросив мысли и фантазии на произвол судьбы, я раздобыл в доме веревку и, привязав ее к толстому дереву на вершине расщелины и на некотором расстоянии от края ямы, спустил другой конец в расщелину, пока он не повис прямо над входом в темную дыру.

Затем, осторожно и со многими опасениями относительно того, не было ли то, что я предпринимал, безумием, я медленно спустился вниз, используя веревку в качестве опоры, пока не достиг отверстия. Здесь, все еще держась за веревку, я встал и заглянул внутрь. Все было совершенно темно, и до меня не доносилось ни звука. Однако мгновение спустя мне показалось, что я что-то слышу. Я затаил дыхание и прислушался; но все было тихо, как в могиле, и я снова вздохнул свободно. В тот же миг я снова услышал звук. Это было похоже на шум затрудненного дыхания — глубокого и прерывистого. На короткую секунду я окаменела, не в силах пошевелиться. Но теперь звуки снова стихли, и я ничего не мог расслышать.

Пока я с тревогой стоял там, моя нога сдвинула камешек, который с глухим звоном упал внутрь, в темноту. Тотчас же шум был подхвачен и повторился десятки раз; каждое последующее эхо становилось все слабее и, казалось, удалялось от меня, как бы вдаль. Затем, когда снова воцарилась тишина, я услышал это тихое дыхание. На каждый мой вдох я слышал ответный вздох. Звуки, казалось, приближались; а затем я услышал несколько других, но более слабых и отдаленных. Не могу сказать, почему я не схватился за веревку и не выпрыгнул из-под опасности. Меня словно парализовало. Я покрылся обильным потом и попытался облизать губы языком. В горле у меня внезапно пересохло, и я хрипло закашлялся. Это вернулось ко мне, в дюжине ужасных, хриплых тонов, издевательски. Я беспомощно вглядывался во мрак, но по-прежнему ничего не было видно. У меня возникло странное ощущение удушья, и я снова сухо закашлялся. И снова эхо подхватило его, гротескно поднимаясь и опадая, и медленно затихло в глухой тишине.

Затем, внезапно, мне в голову пришла мысль, и я задержал дыхание. Второе дыхание остановилось. Я вдохнул снова, и оно снова возобновилось. Но теперь я больше не боялся. Я знал, что странные звуки издавало не какое-нибудь притаившееся Свиноподобное существо, а просто эхо моего собственного дыхания.

И все же я был так напуган, что обрадовался возможности вскарабкаться по расщелине и подтянуть веревку. Тогда я был слишком потрясен и нервничал, чтобы думать о том, чтобы войти в эту темную дыру, и поэтому вернулся в дом. На следующее утро я почувствовал себя лучше, но даже тогда не смог набраться достаточного мужества, чтобы исследовать это место.

Все это время вода в яме медленно поднималась вверх и теперь стояла лишь немного ниже отверстия. При той скорости, с которой она поднималась, она сравнялась бы с полом меньше чем через неделю; и я понял, что, если я не проведу свои исследования в ближайшее время, я, вероятно, вообще никогда этого не сделаю; поскольку вода будет подниматься и подниматься, пока само отверстие не окажется затопленным.

Возможно, именно эта мысль побудила меня действовать; но, как бы там ни было, пару дней спустя я увидел себя стоящим на вершине расщелины, полностью готовым к выполнению задания.

На этот раз я был полон решимости преодолеть свое увиливание и довести дело до конца. С этим намерением я захватил, в дополнение к веревке, связку свечей, намереваясь использовать их как факел, а также свое двуствольное ружье. За поясом у меня был тяжелый охотничий пистолет, заряженный картечью.

Как и прежде, я привязал веревку к дереву. Затем, привязав ружье за плечи куском прочной веревки, я спустился с края ямы. При этом движении Пеппер, который внимательно наблюдал за моими действиями, поднялся на ноги и подбежал ко мне, наполовину лая, наполовину завывая, как мне показалось, предупреждая. Но я был решен на свое предприятие и велел ему лечь. Я бы очень хотел взять его с собой, но при существующих обстоятельствах это было почти невозможно. Когда мое лицо оказалось на одном уровне с краем Ямы, он лизнул меня прямо в рот, а затем, схватив зубами мой рукав, начал сильно оттягивать назад. Было совершенно очевидно, что он не хотел, чтобы я уходил. И все же, приняв решение, я не собирался отказываться от попытки; и, резко бросив Пепперу, чтобы тот освободил меня, я продолжил спуск, оставив беднягу наверху, лающим и плачущим, как брошенный щенок.

Я осторожно спускался с выступа на выступ. Я знал, что поскользнуться может означать намокнуть.

Добравшись до входа, я отпустил веревку и снял с плеча ружье. Затем, бросив последний взгляд на небо, которое, как я заметил, быстро заволакивало тучами, я сделал пару шагов вперед, чтобы укрыться от ветра, и зажег одну из свечей. Держа его над головой и крепко сжимая пистолет, я медленно двинулся дальше, бросая взгляды во все стороны.

В первую минуту я услышал печальный вой Пеппер, доносившийся до меня. Постепенно, по мере того как я все дальше углублялся в темноту, звук становился все слабее; пока, спустя некоторое время, я уже ничего не мог слышать. Тропинка несколько отклонялась вниз и влево. Оттуда он продолжал бежать налево, пока я не обнаружил, что он ведет меня прямо в направлении дома.

Очень осторожно я двинулся вперед, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы прислушаться. Я прошел, наверное, ярдов сто, когда внезапно мне показалось, что я уловил слабый звук где-то в проходе позади. С тяжело бьющимся сердцем я прислушался. Шум становился отчетливее и, казалось, быстро приближался. Теперь я мог слышать его отчетливо. Это был мягкий топот бегущих ног. В первые мгновения испуга я стоял в нерешительности, не зная, идти ли вперед или назад. Затем, внезапно осознав, что лучше всего сделать, я попятился к скалистой стене справа от меня и, держа свечу над головой, стал ждать с пистолетом в руке, проклиная свое безрассудное любопытство, которое привело меня в такое затруднительное положение.

Мне не пришлось долго ждать, всего несколько секунд, прежде чем два глаза отразили из мрака лучи моей свечи. Я поднял пистолет, используя только правую руку, и быстро прицелился. Как только я это сделал, что-то выскочило из темноты с оглушительным радостным лаем, который разбудил эхо, подобное раскату грома. Это был Пеппер. Я не мог понять, как он ухитрился спуститься по расщелине. Нервно проводя рукой по его пальто, я заметил, что с него капает; и пришел к выводу, что он, должно быть, попытался последовать за мной и упал в воду, выбраться из которой ему было бы не очень трудно.

Подождав минуту или около того, чтобы прийти в себя, я продолжил путь, Пеппер тихо последовал за мной. Я был необычайно рад, что старик был со мной. Он был моей компанией, и, каким-то образом, когда он шел за мной по пятам, я меньше боялась. Кроме того, я знал, как быстро его острый слух обнаружит присутствие любого нежелательного существа, если таковое там окажется, в окутавшей нас темноте.

Несколько минут мы медленно шли вперед; тропинка по-прежнему вела прямо к дому. Вскоре я пришел к выводу, что мы должны были бы стоять прямо под ним, если бы тропинка не уходила достаточно далеко. Я осторожно прошел впереди еще ярдов пятьдесят или около того. Затем я остановился и поднял фонарь повыше; и у меня была достаточная причина быть благодарным за то, что я это сделал; потому что там, менее чем в трех шагах впереди, тропинка исчезала, и на ее месте была пустая чернота, которая вызвала внезапный страх во мне.

Очень осторожно я подкрался вперед и заглянул вниз, но ничего не увидел. Затем я перешел налево от прохода, чтобы посмотреть, может ли быть какое-нибудь продолжение тропинки. Здесь, прямо у стены, я обнаружил, что узкая тропинка шириной около трех футов вела дальше. Я осторожно ступил на него, но не успел отойти далеко, как пожалел, что отважился на это. Ибо через несколько шагов и без того узкий проход превратился в простой выступ, с одной стороны которого была твердая, неподатливая скала, вздымающаяся огромной стеной к невидимой крыше, а с другой - зияющая пропасть. Я не мог не думать о том, насколько я беспомощен, если на меня нападут там, где некуда повернуться и где даже отдачи моего оружия может оказаться достаточно, чтобы загнать меня очертя голову в глубину.

К моему великому облегчению, чуть дальше тропа внезапно снова расширилась до своей первоначальной ширины. Постепенно, по мере того как я продвигался вперед, я заметил, что тропинка неуклонно отклонялась вправо, и поэтому через несколько минут я обнаружил, что иду не вперед, а просто огибаю огромную пропасть. Очевидно, я подошел к концу великого перехода.

Пять минут спустя я стоял на том месте, с которого начал; обойдя совершенно круглую местность, я теперь предположил, что это огромная яма, устье которой, должно быть, не менее ста ярдов в поперечнике.

Некоторое время я стоял там, погруженный в непонятные мысли. "Что все это значит?" - был крик, который начал повторяться в моем мозгу.

Внезапная идея осенила меня, и я стал искать вокруг кусок камня. Вскоре я нашел кусок камня размером примерно с небольшую буханку. Воткнув свечу вертикально в щель в полу, я немного отступил от края и, сделав короткий разбег, запустил камень вперед, в пропасть — моя идея состояла в том, чтобы бросить его достаточно далеко, чтобы он не касался стен. Затем я наклонился вперед и прислушался; но, хотя я вел себя совершенно тихо, по крайней мере целую минуту, из темноты до меня не донеслось ни звука.

Тогда я понял, что глубина ямы, должно быть, огромна, потому что камень, ударись он обо что-нибудь, был бы достаточно велик, чтобы вызвать эхо в этом странном месте, шепчущее неопределенное время. Даже сейчас, пещера многократно воспроизводила звуки моих шагов. Место было устрашающим, и я бы охотно вернулся по своим следам и оставил тайны его уединения неразгаданными; только поступить так означало признать поражение.

Затем мне пришла в голову мысль попытаться заглянуть в бездну. Мне пришло в голову, что если я расставлю свои свечи по краю ямы, то смогу, по крайней мере, хоть немного разглядеть это место.

Подсчитав, я обнаружил, что принес в узелке пятнадцать свечей - моим первым намерением было, как я уже сказал, сделать из них факел. Я начал размещать их вокруг устья ямы с интервалом примерно в двадцать ярдов между каждым.

Завершив круг, я встал в проходе и попытался составить представление о том, как выглядит это место. Но я сразу же обнаружил, что их было совершенно недостаточно для моей цели. Они сделали немногим больше, чем просто сделали мрак видимым. Однако кое-что они сделали, и это подтвердило мое мнение о размере отверстия; и, хотя они не показали мне ничего из того, что я хотел увидеть, все же контраст, который они создавали с густой темнотой, как ни странно, понравился мне. Это было так, словно пятнадцать крошечных звездочек сияли в подземной ночи.

Затем, пока я стоял, Пеппер внезапно издал вой, который был подхвачен эхом и повторился с жуткими вариациями, медленно затихая. Быстрым движением я поднял вверх единственную оставшуюся у меня свечу и взглянул вниз на собаку; в тот же момент мне показалось, что я услышал звук, похожий на дьявольский смешок, поднимающийся из доселе безмолвных глубин Ямы. Я вздрогнул; потом вспомнил, что это, вероятно, было эхо воя Пеппер.

Пеппер отошел от меня на несколько шагов по коридору; он обнюхивал каменистый пол, и мне показалось, что я слышу его плеск. Я подошел к нему, низко держа свечу. Когда я двинулся, я услышал, как мой ботинок хлюпнул, хлюпнул; и свет отразился от чего-то блестящего, что быстро проползло мимо моих ног к Яме. Я наклонился ниже и посмотрел; затем изобразил удивление. Откуда-то, выше по тропинке, в направлении большого отверстия быстро бежал поток воды, увеличиваясь в размерах с каждой секундой.

Пеппер снова издала свой протяжный вой и, подбежав ко мне, схватила мое пальто и попыталась потащить меня по дорожке к входу. Нервным жестом я стряхнул его с себя и быстро подошел к стене слева. Если что-нибудь случится, стена будет у меня за спиной.

Затем, когда я с тревогой вглядывался в проход, моя свеча уловила отблеск далеко в конце коридора. В тот же момент я услышал приглушенный рев, который становился все громче и наполнял всю пещеру оглушительным звуком. Из Ямы донеслось глубокое, гулкое эхо, похожее на рыдание великана. Затем я отпрыгнул в сторону, на узкий выступ, огибавший пропасть, и, обернувшись, увидел, как огромная стена пены пронеслась мимо меня и с шумом прыгнула в поджидавшую меня пропасть. Облако брызг обрушилось на меня, погасив свечу и промочив меня до нитки. Я все еще держал пистолет. Три ближайшие свечи погасли; но другие дали лишь короткое мерцание. После первого натиска поток воды уменьшился до ровного потока глубиной, может быть, в фут; хотя я не мог видеть этого, пока не раздобыл одну из зажженных свечей и с ней не начал разведку. Пеппер, к счастью, последовала за мной, когда я прыгнул на выступ, и теперь, очень подавленная, держалась рядом.

Короткий осмотр показал мне, что вода достигла прямо поперек прохода и бежала с огромной скоростью. Пока я стоял там, она уже стала глубже. Я мог только догадываться о том, что произошло. Очевидно, вода в овраге каким-то образом прорвалась в проход. Если бы это было так, шум продолжал бы нарастать до тех пор, пока я не обнаружил бы невозможность покинуть это место. Мысль была пугающей. Было очевидно, что я должен уйти как можно быстрее.

Взяв ружье за приклад, я пощупал воду. Глубина была чуть ниже колена. Шум, который оно производило, падая в яму, был оглушительным. Затем, позвав Пеппер, я шагнул в поток, используя пистолет как посох. Вода мгновенно вскипела у меня над коленями и почти дошла до верхней части бедер, с такой скоростью, с какой она неслась. На одно короткое мгновение я чуть не потерял равновесие, но мысль о том, что ждет меня позади, побудила меня к отчаянным усилиям, и шаг за шагом я продвигался вперед.

Сначала я ничего не понял о Пеппере. Я изо всех сил старался удержаться на ногах и был вне себя от радости, когда он появился рядом со мной. Он мужественно брел вперед. Это большая собака с длинными тонкими ногами, и я полагаю, что вода держала их меньше, чем мои. Как бы то ни было, он справлялся гораздо лучше меня; шел впереди меня, как проводник, и сознательно — или как—то иначе - в какой-то степени помогал преодолевать напор воды. Мы шли дальше, шаг за шагом, борясь и задыхаясь, пока не преодолели где-то около сотни ярдов. Затем, то ли потому, что я был менее осторожен, то ли потому, что на каменистом полу было скользко, я не могу сказать; но внезапно я поскользнулся и упал ничком. Мгновенно вода обрушилась на меня водопадом, с ужасающей скоростью швыряя меня вниз, к этой бездонной дыре. Я отчаянно боролся, но встать на ноги было невозможно. Я был беспомощен, задыхался и тонул. Внезапно что-то схватило меня за пальто и остановило. Это был Перец. Упустив меня, он, должно быть, помчался назад, сквозь темную суматоху, чтобы найти меня, а затем поймал и держал до тех пор, пока я не смогла подняться на ноги.

У меня есть смутное воспоминание о том, что я на мгновение увидел отблески нескольких огней; но в этом я никогда не был полностью уверен. Если мои впечатления верны, меня, должно быть, вынесло на самый край этой ужасной пропасти, прежде чем Пеппер удалось поставить меня в тупик. И свет, конечно, мог быть только далеким пламенем свечей, которые я оставил гореть. Но, как я уже сказал, я ни в коем случае не уверен. Мои глаза были полны слез, и я был сильно потрясен.

И вот я остался без своего полезного ружья, без света и, к сожалению, в замешательстве, вода становилась все глубже; я зависел исключительно от моего старого друга Пеппера, который помог мне выбраться из этого адского места.

Я стоял лицом к лицу с потоком. Естественно, это был единственный способ, которым я мог хоть на мгновение удержать свое положение, потому что даже старый Перец не смог бы долго удерживать меня в таком ужасном напряжении без моей помощи, какой бы слепой она ни была.

Прошла, наверное, минута, в течение которой мы касались друг друга; затем постепенно я возобновил свой извилистый путь вверх по коридору. Так началась самая суровая битва со смертью, из которой я когда-либо надеюсь выйти победителем. Медленно, яростно, почти безнадежно я боролся; и этот верный Перец вел меня, тащил все выше и дальше, пока, наконец, впереди я не увидел отблеск благословенного света. Это был вход. Еще несколько ярдов, и я достиг отверстия, и вода жадно забурлила вокруг моих чресел.

И теперь я понял причину катастрофы. Шел сильный дождь, буквально проливными потоками. Поверхность озера была на уровне дна отверстия — нет! более чем на уровне, он был выше этого. Очевидно, дождь раздул озеро и вызвал этот преждевременный подъем, поскольку при той скорости, с которой заполнялся овраг, вода не достигла бы входа еще пару дней.

К счастью, веревка, по которой я спустился, просачивалась в отверстие над набегающей водой. Схватив конец, я надежно обвязал им тело Пеппер, затем, собрав последние остатки своих сил, начал карабкаться вверх по склону утеса. Я добрался до края ямы на последней стадии истощения. И все же мне пришлось сделать еще одно усилие и оттащить Пеппер в безопасное место.

Медленно и устало я потянул за веревку. Раз или два казалось, что мне придется сдаться, потому что Пеппер - тяжелая собака, и я был совершенно сыт по горло. И все же отпустить его означало бы верную смерть для старика, и эта мысль подтолкнула меня к еще большим усилиям. У меня сохранились лишь очень смутные воспоминания о конце. Я помню, как тянул, преодолевая моменты, которые странно тянулись. Я также помню, что видел морду Пеппера, показавшуюся над краем ямы спустя, казалось, неопределенный промежуток времени. Затем все внезапно погрузилось во тьму.

XIII

ЛОВУШКА В БОЛЬШОМ ПОДВАЛЕ

Наверное, я потерял сознание, потому что следующее, что я помню, - я открыл глаза, и кругом были сумерки. Я лежал на спине, подогнув одну ногу под другую, и Пеппер лизала мои уши. Я чувствовал себя ужасно одеревеневшим, и моя нога онемела ниже колена. Несколько минут я лежал так, в оцепенении; затем медленно с трудом принял сидячее положение и огляделся.

Дождь прекратился, но с деревьев все еще уныло капало. Из ямы доносилось непрерывное журчание текущей воды. Мне было холодно и я дрожал. Моя одежда промокла, и у меня болело все тело. Очень медленно жизнь возвращалась в мою онемевшую ногу, и через некоторое время я попытался встать. Это мне удалось со второй попытки, но я был очень нетвердым и особенно слабым. Мне показалось, что мне сейчас станет плохо, и я, спотыкаясь, побрела к дому. Мои шаги были нетвердыми, а в голове царил сумбур. При каждом шаге, который я делал, мои конечности пронзала острая боль.

Я прошел, наверное, шагов тридцать, когда крик Пеппера привлек мое внимание, и я чопорно повернулся к нему. Старый пес пытался последовать за мной, но не смог продвинуться дальше из-за веревки, которой я вытащил его наверх, которая все еще была обвязана вокруг его тела, а другой конец не был отцеплен от дерева. Какое-то мгновение я слабо возился с узлами, но они были мокрыми и твердыми, и я ничего не мог поделать. Затем я вспомнил о своем ноже, и через минуту веревка была перерезана.

Как я добрался до дома, я почти не помню, а о последующих днях помню еще меньше. В одном я уверен: если бы не неустанная любовь и забота моей сестры, я бы не писал в этот момент.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что пролежал в постели почти две недели. Прошла еще неделя, прежде чем я набрался достаточно сил, чтобы, пошатываясь, выйти в сад. Даже тогда я не смог дойти до Ямы. Мне хотелось спросить сестру, как высоко поднялась вода, но я решил, что разумнее не упоминать при ней об этом. Действительно, с тех пор я взял за правило никогда не говорить с ней о странных вещах, которые происходят в этом большом старом доме.

Только через пару дней мне удалось добраться до Ямы. Там я обнаружил, что за несколько недель моего отсутствия произошла чудесная перемена. Вместо заполненного на три части оврага я увидел большое озеро, чья спокойная поверхность холодно отражала свет. Вода поднялась на полдюжины футов от края ямы. Только в одной части озеро было потревожено, и это было над тем местом, где далеко внизу, под безмолвными водами, зиял вход в огромную подземную яму. Здесь слышалось непрерывное бульканье; и время от времени из глубины доносилось странное рыдающее бульканье. Кроме этого, не было ничего, что могло бы рассказать о том, что было скрыто внизу. Пока я стоял там, до меня дошло, как чудесно все сложилось. Вход в то место, откуда пришли Свиноподобные твари, был запечатан силой, которая заставила меня почувствовать, что им больше нечего бояться. И все же, вместе с этим чувством, было ощущение, что теперь я никогда больше ничего не узнаю о месте, из которого пришли эти ужасные Твари. Он был полностью закрыт и навсегда скрыт от человеческого любопытства.

Странно — при знании этой подземной адской дыры — насколько уместным было название Ямы. Возникает вопрос, как и когда оно возникло. Естественно, напрашивается вывод, что форма и глубина оврага наводят на мысль о названии ‘Яма’. И все же, разве не возможно, что оно с самого начала имело более глубокое значение, намек — можно ли было только догадаться — на большую, колоссальную яму, которая лежит глубоко под землей, под этим старым домом? Под этим домом! Даже сейчас эта мысль кажется мне странной и ужасной. Ибо я доказал, вне всякого сомнения, что Яма зияет прямо под домом, который, очевидно, опирается где-то над его центром на огромную арочную крышу из цельного камня.

Случилось так, что, когда мне представился случай спуститься в подвалы, мне пришла в голову мысль посетить большое хранилище, где находится ловушка; и посмотреть, все ли там было так, как я его оставил.

Добравшись до места, я медленно прошел по центру, пока не подошел к ловушке. Она была там, заваленная камнями, точно такая, какой я видел ее в последний раз. У меня был с собой фонарь, и мне пришла в голову мысль, что сейчас самое подходящее время исследовать то, что лежит под большой дубовой плитой. Поставив фонарь на пол, я сбросил камни с ловушки и, взявшись за кольцо, потянул дверцу на себя. Как только я это сделал, подвал наполнился звуком раската грома, который доносился далеко снизу. В то же время влажный ветер подул мне в лицо, принеся с собой целый ворох мелких брызг. С этими словами я поспешно опустил ловушку, испытывая наполовину испуганное чувство удивления.

На мгновение я застыл в недоумении. Я не особенно испугался. Навязчивый страх перед этими Свиноподобными существами давным-давно покинул меня, но я определенно нервничал и был поражен. Затем внезапная мысль овладела мной, и я с чувством волнения поднял тяжелую дверь. Оставив ее стоять на торце, я схватил фонарь и, опустившись на колени, просунул его в отверстие. Когда я сделал это, влажный ветер и брызги ударили мне в глаза, на несколько мгновений лишив меня возможности видеть. Даже когда мои глаза прояснились, я ничего не мог различить под собой, кроме темноты и кружащихся брызг.

Видя, что при таком ярком свете бесполезно что-либо разглядывать, я нащупал в карманах кусок бечевки, с помощью которой можно было бы опустить его поглубже в отверстие. Пока я возился, фонарь выскользнул у меня из пальцев и полетел вниз, в темноту. На краткий миг я понаблюдал за его падением и увидел, как свет заиграл на клубах белой пены, примерно в восьмидесяти или ста футах подо мной. Затем он исчез. Моя внезапная догадка оказалась верной, и теперь я знал причину сырости и шума. Большой погреб был соединен с Ямой посредством люка, который открывался прямо над ней; влагой были брызги, поднимающиеся от воды и падающие в глубину.

В одно мгновение я получил объяснение некоторым вещам, которые до сих пор ставили меня в тупик. Теперь я мог понять, почему шумы — в первую ночь вторжения - казалось, исходили прямо из-под моих ног. И смешок, который раздался, когда я впервые открыл ловушку! Очевидно, некоторые из этих Свиноподобных тварей, должно быть, были прямо подо мной.

Меня поразила другая мысль. Все ли существа утонули? Утонут ли они? Я вспомнил, как мне не удалось найти никаких следов, свидетельствующих о том, что мой выстрел был действительно смертельным. Были ли они живыми, в том смысле, в каком мы понимаем жизнь, или они были упырями? Эти мысли промелькнули у меня в голове, пока я стоял в темноте и шарил по карманам в поисках спичек. Теперь коробок был у меня в руке, и, зажегши свет, я подошел к люку и закрыл его. Затем я снова навалил на него камни, после чего вышел из подвалов.

И вот, я полагаю, вода продолжает течь, с грохотом низвергаясь в эту бездонную адскую яму. Иногда у меня возникает необъяснимое желание спуститься в огромный подвал, открыть люк и вглядеться в непроницаемую, пропитанную брызгами темноту. Временами желание становится почти непреодолимым по своей интенсивности. Меня побуждает к этому не простое любопытство; скорее, действует какое-то необъяснимое влияние. И все же я никогда не ухожу; и намерен побороть странное желание и раздавить его; точно так же, как я бы поборол нечестивую мысль о саморазрушении.

Эта идея о применении какой-то неосязаемой силы может показаться необоснованной. И все же мой инстинкт предупреждает меня, что это не так. В таких вещах, как мне кажется, разуму следует доверять меньше, чем инстинкту.

В заключение, есть одна мысль, которая поражает меня со все возрастающей настойчивостью. Она заключается в том, что я живу в очень странном доме; в очень ужасном доме. И я начал задаваться вопросом, разумно ли я поступаю, оставаясь здесь. И все же, если я уйду, куда я смогу пойти и при этом обрести одиночество и ощущение ее присутствия,11 которые одни делали мою прежнюю жизнь сносной?

XIV

МОРЕ СНА

В течение значительного периода времени после последнего происшествия, о котором я рассказал в своем дневнике, я серьезно подумывал о том, чтобы покинуть этот дом, и, возможно, так бы и сделал, если бы не великая и чудесная вещь, о которой я собираюсь написать.

Как хорошо мне посоветовали в глубине души, когда я остался здесь - несмотря на все эти видения неизвестных и необъяснимых вещей; ибо, если бы я не остался, то больше не увидел бы лица той, кого любил. Да, хотя мало кто знает об этом, сейчас никого, кроме моей сестры Мэри, я не любил и, ах! я — потерян.

Я бы записал историю тех милых старых дней; но это было бы подобно разрыву старых ран; и все же, после того, что случилось, о чем мне беспокоиться? Ибо она пришла ко мне из неизвестности. Странно, но она предупреждала меня; страстно предостерегала против этого дома; умоляла меня покинуть его; но призналась, когда я расспросил ее, что она не смогла бы прийти ко мне, будь я в другом месте. И все же, несмотря на это, она все же серьезно предупредила меня, сказав, что это место давным-давно отдано злу и находится под властью суровых законов, о которых здесь никто не имеет представления. И я... я просто снова спросил ее, придет ли она ко мне в другое место, а она могла только стоять и молчать.

Так я попал в место Моря Сна — так она назвала его в своей милой беседе со мной. Я не ложился спать, читал в своем кабинете; и, должно быть, задремал над книгой. Внезапно я проснулся и, вздрогнув, сел прямо. На мгновение я огляделся с озадаченным ощущением чего-то необычного. Комната выглядела какой-то затуманенной, придавая странную мягкость каждому столу, стулу и мебели.

Постепенно туман усилился, вырастая, так сказать, из ничего. Затем, медленно, в комнате начал разливаться мягкий белый свет. Сквозь него бледно просвечивало пламя свечей. Я огляделся по сторонам и обнаружил, что все еще могу видеть каждый предмет мебели, но каким-то странно нереальным образом, как будто призраки каждого стола и стула заняли место твердых предметов.

Постепенно, пока я смотрел, я видел, как они тускнеют; пока, медленно, не превратились в ничто. Теперь я снова посмотрел на свечи. Они слабо светились и, пока я смотрел, становились все более нереальными и поэтому исчезли. Теперь комнату заполнили мягкие, но светящиеся белые сумерки, похожие на нежную дымку света. Кроме этого, я ничего не мог разглядеть. Исчезли даже стены.

Вскоре я осознал, что слабый, непрерывный звук пульсирует в окутавшей меня тишине. Я внимательно прислушался. Он становился все отчетливее, пока мне не показалось, что я прислушиваюсь к дыханию какого-то великого моря. Я не могу сказать, сколько времени прошло таким образом; но через некоторое время мне показалось, что я могу видеть сквозь туман; и постепенно я осознал, что стою на берегу огромного и безмолвного моря. Этот берег был гладким и длинным, исчезая справа и слева от меня, на невероятном расстоянии. Впереди простиралась неподвижная необъятность спящего океана. Временами мне казалось, что я улавливаю слабый отблеск света под его поверхностью; но в этом я не был уверен. Позади меня вздымались на необычайную высоту изможденные черные скалы.

Небо над головой было однородного холодного серого цвета — все это место освещалось огромным шаром бледно-огненного цвета, который плавал немного над дальним горизонтом и проливал похожий на пену свет над спокойными водами.

За тихим бормотанием моря царила напряженная тишина. Я долго стоял там, разглядывая его необычность. Затем, пока я смотрел, мне показалось, что из глубины всплыл пузырь белой пены, и тогда, даже сейчас я не знаю, как это произошло, я увидел, нет, заглянул Ей в лицо — да! в ее лицо - в ее душу; и она посмотрела на меня в ответ с такой смесью радости и печали, что я побежал к ней, ничего не видя, странно взывая к ней, в агонии воспоминаний, ужаса и надежды, чтобы она пришла ко мне. И все же, несмотря на мой плач, она осталась там, в море, и только печально покачала головой; но в ее глазах был старый земной свет нежности, который я узнал раньше всего, еще до того, как мы расстались.

Из-за ее упрямства я пришел в отчаяние и попытался пробраться к ней; но, хотя и хотел, не смог. Что—то, какой-то невидимый барьер удерживал меня, и я хотел остаться там, где был, и крикнуть ей от полноты своей души: "О, моя Дорогая, моя Дорогая ...’ но больше ничего не мог сказать из-за слишком сильного волнения. И тут она быстро подошла и прикоснулась ко мне, и это было так, словно разверзлись небеса. И все же, когда я протянул к ней руки, она нежно и сурово отстранила меня, и я смутился —

ФРАГМЕНТЫ12

(Разборчивые фрагменты изуродованных листьев.)

...сквозь слезы... шум вечности в моих ушах, мы расстались… Та, кого я люблю. О, Боже мой...!

Какое-то время я был ошеломлен, а потом остался один во тьме ночи. Я знал, что снова вернулся в известную вселенную. Вскоре я вышел из этой огромной тьмы. Я был среди звезд ... долгое время ... солнце, далекое и непостижимое.

Я вошел в пропасть, отделяющую нашу систему от внешних солнц. Мчась через разделяющую меня тьму, я неотрывно наблюдал за постоянно растущей яркостью и размерами нашего солнца. Однажды я оглянулся на звезды и увидел, как они как бы перемещаются вслед за мной на могучем фоне ночи, настолько огромной была скорость моего пролетающего духа.

Я приблизился к нашей системе и теперь мог видеть сияние Юпитера. Позже я различил холодный голубой отблеск земного света.… У меня был момент замешательства. Казалось, что все вокруг солнца - яркие объекты, движущиеся по быстрым орбитам. Внутри, ближе к дикому великолепию солнца, кружились две стремительные точки света, а еще дальше летело голубое сияющее пятнышко, которое, как я знал, было землей. Он облетел солнце за время, которое, казалось, составляло не более земной минуты.

... приближался с огромной скоростью. Я увидел сияние Юпитера и Сатурна, вращающихся с невероятной быстротой по огромным орбитам. И я подходил все ближе и смотрел на это странное зрелище — видимое обращение планет вокруг материнского солнца. Для меня как будто время было уничтожено, так что год был не более значим для моего бесплотного духа, чем мгновение для привязанной к земле души.

Скорость планет, казалось, увеличивалась; и вскоре я наблюдал за солнцем, окруженным похожими на волосы огненными кругами разного цвета — траектории планет, несущихся с огромной скоростью вокруг центрального пламени ....

... солнце стало огромным, как будто оно прыгнуло мне навстречу.... И теперь я был внутри круга внешних планет и быстро летел к тому месту, где земля, мерцающая сквозь голубое великолепие своей орбиты, словно огненный туман, с чудовищной скоростью вращалась вокруг солнца....13

XV

ШУМ В НОЧИ

А теперь я подхожу к самому странному из всех странных событий, которые произошли со мной в этом доме тайн. Это произошло совсем недавно — в течение месяца; и я почти не сомневаюсь, что то, что я увидел, на самом деле было концом всего сущего. Однако к моей истории.

Я не знаю, как это происходит, но до настоящего времени мне никогда не удавалось записать все это непосредственно после того, как они произошли. Это как если бы я должен был подождать некоторое время, восстанавливая свое справедливое равновесие и как бы переваривая то, что я услышал или увидел. Без сомнения, так и должно быть, ибо, выжидая, я более правдиво вижу события и пишу о них в более спокойном и рассудительном расположении духа. Это, кстати.

Сейчас конец ноября. Моя история относится к тому, что произошло в первую неделю месяца.

Была ночь, около одиннадцати часов. Пеппер и я составили друг другу компанию в кабинете — моей огромной старой комнате, где я читаю и работаю. Как ни странно, я читал Библию. В последние дни я начал проявлять растущий интерес к этой великой и древней книге. Внезапно дом сотрясла отчетливая дрожь, и послышалось слабое и отдаленное жужжание, которое быстро переросло в далекий, приглушенный крик. Странным, гигантским образом это напомнило мне шум, который издают часы, когда отпущена защелка и им позволено бежать вниз. Звук, казалось, доносился с какой—то отдаленной высоты - где-то в ночи. Потрясение больше не повторялось. Я посмотрел на Пеппера. Он мирно спал.

Постепенно жужжание стихло, и наступила долгая тишина.

Внезапно свет озарил торцевое окно, которое далеко выступает из стены дома, так что из него можно смотреть как на восток, так и на Запад. Я был озадачен и, после минутного колебания, пересек комнату и отдернул штору. Делая это, я увидел, как Солнце поднимается из-за горизонта. Оно поднималось устойчивым, ощутимым движением. Я видел, как оно поднимается вверх. Казалось, через минуту оно достигло верхушек деревьев, сквозь которые я наблюдал за ним. Выше, выше — теперь был яркий дневной свет. Позади себя я услышал резкое, похожее на комариное жужжание. Я огляделся и понял, что звук исходил от часов. Пока я смотрел, часы показывали час. Минутная стрелка двигалась по циферблату быстрее, чем обычная секундная стрелка. Часовая стрелка быстро перемещалась с места на место. Я оцепенел от изумления. Мгновение спустя, как мне показалось, две свечи погасли почти одновременно. Я быстро повернулся обратно к окну, потому что увидел тень от оконных рам, ползущую ко мне по полу, как будто мимо окна пронесли большую лампу.

Теперь я увидел, что солнце поднялось высоко в небо и все еще заметно двигалось. Оно проходило над домом с необычайной плавучестью. Когда окно погрузилось в тень, я увидел еще одну необычную вещь. Облака в хорошую погоду не проплывали легко по небу — они мчались, как будто дул ветер со скоростью сто миль в час. Проходя мимо, они меняли свои очертания тысячу раз в минуту, словно корчась от странной жизни; и так они исчезли. И вскоре пришли другие и тоже унеслись прочь.

На Западе я увидел солнце, опускающееся невероятным, плавным, стремительным движением. На востоке тени от всех видимых предметов ползли навстречу надвигающейся серости. И мне было видно движение теней — крадущееся, извивающееся скольжение теней от колеблемых ветром деревьев. Это было странное зрелище.

В комнате быстро начало темнеть. Солнце скользнуло к горизонту и, казалось, почти рывком исчезло из поля моего зрения. Сквозь серость быстро наступающего вечера я увидел серебряный полумесяц луны, падающий с Южной стороны неба на Запад. Вечер, казалось, почти мгновенно превратился в ночь. Надо мной множество созвездий проплывало в странном, ‘бесшумном’ полете на Запад. Луна опустилась на последнюю тысячу морских саженей ночной пропасти, и остался только звездный свет....

Примерно в это время жужжание в углу прекратилось, сообщив мне, что часы остановились. Прошло несколько минут, и я увидел, как небо на востоке посветлело. Серое, угрюмое утро разлилось по всей темноте и скрыло расположение звезд. Над головой с тяжелым, непрекращающимся шумом двигалось огромное, сплошное небо из серых облаков — облачное небо, которое казалось бы неподвижным на протяжении всего обычного земного дня. Солнце было скрыто от меня; но от мгновения к мгновению мир светлел и темнел, светлел и темнел под волнами неуловимого света и тени....

Свет все больше смещался к Западу, и на землю опустилась ночь. Казалось, вместе с этим хлынул сильный дождь и поднялся ветер необычайной силы — как будто вой ночного шторма длился не более минуты.

Этот шум почти сразу стих, и облака разошлись, так что я снова смог увидеть небо. Звезды летели на Запад с поразительной скоростью. Только сейчас до меня впервые дошло, что, хотя шум ветра стих, в моих ушах все еще стоял постоянный ‘размытый’ звук. Теперь, когда я заметил это, я осознал, что это было со мной все время. Это был мировой шум.

И затем, пока я постигал столь многое, с Востока забрезжил свет. Не более нескольких ударов сердца, и солнце быстро взошло. Я увидел это сквозь деревья, а потом оно оказалось над деревьями. Оно взмыло ввысь, и весь мир озарился светом. Оно прошло, быстро и уверенно поднявшись на максимальную высоту, и оттуда упало на Запад. Я увидел, как день заметно закатился над моей головой. Несколько легких облаков промелькнули к северу и исчезли. Солнце зашло одним быстрым, ясным движением, и на несколько секунд вокруг меня сгустились темно-серые сумерки.

На юге и западе луна быстро садилась. Уже наступила ночь. Казалось, прошла минута, и луна скрыла оставшиеся сажени темного неба. Еще минута или около того, и небо на востоке озарилось приближающимся рассветом. Солнце обрушилось на меня с пугающей внезапностью и все стремительнее устремлялось к зениту. Затем, внезапно, в поле моего зрения попала новая вещь. Черная грозовая туча поднялась с Юга и, казалось, в одно мгновение перепрыгнула всю дугу неба. Когда он приблизился, я увидел, что его надвигающийся край колыхался, как чудовищная черная ткань в небесах, быстро вращаясь и колыхаясь с ужасающим намеком. В одно мгновение весь воздух наполнился дождем, и сотни вспышек молний, казалось, хлынули вниз, как бы слившись в один мощный ливень. В ту же секунду мировой шум потонул в реве ветра, а затем у меня заболели уши от оглушительного удара грома.

И в разгар этой бури наступила ночь; а затем, в течение еще одной минуты, буря прошла, и до моего слуха донесся только постоянный ‘размытый’ мировой шум. Звезды над головой быстро скользили на Запад; и что-то, может быть, особая скорость, которой они достигли, впервые донесло до меня острое осознание того, что это мир вращается. Мне показалось, что я внезапно увидел мир — огромную темную массу, — отчетливо вращающуюся на фоне звезд.

Рассвет и солнце, казалось, сошлись воедино, настолько сильно возросла скорость мировой революции. Солнце взошло по длинной, ровной дуге; миновало свою высшую точку, опустилось на Западную часть неба и исчезло. Я едва осознал, что наступил вечер, настолько коротким он был. Затем я наблюдал за пролетающими созвездиями и быстро приближающейся к Западу луной. Как мне показалось, всего за несколько секунд она быстро заскользила вниз сквозь ночную синеву, а затем исчезла. И почти сразу же наступило утро.

И теперь, казалось, наступило странное ускорение. Солнце совершило один чистый взмах по небу и скрылось за Западным горизонтом, и ночь пришла и ушла с такой же поспешностью.

Когда наступающий день открылся и закрылся над миром, я почувствовал, как внезапно на землю выпал снег. Наступила ночь, и почти сразу же наступил день. В коротком луче солнца я увидел, что снег исчез, а затем снова наступила ночь.

Так обстояли дела; и даже после множества невероятных вещей, которые я видел, я все время испытывал глубочайший благоговейный трепет. Видеть восход и закат солнца в течение промежутка времени, измеряемого секундами; наблюдать (немного погодя), как луна — бледный и постоянно растущий шар — поднимается в ночное небо и со странной быстротой скользит по обширной голубой дуге; и, вскоре, видеть, как солнце следует за ней, выпрыгивая из Восточной части неба, словно в погоне; а затем снова ночь, с быстрым и призрачным прохождением звездных созвездий, - все это было слишком, чтобы можно было поверить. И все же так оно и было — день переходил от рассвета к закату, а ночь быстро переходила в день, все быстрее и быстрее.

Последние три захода солнца показали мне покрытую снегом землю, которая ночью на несколько секунд показалась невероятно странной в быстро меняющемся свете восходящей и заходящей луны. Теперь, однако, на некоторое время небо было скрыто морем колышущихся свинцово-белых облаков, которые попеременно светлели и чернели со сменой дня и ночи.

Облака подернулись рябью и исчезли, и передо мной снова предстало видение стремительно поднимающегося солнца и ночей, которые приходили и уходили, как тени.

Все быстрее и быстрее вращался мир. И теперь каждый день и ночь завершались всего за несколько секунд, а скорость все увеличивалась.

Немного позже я заметил, что за солнцем начал проступать огненный след. Очевидно, это было связано со скоростью, с которой он, по-видимому, пересекал небеса. И по мере того, как дни бежали, каждый быстрее предыдущего, солнце начало приобретать вид огромной пылающей кометы14, вспыхивающей по небу с короткими периодическими интервалами. Ночью луна, с гораздо большей достоверностью, имела вид кометы; бледная и необычайно четкая, быстро перемещающаяся огненная фигура с тянущимися за ней полосами холодного пламени. Теперь показались звезды, просто как тонкие огненные волоски на фоне темноты.

Однажды я отвернулся от окна и взглянул на Пеппер. При свете дня я увидел, что он тихо спит, и снова вернулся к своему наблюдению.

Солнце теперь вырывалось из-за восточного горизонта, подобно огромной ракете, и, казалось, ему требовалось не более секунды или двух, чтобы пролететь с Востока на Запад. Я больше не мог различать движение облаков по небу, которое, казалось, несколько потемнело. Короткие ночи, казалось, утратили подобающую ночи темноту, так что похожий на волосы огонь летящих звезд был виден лишь смутно. По мере увеличения скорости солнце начало очень медленно перемещаться по небу с юга на Север, а затем снова медленно - с Севера на юг.

Так, в странном смятении ума, проходили часы.

Все это время Пеппер спал. Вскоре, чувствуя себя одиноким и обезумевшим, я тихонько позвал его, но он не обратил на это внимания. Я снова позвал, слегка повысив голос; он по-прежнему не шевелился. Я подошел к тому месту, где он лежал, и коснулся его ногой, чтобы разбудить. При этом действии, каким бы мягким оно ни было, он развалился на куски. Вот что произошло; он буквально рассыпался, превратившись в разлагающуюся кучу костей и пыли.

Примерно минуту я смотрел на бесформенную кучу, которая когда-то была Пеппером. Я стоял, ошеломленный. Что могло случиться? - Спросил я себя, не сразу поняв мрачное значение этого маленького холмика пепла. Затем, когда я ворошил кучу ногой, мне пришло в голову, что это могло произойти только через большой промежуток времени. Годы — и еще годы.

Снаружи ткацкий, трепещущий свет удерживал мир. Я стояла внутри, пытаясь понять, что это означало — что означала эта маленькая кучка пыли и сухих костей на ковре. Но я не мог мыслить связно.

Я отвел взгляд, обвел комнату и только сейчас впервые заметил, каким пыльным и старым выглядит это место. Пыль и грязь были повсюду; они громоздились небольшими кучками по углам и были разбросаны по мебели. Сам ковер был невидим под слоем того же всепроникающего материала. Пока я шел, маленькие облачка этого вещества поднимались из-под моих шагов и наполняли мои ноздри сухим, горьким запахом, который заставлял меня хрипло дышать.

Внезапно, когда мой взгляд снова упал на останки Пеппер, я остановился и высказал свое замешательство, задаваясь вопросом вслух, действительно ли проходят годы; было ли то, что я принял за форму видения, на самом деле реальностью. Я остановился. Меня осенила новая мысль. Быстро, но, как я впервые заметил, нетвердыми шагами, я пересек комнату, подошел к большому трюмо и заглянул внутрь. Она была слишком покрыта грязью, чтобы дать какое-либо отражение, и дрожащими руками я начал стирать грязь. Вскоре я смог увидеть себя. Мысль, которая пришла мне в голову, подтвердилась. Вместо великого, крепкого мужчины, которому едва ли можно было дать пятьдесят, я смотрел на сгорбленного, дряхлого мужчину, чьи плечи ссутулились, а лицо покрылось морщинами от прожитых столетий. Волосы, которые всего несколько часов назад были почти угольно-черными, теперь стали серебристо-белыми. Яркими оставались только глаза. Постепенно я заметил в этом древнем человеке слабое сходство со мной самим в прежние дни.

Я отвернулся и, пошатываясь, подошел к окну. Теперь я знал, что я стар, и это знание, казалось, подтверждало мою дрожащую походку. Некоторое время я угрюмо вглядывался в размытую перспективу изменчивого пейзажа. Даже за это короткое время прошел год, и, раздраженно махнув рукой, я отошел от окна. Делая это, я заметил, что моя рука дрожит от старческого паралича, и короткое рыдание сорвалось с моих губ.

Некоторое время я неуверенно ходил между окном и столом, мой взгляд беспокойно блуждал туда-сюда. Какой ветхой была комната. Повсюду лежал толстый слой пыли — густой, сонный и черный. Крыло было покрыто ржавчиной. Цепочки, удерживавшие латунные гирьки для часов, давным-давно проржавели, и теперь гирьки лежали под ними на полу, представлявшие собой два конуса зелени.

Когда я огляделся, мне показалось, что я вижу, как сама мебель в комнате гниет и разлагается у меня на глазах. И это не было фантазией с моей стороны, потому что внезапно книжная полка вдоль боковой стены рухнула с треском прогнившего дерева, высыпав свое содержимое на пол и наполнив комнату облаком пыльных атомов.

Какой усталой я себя чувствовала. Пока я шла, мне казалось, что я слышу, как скрипят мои сухие суставы при каждом шаге. Я думала о своей сестре. Была ли она мертва так же, как Пеппер? Все произошло так быстро и внезапно. Должно быть, это действительно начало конца всего сущего! Мне пришло в голову пойти поискать ее, но я чувствовал себя слишком усталым. И потом, она так странно относилась к этим событиям в последнее время. В последнее время! Я повторил эти слова и слабо — невесело — рассмеялся, когда до меня дошло, что я говорю о времени, прошедшем полвека назад. Полвека назад! Это могло бы быть в два раза дольше!

Я медленно подошел к окну и еще раз посмотрел на окружающий мир. Я могу лучше всего описать смену дня и ночи в этот период как своего рода гигантское, тяжеловесное мерцание. Мгновение за мгновением время продолжало ускоряться; так что теперь по ночам я видел луну только как колышущийся след бледного огня, который менялся от простой световой линии до туманной дорожки, а затем снова уменьшался, периодически исчезая.

Мелькание дней и ночей ускорилось. Дни стали заметно темнее, и в атмосфере, так сказать, воцарился странный сумрак. Ночи были настолько светлее, что звезд почти не было видно, если не считать редкой огненной линии, похожей на волосок, которая, казалось, слегка покачивалась вместе с луной.

Все быстрее и быстрее пробегало мерцание дня и ночи; и внезапно мне показалось, что я осознал, что мерцание погасло, и вместо него воцарился сравнительно ровный свет, который изливался на весь мир из вечной реки пламени, которая вздымалась вверх и вниз, на Север и Юг, огромными, могучими колебаниями.

Небо теперь стало намного темнее, и в его синеве был тяжелый мрак, как будто огромная чернота смотрела сквозь него на землю. И все же в нем была странная и ужасающая ясность и пустота. Периодически я мельком видел призрачный огненный след, который тонким и темным колыханием тянулся к солнечному потоку; исчезал и появлялся снова. Это был едва видимый лунный поток.

Глядя на пейзаж, я снова ощутил нечто вроде размытого "флиттера’, который исходил либо от света тяжело раскачивающегося солнечного потока, либо был результатом невероятно быстрых изменений земной поверхности. И казалось, что каждые несколько мгновений снег внезапно ложился на мир и исчезал так же внезапно, как если бы невидимый великан "срывал" с земли белую простыню.

Время бежало, и усталость, которая была моей, становилась невыносимой. Я отвернулся от окна и прошелся по комнате, тяжелая пыль заглушала звук моих шагов. Каждый шаг, который я делал, давался мне с большим усилием, чем предыдущий. Невыносимая боль пронзала меня в каждом суставе и конечности, пока я шел своим путем с усталой неуверенностью.

У противоположной стены я остановился и смутно задался вопросом, что же было моим намерением. Я посмотрел налево и увидел свое старое кресло. Мысль о том, чтобы сидеть в нем, принесла слабое чувство комфорта в мое сбитое с толку несчастье. И все же, из-за того, что я был таким усталым, старым и измученным, я едва ли мог собраться с духом, чтобы сделать что-нибудь, кроме как встать и пожелать себе преодолеть эти несколько ярдов. Стоя, я покачивался. Ровный пол казался местом для отдыха, но пыль лежала такой густой, сонной и черной. Огромным усилием воли я повернулся и направился к своему креслу. Я добрался до него со стоном благодарности. Я сел.

Все во мне, казалось, тускнело. Все это было так странно и немыслимо. Прошлой ночью я был сравнительно сильным, хотя и пожилым человеком; и теперь, всего несколько часов спустя! Я посмотрел на маленькую кучку мусора, которая когда-то была Пеппером. Часы! и я рассмеялся слабым, горьким смехом; пронзительным, хихикающим смехом, который потряс мои угасающие чувства.

На какое-то время я, должно быть, задремал. Затем я, вздрогнув, открыл глаза. Где-то в другом конце комнаты раздался приглушенный звук чего-то падающего. Я посмотрел и смутно увидел облако пыли, зависшее над кучей мусора. Ближе к двери что-то еще с грохотом упало. Это был один из шкафов; но я устал и не обратил на это внимания. Я закрыл глаза и сидел в состоянии дремоты, полуобморока. Раз или два — словно сквозь густой туман — я услышал слабые звуки. Потом, должно быть, заснул.

XVI

ПРОБУЖДЕНИЕ

Вздрогнув, я проснулся. На мгновение я задумался, где нахожусь. Затем ко мне пришло воспоминание ....

Комната все еще была залита тем странным светом — наполовину солнцем, наполовину луной, светом. Я чувствовал себя отдохнувшим, и усталость, изнуряющая боль оставили меня. Я медленно подошел к окну и выглянул наружу. Над головой река пламени поднималась и опускалась, на север и Юг, образуя танцующий огненный полукруг. Как могучие сани в ткацком станке времени, они, казалось — в моем внезапном воображении - отбивали пики всех лет. Ибо течение времени ускорилось настолько сильно, что больше не было никакого ощущения движения солнца с Востока на Запад. Единственным видимым движением были северные и южные колебания солнечного потока, которые теперь стали такими быстрыми, что их лучше было бы назвать дрожью.

Когда я выглянул наружу, ко мне пришло внезапное, непоследовательное воспоминание о том последнем путешествии среди Внешних миров.15Я вспомнил внезапное видение, посетившее меня, когда я приближался к Солнечной системе, о быстро вращающихся планетах вокруг солнца — как будто управляющее качество времени было приостановлено, и Машине Вселенной позволили пробежать вечность за несколько мгновений или часов. Воспоминание ушло вместе с предположением, хотя и частично осознанным, что мне было позволено заглянуть в другие временные пространства. Я снова уставился наружу, по-видимому, на сотрясение солнечного потока. Скорость, казалось, увеличивалась, пока я смотрел. Пока я смотрел, прошло несколько жизней.

Внезапно меня с какой-то гротескной серьезностью осенило, что я все еще жив. Я подумал о Пеппере и удивился, как получилось, что я не последовал примеру его судьбы. Он достиг момента своей смерти и прожил, вероятно, целую вечность. И вот я был здесь, живой, спустя сотни тысяч столетий после положенного мне срока службы.

Какое-то время я рассеянно размышлял. ‘ Вчера— - Я внезапно замолчал. Вчера! Никакого вчера не было. Вчерашний день, о котором я говорил, был поглощен бездной лет, ушедших веков. Я был ошеломлен долгими размышлениями.

Вскоре я отвернулся от окна и оглядел комнату. Она казалась другой — странной, совершенно другой. Тогда я понял, из-за чего она казалась такой странной. Она была пустой: в комнате не было ни единого предмета мебели; даже какого-либо отдельного приспособления. Постепенно мое изумление прошло, когда я вспомнил, что это было всего лишь неизбежным завершением того процесса разложения, начало которого я наблюдал перед своим сном. Тысячи лет! Миллионы лет!

На полу лежал глубокий слой пыли, доходивший до половины подоконника. Она неизмеримо увеличилась, пока я спал, и представляла собой пыль неисчислимых веков. Несомненно, атомы старой, обветшалой мебели помогли увеличить ее объем; и где-то среди всего этого заплесневел давно умерший Перец.

Внезапно мне пришло в голову, что я совершенно не помню, как брел по колено во всей этой пыли после того, как проснулся. Правда, невероятная куча лет прошла с тех пор, как я подошел к окну; но это, очевидно, было ничто по сравнению с бесчисленными промежутками времени, которые, как мне казалось, исчезли, пока я спал. Теперь я вспомнил, что заснул, сидя в своем старом кресле. Оно исчезло ...? Я взглянул туда, где оно стояло. Конечно, никакого кресла не было видно. Я не мог убедиться, исчезло ли оно после моего пробуждения или до. Если бы оно разрушилось подо мной, я, несомненно, проснулся бы от обвала. Затем я вспомнил, что толстого слоя пыли, покрывавшего пол, было бы достаточно, чтобы смягчить мое падение; так что, вполне возможно, я проспал на пыли миллион лет или больше.

Пока эти мысли бродили в моем мозгу, я снова бросил взгляд, как бы невзначай, туда, где раньше стоял стул. Тогда, впервые, я заметил, что между ним и окном в пыли не было никаких следов моих ног. Но с тех пор, как я проснулся, прошли века — десятки тысяч лет!

Мой взгляд снова задумчиво остановился на том месте, где когда-то стоял мой стул. Внезапно я перешел от абстракции к сосредоточенности, потому что там, на прежнем месте, я разглядел длинную волнистость, закругленную слоем тяжелой пыли. И все же это было не столько скрыто, сколько я мог сказать, что стало его причиной. Я знал — и содрогнулся от этого осознания, — что это было человеческое тело, мертвое много веков назад, лежащее там, под тем местом, где я спал. Оно лежало на правом боку, повернувшись ко мне спиной. Я мог разглядеть и проследить каждый изгиб и контур, размягченный и вылепленный, так сказать, в черной пыли. Каким-то смутным образом я попытался объяснить его присутствие там. Постепенно я начал приходить в замешательство, когда мне пришла в голову мысль, что он лежит примерно там, где я, должно быть, упал, когда рухнул стул.

Постепенно в моем мозгу начала формироваться идея, которая потрясла мой дух. Это казалось отвратительным и невыносимым; и все же оно неуклонно росло во мне, пока не превратилось в убеждение. Тело под этим покровом, этим саваном пыли было ни больше, ни меньше, чем моей собственной мертвой оболочкой. Я не пытался это доказать. Теперь я знал это и удивлялся, что не знал этого все это время. Я был бестелесным существом.

Некоторое время я стоял, пытаясь привести свои мысли в соответствие с этой новой проблемой. Со временем — сколько тысяч лет, я не знаю — я достиг некоторой степени спокойствия, достаточной для того, чтобы обращать внимание на то, что происходило вокруг меня.

Теперь я увидел, что вытянутый холмик просел, рухнул вровень с остальной распространяющейся пылью. И свежие атомы, неосязаемые, осели над этой смесью могильного порошка, которую размалывали эпохи. Я долго стоял, отвернувшись от окна. Постепенно я становился все более собранным, в то время как мир скользил сквозь столетия в будущее.

Вскоре я начал осмотр комнаты. Теперь я увидел, что время начало свою разрушительную работу даже над этим странным старым зданием. То, что он простоял все эти годы, казалось мне доказательством того, что он чем-то отличался от любого другого дома. Я почему-то не думаю, что думал о его разрушении. Хотя почему, я не мог бы сказать. Только после того, как я поразмышлял над этим вопросом в течение некоторого времени, я полностью осознал, что необычайного промежутка времени, в течение которого он простоял, было достаточно, чтобы полностью стереть в порошок те самые камни, из которых он был построен, если бы они были взяты из любого земного карьера. Да, теперь он, несомненно, начал покрываться плесенью. Со стен сошла вся штукатурка; так же, как много веков назад сошла деревянная обшивка комнаты.

Пока я стоял, погруженный в размышления, осколок стекла из одного из маленьких ромбовидных стекол с глухим стуком упал в пыль на подоконнике позади меня и рассыпался кучкой порошка. Когда я отвлекся от созерцания этого, я увидел свет между парой камней, из которых была сложена внешняя стена. Очевидно, раствор осыпался ....

Через некоторое время я снова повернулся к окну и выглянул наружу. Теперь я обнаружил, что скорость времени стала огромной. Боковое колебание солнечного потока стало настолько быстрым, что танцующий полукруг пламени слился с огненным полотнищем, закрывшим половину Южного неба с востока на Запад, и исчез в нем.

Я взглянула с неба на сады. Они были просто размытым пятном бледно-грязно-зеленого цвета. У меня было ощущение, что они стали выше, чем в прежние времена; ощущение, что они были ближе к моему окну, как будто они выросли телесно. И все же они были еще далеко подо мной, потому что скала над входом в яму, на которой стоит этот дом, выгибается на огромную высоту.

Только позже я заметил изменение в неизменном цвете садов. Бледно-грязно-зеленый становился все бледнее и бледнее, приближаясь к белому. Наконец, после большого промежутка времени, они стали серовато-белыми и оставались такими очень долго. Наконец, однако, серый цвет начал исчезать, как и зеленый, превращаясь в мертвенно-белый. И это оставалось постоянным и неизменным. И по этому я понял, что, наконец, весь Северный мир покрыт снегом.

И так, миллионы лет, время летело вперед сквозь вечность, к концу — концу, о котором во времена старой земли я думал отстраненно и смутно, умозрительно. И теперь оно приближалось таким образом, о котором никто и не мечтал.

Я вспоминаю, что примерно в это время у меня возникло живое, хотя и нездоровое, любопытство относительно того, что произойдет, когда наступит конец, — но, как ни странно, я был лишен воображения.

Все это время продолжался неуклонный процесс распада. Несколько оставшихся осколков стекла давным-давно исчезли; и время от времени тихий стук и небольшое облачко поднявшейся пыли говорили о каком-нибудь осколке упавшей известки или камня.

Я снова посмотрел вверх, на огненную завесу, которая дрожала в небесах надо мной и далеко внизу, на Юге. Пока я смотрел, у меня создалось впечатление, что она утратила часть своего первоначального блеска — стала более тусклой, более глубокого оттенка.

Я еще раз взглянул вниз, на размытую белизну окружающего мира. Иногда мой взгляд возвращался к пылающему полотнищу тускнеющего пламени, которое было солнцем, но все же скрывало его. Временами я оглядывался назад, в сгущающиеся сумерки огромной, безмолвной комнаты с ее вечным ковром из спящей пыли ....

Итак, я наблюдал за быстротечными эпохами, погруженный в изматывающие душу мысли и удивления, и мной овладела новая усталость.

XVII

ЗАМЕДЛЯЮЩЕЕСЯ ВРАЩЕНИЕ

Возможно, миллион лет спустя я понял, вне всякого сомнения, что огненный покров, освещавший мир, действительно темнел.

Прошло еще одно обширное пространство, и все огромное пламя приобрело глубокий медный цвет. Постепенно он темнел, переходя от медного к медно-красному, а от этого, временами, к глубокому, тяжелому, пурпурному оттенку со странным оттенком крови.

Хотя свет убывал, я не мог заметить уменьшения видимой скорости солнца. Оно по-прежнему распространялось в этой ослепительной вуали скорости.

Мир, насколько я мог видеть, приобрел ужасающий оттенок мрака, как будто действительно приближался последний день миров.

Солнце умирало; в этом не могло быть никаких сомнений; а земля все еще вращалась вперед, сквозь пространство и все эпохи. В это время, я помню, мной овладело необычайное чувство замешательства. Позже я обнаружил, что мысленно блуждаю среди странного хаоса фрагментарных современных теорий и старой библейской истории о конце света.

Тогда, впервые, у меня мелькнуло воспоминание о том, что солнце со своей системой планет двигалось и продолжало двигаться в космосе с невероятной скоростью. Внезапно возник вопрос — где? В течение очень долгого времени я размышлял над этим вопросом; но, в конце концов, с определенным ощущением тщетности моих размышлений, я позволил своим мыслям переключиться на другие вещи. Мне стало интересно, как долго еще простоит этот дом. Кроме того, я спрашивал себя, обречен ли я оставаться бестелесным на земле в течение темного времени, которое, как я знал, приближалось. От этих мыслей я снова перешел к размышлениям о возможном направлении движения солнца в пространстве.… И так прошло еще одно долгое время.

Постепенно, по мере того как время бежало, я начал ощущать холод великой зимы. Затем я вспомнил, что с заходом солнца холод обязательно должен быть необычайно сильным. Медленно-медленно, по мере того как эоны переходили в вечность, земля погружалась в более тяжелый и красный мрак. Тусклое пламя на небосводе приобрело более глубокий оттенок, очень мрачный и мутный.

Затем, наконец, до меня дошло, что произошла перемена. Огненный, мрачный занавес пламени, который дрожал над головой и уходил далеко в Южное небо, начал истончаться и сжиматься; и в нем, подобно тому, как человек видит быстрые колебания натянутой струны арфы, я снова увидел солнечный поток, головокружительно трепещущий на Севере и Юге.

Постепенно сходство с огненным полотнищем исчезло, и я ясно увидел замедляющееся биение солнечного потока. Но даже тогда скорость его взмаха была непостижимо быстрой. И все это время яркость огненной дуги становилась все более тусклой. Внизу смутно вырисовывался мир — расплывчатая, призрачная область.

Над головой река пламени раскачивалась все медленнее и еще медленнее; пока, наконец, она не повернула на Север и Юг огромными, тяжелыми ударами, которые длились несколько секунд. Прошло много времени, и теперь каждое колебание великого пояса длилось почти минуту; так что через некоторое время я перестал различать это как видимое движение; и струящийся огонь тек ровной рекой тусклого пламени по смертоносному небу.

Прошло неопределенное время, и казалось, что огненная дуга стала менее четко очерченной. Мне показалось, что она становится все более ослабленной, и мне показалось, что время от времени появляются черноватые прожилки. Вскоре, пока я наблюдал, плавное движение вперед прекратилось, и я смог заметить, что наступило кратковременное, но регулярное затемнение мира. Это нарастало до тех пор, пока снова не наступила ночь, с короткими, но периодическими интервалами опускавшаяся на измученную землю.

Ночи становились все длиннее и длиннее, и дни сравнялись с ними; так что, наконец, день и ночь растянулись до секунд, и солнце снова показалось, как почти невидимый медно-красный шар, в светящейся дымке своего полета. В соответствии с темными линиями, временами проступавшими на его пути, теперь на самом наполовину видимом солнце отчетливо виднелись большие темные пояса.

Год за годом уносился в прошлое, а дни и ночи растягивались на минуты. Солнце перестало иметь вид хвоста; теперь оно всходило и заходило - огромный шар сияющего медно-бронзового оттенка, местами обрамленный кроваво-красными полосами, а местами - темными, о которых я уже упоминал. Эти круги — как красные, так и черные — были разной толщины. Какое-то время я не мог объяснить их наличие. Затем мне пришло в голову, что вряд ли солнце будет охлаждать равномерно повсюду; и что эти отметины, вероятно, были вызваны различиями в температуре различных областей; красный цвет обозначал те части, где жара все еще была сильной, а черный - те части, которые уже были сравнительно прохладными.

Мне показалось странным, что солнце охлаждается равномерно очерченными кольцами; пока я не вспомнил, что, возможно, это всего лишь отдельные участки, которым огромная скорость вращения солнца придала лентообразный вид. Само солнце было намного больше, чем то, которое я знал в дни старого света; и, исходя из этого, я утверждал, что оно было значительно ближе.

По ночам все еще светила луна16, но маленькая и далекая; и свет, который она отражала, был таким тусклым и слабым, что она казалась немногим больше маленького, тусклого призрака старой луны, которую я знал.

Постепенно дни и ночи удлинялись, пока не стали равняться промежутку времени, несколько меньшему, чем один из часов старой земли; солнце вставало и заходило, как огромный красноватый бронзовый диск, пересеченный чернильно-черными полосами. Примерно в это время я обнаружил, что снова могу ясно видеть сады. Ибо мир теперь стал очень тихим и неизменным. И все же я не прав, говоря ‘сады’; потому что там не было садов - ничего такого, что я знал или узнавал. Вместо них я смотрел на обширную равнину, простиравшуюся вдаль. Немного слева от меня виднелась невысокая гряда холмов. Повсюду был равномерный белый снежный покров, местами переходящий в холмы и гряды.

Только сейчас я осознал, насколько действительно сильным был снегопад. Местами она была очень глубокой, о чем свидетельствовал большой волнообразный холм вдали справа от меня; хотя не исключено, что это было отчасти связано с некоторым повышением поверхности земли. Как ни странно, гряда невысоких холмов слева от меня — уже упомянутая — не была полностью покрыта вселенским снегом; вместо этого я мог видеть их голые темные бока, проступающие в нескольких местах. И везде и всегда царили невероятная мертвая тишина и запустение. Неизменная, ужасающая тишина умирающего мира.

Все это время дни и ночи заметно удлинялись. Уже сейчас каждый день занимал, может быть, около двух часов от рассвета до заката. Ночью я был удивлен, обнаружив, что над головой было очень мало звезд, и эти звезды были маленькими, хотя и необычайной яркости; я приписал это необычной, но ясной ночной темноте.

Далеко на Севере я мог различить нечто вроде туманности, по внешнему виду мало чем отличающееся от небольшого участка Млечного Пути. Это могло быть чрезвычайно удаленное звездное скопление; или - мысль пришла мне в голову внезапно — возможно, это была звездная вселенная, которую я знал, а теперь навсегда оставил далеко позади — маленькая, тускло светящаяся звездная дымка далеко в глубинах космоса.

Тем не менее, дни и ночи медленно тянулись. С каждым разом солнце вставало более тусклым, чем заходило. И темные пояса увеличивались в ширину.

Примерно в это же время произошло нечто новое. Солнце, земля и небо внезапно потемнели и, по-видимому, на короткое время исчезли из поля зрения. У меня было ощущение, определенная осведомленность (я мало что мог узнать на глаз), что земля переживает очень сильный снегопад. Затем, в одно мгновение, пелена, скрывавшая все, исчезла, и я снова выглянул наружу. Моему взору предстало чудесное зрелище. Лощина, в которой стоит этот дом с его садами, была до краев занесена снегом.17 Он присел на подоконник моего окна. Повсюду простиралось огромное ровное белое пространство, которое мрачно улавливало и отражало мрачные медные отблески заходящего солнца. Мир превратился в лишенную теней равнину от горизонта до горизонта.

Я взглянул на солнце. Оно светило с необычайной, тусклой ясностью. Теперь я видел это как человек, который до тех пор видел это только через частично затемняющую среду. Небо вокруг стало черным, с ясной, глубокой чернотой, пугающей своей близостью, и своей неизмеримой глубиной, и своим крайним недружелюбием. Долгое время я смотрел на это по-новому, потрясенный и напуганный. Это было так близко. Если бы я был ребенком, я мог бы выразить часть своих ощущений и огорчений, сказав, что небо потеряло крышу.

Позже я обернулся и оглядел комнату. Повсюду она была покрыта тонкой пеленой всепроникающей белизны. Я мог видеть это, но смутно, из-за мрачного света, который теперь освещал мир. Казалось, она прилипла к разрушенным стенам; и густой, мягкой пыли прошлых лет, покрывавшей пол по колено, нигде не было видно. Снег, должно быть, занесло через открытые рамы окон. И все же он нигде не дрейфовал, а лежал повсюду в огромной старой комнате, гладкий и ровный. Более того, здесь не было ветра уже много тысяч лет. Но там был снег,18 часов, как я уже говорил.

И вся земля погрузилась в тишину. И был такой холод, какого никогда не знал ни один живой человек.

Теперь земля была освещена днем самым печальным светом, который я не в силах описать. Казалось, я смотрю на великую равнину сквозь море бронзового цвета.

Было очевидно, что вращательное движение земли неуклонно уменьшается.

Конец наступил совершенно внезапно. Ночь была самой длинной за все время; и когда умирающее солнце показалось, наконец, над краем мира, я так устал от темноты, что приветствовал ее как друга. Оно неуклонно поднималось примерно до двадцати градусов над горизонтом. Затем внезапно остановилось и, совершив странное обратное движение, повисло неподвижно — огромный щит в небе.19. Ярким был только круглый обод солнца — только этот и одна тонкая полоска света около экватора.

Постепенно даже эта нить света погасла; и теперь все, что осталось от нашего великого и славного солнца, было огромным мертвым диском, окаймленным тонким кругом бронзово-красного света.

XVIII

ЗЕЛЕНАЯ ЗВЕЗДА

Мир погрузился в дикий мрак - холодный и невыносимый. Снаружи все было тихо—тихо! Из темной комнаты позади меня время от времени доносился мягкий стук20 падающего вещества — осколков гниющего камня. Так шло время, и ночь окутала мир, окутав его покровом непроницаемой черноты.

Ночного неба, каким мы его знаем, не было. Даже несколько разбросанных звезд окончательно исчезли. Казалось, я нахожусь в комнате с закрытыми ставнями, без света; все, что я мог видеть. Только в непроницаемости мрака, напротив, горели огромные, опоясывающие волосы тусклого огня. Кроме этого, во всей необъятности ночи, которая окружала меня, не было ни единого лучика; за исключением того, что далеко на Севере все еще сияло то мягкое, похожее на туман свечение.

Годы текли незаметно. Сколько прошло времени, я никогда не узнаю. Мне, ожидающему там, казалось, что вечность приходит и уходит украдкой; и все же я наблюдал. Временами я мог видеть только отблеск края солнца; сейчас оно начало появляться и исчезать — ненадолго загораясь и снова гаснея.

Внезапно, в один из таких периодов жизни, внезапное пламя прорезало ночь — быстрый отблеск, который на короткое время осветил мертвую землю, дав мне представление о ее плоском одиночестве. Свет, казалось, исходил от солнца — оно исходило откуда-то из его центра, по диагонали. Мгновение я смотрел, пораженный. Затем прыгающее пламя погасло, и снова опустился мрак. Но теперь было не так темно; и солнце было опоясано тонкой линией яркого белого света. Я пристально вгляделся. Неужели на солнце разразился вулкан? Тем не менее, я отверг эту мысль, как только она сформировалась. Я чувствовал, что свет был слишком интенсивно белым и большим для такой причины.

Была еще одна идея, которая пришла мне в голову. Она заключалась в том, что одна из внутренних планет упала на солнце, раскалившись добела под этим ударом. Эта теория понравилась мне как более правдоподобная и более удовлетворительно объясняющая необычайные размеры и яркость пламени, которое так неожиданно осветило мертвый мир.

Полный интереса и эмоций, я уставился сквозь темноту на полосу белого огня, рассекающую ночь. Одно это говорило мне безошибочно: солнце все еще вращалось с огромной скоростью.21 Таким образом, я знал, что годы по-прежнему летят с неисчислимой скоростью; хотя для земли жизнь, свет и время были вещами, принадлежащими периоду, затерянному в давно минувших веках.

После этой единственной вспышки пламени показался свет, но только в виде опоясывающей его полосы яркого огня. Однако теперь, на моих глазах, она начала медленно приобретать красноватый оттенок, а позже и темный, медно-красный цвет; почти так же, как это делало солнце. Вскоре он приобрел более глубокий оттенок, а еще через некоторое время начал колебаться, периодически вспыхивая и вскоре угасая. Таким образом, через некоторое время он исчез.

Задолго до этого тлеющий край солнца погас, превратившись в черноту. И вот, в то в высшей степени будущее время, мир, темный и напряженно безмолвный, вращался по своей мрачной орбите вокруг тяжеловесной массы мертвого солнца.

Мои мысли в тот период едва ли поддаются описанию. Поначалу они были хаотичными и несогласованными. Но позже, по мере того как приходили и уходили века, моя душа, казалось, впитывала саму суть гнетущего одиночества и уныния, царивших на земле.

Вместе с этим чувством пришла удивительная ясность мысли, и я с отчаянием осознал, что мир может вечно блуждать в этой огромной ночи. На какое-то время эта нездоровая мысль наполнила меня ощущением всепоглощающего опустошения, так что я готов был расплакаться, как ребенок. Со временем, однако, это чувство почти незаметно ослабло, и мной овладела беспричинная надежда. Я терпеливо ждал.

Время от времени до моих ушей глухо доносился шум падающих частиц где-то в комнате. Однажды я услышал громкий треск и инстинктивно обернулся, чтобы посмотреть, забыв на мгновение о непроницаемой ночи, в которой была погружена каждая деталь. Через некоторое время мой взгляд устремился к небесам, бессознательно обратившись к северу. Да, туманное свечение все еще было видно. Действительно, я мог бы почти представить, что оно выглядело несколько более отчетливо. Долгое время я не сводил с него глаз, чувствуя в своей одинокой душе, что его мягкая дымка каким-то образом связана с прошлым. Странно, какие мелочи, из которых можно извлечь утешение! И все же, если бы я только знал ... Но я вернусь к этому в свое время.

Очень долгое время я наблюдал, не испытывая ни малейшего желания спать, которое так скоро посетило бы меня во времена старой земли. Как бы я обрадовался этому; хотя бы для того, чтобы скоротать время вдали от своих недоумений и мыслей.

Несколько раз неприятный звук падения какого-нибудь большого куска каменной кладки нарушал мои размышления; и однажды мне показалось, что я слышу шепот в комнате позади меня. И все же было совершенно бесполезно пытаться что-либо разглядеть. Такую черноту, какая существовала, едва ли можно себе представить. Это было осязаемо и отвратительно жестоко на ощупь; как будто что—то мертвое прижималось ко мне -что-то мягкое и леденяще холодное.

Под всем этим в моем сознании росло огромное и всепоглощающее чувство беспокойства, которое оставило меня, но лишь для того, чтобы погрузить в неприятные размышления. Я чувствовал, что должен бороться с этим; и вскоре, надеясь отвлечь свои мысли, я повернулся к окну и посмотрел на Север в поисках туманной белизны, которую все еще считал далеким и туманным сиянием вселенной, которую мы покинули. Даже когда я поднял глаза, меня охватило чувство чуда, потому что теперь туманный свет превратился в единственную большую звезду ярко-зеленого цвета.

Пока я изумленно смотрел, в моей голове мелькнула мысль, что земля, должно быть, движется к звезде, а не прочь, как я себе представлял. Далее, что это не могла быть вселенная, которую покинула земля; но, возможно, отдаленная звезда, принадлежащая к какому-то огромному звездному скоплению, скрытому в необъятных глубинах космоса. Со смешанным чувством благоговения и любопытства я наблюдал за этим, гадая, что нового откроется мне.

Некоторое время меня занимали смутные мысли и рассуждения, в течение которых мой взгляд ненасытно задерживался на этом единственном пятнышке света в окружающей темноте, похожей на яму. Надежда росла во мне, прогоняя гнет отчаяния, которое, казалось, душило меня. Куда бы ни направлялась земля, она, по крайней мере, снова направлялась в царство света. Свет! Нужно провести вечность, окутанный беззвучной ночью, чтобы понять весь ужас существования без нее.

Медленно, но верно звезда росла в моем поле зрения, пока со временем не засияла так же ярко, как планета Юпитер во времена старой земли. С увеличением размера его цвет стал более впечатляющим; напомнив мне огромный изумруд, разливающий огненные лучи по всему миру.

Годы улетели в тишине, и зеленая звезда превратилась в огромный всплеск пламени в небе. Немного позже я увидел то, что наполнило меня изумлением. Это были призрачные очертания огромного полумесяца в ночи; гигантская молодая луна, казалось, вырастающая из окружающего мрака. Совершенно ошеломленный, я уставился на нее. Он казался довольно близким — сравнительно; и я недоумевал, пытаясь понять, как земля могла подойти к нему так близко, если я не видел его раньше.

Свет, отбрасываемый звездой, становился все ярче, и вскоре я осознал, что снова могу видеть земной пейзаж, хотя и смутно. Некоторое время я вглядывался, пытаясь понять, смогу ли различить какие-нибудь детали на поверхности мира, но света оказалось недостаточно. Вскоре я отказался от этой попытки и еще раз взглянул на звезду. Даже за то короткое время, что мое внимание было отвлечено, оно значительно увеличилось и теперь моему изумленному взору казалось примерно в четверть размера полной луны. Свет, который он отбрасывал, был необычайно мощным; но его цвет был настолько отвратительно незнакомым, что та часть мира, которую я мог видеть, казалась нереальной; скорее, я смотрел на пейзаж теней, чем на что-либо другое.

Все это время яркость большого полумесяца увеличивалась, и теперь он начал светиться заметным зеленым оттенком. Звезда неуклонно увеличивалась в размерах и блеске, пока не стала размером с половину полной луны; и по мере того, как она становилась больше и ярче, огромный полумесяц отбрасывал все больше и больше света, хотя и все более насыщенного зеленого оттенка. Под объединенным сиянием их сияний дикая местность, простиравшаяся передо мной, становилась все более видимой. Вскоре мне показалось, что я могу окинуть взглядом весь мир, который теперь казался под странным светом ужасным в своей холодной и ужасной плоской серости.

Немного позже мое внимание привлек тот факт, что огромная звезда зеленого пламени медленно опускалась с Севера на Восток. Сначала я едва мог поверить, что вижу правильно, но вскоре сомнений в том, что это так, не осталось. Постепенно он опускался, и по мере того, как он опускался, огромный светящийся зеленый полумесяц начал уменьшаться и уменьшаться, пока не превратился в простую дугу света на фоне багрового неба. Позже он исчез, заняв то же самое место, из которого я видел, как он медленно появлялся.

К этому времени звезда приблизилась примерно на тридцать градусов к скрытому горизонту. По размерам она могла бы сейчас соперничать с луной в ее полнолуние, хотя даже сейчас я не мог различить ее диск. Этот факт навел меня на мысль, что он все еще находился на необычайном расстоянии; и, поскольку это было так, я знал, что его размеры, должно быть, огромны, за пределами человеческого понимания или воображения.

Внезапно, пока я смотрел, нижний край звезды исчез — его прорезала прямая темная линия. Прошла минута — или столетие — и она опустилась ниже, пока ее половина не скрылась из виду. Далеко-далеко на великой равнине я увидел чудовищную тень, закрывавшую ее и быстро приближавшуюся. Теперь была видна только треть звезды. Затем, подобно вспышке, мне открылась разгадка этого необычного явления. Звезда тонула за огромной массой мертвого солнца. Или, скорее, солнце, повинуясь своему притяжению, поднималось к нему,22 а земля следовала за ним по пятам. Пока эти мысли разрастались в моем сознании, звезда исчезла; ее полностью скрыла огромная масса солнца. На землю снова опустилась мрачная ночь.

Вместе с темнотой пришло невыносимое чувство одиночества и страха. Впервые я подумал о Яме и ее обитателях. После этого в моей памяти всплыло еще более ужасное Существо, которое бродило по берегам Моря Сна и таилось в тени этого старого здания. Где они были? Я задумался — и содрогнулся от горестных мыслей. На какое-то время мной овладел страх, и я молился, дико и бессвязно, о каком-нибудь луче света, с помощью которого можно было бы рассеять холодную черноту, окутавшую мир.

Как долго я ждал, сказать невозможно — определенно, очень долго. Затем, совершенно неожиданно, я увидел впереди маячок света. Постепенно это стало более отчетливым. Внезапно темноту прорезал ярко-зеленый луч. В тот же момент я увидел тонкую линию багрового пламени далеко в ночи. Казалось, мгновение - и он превратился в огромный огненный сгусток, под которым лежал мир, залитый изумрудно-зеленым сиянием. Она неуклонно росла, пока, наконец, вся зеленая звезда снова не появилась в поле зрения. Но теперь его едва ли можно было назвать звездой, потому что оно увеличилось до огромных размеров, будучи несравненно больше, чем было солнце в древности.

Затем, пока я вглядывался, я осознал, что вижу край безжизненного солнца, сияющего, как огромный полумесяц. Медленно ее освещенная поверхность расширялась передо мной, пока не стала видна половина ее диаметра; и звезда начала удаляться справа от меня. Время шло, а земля двигалась дальше, медленно пересекая огромный лик мертвого солнца.23

Постепенно, по мере того как земля продвигалась вперед, звезда опускалась все правее; пока, наконец, она не осветила заднюю часть дома, посылая поток ломаных лучей сквозь стены, похожие на скелеты. Взглянув вверх, я увидел, что большая часть потолка исчезла, что позволило мне увидеть, что верхние этажи обветшали еще больше. Крыша, очевидно, полностью исчезла, и я мог видеть зеленое сияние Звезд, косо проникающих внутрь.

XIX

КОНЕЦ СОЛНЕЧНОЙ СИСТЕМЫ

С опоры, где когда-то были окна, через которые я наблюдал тот первый, роковой рассвет, я мог видеть, что солнце стало намного больше, чем было, когда Звезда впервые осветила мир. Оно было так велико, что его нижний край, казалось, почти касался далекого горизонта. Даже когда я наблюдал, мне казалось, что оно приближается. Зеленое сияние, освещавшее замерзшую землю, становилось все ярче.

Таким образом, в течение долгого времени все обстояло именно так. Затем, внезапно, я увидел, что солнце меняет форму и становится меньше, точно так же, как это делала бы Луна в прошлом. Через некоторое время только треть освещенной части была повернута к земле. Звезда удалялась слева.

Постепенно, по мере того как мир двигался дальше, Звезда снова засияла над фасадом дома; в то время как солнце показалось только в виде огромного луча зеленого огня. Казалось, прошло мгновение, и солнце исчезло. Звезда все еще была видна полностью. Затем земля погрузилась в черную тень солнца, и наступила ночь — Ночь черная, беззвездная и невыносимая.

Переполненный беспокойными мыслями, я наблюдал сквозь ночь — ожидая. Возможно, прошли годы, и тогда, в темном доме позади меня, сгустившаяся тишина мира была нарушена. Мне показалось, что я слышу мягкую поступь множества ног и слабый, невнятный шепот, усилившийся в моем сознании. Я огляделся в черноту и увидел множество глаз. Пока я смотрел, они увеличились и, казалось, приближались ко мне. Мгновение я стоял, не в силах пошевелиться. Затем в ночи раздался отвратительный свиной вой24, и при этих словах я выпрыгнул из окна в замерзший мир. У меня смутное представление о том, что я какое-то время бежал; и после этого я просто ждал —ждал. Несколько раз я слышал крики; но всегда как будто издалека. Кроме этих звуков, я понятия не имел, где находится дом. Время шло вперед. Я мало что осознавал, кроме ощущения холода, безнадежности и страха.

Прошла, казалось, целая вечность, и появилось свечение, говорившее о приближающемся свете. Оно нарастало, с запозданием. Затем — в ореоле неземного великолепия — первый луч Зеленой Звезды пробился через край темного солнца и осветил мир. Он упал на большое разрушенное строение, примерно в двухстах ярдах от нас. Это был дом. Присмотревшись, я увидел устрашающее зрелище — по его стенам ползал легион нечестивых тварей, почти покрывая старое здание, от шатающихся башен до основания. Я мог ясно видеть их; это были Свиноподобные создания.

Мир вышел в свет Звезды, и я увидел, что теперь он, казалось, простирается на четверть неба. Великолепие его багрового света было настолько огромным, что, казалось, оно заполнило небо дрожащим пламенем. Затем я увидел солнце. Он был так близко, что половина его диаметра скрывалась за горизонтом; и когда мир вращался вокруг его поверхности, казалось, что он вздымается прямо в небо огромным куполом изумрудного огня. Время от времени я поглядывал в сторону дома, но свиноподобные, казалось, не подозревали о моей близости.

Казалось, медленно проходили годы. Земля почти достигла центра солнечного диска. Свет Зеленого Солнца — так теперь его, должно быть, называют - проникал сквозь щели в заплесневелых стенах старого дома, придавая им вид объятых зеленым пламенем. Свиноподобные твари все еще ползали по стенам.

Внезапно раздался громкий рев свиных голосов, и из центра дома без крыши взметнулся огромный столб кроваво-красного пламени. Я видел, как маленькие, искривленные башни вспыхнули огнем, но все еще сохраняли свою искривленную кривизну. Лучи Зеленого Солнца падали на дом и смешивались с его зловещим сиянием, так что он казался пылающей печью из красного и зеленого огня.

Зачарованный, я наблюдал, пока непреодолимое чувство надвигающейся опасности не привлекло мое внимание. Я взглянул вверх, и до меня сразу же дошло, что солнце стало ближе; на самом деле, так близко, что, казалось, оно нависло над всем миром. Затем — я не знаю, как — я был поднят на странную высоту, паря подобно пузырю в ужасном сиянии.

Далеко подо мной я увидел землю с горящим домом, превратившимся во все растущую гору пламени, ’вокруг него земля, казалось, светилась; и местами от земли поднимались тяжелые клубы желтого дыма. Казалось, что мир воспламенился от этого единственного очага чумы. Я смутно различал Свиноподобных тварей. Они казались совершенно невредимыми. Затем земля, казалось, внезапно провалилась, и дом со своим грузом мерзких созданий исчез в глубинах земли, отправив в небо странное облако кровавого цвета. Я вспомнил адскую яму под домом.

Через некоторое время я огляделся. Огромная громада солнца поднялась высоко надо мной. Расстояние между ним и землей быстро сокращалось. Внезапно Земля, казалось, рванулась вперед. В одно мгновение она пересекла пространство между собой и солнцем. Я не услышал ни звука, но со стороны солнечного лика вырвался постоянно растущий язык ослепительного пламени. Казалось, он прыгнул почти к далекому Зеленому Солнцу, прорезая изумрудный свет, настоящий водопад ослепляющего огня. Она достигла своего предела и опустилась; и на солнце вспыхнуло огромное пятно раскаленной белизны — могила земли.

Теперь солнце было очень близко ко мне. Вскоре я обнаружил, что поднимаюсь все выше; пока, наконец, не оказался над ним, в пустоте. Зеленое Солнце было теперь таким огромным, что, казалось, заполнило собой все небо впереди. Я посмотрел вниз и заметил, что солнце проходит прямо подо мной.

Возможно, прошел год - или столетие — и я остался, отстраненный, один. Солнце показалось далеко впереди — черная круглая масса на фоне расплавленного великолепия огромного Зеленого Шара. У одного края я заметил, что появилось зловещее свечение, отмечающее место, где обрушилась земля. По этому я понял, что давно умершее солнце все еще вращается, хотя и с большой медлительностью.

Время от времени мне казалось, что вдалеке справа от меня я улавливаю слабое беловатое свечение. Долгое время я не был уверен, списывать ли это на фантазию или нет. Таким образом, некоторое время я смотрел с новыми удивлениями, пока, наконец, не понял, что это не выдумка, а реальность. Оно становилось все ярче; и вскоре из зелени выскользнул бледный шар нежнейшего белого цвета. Он приблизился, и я увидел, что он, по-видимому, окружен одеянием мягко светящихся облаков. Время шло....

Я взглянул на заходящее солнце. Оно было видно только как темное пятно на лике Зеленого Солнца. Пока я наблюдал, я увидел, что он неуклонно уменьшается, как будто несется к высшей сфере с огромной скоростью. Я пристально вглядывался. Что произойдет? Я испытал необычайные эмоции, когда понял, что это ударит по Зеленому Солнцу. Он вырос не больше горошины, и я всей душой ожидал увидеть окончательный конец нашей Системы — той системы, которая столько эонов несла мир с его многочисленными печалями и радостями; и теперь...

Внезапно что-то промелькнуло у меня перед глазами, отрезав все следы зрелища, за которым я наблюдал с таким душевным интересом. Что случилось с мертвым солнцем, я не видел; но у меня нет причин — в свете того, что я увидел позже, — не верить, что оно попало в странный огонь Зеленого Солнца и так погибло.

И затем, внезапно, в моем сознании возник необычный вопрос, не может ли этот колоссальный шар зеленого огня быть огромным Центральным Солнцем - великим солнцем, вокруг которого вращается наша вселенная и бесчисленное множество других. Я был сбит с толку. Я подумал о вероятном конце мертвого солнца, и мне пришло в голову другое предположение, тупое — делают ли мертвые звезды Зеленое Солнце своей могилой? Эта идея понравилась мне не из-за ощущения гротеска, а скорее как нечто одновременно возможное и вероятностное.

XX

НЕБЕСНЫЕ ШАРЫ

На какое-то время множество мыслей переполняло мой разум, так что я был не в состоянии ничего предпринять, кроме как слепо смотреть перед собой. Казалось, меня захлестнуло море сомнений, удивления и печальных воспоминаний.

Только позже я очнулся от своего замешательства. Я ошеломленно огляделся. Таким образом, я увидел настолько необычное зрелище, что какое-то время едва мог поверить, что я все еще не погружен в призрачный сумбур своих собственных мыслей. Из царящей зелени выросла бескрайняя река мягко мерцающих шаров — каждый из них был окутан чудесным руном чистого облака. Они простирались как надо мной, так и подо мной на неизвестное расстояние; и не только скрывали сияние Зеленого Солнца; но и давали вместо него нежное сияние света, которое разливалось вокруг меня, подобного которому я никогда не видел, ни до, ни после.

Вскоре я заметил, что в этих сферах была какая-то прозрачность, почти как если бы они были сделаны из мутного кристалла, внутри которого горело сияние — нежное и приглушенное. Они двигались дальше, мимо меня, непрерывно, плывя вперед не с большой скоростью; скорее, как будто у них впереди была вечность. Долгое время я наблюдал и не мог понять, что им нет конца. Временами мне казалось, что я различаю лица среди облачности, но странно расплывчатые, как будто частично реальные, а частично сформированные из тумана, сквозь который они просвечивали.

Долгое время я пассивно ждал с чувством растущего удовлетворения. У меня больше не было этого чувства невыразимого одиночества; скорее, я чувствовал, что я менее одинок, чем был на протяжении многих кальп лет. Это чувство удовлетворенности усилилось, так что я был бы рад вечно плавать в компании с этими небесными шариками.

Прошли века, и я все чаще видел лица, затененные тенями, а также с большей отчетливостью. Было ли это связано с тем, что моя душа стала более сонастроенной со своим окружением, я не могу сказать — вероятно, так оно и было. Но, как бы то ни было, теперь я уверен только в том факте, что я стал неуклонно лучше осознавать новую тайну вокруг себя, говорящую мне, что я действительно проник в пограничную область какой-то немыслимой области — некоего тонкого, неосязаемого места или формы существования.

Огромный поток светящихся сфер продолжал проходить мимо меня с неизменной скоростью — бесчисленные миллионы; и они все прибывали, не подавая признаков ни окончания, ни даже уменьшения.

Затем, когда меня безмолвно несло по негаснущему эфиру, я почувствовал внезапное, непреодолимое движение вперед, к одному из проплывающих шаров. Мгновение, и я был рядом с ним. Затем я проскользнул внутрь, не испытывая ни малейшего сопротивления, какого бы то ни было описания. Некоторое время я ничего не мог разглядеть и с любопытством ждал.

Внезапно я осознал, что непостижимую тишину нарушил какой-то звук. Это было похоже на рокот огромного моря во время штиля — моря, дышащего во сне. Постепенно туман, застилавший мне зрение, начал рассеиваться; и так, со временем, мое видение снова остановилось на тихой поверхности Моря Сна.

Некоторое время я смотрел и едва мог поверить, что вижу правильно. Я огляделся. Там был огромный шар бледного огня, плывущий, как я уже видел его раньше, на небольшом расстоянии над тусклым горизонтом. Слева от меня, далеко за морем, я вскоре обнаружил слабую линию, похожую на тонкую дымку, которая, как я догадался, была берегом, где мы с моей Любовью встречались в те чудесные периоды странствий души, которые были дарованы мне в дни старой земли.

Другое, тревожное воспоминание пришло ко мне — о Бесформенном Существе, которое обитало на берегах Моря Сна. Страж этого тихого, лишенного эха места. Эти и другие детали я запомнил и без сомнения знал, что смотрю на то самое море. Эта уверенность наполнила меня всепоглощающим чувством удивления, радости и потрясающего ожидания, когда я понял, что, возможно, вот-вот снова увижу свою Любовь. Я пристально огляделся по сторонам, но не смог ее разглядеть. При этом на мгновение я почувствовал безнадежность. Я горячо молился и постоянно вглядывался с тревогой.… Каким тихим было море!

Внизу, далеко подо мной, я мог видеть множество следов изменчивого огня, которые раньше привлекали мое внимание. Я смутно задавался вопросом, чем они вызваны; кроме того, я вспомнил, что намеревался расспросить о них мою дорогую Женщину, а также о многих других вещах — и я был вынужден покинуть ее, прежде чем половина того, что я хотел сказать, была сказана.

Мои мысли скачком вернулись ко мне. Я почувствовал, что меня что-то коснулось. Я быстро обернулся. Боже, Ты был поистине милостив — это была Она! Она посмотрела мне в глаза с жадной тоской, и я посмотрел на нее сверху вниз, всей душой. Я хотел бы обнять ее, но восхитительная чистота ее лица удерживала меня на расстоянии. Затем из клубящегося тумана она протянула ко мне свои дорогие руки. До меня донесся ее шепот, тихий, как шелест пролетающего облака. ‘Дорогой!’ - сказала она. Это было все; но я услышал и через мгновение прижал ее к себе — как я молился — навсегда.

Вкратце она рассказала о многих вещах, и я слушал. Охотно бы я делал это на протяжении всех грядущих веков. Временами я шептал в ответ, и мой шепот снова придавал ее духовному лицу неописуемо нежный оттенок — расцвет любви. Позже я говорил более свободно, и она восхищенно прислушивалась к каждому слову и давала ответ; так что я уже был в Раю.

Она и я; и ничто, кроме безмолвной, просторной пустоты, не видит нас; и только тихие воды Моря Сна слышат нас.

Задолго до этого плавающее множество окутанных облаками сфер растворилось в небытии. Таким образом, мы смотрели на лик дремлющих глубин и были одни. Один, Боже, я был бы так одинок в будущей жизни, и все же никогда не был бы одинок! У меня была она, и, что более важно, у нее был я. Да, я состарился на целую вечность; и с этой мыслью, как и с некоторыми другими, я надеюсь продержаться несколько оставшихся лет, которые, возможно, еще лежат между нами.

XXI

ТЕМНОЕ СОЛНЦЕ

Как долго наши души пролежали в объятиях радости, я не могу сказать; но внезапно я очнулся от своего счастья из-за того, что бледный и нежный свет, озарявший Море Сна, померк. Я повернулся к огромному белому шару с предчувствием надвигающейся беды. Одна его сторона загибалась внутрь, как будто по ней проносилась выпуклая черная тень. Моя память вернулась. Так наступила тьма перед нашим последним расставанием. Я вопросительно повернулся к моей Любви. Внезапно осознав свое горе, я заметил, какой бледной и нереальной она стала даже за это короткое время. Ее голос, казалось, доносился до меня издалека. Прикосновение ее рук было не более чем легким дуновением летнего ветерка и становилось все менее ощутимым.

Уже добрая половина огромного земного шара была скрыта. Чувство отчаяния охватило меня. Она собиралась покинуть меня? Придется ли ей уйти, как она уходила раньше? Я расспрашивал ее с тревогой, испугом; и она, прижавшись ближе, объяснила своим странным, далеким голосом, что ей необходимо покинуть меня, прежде чем Солнце Тьмы — как она это называла — погасит свет. При этом подтверждении моих страхов меня охватило отчаяние, и я мог только безмолвно смотреть на тихие равнины безмолвного моря.

Как быстро тьма распространилась по поверхности Белого Шара. Однако, на самом деле, время, должно быть, было долгим, за пределами человеческого понимания.

Наконец только полумесяц бледного огня осветил теперь уже тусклое Море Сна. Все это время она обнимала меня, но с такой нежной лаской, что я едва сознавал это. Мы ждали там, вместе, она и я; безмолвные от глубокой печали. В тусклом свете показалось ее лицо, сливающееся с сумеречной дымкой, которая окружала нас.

Затем, когда тонкая изогнутая линия мягкого света была всем, что освещало море, она отпустила меня, нежно оттолкнув от себя. В моих ушах зазвучал ее голос: ‘Я не могу оставаться дольше, Дорогой’. Это закончилось рыданием.

Она, казалось, уплыла от меня и стала невидимой. Ее голос донесся до меня из тени, слабый; по-видимому, с большого расстояния:

‘ Еще немного— ’ Он затих вдали. В одно мгновение Море Сна потемнело, превратившись в ночь. Далеко слева от себя я, казалось, на короткое мгновение увидел мягкое свечение. Оно исчезло, и в тот же миг я осознал, что больше не нахожусь над спокойным морем, а снова парю в бесконечном пространстве, а Зеленое Солнце — теперь затмеваемое огромной темной сферой — находится передо мной.

Совершенно сбитый с толку, я уставился, почти ничего не видя, на кольцо зеленого пламени, прыгающее над темным краем. Даже в хаосе своих мыслей я тупо удивлялся их необычным очертаниям. Множество вопросов одолевало меня. Я больше думал о ней, которую так недавно увидел, чем о том, что предстало передо мной. Мое горе и мысли о будущем наполнили меня. Был ли я обречен быть разлученным с ней навсегда? Даже в старые земные времена она была моей, лишь на короткое время; потом она покинула меня, как я думал, навсегда. С тех пор я видел ее всего несколько раз, в Море Сна.

Чувство яростной обиды наполнило меня, и я задавался мучительными вопросами. Почему я не мог уйти со своей Любовью? Какая причина разлучать нас? Почему я должен был ждать в одиночестве, в то время как она годами дремала на тихой груди Моря Сна? Море Сна! Мои мысли непоследовательно свернули с русла горечи к новым, отчаянным вопросам. Где это было? Где это было? Казалось, я только что расстался со своей Любовью, на ее тихой поверхности, и она исчезла безвозвратно. Она не могла быть далеко! И Белый Шар, который я видел скрытым в тени Солнца Тьмы! Мой взгляд остановился на Зеленом Затменном Солнце. Что затмило его? Была ли вокруг него огромная мертвая звезда? Было ли Центральное Солнце — таким, каким я привык его считать, — двойной звездой? Эта мысль пришла почти непрошеная; но почему бы ей не быть такой?

Мои мысли вернулись к Белому Шару. Странно, что это должно было быть — я остановился. Внезапно пришла идея. Белый шар и Зеленое Солнце! Были ли они одним и тем же? Мое воображение вернулось назад, и я вспомнил светящийся шар, к которому меня так необъяснимо тянуло. Странно, что я забыл о нем, пусть и на мгновение. Где были остальные? Я снова вернулся к шару, в который вошел. Я немного подумал, и все стало яснее. Я понял, что, войдя в этот неосязаемый шарик, я сразу же перешел в какое—то дальнейшее и до тех пор невидимое измерение; там Зеленое Солнце все еще было видно; но как колоссальная сфера бледного, белого света - почти как если бы был виден его призрак, а не его материальная часть.

Долгое время я размышлял на эту тему. Я вспомнил, как, войдя в сферу, я сразу потерял всех остальных из виду. В течение еще некоторого времени я продолжал прокручивать в уме различные детали.

Через некоторое время мои мысли обратились к другим вещам. Я больше погрузился в настоящее и начал осмотрительно смотреть по сторонам. Впервые я заметил, что бесчисленные лучи тонкого фиолетового оттенка пронзали странный полумрак во всех направлениях. Они исходили от огненного края Зеленого Солнца. Они, казалось, росли перед моим взором, так что вскоре я увидел, что их бесчисленное множество. Ночь была наполнена ими — они веером расходились от Зеленого Солнца. Я пришел к выводу, что смог увидеть их из-за того, что Солнечное сияние было прервано затмением. Они устремились прямо в космос и исчезли.

Постепенно, пока я смотрел, я осознал, что тонкие точки интенсивно яркого света пересекают лучи. Многие из них, казалось, летели от Зеленого Солнца вдаль. Другие выходили из пустоты навстречу Солнцу; но все до единого, каждый строго придерживался того луча, в котором он путешествовал. Их скорость была непостижимо велика, и только когда они приближались к Зеленому Солнцу или покидали его, я мог видеть их как отдельные точки света. Дальше от солнца они превращались в тонкие линии яркого огня на фиолетовом фоне.

Открытие этих лучей и движущихся искр чрезвычайно заинтересовало меня. К чему они привели в таком бесчисленном изобилии? Я подумал о мирах в космосе.… И эти искры! Посланцы! Возможно, идея была фантастической; но я не осознавал, что это так. Посланники! Посланцы Центрального Солнца!

Идея развивалась сама собой, медленно. Было ли Зеленое Солнце обителью какого-то огромного Разума? Мысль сбивала с толку. Смутно возникали видения Безымянного. Действительно ли я наткнулся на обитель Вечного? Какое-то время я молча отгонял эту мысль. Это было слишком грандиозно. И все же....

Огромные, смутные мысли родились во мне. Внезапно я почувствовал себя ужасно обнаженным. И ужасная Близость потрясла меня.

И Небеса ...! Это была иллюзия?

Мои мысли приходили и уходили, беспорядочно. Море Сна - и она! Небеса.… Я одним прыжком вернулся в настоящее. Откуда-то из пустоты позади меня вылетело огромное темное тело — огромное и безмолвное. Это была мертвая звезда, несущаяся вперед, к месту захоронения звезд. Он пронесся между мной и Центральными Солнцами, заслоняя их от моего зрения и погружая меня в непроницаемую ночь.

Прошла целая вечность, и я снова увидел фиолетовые лучи. Спустя долгое время — должно быть, прошла целая вечность — в небе впереди появилось круглое свечение, и я увидел край удаляющейся звезды, темнеющий на его фоне. Таким образом, я знал, что она приближается к Центральным Солнцам. Вскоре я увидел яркое кольцо Зеленого Солнца, отчетливо выделявшееся на фоне ночи - звезда перешла в тень Мертвого Солнца. После этого я просто ждал. Странные годы тянулись медленно, и я все время пристально наблюдал.

То, чего я ожидал, наконец произошло — внезапно, ужасно. Огромная вспышка ослепительного света. Струящийся поток белого пламени через темную пустоту. Какое—то неопределенное время он парил наружу - гигантский огненный гриб. Он перестал расти. Затем, по прошествии времени, он начал медленно опускаться назад. Теперь я увидел, что он исходил из огромного светящегося пятна недалеко от центра Темного Солнца. Могучее пламя все еще вырывалось наружу. И все же, несмотря на свои размеры, могила звезды была не более чем сиянием Юпитера на поверхности океана по сравнению с непостижимой массой Мертвого Солнца.

Здесь я могу еще раз заметить, что никакие слова никогда не передадут воображению огромную массу двух Центральных Солнц.

XXII

ТЕМНАЯ ТУМАННОСТЬ

Годы растворились в прошлом, столетия, эоны. Свет раскаленной звезды стал яростно-красным.

Позже я увидел темную туманность — сначала неосязаемое облако справа от меня. Оно неуклонно разрасталось, превратившись в сгусток черноты в ночи. Сколько я наблюдал, сказать невозможно; ибо время, по нашему счету, ушло в прошлое. Оно приближалось, бесформенное чудовище тьмы — огромное. Казалось, оно сонно скользит сквозь ночь — настоящий адский туман. Медленно он приблизился и исчез в пустоте между мной и Центральными Солнцами. Это было так, как будто перед моим взором опустился занавес. Странная дрожь страха охватила меня, и меня охватило новое чувство удивления.

Зеленые сумерки, царившие столько миллионов лет, теперь уступили место непроницаемому мраку. Не двигаясь, я огляделся вокруг. Прошло столетие, и мне показалось, что я время от времени замечаю тусклые отблески красного, проходящие мимо меня с интервалами.

Я пристально всмотрелся, и вскоре мне показалось, что я вижу круглые массы, которые казались грязно-красными, в затянутой облаками черноте. Казалось, они вырастают из туманной мглы. Прошло некоторое время, и они стали более отчетливыми для моего привычного зрения. Теперь я мог видеть их с достаточной отчетливостью — красноватые сферы, похожие по размеру на светящиеся шары, которые я видел так давно.

Они постоянно проплывали мимо меня. Постепенно мной овладело странное беспокойство. Я осознал растущее чувство отвращения и страха. Оно было направлено против этих мимолетных сфер и, казалось, было порождено интуитивным знанием, а не какой-либо реальной причиной.

Некоторые из проплывающих мимо шаров были ярче других; и именно из одного из них внезапно выглянуло лицо. Лицо, по очертаниям человеческое, но настолько искаженное горем, что я в ужасе уставился на него. Я не думал, что есть такая печаль, какую я увидел там. Я ощутил еще большее чувство боли, когда увидел, что глаза, которые так дико сверкали, были незрячими. Я видел это еще некоторое время; затем оно ушло дальше, в окружающий мрак. После этого я увидел других — все с выражением безнадежной печали; и слепые.

Прошло много времени, и я осознал, что нахожусь ближе к сферам, чем раньше. При этих словах мне стало не по себе, хотя я меньше боялся этих странных шариков, чем до того, как увидел их печальных обитателей, ибо сочувствие умерило мой страх.

Позже не осталось никаких сомнений, что меня несло ближе к красным сферам, и вскоре я поплыл среди них. Через некоторое время я почувствовал, что один из них приближается ко мне. Я был не в силах свернуть с его пути. Казалось, через минуту это было на мне, и я погрузился в темно-красный туман. Он рассеялся, и я в замешательстве уставился на необъятную Равнину Безмолвия. Он выглядел точно так же, как я увидел его в первый раз. Я неуклонно продвигался вперед по его поверхности. Далеко впереди сияло огромное кроваво-красное кольцо25, которое освещало это место. Повсюду вокруг царила необычайная пустынная тишина, которая так поразила меня во время моих предыдущих скитаний по ее суровости.

Вскоре я увидел, поднимаясь в красноватый сумрак, далекие вершины могучего горного амфитеатра, где неисчислимые века назад мне было показано мое первое видение ужасов, лежащих в основе многих вещей; и где, огромная и безмолвная, под наблюдением тысячи немых богов, стоит точная копия этого дома тайн — этого дома, который, на моих глазах, поглотил адский огонь, прежде чем земля поцеловала солнце и исчезла навсегда.

Хотя я мог видеть гребни гор-амфитеатров, все же прошло немало времени, прежде чем стали видны их нижние части. Возможно, это было связано со странной, красноватой дымкой, которая, казалось, прилипла к поверхности Равнины. Однако, как бы то ни было, наконец-то я их увидел.

Спустя еще некоторое время я подошел так близко к горам, что они, казалось, нависали надо мной. Вскоре я увидел огромную расщелину, разверзшуюся передо мной, и меня занесло в нее; без моей воли с моей стороны.

Позже я вышел на широкую арену. Там, на видимом расстоянии около пяти миль, стоял Дом, огромный, чудовищный и безмолвный, расположенный в самом центре этого колоссального амфитеатра. Насколько я мог видеть, он никоим образом не изменился, но выглядел так, словно я видел его только вчера. Вокруг мрачные, темные горы хмуро взирали на меня из своего величественного безмолвия.

Далеко справа от меня, высоко среди неприступных вершин, вырисовывалась огромная туша великого бога-Зверя. Поднявшись еще выше, я увидел отвратительную фигуру ужасной богини, возвышавшуюся в красном мраке на тысячи саженей надо мной. Слева я разглядел чудовищную Безглазую Тварь, серую и непроницаемую. Еще дальше, полулежа на высоком выступе, виднелась мертвенно-бледная Фигура Упыря — всплеск зловещего цвета среди темных гор.

Медленно я двинулся по огромной арене — словно парил. По пути я различал смутные очертания многих других притаившихся Ужасов, населявших эти высочайшие высоты.

Постепенно я приблизился к Дому, и мои мысли перенеслись назад, в бездну лет. Я вспомнил ужасающий Призрак этого Места. Прошло немного времени, и я увидел, что меня несет прямо к огромной массе этого безмолвного здания.

Примерно в это же время я каким-то безразличным образом осознал растущее чувство оцепенения, которое лишило меня страха, который я должен был бы испытывать при приближении к этой устрашающей Куче. Как бы то ни было, я смотрел на это спокойно — примерно так, как человек смотрит на бедствие сквозь пелену табачного дыма.

Через некоторое время я подошел к Дому так близко, что смог различить многие его детали. Чем дольше я смотрел, тем больше укреплялся в своих давних впечатлениях о его полном сходстве с этим странным домом. Кроме его огромных размеров, я не мог найти ничего непохожего.

Внезапно, пока я смотрел, меня охватило чувство великого изумления. Я оказался напротив той части, где находится наружная дверь, ведущая в кабинет. Там, прямо поперек порога, лежал большой кусок облицовочного камня, идентичный — за исключением размера и цвета — тому куску, который я выбил в схватке с существами из Ямы.

Я подплыл ближе, и мое изумление возросло, когда я заметил, что дверь была частично сорвана с петель, точно таким же образом, каким была взломана дверь моего кабинета в результате нападения Свиноподобных тварей. Это зрелище вызвало череду мыслей, и я начал смутно догадываться, что нападение на этот дом, возможно, имеет гораздо более глубокое значение, чем я до сих пор себе представлял. Я вспомнил, как давным-давно, в старые земные времена, я наполовину подозревал, что каким—то необъяснимым образом этот дом, в котором я живу, находится в контакте — если воспользоваться общепринятым термином - с тем другим огромным сооружением, стоящим далеко посреди той несравненной Равнины.

Теперь, однако, до меня начало доходить, что я лишь смутно представлял, что означало осуществление моего подозрения. Я начал понимать с более чем человеческой ясностью, что атака, которую я отразил, была каким-то необычным образом связана с нападением на это странное сооружение.

По странной непоследовательности мои мысли резко ушли от этого вопроса, чтобы с удивлением остановиться на необычном материале, из которого был построен Дом. Он был — как я уже упоминал ранее — глубокого зеленого цвета. И все же, теперь, когда я подошел к нему так близко, я заметил, что временами он колеблется, хотя и слабо — светится и гаснет, подобно парам фосфора, когда их растирают на руке в темноте.

Вскоре мое внимание отвлеклось от этого, когда я подошел к большому входу. Здесь я впервые испугался, потому что в одно мгновение огромные двери распахнулись, и я беспомощно проплыл между ними. Внутри все было чернотой, неосязаемой. В одно мгновение я переступил порог, и огромные двери бесшумно закрылись, запирая меня в этом лишенном света месте.

Некоторое время я, казалось, висел неподвижно, подвешенный в темноте. Затем я осознал, что снова двигаюсь; куда, я не мог сказать. Внезапно, далеко внизу, мне показалось, что я услышал приглушенный звук свиного смеха. Он стих, и наступившая тишина показалась мне наполненной ужасом.

Затем где-то впереди открылась дверь; сквозь нее просочилась белая дымка света, и я медленно вплыл в комнату, которая показалась мне странно знакомой. Внезапно раздался ошеломляющий, пронзительный шум, который оглушил меня. Я увидел размытую череду видений, пылающих перед моим взором. Мои чувства были ошеломлены на протяжении вечного мгновения. Затем моя способность видеть вернулась ко мне. Головокружительное, туманное ощущение прошло, и я ясно увидел.

XXIII

ПЕРЕЦ

Я снова сидел в своем кресле в этом старом кабинете. Мой взгляд блуждал по комнате. На минуту это приобрело странный, дрожащий вид — нереальный и невещественный. Это исчезло, и я увидел, что ничего никоим образом не изменилось. Я посмотрел в сторону крайнего окна — жалюзи были подняты.

Я, пошатываясь, поднялся на ноги. В этот момент мое внимание привлек легкий шум со стороны двери. Я взглянул в ее сторону. На короткий миг мне показалось, что ее осторожно закрывают. Я пригляделся и понял, что, должно быть, ошибся — она казалась плотно закрытой.

Приложив ряд усилий, я протопал к окну и выглянул наружу. Солнце только что взошло, освещая дикую природу садов. Наверное, с минуту я стоял и смотрел. Я смущенно провел рукой по лбу.

Вскоре, среди хаоса моих чувств, мне в голову пришла внезапная мысль; я быстро обернулся и позвал Пеппер. Ответа не было, и я, спотыкаясь, пересекла комнату, охваченная внезапным приступом страха. На ходу я попыталась произнести его имя, но мои губы онемели. Я подошел к столу и наклонился к нему, чувствуя, как сжимается мое сердце. Он лежал в тени стола, и я не мог отчетливо разглядеть его из окна. Теперь, когда я наклонился, у меня перехватило дыхание. Перца не было; вместо этого я потянулся к продолговатой кучке серой, похожей на пепел пыли ....

Должно быть, я оставался в этой полусогнутой позе несколько минут. Я был ошеломлен. Пеппер действительно перешла в страну теней.

XXIV

ШАГИ В САДУ

Пеппер мертва! Даже сейчас, временами, я, кажется, едва ли способен осознать, что это так. Прошло много недель с тех пор, как я вернулся из того странного и ужасного путешествия сквозь пространство и время. Иногда во сне я вижу это во сне и переживаю в воображении все те ужасные события. Когда я просыпаюсь, мои мысли сосредоточены на нем. То Солнце — те Солнца, были ли они действительно великими Центральными Солнцами, вокруг которых вращается вся вселенная, неведомые небеса? Кто скажет? И яркие шарики, вечно парящие в свете Зеленого Солнца! И Море Сна, по которому они плывут! Как все это невероятно. Если бы не Пеппер, я бы, даже после многих экстраординарных событий, свидетелем которых я стал, был склонен вообразить, что это был всего лишь гигантский сон. Кроме того, существует эта ужасная, темная туманность (с ее множеством красных сфер), всегда движущаяся в тени Темного Солнца, несущаяся по своей колоссальной орбите, вечно окутанная мраком. И лица, которые смотрели на меня! Боже, неужели они, и существует ли такое на самом деле?… Эта маленькая кучка серого пепла все еще лежит на полу моего кабинета. Я не позволю, чтобы к нему прикасались.

Временами, когда я бываю спокойнее, я задаюсь вопросом, что стало с внешними планетами Солнечной системы. Мне пришло в голову, что они, возможно, оторвались от притяжения солнца и унеслись в космос. Это, конечно, только предположение. Есть так много вещей, о которых я думаю.

Теперь, когда я пишу, позвольте мне отметить, что я уверен: вот-вот произойдет что-то ужасное. Прошлой ночью произошло нечто, что наполнило меня еще большим ужасом, чем страх перед Ямой. Я запишу это сейчас, и, если что-нибудь еще случится, постарайся сразу же записать это. У меня такое чувство, что в этом последнем деле есть нечто большее, чем во всех остальных. Я дрожу и нервничаю даже сейчас, когда пишу. Почему-то мне кажется, что смерть не так уж далека. Не то чтобы я боялся смерти — в том смысле, в каком она понимается. И все же в воздухе витает нечто, внушающее мне страх — неосязаемый, холодный ужас. Я почувствовал это прошлой ночью. Это было так:

Прошлой ночью я сидел здесь, в своем кабинете, и писал. Дверь, ведущая в сад, была приоткрыта. Временами слышался слабый металлический скрежет собачьей цепи. Она принадлежит собаке, которую я купил после смерти Пеппер. Я не потерплю ее в доме — только не после смерти Пеппер. Тем не менее, я почувствовал, что лучше иметь собаку в этом месте. Они замечательные существа.

Я был очень поглощен своей работой, и время пролетело незаметно. Внезапно я услышал тихий шум на дорожке, снаружи, в саду — пад, пад, пад, он удалялся с крадущимся, любопытным звуком. Быстрым движением я выпрямился и выглянул в открытую дверь. Снова послышался шум — пад, пад, пад. Казалось, он приближался. С легким чувством нервозности я вглядывался в сады, но ночь скрывала все.

Затем собака протяжно завыла, и я вздрогнул. Наверное, с минуту я пристально вглядывался, но ничего не мог расслышать. Немного погодя я взял ручку, которую отложил, и возобновил свою работу. Нервозность прошла, потому что я вообразил, что звук, который я слышал, был не чем иным, как собакой, разгуливающей вокруг своей конуры на длинной цепи.

Прошло, наверное, четверть часа; затем, совершенно неожиданно, собака завыла снова, причем с такой жалобной ноткой, что я вскочил на ноги, выронил перо и обмазал чернилами страницу, над которой работал.

‘ Будь проклята эта собака! - Пробормотал я, осознав, что натворил. Затем, едва я произнес эти слова, снова зазвучало это странное —пад, пад, пад". Это было ужасно близко — почти у двери, подумал я. Теперь я знал, что это не могла быть собака; цепь не позволяла ей подойти так близко.

Снова послышалось рычание собаки, и я подсознательно уловил в нем нотку страха.

Снаружи, на подоконнике, я увидела Типа, любимого кота моей сестры. Когда я посмотрела, он вскочил на ноги, его хвост заметно раздулся. Мгновение он стоял так; казалось, что он пристально смотрит на что-то в направлении двери. Затем он быстро начал пятиться вдоль подоконника, пока, достигнув стены в конце, не понял, что не может идти дальше. Там оно стояло, неподвижное, словно застывшее в позе необычайного ужаса.

Испуганный и озадаченный, я схватил палку из угла и бесшумно направился к двери, прихватив с собой одну из свечей. Я подошел к нему всего на несколько шагов, когда внезапно меня охватило странное чувство страха — страха, трепетного и реального; откуда, я не знал и почему. Чувство ужаса было так велико, что я, не теряя времени, попятился напрямик, пятясь и со страхом не сводя глаз с двери. Я бы многое отдал, чтобы броситься к нему, швырнуть его и отодвинуть засовы; потому что я починил и укрепил его, так что теперь он намного прочнее, чем когда-либо был. Как и Тип, я продолжал свое, почти бессознательное, продвижение назад, пока стена не подняла меня. При этих словах я нервно вздрогнул и с опаской огляделся. При этом мой взгляд на мгновение остановился на стойке с огнестрельным оружием, и я сделал шаг к ним, но остановился со странным чувством, что в них не будет необходимости. Снаружи, в саду, странно застонала собака.

Внезапно со стороны кошки раздался яростный, протяжный визг. Я судорожно взглянул в его сторону — что-то, светящееся и призрачное, окружило его и выросло перед моим взором. Она превратилась в светящуюся руку, прозрачную, с мерцающим над ней зеленоватым пламенем. Кот издал последний, ужасный кошачий вопль, и я увидел, как она задымилась и вспыхнула. У меня перехватило дыхание, и я прислонилась к стене. По той части окна расплылось пятно, зеленое и фантастическое. Это скрывало от меня предмет, хотя тусклые отблески огня просвечивали сквозь него. В комнату прокрался запах гари.

Пад, пад, пад — Кто-то прошел по садовой дорожке, и слабый запах плесени, казалось, проникал через открытую дверь и смешивался с запахом горелого.

Пес несколько мгновений молчал. Теперь я услышал, как он взвыл, резко, как будто от боли. Затем он затих, если не считать случайных приглушенных всхлипываний от страха.

Прошла минута; затем вдалеке хлопнула калитка на западной стороне сада. После этого ничего, даже собачьего скулежа.

Я, должно быть, простояла так несколько минут. Затем в мое сердце закрался проблеск мужества, и я в испуге бросилась к двери, распахнула ее и заперла на засов. После этого я целых полчаса сидел, беспомощно уставившись прямо перед собой.

Постепенно жизнь возвращалась ко мне, и я, пошатываясь, поднялся наверх, в постель.

Вот и все.

XXV

ТВАРЬ С АРЕНЫ

Сегодня рано утром я прошелся по садам, но нашел все как обычно. У двери я осмотрел дорожку в поисках следов; но и здесь не было ничего, что могло бы подсказать мне, снился мне прошлой ночью сон или нет.

Только когда я пришел поговорить с собакой, я обнаружил осязаемое доказательство того, что что-то действительно произошло. Когда я пришел в его конуру, он сидел внутри, забившись в угол, и мне пришлось уговаривать его, чтобы вытащить наружу. Когда, наконец, он согласился кончить, это было в странно испуганной и подавленной манере. Когда я похлопал его, мое внимание привлекло зеленоватое пятно на его левом боку. Осмотрев его, я обнаружил, что мех и кожа, по-видимому, были сожжены, потому что виднелась плоть, сырая и опаленная. Форма отметины была любопытной, напомнив мне отпечаток большого когтя или руки.

Я встал, задумавшись. Мой взгляд переместился на окно кабинета. Лучи восходящего солнца мерцали на дымчатом пятне в нижнем углу, заставляя его странно колебаться от зеленого к красному. Ах! это, несомненно, было еще одним доказательством; и внезапно ужасная вещь, которую я видел прошлой ночью, всплыла в моем сознании. Я снова посмотрел на собаку. Теперь я знал причину этой отвратительного вида раны у него на боку — я знал также, что то, что я видел прошлой ночью, было реальным событием. И меня охватил сильный дискомфорт. Перец! Совет! И теперь это бедное животное ...! Я снова взглянул на пса и заметил, что он зализывает свою рану.

‘ Бедняга! - пробормотал я и наклонился, чтобы погладить его по голове. При этих словах он вскочил на ноги, задумчиво обнюхивая и облизывая мою руку.

Вскоре я покинул его, у меня были другие дела, которыми нужно было заняться.

После ужина я снова пошел навестить его. Он казался спокойным и не желал покидать свою конуру. От моей сестры я узнала, что сегодня он отказался от всякой еды. Она казалась немного озадаченной, когда рассказала мне об этом, хотя совершенно не подозревала, чего следует опасаться.

День прошел без особых происшествий. После чая я снова пошел взглянуть на собаку. Он казался угрюмым и несколько беспокойным, но упорно оставался в своей конуре. Прежде чем запереть его на ночь, я отодвинул его конуру подальше от стены, чтобы сегодня вечером иметь возможность наблюдать за ней из маленького окошка. Мне пришла в голову мысль привести его в дом на ночь, но, поразмыслив, я решил оставить его снаружи. Не могу сказать, что дома стоит опасаться меньше, чем садов. Пеппер была в доме, и все же....

Сейчас два часа. С восьми я наблюдаю за питомником из маленького бокового окна в моем кабинете. Тем не менее, ничего не произошло, и я слишком устал, чтобы смотреть дальше. Я пойду спать....

Ночью я был неспокоен. Для меня это необычно, но к утру мне удалось поспать несколько часов.

Я встал рано и после завтрака навестил собаку. Она была тихой, но угрюмой и отказывалась покидать свою конуру. Жаль, что поблизости нет какого-нибудь лошадиного врача; я бы осмотрел бедное животное. Весь день он ничего не ел, но проявлял явное желание к воде — жадно лакал ее. Я почувствовал облегчение, заметив это.

Наступил вечер, и я нахожусь в своем кабинете. Я намерен следовать своему плану прошлой ночи и понаблюдать за питомником. Дверь, ведущая в сад, надежно заперта на засов. Я сознательно рад, что на окнах есть решетки ....

Ночь: Прошла полночь. Собака до сих пор хранила молчание. Через боковое окно слева от меня я могу смутно различить очертания конуры. Впервые собака шевелится, и я слышу звяканье ее цепи. Я быстро выглядываю наружу. Пока я смотрю, собака снова беспокойно шевелится, и я вижу маленькое пятно яркого света, исходящее изнутри конуры. Он исчезает; затем собака снова шевелится, и снова появляется отблеск. Я озадачен. Собака спокойна, и я отчетливо вижу светящийся предмет. Это отчетливо видно. В его форме есть что-то знакомое. На мгновение я задумываюсь; затем до меня доходит, что это похоже на четыре пальца руки. Как рука! И я помню контур той страшной раны на боку собаки. Должно быть, это та рана, которую я вижу. Ночью она светится — почему? Проходят минуты. Мой разум наполнен этой свежей вещью ....

Внезапно я слышу звук в саду. Как он пронизывает меня насквозь. Он приближается. Пад, пад, пад. Ощущение покалывания проходит по моему позвоночнику и, кажется, ползет по коже головы. Собака шевелится в своей конуре и испуганно скулит. Должно быть, он обернулся, потому что теперь я больше не вижу контуров его блестящей раны.

Снаружи в садах снова тихо, и я со страхом прислушиваюсь. Проходит минута, другая; затем я снова слышу звук шагов. Звук совсем близко, и кажется, что он приближается по посыпанной гравием дорожке. Звук на удивление размеренный и обдуманный. Он затихает за дверью; я поднимаюсь на ноги и стою неподвижно. От двери доносится легкий звук — медленно поднимают щеколду. В ушах у меня звучит пение, и я чувствую давление на голову —

Защелка с резким щелчком опускается в задвижку. Шум пугает меня снова; он ужасно действует на мои напряженные нервы. После этого я долго стою посреди все возрастающей тишины. Внезапно мои колени начинают дрожать, и мне приходится быстро сесть.

Проходит неопределенный период времени, и постепенно я начинаю избавляться от чувства ужаса, которое овладело мной. И все же я продолжаю сидеть. Кажется, я потерял способность двигаться. Я странно устал и склонен ко сну. Мои глаза открываются и закрываются, и вскоре я обнаруживаю, что засыпаю и просыпаюсь урывками.

Некоторое время спустя я сонно осознаю, что одна из свечей оплывает. Когда я снова просыпаюсь, он уже погас, и в комнате очень темно при свете единственного оставшегося пламени. Полумрак меня мало беспокоит. Я утратил это ужасное чувство страха, и, кажется, моим единственным желанием является сон — уснуть.

Внезапно, хотя вокруг нет шума, я просыпаюсь — совершенно проснулся. Я остро ощущаю близость какой-то тайны, какого-то подавляющего Присутствия. Сам воздух, кажется, пропитан ужасом. Я сижу, съежившись, и просто внимательно прислушиваюсь. По-прежнему ни звука. Сама природа кажется мертвой. Затем гнетущую тишину нарушает негромкий жуткий вой ветра, который проносится вокруг дома и затихает вдали.

Я позволяю своему взгляду блуждать по полуосвещенной комнате. У больших часов в дальнем углу темная высокая тень. На короткое мгновение я испуганно смотрю на него. Затем я вижу, что это ерунда, и на мгновение испытываю облегчение.

В последующее время в моем мозгу мелькает мысль: почему бы не покинуть этот дом — этот дом тайны и ужаса? Затем, словно в ответ, перед моим взором возникает видение чудесного Моря Сна, — моря Сна, где нам с ней было позволено встретиться после долгих лет разлуки и печали; и я знаю, что останусь здесь, что бы ни случилось.

Через боковое окно я замечаю мрачную черноту ночи. Мой взгляд блуждает по комнате, останавливаясь то на одном темном предмете, то на другом. Внезапно я поворачиваюсь и смотрю на окно справа от меня; при этом я учащенно дышу и наклоняюсь вперед, испуганно глядя на что-то за окном, но близко к решетке. Я смотрю на огромную, туманную свиную морду, над которой колеблется яркое пламя зеленоватого оттенка. Это Существо с арены. С дрожащего рта, кажется, непрерывно капает фосфоресцирующая жидкость. Глаза смотрят прямо в комнату с непроницаемым выражением. Таким образом, я сижу неподвижно.

Существо начало двигаться. Оно медленно поворачивается в мою сторону. Его лицо поворачивается ко мне. Оно видит меня. Два огромных, нечеловечески человеческих глаза смотрят на меня сквозь полумрак. Я холодею от страха, но даже сейчас я остро осознаю и замечаю, каким-то неуместным образом, что далекие звезды заслонены массой гигантского лица.

Новый ужас охватил меня. Я поднимаюсь со стула без малейшего намерения. Я вскакиваю на ноги, и что-то толкает меня к двери, ведущей в сад. Я хочу остановиться, но не могу. Какая-то непреложная сила противостоит моей воле, и я медленно иду вперед, не желая и сопротивляясь. Мой взгляд беспомощно облетает комнату и останавливается на окне. Огромная свиноподобная морда исчезла, и я снова слышу это крадущееся "пад, пад, пад". Он останавливается за дверью — дверью, к которой меня подталкивают....

Наступает короткая, напряженная тишина; затем раздается звук. Это скрежет медленно поднимаемой щеколды. При этих словах меня охватывает отчаяние. Я не продвинусь больше ни на шаг. Я прилагаю огромные усилия, чтобы вернуться; но это так, как если бы я упирался спиной в невидимую стену. Я громко стону в агонии от страха, и звук моего голоса пугает. Снова раздается этот хрип, и я холодно вздрагиваю. Я пытаюсь — да, борюсь и сопротивляюсь, сдерживаюсь, отступаю; но это бесполезно ....

Я стою у двери и машинально наблюдаю, как моя рука тянется вперед, чтобы отодвинуть самый верхний засов. Это происходит совершенно помимо моей воли. Как только я протягиваю руку к засову, дверь сильно сотрясается, и я чувствую тошнотворный запах заплесневелого воздуха, который, кажется, проникает внутрь через щели в дверном проеме. Я отодвигаю затвор, медленно, пока что тупо сражаясь. Он со щелчком выходит из гнезда, и я начинаю отчаянно трястись. Есть еще два; один у основания двери; другой, массивный, расположен примерно посередине.

Наверное, с минуту я стою, безвольно свесив руки по бокам. Желание возиться с дверными запорами, кажется, исчезло. Внезапно у моих ног раздается внезапный скрежет железа. Я быстро смотрю вниз и с невыразимым ужасом понимаю, что моя нога отодвигает нижний засов. Ужасное чувство беспомощности охватывает меня.… Засов выходит из захвата с легким звоном, и я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги, хватаясь за большой центральный засов, чтобы не упасть. Проходит минута, вечность; затем другая — Боже мой, помоги мне! Меня заставляют работать над последним креплением. Я не буду! Лучше умереть, чем открыться Ужасу, который находится по ту сторону двери. Неужели нет выхода ...? Боже, помоги мне, я наполовину выдернул засов из гнезда! Мои губы издают хриплый крик ужаса, засов уже отодвинут на три части, а мои бессознательные руки все еще движутся навстречу моей гибели. Всего лишь кусочек стали между моей душой и Этим. Дважды я вскрикиваю в высшей агонии моего страха; затем, с безумным усилием, я отрываю свои руки. Мои глаза, кажется, ослепли. Огромная тьма опускается на меня. Природа пришла мне на помощь. Я чувствую, как у меня подгибаются колени. Раздается громкий, быстрый стук в дверь, и я падаю, падаю ....

Я, должно быть, пролежал так, по крайней мере, пару часов. Когда я прихожу в себя, я осознаю, что вторая свеча догорела, и в комнате почти полная темнота. Я не могу подняться на ноги, потому что мне холодно, и меня сотрясают ужасные судороги. И все же мой разум ясен, и я больше не испытываю напряжения от этого нечестивого влияния.

Осторожно я встаю на колени и нащупываю центральный засов. Я нахожу его и надежно вставляю обратно в гнездо; затем в то, что находится внизу двери. К этому времени я в состоянии подняться на ноги и, таким образом, мне удается закрепить крепление наверху. После этого я снова опускаюсь на колени и крадусь между мебелью в направлении лестницы. Делая это, я оказываюсь в безопасности от наблюдения из окна.

Я дохожу до противоположной двери и, выходя из кабинета, бросаю нервный взгляд через плечо в сторону окна. Снаружи, в ночи, мне кажется, я улавливаю проблеск чего-то неосязаемого; но это может быть всего лишь фантазией. Затем я оказываюсь в коридоре и на лестнице.

Добравшись до своей спальни, я забираюсь в постель, как есть, полностью одетая, и натягиваю на себя одеяло. Там, спустя некоторое время, я начинаю понемногу обретать уверенность в себе. Заснуть невозможно, но я благодарен за дополнительное тепло постельного белья. В настоящее время я пытаюсь обдумать события прошедшей ночи; но, хотя я не могу заснуть, я нахожу, что пытаться мыслить последовательно бесполезно. Мой мозг кажется на удивление пустым.

Ближе к утру я начинаю беспокойно ворочаться. Я не могу успокоиться и через некоторое время встаю с кровати и начинаю мерить шагами пол. Зимний рассвет начинает проникать сквозь окна и показывает неприкрытый дискомфорт старой комнаты. Странно, что за все эти годы мне ни разу не приходило в голову, насколько унылым на самом деле является это место. И так проходит время.

Откуда-то снизу до меня доносится звук. Я подхожу к двери спальни и прислушиваюсь. Это Мэри, хлопочущая на огромной старой кухне, готовящая завтрак. Я не испытываю особого интереса. Я не голоден. Однако мои мысли по-прежнему сосредоточены на ней. Как мало странные события в этом доме, кажется, беспокоят ее. За исключением случая с существами из Ямы, она, казалось, не замечала ничего необычного. Она стара, как и я; но как мало у нас общего друг с другом. Это потому, что у нас нет ничего общего; или только потому, что, будучи старыми, мы меньше заботимся об обществе, чем о тишине? Эти и другие вопросы проносятся у меня в голове, пока я медитирую; и помогают на некоторое время отвлечь мое внимание от гнетущих мыслей этой ночи.

Через некоторое время я подхожу к окну и, открыв его, выглядываю наружу. Солнце уже поднялось над горизонтом, и воздух, хотя и холодный, сладкий и бодрящий. Постепенно мой мозг проясняется, и на какое-то время ко мне приходит чувство безопасности. Немного повеселевший, я спускаюсь по лестнице и выхожу в сад, чтобы взглянуть на собаку.

Когда я подхожу к конуре, меня встречает та же заплесневелая вонь, которая напала на меня у двери прошлой ночью. Избавившись от минутного чувства страха, я зову собаку, но она не обращает на это внимания, и, позвав еще раз, я бросаю в конуру небольшой камень. При этих словах он беспокойно шевелится, и я снова выкрикиваю его имя, но не подхожу ближе. Вскоре выходит моя сестра и присоединяется ко мне, пытаясь выманить его из конуры.

Через некоторое время бедное животное поднимается и ковыляет, странно пошатываясь. При дневном свете оно стоит, раскачиваясь из стороны в сторону и глупо моргая. Я смотрю и замечаю, что ужасная рана больше, намного больше и, кажется, имеет белесый грибовидный вид. Моя сестра делает движение, чтобы приласкать его, но я удерживаю ее и объясняю, что, по-моему, будет лучше не подходить к нему слишком близко в течение нескольких дней, поскольку невозможно сказать, что с ним может быть не так, и следует соблюдать осторожность.

Минуту спустя она уходит от меня, возвращаясь с миской, полной каких-то объедков. Это она кладет на землю, рядом с собакой, и я толкаю это так, чтобы он мог дотянуться, с помощью ветки, отломанной от одного из кустов. И все же, хотя мясо должно было бы быть соблазнительным, он не обращает на это внимания и удаляется в свою конуру. В его сосуде для питья все еще есть вода, поэтому, поговорив несколько минут, мы возвращаемся в дом. Я вижу, что моя сестра очень озадачена тем, что случилось с животным; и все же было бы безумием даже намекать ей на правду.

День незаметно проходит, и наступает ночь. Я решил повторить свой вчерашний эксперимент. Я не могу сказать, что это мудрость, но мое решение принято. Тем не менее, однако, я принял меры предосторожности, ибо вбил крепкие гвозди с обратной стороны каждого из трех засовов, которыми заперта дверь, ведущая из кабинета в сад. Это, по крайней мере, предотвратит повторение опасности, которой я подвергся прошлой ночью.

Примерно с десяти до половины третьего я наблюдаю; но ничего не происходит; и, наконец, я, спотыкаясь, бреду в постель, где вскоре засыпаю.

XXVI

СВЕТЯЩЕЕСЯ ПЯТНЫШКО

Я внезапно просыпаюсь. Все еще темно. Я переворачиваюсь раз или два, пытаясь снова заснуть; но я не могу заснуть. У меня слегка побаливает голова; и мне то жарко, то холодно. Через некоторое время я отказываюсь от попытки и протягиваю руку за спичками. Я зажгу свечу и немного почитаю; возможно, через некоторое время я смогу заснуть. Несколько мгновений я иду ощупью; затем моя рука касается шкатулки; но, когда я открываю ее, я вздрагиваю, увидев фосфоресцирующее огненное пятнышко, сияющее в темноте. Я протягиваю другую руку и прикасаюсь к нему. Он у меня на запястье. С чувством смутной тревоги я поспешно зажигаю свет и смотрю, но ничего не вижу, кроме крошечной царапины.

‘ Подумать только! - Бормочу я со вздохом облегчения. Затем спичка обжигает мне палец, и я быстро роняю ее. Пока я шарю в поисках другого, предмет снова сияет. Теперь я знаю, что это не фантазия. На этот раз я зажигаю свечу и осматриваю место более внимательно. Вокруг царапины небольшое зеленоватое пятно. Я озадачен и обеспокоен. Затем мне приходит в голову мысль. Я помню утро после появления этой Штуковины. Я помню, что собака лизнула мою руку. Это была та самая, с царапиной на ней; хотя до сих пор я даже не осознавал этого унижения. Меня охватил ужасный страх. Это проникает в мой мозг — собачья рана, светящаяся ночью. С ошеломленным чувством я сажусь на край кровати и пытаюсь думать; но не могу. Мой мозг, кажется, оцепенел от ужаса перед этим новым страхом.

Время течет незаметно. Однажды я просыпаюсь и пытаюсь убедить себя, что ошибаюсь; но это бесполезно. В глубине души я не сомневаюсь.

Час за часом я сижу в темноте и тишине и безнадежно дрожу....

День пришел и ушел, и снова наступила ночь.

Сегодня рано утром я застрелил собаку и закопал ее в кустах. Моя сестра поражена и напугана, но я в отчаянии. К тому же, так даже лучше. Отвратительный нарост почти скрыл левую сторону. И я — место на моем запястье заметно увеличилось. Несколько раз я ловил себя на том, что бормочу молитвы — мелочи, которым научился в детстве. Боже, Всемогущий Боже, помоги мне! Я сойду с ума.

Шесть дней, и я ничего не ел. Уже ночь. Я сижу в своем кресле. О Боже! Интересно, испытывал ли кто-нибудь когда-нибудь тот ужас жизни, который познал я? Я окутан ужасом. Я постоянно чувствую жжение от этого ужасного нароста. Она покрыла всю мою правую руку и бок и начинает подниматься по шее. Завтра она разъест мое лицо. Я превращусь в ужасную массу живого разложения. Спасения нет. И все же мне пришла в голову мысль, рожденная видом оружейной стойки в другом конце комнаты. Я посмотрел еще раз — с самым странным чувством. Мысль овладевает мной. Боже, Ты знаешь, Ты должен знать, что смерть лучше, да, лучше в тысячу раз, чем Это. Это! Иисус, прости меня, но я не могу жить, не могу, не могу! Я не смею! Мне уже ничем нельзя помочь — ничего другого не остается. Это, по крайней мере, избавит меня от этого последнего ужаса ....

Мне кажется, я, должно быть, задремала. Я очень слаба и, о! такая несчастная, такая несчастная и усталая—усталая. Шелест бумаги напрягает мой мозг. Мой слух кажется неестественно острым. Я немного посижу и подумаю....

Тише! Я слышу что—то внизу, в подвалах. Это скрип. Боже мой, это открывается огромная дубовая дверь. Что может это делать? Скрип моей ручки оглушает меня.… Я должен прислушаться.… На лестнице слышны шаги; странные мягкие шаги, которые поднимаются и приближаются.… Иисус, будь милостив ко мне, старому человеку. Что-то возится с дверной ручкой. О Боже, помоги мне сейчас! Иисус, Дверь открывается — медленно. Что—то...

Вот и все.26

XXVII

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Я отложил Рукопись и взглянул на Тоннисона: он сидел, уставившись в темноту. Я подождал минуту, потом заговорил.

“ Ну? - Спросил я.

Он медленно повернулся и посмотрел на меня. Казалось, его мысли унеслись куда-то вдаль.

- Он был сумасшедшим? - спросил я. - Спросила я и кивком указала на MS.

Какое-то время Тоннисон смотрел на меня невидящим взглядом; затем к нему вернулось самообладание, и внезапно он понял мой вопрос.

- Нет! - сказал он.

Я открыл рот, чтобы высказать противоречивое мнение, ибо мое чувство здравомыслия не позволяло мне воспринимать эту историю буквально; затем я снова закрыл их, ничего не сказав. Каким-то образом уверенность в голосе Тоннисона затронула мои сомнения. Я сразу почувствовал себя менее уверенным, хотя пока еще ни в чем не был убежден.

После нескольких минут молчания Тоннисон чопорно поднялся и начал раздеваться. Казалось, ему не хотелось разговаривать, поэтому я ничего не сказал, но последовал его примеру. Я устал, хотя все еще был полон воспоминаний о только что прочитанной истории.

Каким-то образом, когда я завернулся в свои одеяла, в мой разум закралось воспоминание о старых садах, какими мы их видели. Я вспомнил странный страх, который это место вызвало в наших сердцах; и во мне росло убеждение, что Тоннисон был прав.

Мы поднялись очень поздно — почти в полдень, потому что большую часть ночи провели за чтением рукописи

Тоннисон был раздражен, и я чувствовал себя не в своей тарелке. День был несколько унылый, и в воздухе чувствовалась прохлада. Ни с одной из наших сторон не было упоминания о рыбалке. Мы поужинали, а после этого просто сидели и курили в тишине.

Вскоре Тоннисон попросил рукопись; я вручил ее ему, и он провел большую часть дня, перечитывая ее в одиночестве.

Именно в то время, когда он был таким образом занят, мне пришла в голову мысль:

“ Что ты скажешь, если еще раз взглянешь на—? Я кивнул вниз по течению.

Тоннисон поднял голову. “Ничего!” - резко ответил он; и почему-то я почувствовала не столько раздражение, сколько облегчение от его ответа.

После этого я оставил его в покое.

Незадолго до чаепития он с любопытством посмотрел на меня.

“Извини, старина, если я только что был с тобой немного резок” (действительно, только что! последние три часа он не произносил ни слова) “но я бы не пошел туда снова, - и он указал головой, - ни за что, что вы могли бы мне предложить. Тьфу!” - и он изложил историю человеческого ужаса, надежды и отчаяния.

На следующее утро мы встали рано и отправились на наше обычное плавание: мы частично стряхнули с себя депрессию предыдущего дня; и поэтому, покончив с завтраком, взяли удочки и провели день за нашим любимым видом спорта.

После этого дня мы вовсю наслаждались нашим отпуском, хотя оба с нетерпением ждали приезда нашего водителя, потому что нам не терпелось узнать у него, а через него и у жителей крошечной деревушки, может ли кто-нибудь из них сообщить нам информацию об этом странном саде, одиноко раскинувшемся в самом сердце почти незнакомой местности.

Наконец, настал день, в который мы ожидали, что водитель заедет за нами. Он пришел рано, когда мы еще лежали в постелях, и первое, что мы узнали, это то, что он стоял у входа в палатку и спрашивал, хорошо ли мы порезвились. Мы ответили утвердительно; а затем оба вместе, почти на одном дыхании, задали вопрос, который больше всего занимал наши умы: знает ли он что-нибудь о старом саде, большой яме и озере, расположенных в нескольких милях отсюда, вниз по реке; также, слышал ли он когда-нибудь о большом доме поблизости?

Нет, он не знал и не слышал; и все же, стоп, до него когда-то дошли слухи о большом старом доме, одиноко стоящем в глуши; но, если он правильно помнил, это было место, отданное феям; или, если это было не так, он был уверен, что в нем было что-то “странное”; и, в любом случае, он ничего не слышал об этом очень долгое время — с тех пор, как был совсем паутинкой. Нет, он не мог вспомнить ничего особенного об этом; на самом деле, он не знал, что помнит что-либо “вообще, совсем”, пока мы его не расспросили.

“Послушайте, - сказал Тоннисон, обнаружив, что это все, что он мог нам сказать, - просто прогуляйтесь по деревне, пока мы одеваемся, и, если сможете, выясните что-нибудь”.

Неприметно отсалютовав, мужчина отправился по своему поручению, а мы поспешили переодеться, после чего начали готовить завтрак.

Мы как раз садились за стол, когда он вернулся.

“Ленивый диввилс всегда в постели, сор”, - сказал он, повторив приветствие и оценивающим взглядом окинув лакомства, разложенные на нашем сундуке с провизией, который мы использовали как стол.

“Ну что ж, садись, - ответил мой друг, - и поешь с нами”. Что мужчина и сделал без промедления.

После завтрака Тоннисон снова отослал его с тем же поручением, а мы тем временем сидели и курили. Его не было около трех четвертей часа, а когда он вернулся, было очевидно, что он что-то выяснил. Оказалось, что он разговорился со старым деревенским жителем, который, вероятно, знал о странном доме больше — хотя и достаточно мало — чем любой другой человек из живущих.

Суть этого знания заключалась в том, что во времена молодости "древнего человека“ — и бог знает, как давно это было — в центре садов стоял большой дом, от которого теперь остался только этот фрагмент руин. Этот дом долгое время пустовал; за много лет до его — древнего человека — рождения. Жители деревни избегали этого места, как до них его избегали их отцы. О нем много чего говорили, и все были от зла. Никто никогда не приближался к нему ни днем, ни ночью. В деревне это было синонимом всего нечестивого и ужасного.

И вот, однажды, мужчина, незнакомец, проехал через деревню и свернул вниз по реке, в направлении Дома, как его всегда называли жители деревни. Несколько часов спустя он поехал обратно по дороге, по которой приехал, в сторону Ардрахана. Затем в течение трех месяцев или около того о нем ничего не было слышно. По истечении этого времени он появился снова, но теперь его сопровождали пожилая женщина и большое количество ослов, нагруженных различными предметами. Они прошли через деревню, не останавливаясь, и направились прямо по берегу реки в направлении Дома.

С тех пор никто, кроме человека, которого они наняли для ежемесячной доставки предметов первой необходимости из Ардрахана, никогда не видел ни одного из них; а его самого никто никогда не заставлял заговорить; очевидно, ему хорошо заплатили за его труды.

Годы текли своим чередом, достаточно безоблачно, в этой маленькой деревушке; мужчина регулярно совершал свои ежемесячные поездки.

Однажды он, как обычно, явился по своему обычному делу. Он прошел через деревню, не обменявшись с жителями более чем угрюмым кивком, и направился к Дому. Обычно он отправлялся в обратный путь вечером. Однако на этот раз он снова появился в деревне несколько часов спустя в необычайном возбуждении и с поразительной информацией о том, что Дом полностью исчез и что на том месте, где он стоял, теперь зияет огромная яма.

Эта новость, по-видимому, настолько возбудила любопытство жителей деревни, что они преодолели свои страхи и массово направились к месту происшествия. Там они нашли все, как и описал перевозчик.

Это было все, что мы смогли узнать. Об авторе рукописи, кем он был и откуда взялся, мы никогда не узнаем.

Его личность, как он, кажется, и желал, похоронена навсегда.

В тот же день мы покинули одинокую деревню Крайтен. С тех пор мы там ни разу не были.

Иногда во сне я вижу эту огромную яму, окруженную со всех сторон дикими деревьями и кустарниками. И шум воды поднимается все выше и сливается — во сне — с другими, более тихими звуками; в то время как над всем этим нависает вечная пелена брызг.

ГОРЕ27

Яростный голод царит в моей груди,

Мне и в голову не приходило, что весь этот мир,

Раздавленный в руке Божьей, мог бы уступить

Такая горькая суть волнений,

Такая боль, какую сейчас причинила Скорбь

Из его ужасного сердца, незапечатанного!

Каждый прерывистый вдох - всего лишь крик,

Удары моего сердца отзываются агонией,

И во всем моем мозгу только одна мысль

Этого я больше никогда в жизни не сделаю

(Сохранить в памяти)

Касаюсь руки тебя, которая теперь ничто!

Сквозь всю пустоту ночи Я ищу,

Так безмолвно взываю к тебе;

Но тебя нет; и необъятный трон ночи

Становится грандиозной церковью

Со звездными колокольчиками, преклоняющими ко мне колени

Кто во всем космосе самый одинокий!

Изголодавшийся, я ползу к берегу,

Возможно , меня ждет какое-то утешение

Из вечного сердца старого моря;

Но вот! из всей торжественной глубины,

Далекие таинственные голоса

Кажется, ты спрашиваешь, почему мы врозь!

“Куда бы я ни пошел, я один"

Который когда-то, благодаря тебе, владел всем миром.

Моя грудь - это сплошная неистовая боль

За то, что было, а теперь летает

В пустоту , куда швыряется жизнь

Где нет всего и не будет снова!

ЛОДКИ “ГЛЕН КЭРРИГ”

Это рассказ об их приключениях в странных местах Земли после того, как добрый корабль "Глен Кэрриг" затонул, налетев на скрытую скалу в неизвестных морях южнее. Как рассказал Джон Уинтерстроу, джентльмен, своему сыну Джеймсу Уинтерстроу в 1757 году и как он очень правильно и разборчиво записал в рукописи.

МАДРЕ МИА

Люди могут сказать, что ты уже немолод

И все же для меня твоя юность была вчерашним днем,

Вчерашний день, который кажется

Все еще присутствует в моих снах.

Ах! как пролетели над тобой годы

Их мягкие мантильи серого цвета.

И даже для них ты не слишком стар;

Как ты могла! Твои волосы

Едва ли утратил свою глубокую древнюю славную темноту:

На твоем лице почти нет морщин. Никаких отметин

Разрушает его спокойную безмятежность. Как золото

Вечернего света, когда ветры почти не шевелятся,

Душевный свет твоего лица чист, как молитва.

Я

Страна одиночества

Итак, мы провели в лодках пять дней и за все это время не обнаружили земли. Затем, утром шестого дня, раздался крик боцмана, командовавшего спасательной шлюпкой, что вдали по левому борту по нашему носу что-то, возможно, земля; но это было очень низко, и никто не мог сказать, была ли это земля или всего лишь утреннее облако. И все же, поскольку в наших сердцах зародилась надежда, мы устало потянулись к нему и примерно через час обнаружили, что это действительно побережье какой-то плоской страны.

Затем, может быть, немного позже полудня, мы подошли к нему так близко, что могли с легкостью различать, какая земля лежит за берегом, и таким образом обнаружили, что это отвратительная равнина, более пустынная, чем я мог себе представить. Кое-где она, казалось, была покрыта зарослями причудливой растительности; хотя, были ли это небольшие деревья или большие кусты, я не имел возможности определить; но одно я знаю точно: они не были похожи ни на что, что я когда-либо видел прежде.

Столько всего этого я собрал, пока мы медленно плыли вдоль берега в поисках отверстия, через которое мы могли бы пройти внутрь, на сушу; но прошло немало времени, прежде чем мы наткнулись на то, что искали. И все же, в конце концов, мы нашли его — ручей со склизкими берегами, который оказался устьем большой реки, хотя мы всегда говорили о нем как о ручье. Мы вошли в нее и не очень быстро двинулись вверх по ее извилистому руслу; продвигаясь вперед, мы осматривали низкие берега по обе стороны, возможно, там могло быть какое—нибудь место, где мы могли бы высадиться; но мы ничего не нашли - берега состояли из мерзкой грязи, которая не поощряла нас опрометчиво высаживаться на них.

Теперь, проплыв на лодке примерно милю вверх по большому ручью, мы наткнулись на первую из тех растительности, которые я случайно заметил с моря, и здесь, находясь в нескольких десятках ярдов от нее, мы смогли лучше ее изучить. Таким образом, я обнаружил, что он действительно состоял в основном из какого-то дерева, очень низкого и чахлого, имевшего то, что можно было бы назвать нездоровым видом. Ветви этого дерева, как я понял, были причиной моей неспособности отличить его от куста, пока я не подошел к нему вплотную; потому что они становились тонкими и гладкими по всей своей длине и свисали до земли, будучи утяжелены одним большим, похожим на капусту растением, которое, казалось, прорастало из крайней верхушки каждого.

Вскоре, миновав этот заросли растительности, поскольку берега реки оставались очень низкими, я встал на отмель, благодаря чему получил возможность обозревать окружающую местность. Я обнаружил, что, насколько мог проникнуть мой взгляд, она во всех направлениях испещрена бесчисленными ручьями и заводями, причем некоторые из этих последних были очень обширны; и, как я уже упоминал ранее, повсюду местность была низменной — как будто это была огромная грязевая равнина; так что при взгляде на нее у меня возникало чувство уныния. Возможно, совершенно бессознательно, мой дух был повергнут в благоговейный трепет крайней тишиной всей окрестной местности; ибо во всей этой пустыне я не мог увидеть ни одного живого существа, ни птицы, ни растения, за исключением чахлых деревьев, которые действительно росли группами тут и там по всей земле, насколько я мог видеть.

Эта тишина, когда я полностью осознал ее, была еще более жуткой; ибо моя память подсказывала мне, что никогда прежде я не попадал в страну, где было так много тишины. Ничто не попалось мне на глаза — даже одинокая птица не парила на фоне тусклого неба; и до моего слуха не донеслось даже крика морской птицы — нет! ни кваканья лягушки, ни плеска рыбы. Это было так, как если бы мы попали в Страну Безмолвия, которую некоторые называют Страной Одиночества.

Прошло три часа, пока мы не переставали работать веслами, и мы больше не могли видеть моря; но нигде не было видно места, подходящего для наших ног, ибо повсюду нас окружала грязь, серая и черная, — поистине склизкая пустыня. И поэтому мы были вынуждены тянуть дальше в надежде, что в конце концов выйдем на твердую почву.

Затем, незадолго до захода солнца, мы перестали налегать на весла и приготовили скудный ужин из остатков наших припасов; и пока мы ели, я видел, как солнце опускается за пустоши, и немного отвлекся, наблюдая за причудливыми тенями, которые оно отбрасывало от деревьев на воду по левому борту; потому что мы остановились напротив зарослей. Насколько я помню, именно в это время до меня снова дошло, насколько безмолвна была земля; и хотя это было не плодом моего воображения, я заметил, что люди, как в нашей, так и в лодке боцмана, казались встревоженными из-за этого; никто не говорил иначе, как вполголоса, как будто боялись нарушить тишину.

И именно в это время, когда я испытывал благоговейный трепет перед таким одиночеством, пришло первое сообщение о жизни во всей этой дикой местности. Сначала я услышал его вдалеке, в глубине материка — это была странная, низкая, рыдающая нота, и ее взлеты и падения были похожи на рыдания одинокого ветра в огромном лесу. И все же ветра не было. Затем, в одно мгновение, он стих, и тишина на земле была устрашающей из-за контраста. И я огляделся вокруг, на людей, как в лодке, в которой я был, так и в той, которой командовал боцман; и ни один из них не был там, но держался в позе слушателя. Таким образом, прошла минута тишины, а затем один из мужчин рассмеялся, вызванный охватившей его нервозностью.

Боцман пробормотал ему, чтобы он замолчал, и в тот же миг снова раздались жалобные рыдания. И внезапно он прозвучал справа от нас, и его тут же как бы подхватило эхо, донесшееся откуда-то за нами, издалека, вверх по ручью. После этого я выбрался на отмель, намереваясь еще раз осмотреть местность вокруг нас; но берега ручья стали выше; более того, растительность служила ширмой, даже если бы мой рост и возвышение позволяли мне не обращать внимания на берега.

И вот, через некоторое время плач затих, и снова воцарилась тишина. Затем, когда мы сидели, ожидая, что может случиться дальше, Джордж, самый младший из подмастерьев, сидевший рядом со мной, дернул меня за рукав и обеспокоенным голосом спросил, знаю ли я что-нибудь о том, что может предвещать плач; но я покачал головой, сказав ему, что ничего не знаю, кроме его собственных; хотя, чтобы его утешить, я сказал, что, возможно, это из-за ветра. Тем не менее, при этих словах он покачал головой; ибо действительно, было ясно, что это не могло произойти по такой причине, потому что царило абсолютное спокойствие.

Едва я закончил свое замечание, как снова раздался печальный плач. Казалось, он доносился издалека вверх по ручью, и издалека вниз по ручью, и с суши между нами и морем. Он наполнил вечерний воздух своим скорбным воем, и я заметил, что в нем было странное рыдание, самое человеческое в своем отчаянном плаче. И это было так потрясающе, что никто из нас не произнес ни слова, ибо казалось, что мы прислушиваемся к плачу потерянных душ. А потом, пока мы со страхом ждали, солнце опустилось за край мира, и на нас опустились сумерки.

И теперь произошло еще более необычное событие; ибо, когда быстро сгустился мрак, странные стенания и плач стихли, и другой звук прокрался по земле — далекое, угрюмое рычание. Сначала, как и плач, он доносился издалека, с суши, но его быстро подхватили со всех сторон, и вскоре темнота наполнилась им. И он становился все громче, и по нему разносились странные трубные звуки. Затем, хотя и медленно, он перешел в низкое, непрерывное рычание, и в нем было то, что я могу описать только как настойчивое, голодное рычание. Да! ни одно другое слово, которое я знаю, не описывает это так хорошо, как это — нотка голода, самая потрясающая для слуха. И это, больше, чем все остальные эти невероятные голоса, вселило ужас в мое сердце.

И вот, пока я сидел и слушал, Джордж внезапно схватил меня за руку и пронзительным шепотом объявил, что что-то появилось среди группы деревьев на левом берегу. В истинности этого я немедленно получил доказательство, потому что уловил звук непрерывного шороха среди них, а затем более близкую ноту рычания, как будто дикий зверь мурлыкал у моего локтя. Сразу же после этого я услышал голос боцмана, тихо зовущего Джоша, старшего подмастерья, который отвечал за нашу лодку, подойти к нему, потому что он хотел, чтобы лодки были вместе. Затем мы вытащили весла и поставили лодки вместе посреди ручья; и так мы бодрствовали всю ночь, будучи полны страха, поэтому говорили тихо, то есть так тихо, чтобы наши мысли передавались друг другу сквозь шум рычания.

И так проходили часы, и больше ничего не происходило из того, о чем я рассказал, за исключением того, что однажды, вскоре после полуночи, деревья напротив нас, казалось, снова зашевелились, как будто какое-то существо или создания притаились среди них; и немного погодя раздался звук, как будто что-то взбаламутило воду у берега; но через некоторое время он прекратился, и снова воцарилась тишина.

Таким образом, после утомительного времени далеко на востоке небо начало возвещать о наступлении дня; и по мере того, как свет разгорался и крепчал, ненасытное рычание стихало вместе с темнотой и тенями. И вот, наконец, наступил день, и до нас снова донеслись печальные стенания, предшествовавшие ночи. Некоторое время он продолжался, самым скорбным образом поднимаясь и опускаясь над бескрайними окрестными пустошами, пока солнце не поднялось на несколько градусов над горизонтом; после чего он начал угасать, затихая протяжным эхом, самым торжественным для наших ушей. И вот это прошло, и снова наступила тишина, которая была с нами все дневные часы.

Теперь, когда наступил день, боцман велел нам приготовить такой скудный завтрак, какой позволяли наши запасы провизии; после чего, сначала осмотрев берега, чтобы разглядеть, не видно ли чего страшного, мы снова взялись за весла и продолжили наше путешествие вверх по течению, ибо надеялись вскоре наткнуться на страну, где жизнь еще не вымерла и где мы сможем ступить на чистую землю. И все же, как я упоминал ранее, растительность там, где он рос, действительно цвела наиболее пышно; так что я вряд ли прав, когда говорю о том, что жизнь на этой земле вымерла. Ибо, действительно, теперь, когда я думаю об этом, я могу вспомнить, что сама грязь, из которой он вырос, казалось, действительно жила своей собственной жирной, вялой жизнью, настолько насыщенной и вязкой она была.

Вскоре наступил полдень; однако природа окружающих пустошей почти не изменилась; хотя, возможно, растительность была более густой и сплошной по берегам. Но берега по-прежнему были покрыты той же густой, липкой грязью, так что мы нигде не могли высадиться; хотя, даже если бы и высадились, остальная местность за берегами казалась не лучше.

И все это время, пока мы гребли, мы непрерывно переводили взгляд с берега на берег; и те, кто не работал веслами, были рады положить руку на свои ножны; ибо события прошедшей ночи постоянно были у нас в голове, и мы были в великом страхе; так что мы повернули обратно к морю, но так близко подошли к концу наших запасов.

II

Корабль в заливе

Затем, ближе к вечеру, мы наткнулись на ручей, впадающий в более крупный ручей через берег слева от нас. Мы уже собирались миновать его — как, впрочем, и многие другие за день, — но боцман, чья лодка шла впереди, крикнул, что немного дальше первого поворота стоит какое-то судно. И действительно, так казалось, потому что одна из ее мачт — вся зазубренная в том месте, где ее унесло, — торчала прямо перед нашим взором.

Теперь, устав от такого одиночества и испытывая страх перед приближающейся ночью, мы издали нечто похожее на приветствие, которое, однако, боцман заставил замолчать, не имея представления о тех, кто мог занять незнакомца. И вот, в молчании, боцман повернул свое суденышко к ручью, куда мы последовали, стараясь соблюдать тишину и осторожно работая веслами. Итак, через некоторое время мы добрались до края излучины, и нам стало ясно видно судно немного дальше от нас. Издалека казалось, что она необитаема, так что после некоторого колебания мы направились к ней, хотя по-прежнему изо всех сил старались соблюдать тишину.

Странное судно стояло у того берега ручья, который был справа от нас, а над ним виднелась густая роща чахлых деревьев. В остальном судно, казалось, прочно увязло в густом иле, и в нем чувствовался определенный возраст, который наводил меня на печальное предположение, что на борту мы не найдем ничего, пригодного для здорового желудка.

Мы подошли на расстояние, может быть, около десяти морских саженей от ее правого борта по носу - ибо она лежала головой вниз, к устью маленькой заводи, — когда боцман приказал своим людям повернуть вспять, что Джош и сделал в отношении нашей собственной лодки. Затем, будучи готовым бежать, если бы нам грозила опасность, боцман окликнул незнакомца, но не получил ответа, если не считать того, что какое-то эхо его крика, казалось, донеслось до нас. И тогда он снова прокричал ей, надеясь, что на нижних палубах может быть кто—то, кто не услышал его первого оклика; но во второй раз до нас не донеслось никакого ответа, кроме тихого эха- ничего, но молчаливые деревья слегка задрожали, как будто его голос потряс их.

При этих словах, обретя теперь уверенность в себе, мы легли рядом и через минуту взялись за весла и таким образом поднялись на палубу. Здесь, за исключением того, что стекло светового люка главной каюты было разбито, и часть каркаса разлетелась вдребезги, не было никакого необычного мусора; так что нам показалось, что судно не так давно было заброшено.

Как только боцман выбрался из лодки, он повернулся на корму к люку, остальные последовали за ним. Мы обнаружили, что створка люка выдвинута вперед почти на дюйм, и от нас потребовалось столько усилий, чтобы отодвинуть ее, что мы сразу же получили свидетельство того, что прошло немало времени с тех пор, как кто-либо опускался таким образом.

Однако прошло совсем немного времени, прежде чем мы спустились вниз, и здесь мы обнаружили, что главная каюта пуста, если не считать голой мебели. Из нее открывался вид на две каюты в носовой части и капитанскую каюту в кормовой части, и во всех них мы нашли одежду и всякую всячину, доказывавшую, что судно было покинуто, по-видимому, в спешке. В качестве дополнительного доказательства этого мы обнаружили в ящике стола в капитанской каюте значительное количество россыпи золота, которое, как предполагалось, не могло быть оставлено по доброй воле владельца.

Из всех кают та, что находилась по правому борту, свидетельствовала о том, что ее занимала женщина — без сомнения, пассажирка. Другую, в которой было две койки, делили, насколько мы могли судить, двое молодых людей; и это мы поняли, наблюдая за различной одеждой, которая была небрежно разбросана повсюду.

Однако не следует предполагать, что мы проводили много времени в каютах, поскольку нам не хватало еды, и мы поспешили — по указанию боцмана — выяснить, есть ли на корабле припасы, с помощью которых можно было бы сохранить нам жизнь.

С этой целью мы сняли люк, ведущий в лазарет, и, зажегши две лампы, которые были у нас с собой в лодках, спустились вниз, чтобы произвести обыск. И вот, через некоторое время мы наткнулись на две бочки, которые боцман вскрыл топором. Эти бочки были крепкими и герметичными, а в них лежало корабельное печенье, очень вкусное и пригодное в пищу. При этом, как можно себе представить, мы почувствовали облегчение на душе, зная, что немедленного страха голодной смерти не было. Вслед за этим мы нашли бочонок патоки; бочонок рома; несколько ящиков сухофруктов — они заплесневели и вряд ли годились в пищу; бочонок соленой говядины, другой — свинины; небольшой бочонок уксуса; ящик бренди; два бочонка муки - один из которых оказался отсыревшим; и связку сальных лепешек.

Через некоторое время мы собрали все эти вещи в большой каюте, чтобы лучше к ним подойти и выбрать то, что подходит для наших желудков, а что нет. Тем временем, пока боцман разбирался с этими делами, Джош позвал пару матросов и вышел на палубу, чтобы принести снаряжение со шлюпок, поскольку было решено, что мы проведем ночь на борту халка.

Когда это было сделано, Джош отправился на носовую палубу, но ничего не нашел, кроме двух сундуков моряков, морской сумки и еще какого-то странного снаряжения. Действительно, в кают-компании было не более десяти коек, потому что это был всего лишь маленький бриг, и ему не требовалось много народу. И все же Джош был более чем немного озадачен, узнав, что попало в эти странные сундуки; ведь нельзя было предположить, что среди десяти человек было не более двух — и морской мешок -. Но на это в то время у него не было ответа, и поэтому, приготовившись к ужину, он вернулся на палубу, а оттуда в главную каюту.

Пока его не было, боцман приказал матросам убрать главную каюту, после чего раздал всем по два бисквита и по чарке рома. Джошу, когда он появился, он сказал то же самое, и вскоре мы созвали своего рода совет, будучи достаточно поглощены едой, чтобы поговорить.

Однако, прежде чем заговорить, мы перешли к раскуриванию наших трубок, потому что боцман обнаружил ящик табака в капитанской каюте, и после этого мы перешли к рассмотрению нашего положения.

По подсчетам боцмана, провизии у нас хватило бы почти на два месяца, и это без особых затрат; но нам еще предстояло доказать, есть ли в бочках брига вода, потому что вода в ручье была солоноватой даже на том расстоянии, на которое мы проникли с моря; в противном случае мы бы в ней не нуждались. Ответственным за это боцман поставил Джоша вместе с двумя матросами. Еще одному он велел присмотреть за камбузом, пока мы находимся в трюме. Но в ту ночь, по его словам, нам ничего не нужно было делать, потому что в бурунах у нас было достаточно воды’ чтобы продержаться до утра. Итак, вскоре сумерки начали заполнять каюту; но мы продолжали разговаривать, будучи очень довольны нашей теперешней непринужденностью и хорошим табаком, который нам нравился.

Через некоторое время один из мужчин внезапно крикнул нам, чтобы мы замолчали, и в эту минуту все услышали это — далекий, протяжный вой; тот самый, который донесся до нас вечером первого дня. При этих словах мы посмотрели друг на друга сквозь дым и сгущающуюся темноту, и, пока мы смотрели, звук становился все отчетливее, пока, через некоторое время, все это не стало касаться нас самих — да! казалось, он плывет вниз сквозь сломанный каркас светового люка, как будто какое-то усталое, невидимое существо стояло и плакало на палубах над нашими головами.

Теперь, несмотря на весь этот крик, никто не пошевелился; никто, то есть, кроме Джоша и боцмана, и они поднялись в люк, чтобы посмотреть, нет ли чего поблизости; но они ничего не нашли и поэтому спустились к нам; ибо не было смысла выставлять себя напоказ, какими бы безоружными мы ни были, если не считать наших ножей в ножнах.

И вот, вскоре на мир опустилась ночь, а мы все еще сидели в темной хижине, не разговаривая и зная об остальном только по огонькам их трубок.

Внезапно раздалось низкое, приглушенное рычание, крадущееся по земле; и тотчас же плач потонул в его угрюмом раскате. Звук стих, и наступила полная минута тишины; затем он раздался снова, и теперь он был ближе и отчетливее для слуха. Я вынул трубку изо рта, ибо ко мне снова вернулись великий страх и неловкость, которые вызвали во мне события первой ночи, и вкус дыма больше не доставлял мне удовольствия. Приглушенное рычание пронеслось над нашими головами и затихло вдали, и внезапно наступила тишина.

Затем в наступившей тишине раздался голос боцмана. Он приказывал нам всем поскорее пройти в капитанскую каюту. Когда мы двинулись, чтобы повиноваться ему, он подбежал, чтобы опустить крышку ведра; и Джош последовал за ним, и вместе они перенесли его через борт, хотя и с трудом. Войдя в капитанскую каюту, мы закрыли и заперли дверь на засов, придвинув к ней два больших морских сундука; и так мы чувствовали себя почти в безопасности, ибо знали, что ни одно существо, ни человек, ни зверь, не сможет напасть на нас там. И все же, как можно предположить, мы не чувствовали себя в полной безопасности; ибо в рычании, которое теперь наполняло темноту, было что-то демоническое, и мы не знали, какие ужасные Силы были повсюду.

И так всю ночь рычание продолжалось, казалось, совсем рядом с нами — да! почти над нашими головами и с громкостью, намного превосходящей все, что доносилось до нас предыдущей ночью; так что я возблагодарил Всемогущего за то, что мы нашли убежище посреди такого большого страха.

III

То , Что Заставило Искать

Теперь временами я засыпал, как и большинство других; но по большей части я лежал наполовину во сне, наполовину наяву — будучи неспособным заснуть по-настоящему из-за непрекращающегося рычания над нами по ночам и страха, который оно вызывало во мне. Таким образом, случилось так, что сразу после полуночи я уловил какой-то звук в главной каюте за дверью и сразу же полностью проснулся. Я сел и прислушался, и тут до меня дошло, что на палубе главной каюты что-то возится. При этих словах я поднялся на ноги и направился к тому месту, где лежал боцман, намереваясь разбудить его, если он спит; но он схватил меня за лодыжку, когда я наклонился, чтобы встряхнуть его, и прошептал, чтобы я молчал; потому что он тоже услышал странный шум, словно кто-то возился в большой каюте.

Немного погодя мы оба подползли так близко к двери, насколько позволяли сундуки, и там присели на корточки, прислушиваясь; но не могли сказать, что это могло быть за существо, производившее такой странный шум. Ибо это не было ни шарканьем, ни каким-либо другим топотом, и все же это не было хлопаньем крыльев летучей мыши, что впервые пришло мне в голову, зная, что вампиры, как говорят, обитают по ночам в мрачных местах. И все же это не было чавканьем змеи; скорее, нам показалось, что по полу и переборкам повсюду протирают огромную мокрую тряпку. Мы могли лучше убедиться в истинности этого сходства, когда внезапно оно прошло по другую сторону двери, за которой мы прислушивались; при виде этого, вы можете быть уверены, мы оба в испуге отпрянули назад, хотя дверь и сундуки стояли между нами и тем, что терлось о нее.

Вскоре звук прекратился, и, как мы ни прислушивались, мы больше не могли его различить. И все же до утра мы больше не дремали, беспокоясь о том, что же это было за существо, которое произвело обыск в большой каюте.

Затем со временем настал день, и рычание прекратилось. Какое-то время печальный плач наполнял наши уши, а затем, наконец, на нас опустилась вечная тишина, которая заполняет дневные часы этой мрачной страны.

Итак, оказавшись наконец в тишине, мы заснули, будучи сильно утомленными. Около семи утра боцман разбудил меня, и я обнаружил, что они открыли дверь в большую каюту; но хотя мы с боцманом тщательно обыскали ее, мы нигде не смогли найти ничего, что могло бы рассказать нам о том, что так напугало нас. Тем не менее, я не знаю, прав ли я, утверждая, что мы ни на что не наткнулись; потому что в нескольких местах переборки выглядели истертыми; но было ли это там до той ночи, мы не имели возможности сказать.

О том, что мы услышали, боцман велел мне не упоминать, ибо он не хотел, чтобы люди были напуганы больше, чем необходимо. Я воспринял это как мудрость и поэтому хранил молчание. И все же я был очень встревожен, желая узнать, какого рода твари нам следует опасаться, и более того — я очень желал знать, будем ли мы свободны от нее в дневные часы; ибо когда я ходил туда—сюда, меня всегда преследовала мысль, что ЭТО — ибо именно так я мысленно обозначил это - может обрушиться на нас и привести к нашей гибели.

Итак, после завтрака, на который каждый из нас получил по порции соленой свинины, помимо рома и бисквитов (поскольку к этому времени огонь в вагончике был разожжен), мы под руководством боцмана занялись различными делами. Джош и двое матросов осмотрели бочки с водой, а остальные из нас подняли крышки главного люка, чтобы осмотреть груз; но о чудо! мы ничего не нашли, если не считать примерно трех футов воды в трюме.

К этому времени Джош откачал немного воды из бочонков, но она оказалась совершенно непригодной для питья из-за отвратительного запаха и вкуса. И все же боцман велел ему набрать немного в ведра, чтобы, возможно, воздух очистился; но хотя это было сделано и воде дали настояться до утра, лучше от этого не стало.

При этом, как можно себе представить, мы размышляли о том, каким образом нам найти подходящую воду; ибо к этому времени мы уже начинали нуждаться в ней. И все же, хотя один говорил одно, а другой - другое, ни у кого не хватило ума вспомнить какой-либо метод, с помощью которого можно было бы удовлетворить нашу потребность. Затем, когда мы покончили с ужином, боцман отправил Джоша с четырьмя матросами вверх по течению, возможно, через милю или две вода окажется достаточно свежей, чтобы соответствовать нашей цели. И все же незадолго до захода солнца они вернулись без воды, потому что повсюду была соль.

Теперь боцман, предвидя, что найти воду будет невозможно, приказал человеку, которого он назначил нашим поваром, вскипятить воду из ручья в трех больших котлах. Это он приказал сделать вскоре после того, как лодка отчалила; и над носиком каждого из них он подвесил большой железный котел, наполненный холодной водой из трюма — она была прохладнее, чем вода из ручья, — так что пар от каждого котелка попадал на холодную поверхность железных котелков и, конденсируясь таким образом, собирался в три ведра, поставленные под ними на полу вагончика. Таким образом, было собрано достаточно воды, чтобы обеспечить нас на вечер и на следующее утро; однако это был всего лишь медленный способ, и мы остро нуждались в более быстром, если бы хотели покинуть скиталцу так скоро, как я, например, пожелаю.

Мы приготовили ужин до захода солнца, чтобы избавиться от слез, которых у нас были основания ожидать. После этого боцман закрыл люк, и мы все до единого отправились в капитанскую каюту, после чего заперли дверь, как и предыдущей ночью; и хорошо, что мы действовали с такой осторожностью.

К тому времени, когда мы вошли в капитанскую каюту и заперли дверь, солнце уже садилось, и с наступлением сумерек над землей разнеслись печальные стенания; однако, к этому времени мы уже несколько привыкли ко многим странностям, мы раскурили трубки и закурили; хотя я заметил, что никто не разговаривал, потому что плач снаружи нельзя было забыть.

Итак, как я уже сказал, мы хранили молчание; но это было лишь на время, и причиной, по которой мы нарушили его, было открытие, сделанное Джорджем, младшим учеником. Этот парень, не будучи курильщиком, хотел чем-нибудь занять себя, чтобы скоротать время, и с этим намерением он выгреб содержимое маленькой коробки, которая лежала на палубе сбоку от передней переборки.

Коробка оказалась заполненной странными мелкими обрывками, часть которых представляла собой дюжину или около того оберток из серой бумаги, вроде тех, которые используются, я полагаю, для хранения образцов кукурузы; хотя я видел, как их использовали для других целей, как, собственно, и произошло сейчас. Сначала Джордж отбросил их в сторону; но становилось все темнее, и боцман зажег одну из свечей, которые мы нашли в лазарете. Таким образом, Джордж, продолжавший убирать мусор, загромождавший помещение, обнаружил нечто такое, что заставило его выразить нам свое изумление.

Услышав крик Джорджа, боцман велел ему молчать, думая, что это всего лишь проявление мальчишеской непоседливости; но Джордж поднес к нему свечу и велел нам слушать, потому что обертки были исписаны мелким женским почерком.

Как раз в тот момент, когда Джордж рассказал нам о том, что он обнаружил, мы осознали, что на нас опустилась ночь; потому что внезапно плач прекратился, и на смену ему откуда-то издалека донесся низкий ночной раскат грома- рычание, которое мучило нас последние две ночи. На какое-то время мы перестали курить и сидели, прислушиваясь, потому что это был очень устрашающий звук. Очень скоро казалось, что он окружает корабль, как и в предыдущие ночи; но в конце концов, привыкнув к нему, мы возобновили курение и попросили Джорджа прочитать нам надпись на бумажных обертках.

Затем Джордж, хотя его голос и слегка дрожал, начал расшифровывать то, что было написано на обертках, и это была странная и устрашающая история, во многом затрагивающая наши собственные интересы:

“Теперь, когда они обнаружили источник среди деревьев, венчающих берег, была большая радость, потому что мы стали сильно нуждаться в воде. И некоторые, опасаясь корабля (заявив, из-за всех наших несчастий и странных исчезновений их товарищей по кают-компании и брата моей возлюбленной, что его преследует дьявол), заявили о своем намерении отнести свое снаряжение к источнику и там разбить лагерь. Это они задумали и осуществили в течение одного дня, хотя наш Капитан, хороший и преданный человек, умолял их, поскольку они ценили жизнь, оставаться под защитой своего жилища. И все же, как я уже заметил, никто из них не захотел прислушаться к его совету, а поскольку помощник капитана и боцман ушли, у него не было возможности убедить их в мудрости...

На этом месте Джордж перестал читать и начал шуршать среди оберток, как будто в поисках продолжения истории.

Вскоре он закричал, что не может найти его, и на его лице отразилось смятение.

Но боцман велел ему читать дальше с тех листов, которые остались; ибо, как он заметил, мы понятия не имели, существуют ли еще; и нам хотелось узнать больше об этом источнике, который, судя по рассказу, находился над берегом недалеко от судна.

Джордж, получив такое заклинание, взял самый верхний лист; ибо, как я слышал, как он объяснял боцману, все они были странно пронумерованы и имели мало общего друг с другом. И все же нам очень хотелось узнать хотя бы то, что могли рассказать нам такие странные обрывки. После чего Джордж прочитал отрывок из следующей обертки, который гласил следующее:

“Внезапно я услышала крик капитана о том, что в главной каюте что-то есть, и сразу же голос моего возлюбленного, приказывающий мне запереть дверь и ни при каких условиях не открывать ее. Затем дверь капитанской каюты хлопнула, и наступила тишина, и эту тишину нарушил какой-то звук. Так вот, это был первый раз, когда я услышала, как это Существо обыскивало большую каюту; но впоследствии мой возлюбленный сказал мне, что это случилось раньше, и они ничего мне не сказали, боясь напрасно напугать меня; хотя теперь я поняла, почему мой возлюбленный велел мне никогда не оставлять дверь моей каюты незакрытой на ночь. Помню также, я задавался вопросом, не был ли шум бьющегося стекла, который несколько разбудил меня от моих грез ночью или двумя ранее, работой этого неописуемого Явления; потому что на следующее утро стекло в потолочном окне было разбито. Таким образом, мои мысли разошлись по пустякам, в то время как моя душа, казалось, была готова выпрыгнуть из груди от страха.

“Я, по привычке, научилась спать, несмотря на устрашающее рычание; ибо я считала его причиной бормотание духов в ночи и не позволяла себе без необходимости пугаться печальных мыслей; ибо мой возлюбленный заверил меня в нашей безопасности и в том, что мы еще вернемся в наш дом. И теперь, за моей дверью, я мог слышать этот устрашающий звук того, что ищет...

Джордж внезапно замолчал, потому что боцман встал и положил ему на плечо огромную руку. Юноша попытался заговорить, но боцман жестом велел ему не говорить ни слова, и тогда мы, которые из-за событий, описанных в этой истории, начали нервничать, все до единого прислушиваясь. Таким образом, мы услышали звук, который ускользнул от нас в шуме рычания за бортом судна, и интерес к чтению.

Какое-то время мы хранили полное молчание, ни один человек не делал ничего большего, чем позволял дыханию входить и выходить из своего тела, и поэтому каждый из нас знал, что снаружи, в большой каюте, что-то двигается. Вскоре что-то коснулось нашей двери, и это было, как я уже упоминал ранее, как будто большой тампон терся и скреб по дереву. При этих словах люди, стоявшие ближе всех к двери, отшатнулись, охваченные внезапным страхом из-за того, что Существо находилось так близко; но боцман поднял руку, тихим голосом приказывая им не производить лишнего шума. И все же, как будто звуки их передвижения были услышаны, дверь затряслась с такой силой, что мы все замерли, ожидая увидеть ее сорванной с петель; но она устояла, и мы поспешили подпереть ее досками, которые мы положили между ней и двумя большими сундуками, а на них поставили третий сундук, так что дверь была совершенно скрыта.

Теперь я не помню, записывал ли я, что, когда мы впервые подошли к кораблю, мы обнаружили, что кормовое окно по левому борту разбито вдребезги; но так оно и было, и боцман закрыл его крышкой из тикового дерева, которая была сделана так, чтобы закрывать его в штормовую погоду, с прочными досками поперек, которые крепились клиньями. Это он сделал в первую ночь, опасаясь, что какое-нибудь злое существо может проникнуть к нам через отверстие, и, как мы увидим, тот же самый его поступок был очень предусмотрительным. Затем Джордж закричал, что что-то находится за крышкой иллюминатора по левому борту, и мы отступили назад, испытывая все больший страх из-за того, что какое-то злое существо так стремилось напасть на нас. Но боцман, который был очень мужественным человеком и к тому же спокойным, подошел к закрытому окну и убедился, что планки надежно закреплены; ибо он обладал достаточными знаниями, чтобы быть уверенным, что, если бы это было так, ни одно существо, обладающее силой меньшей, чем у кита, не смогло бы сломать его, и в таком случае его масса защитила бы нас от нападения.

Затем, как раз в тот момент, когда он проверял крепления, кто-то из мужчин вскрикнул от страха, потому что на стекло неповрежденного окна набросилась красноватая масса, которая как бы присасывалась к нему. Затем Джош, который был ближе всех к столу, схватил свечу и поднес ее к Предмету; таким образом, я увидел, что оно имело вид предмета с множеством крыльев, сделанного, возможно, из сырой говядины, но оно было живым.

Мы уставились на это, все были слишком ошеломлены ужасом, чтобы сделать что-либо, чтобы защитить себя, даже если бы у нас было оружие. И пока мы оставались так мгновение, как глупые овцы, ожидающие мясника, я услышал, как заскрипела и треснула рама, и по всему стеклу побежали щепки. В другое мгновение все это было бы сорвано, и хижина осталась бы незащищенной, но боцман, громко проклиная нас за нашу беспомощность на суше, схватил другую крышку и захлопнул ею окно. При этом помощи было оказано больше, чем можно было ожидать, и рейки и клинья были установлены в мгновение ока. То, что это было сделано не раньше, чем нужно, мы получили немедленное доказательство; ибо раздался треск дерева и звон разбитого стекла, а вслед за этим странный вой в темноте, и этот вой поднялся выше и заглушил непрерывное рычание, наполнявшее ночь. Вскоре он стих, и в наступившей, казалось, короткой тишине мы услышали, как кто-то неуклюже возится с тиковой крышкой; но она была хорошо закреплена, и у нас не было непосредственных причин для страха.

IV

Два Лица

Об остатке той ночи у меня сохранились лишь смутные воспоминания. Временами мы слышали, как сотрясается дверь за большими сундуками, но она не пострадала. И, как ни странно, по палубе над нашими головами раздавался тихий стук и трение, а однажды, насколько я помню, эта Тварь предприняла последнюю попытку отодвинуть тиковые переплеты на окнах; но наконец наступил день, и я застал ее спящей. Действительно, мы проспали до полудня, но боцман, помня о наших нуждах, разбудил нас, и мы убрали сундуки. И все же, возможно, в течение минуты никто не осмеливался открыть дверь, пока боцман не приказал нам отойти в сторону. Тогда мы обернулись к нему и увидели, что в правой руке он держит огромную абордажную саблю.

Он крикнул нам, что есть еще четыре вида оружия, и сделал движение левой рукой назад в сторону открытого шкафчика. При этом, как и можно было предположить, мы поспешили к месту, на которое он указал, и обнаружили, что среди прочего снаряжения было еще три вида оружия, подобных тому, что он держал в руках; но четвертым был прямой рубящий удар, и его мне посчастливилось заполучить.

Теперь, вооружившись, мы побежали к боцману, потому что он открыл дверь и осматривал главную каюту. Здесь я хотел бы отметить, как хорошее оружие, кажется, вселяет в человека мужество; ибо я, который всего несколько коротких часов назад опасался за свою жизнь, теперь был полон страсти и борьбы, о чем, возможно, не стоило сожалеть.

Из главной каюты боцман вел на палубу, и я помню некоторое удивление, обнаружив крышку люка в том виде, в каком мы оставили ее прошлой ночью; но потом я вспомнил, что люк в крыше был разбит, и через него можно было попасть в большую каюту. И все же я задавался вопросом, что же это могло быть за существо, которое пренебрегло удобством люка и спустилось через разбитое окно в крыше.

Мы обыскали палубы и фок-касл, но ничего не нашли, и после этого боцман поставил двоих из нас на стражу, пока остальные выполняли те обязанности, которые были необходимы. Вскоре мы сели завтракать, а после этого приготовились проверить историю на образцах оберток и, возможно, посмотреть, действительно ли среди деревьев есть источник пресной воды.

Теперь между судном и деревьями лежал откос из густого ила, на котором стояло судно. Вскарабкаться на этот берег было почти невозможно из-за его жирности; ибо, действительно, он выглядел пригодным для ползания; но этот Джош крикнул боцману, что наткнулся на лестницу, привязанную к голове фо'касла. Это было привезено, а также несколько крышек люков. Последние были положены первыми на ил, и на них положили лестницу; таким образом, мы смогли подняться на вершину берега, не соприкасаясь с илом.

Здесь мы сразу вошли в гущу деревьев, потому что они росли до самого края; но нам не составило труда проложить путь, потому что они нигде не росли близко друг к другу, а стояли, скорее, каждое само по себе на небольшом открытом пространстве.

Мы прошли немного среди деревьев, как вдруг один из тех, кто был с нами, крикнул, что видит что-то вдали справа от нас, и мы еще решительнее схватились за оружие и направились туда. Однако это оказался всего лишь сундук моряка, а чуть дальше мы обнаружили еще один. И вот, немного пройдя, мы нашли лагерь; но вокруг было слабое подобие лагеря, потому что парус, из которого была сделана палатка, был весь порван и в пятнах, и лежал грязный на земле. И все же весна была всем, чего мы желали, чистой и сладкой, и поэтому мы знали, что можем мечтать об избавлении.

Теперь, когда мы обнаружили источник, можно было подумать, что нам следует крикнуть тем, кто был на судне; но это было не так; ибо в воздухе этого места было что-то такое, что омрачало наш дух, и у нас не было никакого желания возвращаться на судно.

По прибытии на бриг боцман приказал четверым матросам спуститься в лодки и пройти мимо бурунов; кроме того, он собрал все ведра, принадлежавшие бригу, и немедленно каждый из нас приступил к своей работе. Некоторые, те, что были с оружием, вошли в лес и напоили водой тех, кто стоял на берегу, а те, в свою очередь, передали ее тем, кто был в сосуде. Матросу на камбузе боцман отдал приказ наполнить котел отборнейшими кусками свинины и говядины из бочонков и приготовить их как можно скорее, и таким образом мы были оставлены на месте; ибо было решено — теперь, когда мы наткнулись на воду, — что мы ни часом больше не останемся на этом кишащем чудовищами судне, и все мы горели желанием вернуть шлюпки в прежнее состояние и вернуться в море, из которого мы так счастливо выбрались.

Так мы проработали весь остаток утра и вплоть до полудня, потому что смертельно боялись надвигающейся темноты. Около четырех часов боцман прислал человека, которому было поручено готовить нам пищу, с ломтиками соленого мяса на галетах, и мы ели во время работы, промывая горло водой из источника, и таким образом, еще до вечера мы наполнили наши бурдюки и расположились возле каждого судна, которое нам было удобно взять в лодках. Более того, некоторые из нас ухватились за возможность вымыться, потому что у нас болели ноги от рассола, так как мы окунулись в море, чтобы как можно сильнее утолить жажду.

Итак, хотя нам не потребовалось бы так много времени, чтобы закончить перенос воды, если бы обстоятельства сложились более благоприятно; однако из-за мягкости почвы под нашими ногами и осторожности, с которой мы должны были выбирать шаги, а также из-за небольшого расстояния между нами и бригом прошло больше времени, чем мы желали, прежде чем мы достигли цели. Поэтому, когда боцман прислал сообщение, что мы должны подняться на борт и принести наше снаряжение, мы очень поспешили. Таким образом, случайно я обнаружил, что оставил свой меч рядом с источником, положив его туда, чтобы иметь две руки для переноски одного из бурунов. Когда я заметил о своей потере, Джордж, стоявший рядом, крикнул, что он побежит за ней, и через мгновение исчез, так как ему было очень любопытно увидеть источник.

В этот момент подошел боцман и позвал Джорджа; но я сообщил ему, что он сбегал к источнику, чтобы принести мне мой меч. При этих словах боцман топнул ногой и громко выругался, заявив, что весь день держал мальчика при себе, желая уберечь его от любой опасности, которую мог таить лес, и зная желание мальчика отправиться туда на поиски приключений. Услышав это, о чем мне следовало бы знать, я упрекнул себя за столь вопиющую глупость и поспешил вслед за боцманом, который исчез за вершиной насыпи. Я увидел его спину, когда он уходил в лес, и бежал, пока не поравнялся с ним; потому что внезапно, так сказать, я обнаружил, что между деревьями повеяло прохладной сыростью, хотя незадолго до этого это место было наполнено солнечным теплом. Это я отнес на счет вечера, который быстро приближался; а также, следует иметь в виду, что нас было только двое.

Мы подошли к источнику, но Джорджа нигде не было видно, и я не заметил никаких признаков своей шпаги. При этих словах боцман повысил голос и выкрикнул имя парня. Он позвал один раз, потом еще; затем при втором крике мы услышали пронзительный вопль мальчика, доносившийся откуда-то издалека, из-за деревьев. С этими словами мы побежали на звук, тяжело ступая по земле, которая повсюду была покрыта густой пеной, которая мешала ногам при ходьбе. На бегу мы закричали и наткнулись на мальчика, и я увидел, что у него мой меч.

Боцман подбежал к нему и схватил за руку, что-то гневно говоря и приказывая ему немедленно возвращаться с нами на судно.

Но парень вместо ответа указал моим мечом, и мы увидели, что он указывает на то, что казалось птицей на стволе одного из деревьев. Подойдя ближе, я увидел, что это часть дерева, а не птица; но у него было очень удивительное сходство с птицей; настолько, что я подошел к нему, чтобы посмотреть, не обманули ли меня мои глаза. И все же это казалось не более чем причудой природы, хотя и удивительнейшей в своей точности; это был всего лишь нарост на стволе. Внезапно подумав, что из нее получился бы для меня сувенир, я протянул руку, чтобы посмотреть, смогу ли я оторвать ее от дерева; но она была выше моей досягаемости, так что мне пришлось оставить ее. И все же я обнаружил кое-что, потому что, потянувшись к выступу, я положил руку на дерево, и его ствол под моими пальцами стал мягким, как мякоть, очень похожим на гриб.

Когда мы повернулись, чтобы уйти, боцман спросил Джорджа, зачем он пошел дальше источника, и Джордж сказал ему, что ему показалось, будто кто-то зовет его среди деревьев, и в голосе было столько боли, что он побежал туда; но не смог обнаружить владельца. Сразу после этого он увидел любопытный, похожий на птицу нарост на дереве неподалеку. Затем мы позвонили, и об остальном нам стало известно.

На обратном пути мы приблизились к источнику, когда внезапный низкий вой, казалось, пробежал среди деревьев. Я взглянул на небо и понял, что наступил вечер. Я уже собирался сказать об этом боцману, когда он внезапно встал и наклонился вперед, вглядываясь в тени справа от нас. При этих словах мы с Джорджем обернулись, чтобы понять, что же привлекло внимание боцмана; так, примерно в двадцати ярдах от нас мы разглядели дерево, все ветви которого были обернуты вокруг ствола, подобно тому, как плеть наматывается на древко. Теперь это показалось нам очень странным зрелищем, и мы все направились туда, чтобы узнать причину столь необычного происшествия.

Однако, когда мы подошли к нему вплотную, у нас не было возможности узнать, что оно предвещало; но каждый из нас обошел дерево вокруг, и после нашего кругосветного путешествия по великому растению мы были поражены еще больше, чем раньше.

Теперь, внезапно, вдалеке, я уловил далекий вой, который раздавался перед наступлением ночи, и внезапно, как мне показалось, дерево завыло над нами. Это меня чрезвычайно удивило и напугало; и все же, хотя я отступил, я не мог отвести взгляда от дерева; но стал вглядываться в него более пристально; и внезапно я увидел коричневое человеческое лицо, выглядывающее из-за переплетенных ветвей. При этих словах я замер, охваченный тем страхом, который вскоре лишает человека возможности двигаться. Затем, прежде чем я овладел собой, я увидел, что это была часть ствола дерева, потому что я не мог сказать, где она заканчивалась и начиналось дерево.

Тогда я схватил боцмана за руку и указал; было ли это частью дерева или нет, это было делом рук дьявола; но боцман, увидев это, сразу подбежал так близко к дереву, что мог бы коснуться его рукой, и я очутился рядом с ним. Теперь Джордж, стоявший по другую сторону от боцмана, прошептал, что там было еще одно лицо, мало чем отличающееся от женского, и, действительно, как только я его увидел, то увидел, что у дерева был второй нарост, наиболее странный после лица женщины. Затем боцман вскрикнул с проклятием от странности происходящего, и я почувствовал, как рука, которую я держал, слегка затряслась, как это могло быть от глубокого волнения. Затем, вдалеке, я снова услышал плач, и тотчас же из-за деревьев вокруг нас донеслись ответные вопли и громкие вздохи. И прежде чем я успел более чем осознать все это, дерево снова завыло над нами. И тут боцман внезапно закричал, что он знает; хотя о том, что именно он знал, я в то время понятия не имел. И тотчас же он начал наносить удары своей абордажной саблей по дереву перед нами и взывать к Богу, чтобы он разрушил его; и вот! от его удара произошло нечто очень страшное, ибо дерево действительно кровоточило, как любое живое существо. После этого из него вырвался громкий вой, и оно начало корчиться. И вдруг я осознал, что все деревья вокруг нас задрожали.

Тогда Джордж закричал и обежал боцмана сбоку от меня, и я увидел, что одно из огромных, похожих на капусту существ преследовало его на своем стебле, словно злая змея; и это было очень страшно, потому что оно стало кроваво-красного цвета; но я ударил его мечом, который отобрал у парня, и оно упало на землю.

Теперь с брига я слышал их крики, и деревья стали похожи на живые существа, а в воздухе раздавалось оглушительное рычание и отвратительные трубные звуки. Тогда я снова схватил боцмана за руку и крикнул ему, что мы должны бежать, спасая свои жизни; что мы и сделали, нанося на бегу удары мечами; ибо из сгущающихся сумерек на нас надвигались твари.

Таким образом, мы построили бриг, и, поскольку лодки были готовы, я вскарабкался вслед за боцманом в его лодку, и мы сразу же вошли в бухту, все вместе, вытаскивая ее со всей поспешностью, какую позволял наш груз. Пока мы плыли, я оглянулся на бриг, и мне показалось, что над берегом над ним нависло множество предметов, и мне показалось, что какие-то предметы движутся туда-сюда на его борту. А потом мы оказались в большом ручье, вверх по которому пришли, и так, вскоре, наступила ночь.

Всю ту ночь мы гребли, держась строго середины большого ручья, и повсюду вокруг нас раздавалось оглушительное рычание, более устрашающее, чем когда-либо, что я слышал, пока мне не показалось, что мы разбудили всю эту ужасную страну, узнав о нашем присутствии. Но когда наступило утро, мы развили такую большую скорость, учитывая наш страх и течение, которое сопровождало нас, что были почти в открытом море; при этом каждый из нас поднял крик, чувствуя себя освобожденным пленником.

И вот, преисполненные благодарности Всемогущему, мы поплыли к морю.

V

Великая буря

Теперь, как я уже сказал, мы наконец благополучно вышли в открытое море и на какое-то время обрели некоторый покой; хотя прошло много времени, прежде чем мы избавились от всего ужаса, который Одинокая Страна вселила в наши сердца.

И еще один вопрос, касающийся этой земли, который сохранился в моей памяти. Следует помнить, что Джордж нашел определенные обертки, на которых была надпись. Теперь, в спешке нашего отъезда, он и не подумал взять их с собой; все же часть одного он нашел в боковом кармане своего пиджака, и в нем было что—то вроде этого:

“Но я слышу голос моего возлюбленного, воющий в ночи, и я иду искать его, потому что мое одиночество невыносимо. Да смилуется надо мной Господь!”

И это было все.

День и ночь мы держали курс от суши на север, дул устойчивый бриз, под который мы поставили наши паруса, и таким образом очень хорошо продвигались вперед, море было спокойным, хотя с юга накатывала медленная, неуклюжая зыбь.

Утром второго дня нашего побега мы встретились с началом нашего путешествия в Безмолвное море, о котором я собираюсь рассказать настолько ясно, насколько смогу.

Ночь была тихой, и бриз не ослабевал почти до самого рассвета, когда ветер стих совсем, и мы лежали там, ожидая, может быть, солнце принесет с собой бриз. Так оно и случилось; но не такого ветра, какого мы желали; ибо, когда наступило утро, мы обнаружили, что вся эта часть неба была залита огненно-красным цветом, который вскоре распространился далеко на Юг, так что целая четверть небес была, как нам показалось, могучей дугой кроваво-красного огня.

Теперь, при виде этих предзнаменований, боцман отдал приказ готовить лодки к шторму, которого у нас были основания ожидать, ожидая его на Юге, ибо именно с этого направления на нас накатывала волна. С этим намерением мы вытащили столько тяжелой парусины, сколько было в лодках, потому что мы сняли полтора болта с туши, стоявшей в ручье, а также чехлы для лодок, которые мы могли прикрепить к медным заклепкам под планширями лодок. Затем в каждой лодке мы установили китобойный хребет, который был закреплен по верхушкам перекладин, а также их опоры, прикрепив их к перекладинам ниже колен. Затем мы уложили два куска прочного брезента по всей длине лодки поверх китовой спины, наложив их друг на друга и прибив к ним гвоздями, так что они спускались по планширям с каждой стороны, как будто служили нам крышей. Здесь, пока одни растягивали парусину, прибивая ее нижние края к планширям, другие были заняты тем, что соединяли весла и мачту, и к этому узлу они прикрепили значительную длину новой пеньковой веревки толщиной в три с половиной дюйма, которую мы сняли с корабля вместе с парусиной. Затем эта веревка была пропущена через носовую часть и внутрь, через малярное кольцо, а оттуда к передним вантам, где ее закрепили, и мы позаботились о том, чтобы обернуть ее лишними полосками холста, чтобы не натереть. То же самое было сделано на обеих лодках, поскольку мы не могли положиться на маляров, к тому же у них не было достаточной длины, чтобы обеспечить безопасную и легкую езду.

К этому времени мы уже прибили брезент к планширям вокруг нашей лодки, после чего накрыли его чехлом для лодки, привязав его к латунным заклепкам под планширью. Итак, мы укрыли всю лодку, за исключением места на корме, где человек мог стоять и управлять рулевым веслом, потому что лодки были с двойным носом. И в каждой лодке мы проделали одинаковую подготовку, закрепив все подвижные предметы и приготовившись встретить такой сильный шторм, который вполне мог наполнить сердце ужасом; ибо небо кричало нам, что легкого ветра не будет, и, кроме того, огромная зыбь с Юга становилась все громаднее с каждым прошедшим часом; хотя пока она была безжизненной, медленной, маслянистой и черной на фоне красного неба.

Вскоре мы были готовы и, бросив связку весел и мачту, которая должна была служить нам морским якорем, затаились в ожидании. Именно в это время боцман дал Джошу определенный совет относительно того, что лежало перед нами. И после этого они вдвоем отвели лодки немного в сторону, так как могла возникнуть опасность, что их столкнет друг с другом при первом же порыве шторма.

И вот наступило время ожидания, когда Джош и боцман сели за рулевые весла, а остальные укрылись одеялами. С того места, где я присел рядом с боцманом, я видел Джоша по левому борту: он стоял, черный, как тень ночи, на фоне могучей красноты, когда лодка подошла к лишенным пены гребням волн, а затем исчезла из виду во впадинах между ними.

Теперь наступил и миновал полдень, и мы постарались съесть столько вкусной еды, сколько позволял наш аппетит; ибо мы понятия не имели, сколько времени может пройти, прежде чем у нас появится шанс на другую, если, конечно, нам когда-нибудь понадобится еще раз подумать о такой. А затем, в середине дня, мы услышали первые предвестники бури — далекий стон, нарастающий и затихающий самым торжественным образом.

Вскоре вся южная часть горизонта, поднявшаяся так высоко, может быть, градусов на семь-десять, была закрыта огромной черной стеной облаков, из-за которой на огромные валы падало красное сияние, словно от света какого-то огромного и невидимого пожара. Примерно в это же время я заметил, что солнце имело вид большой полной луны, было бледным и четко очерченным и, казалось, не имело ни тепла, ни блеска; и это, как можно себе представить, показалось нам наиболее странным, тем более из-за покраснения на юге и Востоке.

И все это время волны увеличивались самым невероятным образом, хотя и не вызывая прилива; все же они сообщили нам, что мы правильно сделали, приняв такие меры предосторожности; ибо, несомненно, они были подняты очень сильным штормом. Незадолго до наступления вечера стоны раздались снова, а затем на некоторое время воцарилась тишина; после чего раздался очень внезапный рев, как у диких зверей, а затем снова воцарилась тишина.

Примерно в это же время боцман не стал возражать, и я приподнял голову над покрывалом, пока не принял стоячее положение; ибо до сих пор я лишь изредка выглядывал; и я был очень рад возможности размять конечности, потому что у меня сильно свело ноги. Разогнав застывшую кровь, я снова сел, но в таком положении, чтобы без труда видеть каждую частичку горизонта. Впереди нас, то есть к югу, я теперь увидел, что огромная стена облаков поднялась еще на несколько градусов, и красноты стало немного меньше; хотя, на самом деле, то, что от нее осталось, было достаточно устрашающим; казалось, что она вздымается над черным облаком подобно красной пене, как будто могучее море, готовое разразиться над миром.

На Западе солнце опускалось за странную красноватую дымку, которая придавала ему вид тускло-красного диска. На Севере, казалось, очень высоко в небе, неподвижно лежали несколько облачков очень красивого розового цвета. И здесь я могу заметить, что все море к северу от нас выглядело как настоящий океан тусклого красного огня; хотя, как и следовало ожидать, волны, поднимавшиеся с юга, на фоне света казались огромными холмами черноты.

Сразу после того, как я сделал эти наблюдения, мы снова услышали отдаленный рев бури, и я не знаю, как передать безмерный ужас этого звука. Это было так, словно какой-то могучий зверь зарычал далеко на юге; и мне, казалось, стало совершенно ясно, что мы всего лишь два маленьких суденышка в очень пустынном месте. Затем, еще пока продолжался рев, я увидел внезапную вспышку света, как бы исходящую от края Южного горизонта. Это было чем-то похоже на молнию; но исчезло не сразу, как обычно бывает с молниями; и более того, мне не доводилось быть свидетелем того, как подобное возникало из моря, а, скорее, спускалось с небес. И все же я почти не сомневаюсь, что это была разновидность молнии; ибо после этого она появлялась много раз, так что у меня была возможность наблюдать ее во всех подробностях. И часто, пока я наблюдал, буря кричала на нас самым устрашающим образом.

Затем, когда солнце стояло низко над горизонтом, до наших ушей донесся очень пронзительный, визгливый звук, в высшей степени пронзительный и огорчительный, и сразу же после этого боцман что-то прокричал хриплым голосом и начал яростно налегать на рулевое весло. Я заметил, что его взгляд прикован к точке немного левее нашего борта, и увидел, что в том направлении все море поднялось в огромные облака похожей на пыль пены, и я понял, что надвигается шторм. Сразу же после этого на нас обрушился холодный порыв ветра; но мы не пострадали, так как боцман перевел лодку на нос. Ветер прошел мимо нас, и на мгновение наступило затишье. И теперь весь воздух над нами был наполнен непрерывным ревом, таким громким и интенсивным, что я был близок к тому, чтобы оглохнуть. С наветренной стороны я увидел огромную стену брызг, надвигающуюся на нас, и снова услышал пронзительный крик, пробивающийся сквозь рев. Затем боцман просунул весло под крышку и, протянув руку вперед, натянул парусину на корму, так что она закрывала всю лодку, и прижал ее к планширу по правому борту, крикнув мне в ухо, чтобы я сделал то же самое по левому борту. Если бы не эта предусмотрительность со стороны боцмана, все мы были бы покойниками; и в это, возможно, легче будет поверить, если я объясню, что мы почувствовали, как вода тоннами и тоннами обрушивалась на прочный брезент над головой, хотя и настолько взбитая до пены, что ей не хватало плотности, чтобы потопить или раздавить нас. Я сказал “почувствовал”; ибо я хотел бы прояснить это настолько, насколько это возможно, здесь раз и навсегда, что рев и вопли стихии были настолько сильны, что до нас не мог проникнуть ни один звук, нет! не раскаты могучего грома. И так в течение, может быть, целой минуты лодка сильно дрожала, так что казалось, будто ее разорвало на куски, и из дюжины мест между планширем и покрывающим брезентом на нас хлестала вода. И вот еще одна вещь, о которой я хотел бы упомянуть: в течение этой минуты лодка перестала подниматься и опускаться на огромной зыби, и было ли это потому, что море выровнялось от первого порыва ветра, или же из-за того, что чрезмерный шторм удерживал ее на месте, я не могу сказать; и могу описать только то, что мы почувствовали.

Вскоре, когда первая ярость взрыва иссякла, лодка начала раскачиваться из стороны в сторону, как будто ветер дул то на одну перекладину, то на другую; и несколько раз нас сильно обдавало ударами твердой воды. Но вскоре это прекратилось, и мы снова вернулись к подъему и спаду волны, только теперь нас сильно дергало каждый раз, когда лодка всплывала на поверхность моря. Так прошло некоторое время.

Ближе к полуночи, насколько я могу судить, сверкнуло несколько мощных молний, таких ярких, что они осветили лодку сквозь двойной брезент; однако никто из нас ничего не слышал из раскатов грома, ибо рев бури заглушил все остальное.

И так до рассвета, после которого, обнаружив, что мы все еще, по милости Божьей, владеем своими жизнями, мы перешли к еде и питью; после чего мы заснули.

Теперь, будучи чрезвычайно утомленным стрессом прошедшей ночи, я проспал много часов во время шторма, проснувшись где-то между полуднем и вечером. Над головой, когда я лежал, глядя вверх, проступал холст тусклого свинцового цвета, иногда полностью почерневший от брызг и воды. И вот, вскоре, снова поев и почувствовав, что все в руках Всемогущего, я снова погрузился в сон.

Дважды в течение следующей ночи я просыпался оттого, что лодку швыряло на борт под ударами волн; но она легко выпрямлялась и почти не набирала воды, так как парусина оказалась надежной крышей. И вот снова наступило утро.

Теперь, отдохнув, я пополз туда, где лежал боцман, и, поскольку шум бури временами убаюкивал, крикнул ему в ухо, чтобы узнать, стихает ли ветер на время. На это он кивнул, после чего я почувствовал, как во мне зародилось самое радостное чувство надежды, и съел все, что можно было достать, с очень хорошим аппетитом.

Во второй половине дня внезапно выглянуло солнце, мрачно осветив лодку сквозь мокрую парусину; и все же это был очень приятный свет, который вселил в нас надежду, что шторм вот-вот разразится. Вскоре солнце скрылось; но вскоре оно появилось снова, боцман подозвал меня, чтобы я помог ему, и мы вытащили временные гвозди, которыми мы крепили заднюю часть парусины, и отодвинули покрывало на расстояние, достаточное, чтобы наши головы могли просунуться на дневной свет. Выглянув наружу, я обнаружил, что воздух полон брызг, мелких, как пыль, а затем, прежде чем я успел заметить что-либо еще, небольшая струя воды ударила мне в лицо с такой силой, что у меня перехватило дыхание; так что мне пришлось ненадолго спрятаться под брезент.

Как только я пришел в себя, я снова высунул голову, и теперь у меня было некоторое представление об ужасах, окружавших нас. Когда каждое огромное море надвигалось на нас, лодка взмывала ему навстречу, прямо к самому его гребню, и там на несколько мгновений нам казалось, что мы погружены в настоящий океан пены, вскипающий с каждой стороны лодки на высоту многих футов. Затем море уходило из-под нас, и мы с головокружительной быстротой устремлялись вниз по огромной, черной, покрытой пятнами пены спине волны, пока набегающее море не подхватывало нас с огромной силой. Как ни странно, морской гребень накатывался раньше, чем мы достигали вершины, и хотя лодка взлетала вверх, как настоящее перышко, все же вода кружилась прямо над нами, и нам приходилось втягивать головы совершенно неожиданно; в таких случаях ветер срывал покрывало, как только мы убирали руки. И, помимо того, как лодка встретила волну, в воздухе витало ощущение ужаса; непрерывный рев шторма; визг пены, когда покрытые пеной вершины соленых гор проносились мимо нас, и ветер, который вырывал дыхание из наших слабых человеческих глоток, - это вещи, которые трудно себе представить.

Вскоре, когда солнце снова скрылось, мы втянули головы, снова прибили холст и приготовились к ночи.

С этого момента и до утра я очень мало знаю о том, что происходило; потому что большую часть времени я спал, а в остальное время мне было мало что нужно знать, сидя взаперти под одеялом. Ничего, кроме нескончаемого, грохочущего падения лодки вниз, а затем остановки и рывка вверх, и случайных наклонов влево или вправо, вызванных, я могу только предположить, неизбирательной мощью моря.

Я хотел бы упомянуть здесь, что все это время я мало думал об опасности, грозящей другой лодке, и, действительно, я был так поглощен нашей собственной, что удивляться нечему. Однако, как оказалось, и поскольку это самое подходящее место для рассказа, лодка, на борту которой находились Джош и остальная команда, благополучно пережила шторм; хотя только много лет спустя мне посчастливилось услышать от самого Джоша, как после шторма их подобрало судно, направлявшееся домой, и высадило в Лондонском порту.

А теперь перейдем к нашим собственным событиям.

VI

Заросшее Водорослями Море

Незадолго до полудня мы осознали, что волнение на море стало намного меньше; и это несмотря на то, что ветер ревел с едва ли утихшим шумом. И вскоре, когда все в лодке, за исключением ветра, стало, несомненно, спокойнее, и большая вода не захлестывала паруса, боцман снова подозвал меня, чтобы я помог ему поднять заднюю часть чехла. Мы так и сделали и высунули головы, чтобы узнать причину неожиданного спокойствия на море, не зная ничего, кроме того, что мы внезапно оказались с подветренной стороны какой-то неизвестной земли. Тем не менее, некоторое время мы ничего не могли разглядеть за окружающими волнами, потому что море все еще бушевало, хотя и не вызывало у нас беспокойства после того, через что мы прошли.

Вскоре, однако, боцман, приподнявшись, что-то увидел и, наклонившись, прокричал мне на ухо, что там низкий берег, который преодолевает силу моря; но он был полон удивления, узнав, как мы миновали его без кораблекрушения. И пока он все еще размышлял над этим вопросом, я приподнялся и осмотрел нас со всех сторон, и так я обнаружил, что по левому борту от нас лежит еще одна большая отмель, на которую я ему указал. Сразу же после этого мы наткнулись на огромную массу морских водорослей, вздымавшихся на гребне моря, а вскоре и на другую. Итак, мы плыли дальше, и волнение стихало с поразительной быстротой, так что вскоре мы сняли покрывало до самой середины корабля, потому что остальные люди остро нуждались в свежем воздухе после столь долгого пребывания под парусиновым покрывалом.

Только после того, как мы поели, один из них заметил, что за кормой есть еще один низкий берег, к которому нас отнесло течением. При этих словах боцман встал и осмотрел его, сильно напрягая свой ум, чтобы понять, как мы могли бы безопасно выбраться из него. Вскоре, однако, мы подплыли к нему так близко, что обнаружили, что он состоит из морских водорослей, и поэтому пустили лодку по нему, не сомневаясь, что другие берега, которые мы видели, были аналогичной природы.

Вскоре мы въехали в заросли водорослей; и все же, хотя скорость наша сильно замедлилась, мы добились некоторого прогресса, и поэтому вовремя вышли с другой стороны, и теперь мы обнаружили, что море почти спокойно, так что мы подняли наш морской якорь, вокруг которого собралось много водорослей, и сняли китобойные и парусиновые накладки, после чего мы подняли мачту и поставили крошечный штормовой фок—мачту на лодке; ибо мы хотели держать ее под контролем, и не могли поставить ничего больше из—за сильного ветра.

Таким образом, мы плыли вперед при попутном ветре, управляя рулем с боцмана и обходя все берега, которые виднелись впереди, и море становилось все спокойнее. Затем, когда дело близилось к вечеру, мы обнаружили огромную полосу водорослей, которые, казалось, загораживали все море впереди, и тогда мы спустили фок-мачту, взялись за весла и начали тянуть к ней широким бортом на Запад. Однако ветер был таким сильным, что нас быстро несло вниз. А потом, как раз перед заходом солнца, мы отвязали его конец и взялись за весла, очень благодарные за то, что поставили маленький фок-мачту, и снова побежали по ветру.

И вот, вскоре на нас опустилась ночь, и боцман заставил нас по очереди оглядываться, потому что лодка шла на нескольких узлах по воде, и мы были среди незнакомых морей; но он не спал всю эту ночь, не отрываясь от рулевого весла.

Во время моих наблюдений у меня сохранилось воспоминание о странных плавающих массах, которые, я не сомневаюсь, были водорослями, и однажды мы проехали прямо по одной из них; но выехали без особых проблем. И все это время, в темноте по правому борту, я мог различить смутные очертания этого огромного заросшего водорослями пространства, лежащего низко над морем и, казалось, не имеющего конца. И вот, вскоре, когда мое время бодрствования подошло к концу, я вернулся ко сну, а когда проснулся в следующий раз, было утро.

Теперь утром я обнаружил, что водорослям по правому борту нет конца; ибо они простирались вдаль перед нами, насколько хватало взгляда; в то время как все море вокруг нас было полно плавающих масс этой дряни. И тут, внезапно, один из мужчин закричал, что среди водорослей есть сосуд. При этом, как можно себе представить, мы были очень взволнованы и встали на выступы, чтобы получше разглядеть ее. Таким образом, я увидел ее на большом расстоянии от кромки водорослей и заметил, что ее фок-мачта оторвалась почти до палубы, и у нее не было грот-мачты; хотя, как ни странно, ее бизань стояла невредимой. А кроме этого, я мало что мог разглядеть из-за расстояния; хотя солнце светило с левого борта, и я смог разглядеть его корпус, но не очень хорошо из-за водорослей, в которые он глубоко врос; все же мне показалось, что его борта сильно пострадали от непогоды, и в одном месте какой-то блестящий коричневый предмет, который, возможно, был грибком, поймал солнечные лучи, придав им влажный блеск.

Мы все стояли на мели, глазея и обмениваясь мнениями, и были готовы опрокинуть лодку, но боцман приказал нам спуститься. После этого мы приготовили наш завтрак и за едой долго обсуждали незнакомца.

Позже, ближе к полудню, мы смогли установить нашу бизань, так как шторм сильно усилился, и поэтому вскоре мы повернули к Западу, чтобы избежать большого скопления водорослей, которые отходили от основной массы судна. Обогнув это место, мы снова спустили лодку на воду и установили грот-мачту, и таким образом развили очень хорошую скорость перед ветром. И все же, хотя мы весь тот день бежали параллельно водорослям по правому борту, мы не дошли до их конца. И трижды мы видели остовы гниющих судов, некоторые из них имели вид прошлых эпох, настолько древними они казались.

Теперь, ближе к вечеру, ветер стих до совсем слабого, так что мы продвигались медленно, и, таким образом, у нас было больше шансов изучить водоросли. И тут мы увидели, что там полно крабов; хотя по большей части они были настолько крошечными, что не ускользали от случайного взгляда; все же не все они были маленькими, потому что через некоторое время я заметил какое-то шевеление в водорослях, немного дальше от края, и сразу же увидел, как в водорослях зашевелилась нижняя челюсть очень большого краба. При этом, надеясь добыть его в пищу, я указал на него боцману, предложив нам попытаться поймать его. И вот, поскольку ветра к этому времени почти не было, он велел нам взять пару весел и подвести лодку к водорослям. Мы так и сделали, после чего он привязал кусок соленого мяса к мотку пряжи и накрутил его на багор. Затем он сделал бегущую бечеву и накинул петлю на древко багра, после чего протянул багор, на манер удочки, над тем местом, где я видел краба. Почти сразу же показалась огромная клешня и ухватила мясо, и в этот момент боцман крикнул мне, чтобы я взял весло и натянул тетиву на багор так, чтобы она перекинулась через клешню, что я и сделал, и немедленно кто-то из нас потянул за леску, привязывая ее к большой клешне. Затем боцман крикнул нам, чтобы мы втащили краба на борт, что он у нас в полной безопасности; но в тот же миг у нас появились основания пожалеть, что нам это не удалось; ибо существо, почувствовав, как мы тянем его, разбросало водоросли во все стороны, и таким образом мы полностью увидели его и обнаружили, что это был такой огромный краб, какого едва ли можно себе представить, — настоящее чудовище. И далее, нам стало очевидно, что животное не боялось нас и не собиралось убегать; скорее, оно намеревалось напасть на нас; после чего боцман, почувствовав нашу опасность, перерезал линь и велел нам налегать на весла, и так через мгновение мы были в безопасности и твердо решили больше не связываться с подобными существами.

Вскоре на нас опустилась ночь, и, поскольку ветер оставался слабым, повсюду вокруг нас царила великая тишина, особенно торжественная после непрерывного рева бури, которая обрушивалась на нас в предыдущие дни. И все же время от времени поднимался легкий ветерок и дул с моря, и там, где он встречался с водорослями, раздавался низкий, влажный шелест, так что я мог слышать его движение еще некоторое время после того, как вокруг нас снова воцарялся штиль.

Странно, что я, выспавшийся среди шума прошедших дней, обнаружил бессонницу среди такого большого затишья; но так оно и было, и вскоре я взялся за рулевое весло, предложив остальным поспать, и с этим согласился боцман, однако сначала предупредив меня особенно внимательно следить за тем, чтобы я держал лодку подальше от мели (поскольку нам оставалось еще немного пути), и, кроме того, позвать его, если произойдет что-нибудь непредвиденное. И после этого почти сразу же он заснул, как, впрочем, и большинство мужчин.

С того момента, как я сменил боцмана, до полуночи я сидел на планшире лодки, держа рулевое весло подмышкой, наблюдал и слушал, преисполненный ощущения необычности морей, в которые мы попали. Это правда, что я слышал рассказы о морях, заросших водорослями, — морях, полных застоя, без приливов и отливов; но я не думал наткнуться на такое в своих странствиях; более того, я записывал такие истории как порожденные воображением и фактически лишенные реальности.

Затем, незадолго до рассвета, когда море было еще полностью погружено в темноту, я был сильно поражен, услышав оглушительный всплеск среди водорослей, возможно, на расстоянии нескольких сотен ярдов от лодки. Затем, когда я стоял, полный настороженности, и не знал, что может принести следующий момент, до меня донесся через огромную пустошь сорняков долгий, скорбный крик, а затем снова воцарилась тишина. И все же, хотя я вел себя очень тихо, больше не доносилось ни звука, и я уже собирался снова сесть, когда вдалеке, в этой странной глуши, внезапно вспыхнуло пламя пожара.

Теперь, увидев огонь посреди такого безлюдья, я был так же поражен, как и все остальные, и не мог ничего сделать, кроме как смотреть. Затем, когда ко мне вернулась рассудительность, я наклонился и разбудил боцмана, так как мне показалось, что это заслуживало его внимания. Он, посмотрев на это некоторое время, заявил, что видит за пламенем очертания корпуса судна; но тут же у него возникли сомнения, как, впрочем, и у меня все это время. И затем, пока мы вглядывались, свет исчез, и хотя мы ждали несколько минут, пристально вглядываясь, больше этого странного свечения не было видно.

С этого момента и до рассвета боцман бодрствовал рядом со мной, и мы много говорили о том, что видели, но так и не смогли прийти ни к какому удовлетворительному заключению, ибо нам казалось невозможным, чтобы в таком пустынном месте могло находиться какое-либо живое существо. И затем, как раз когда над нами забрезжил рассвет, впереди показалось новое чудо — корпус большого судна, возможно, в паре или трех десятках морских саженей от края водорослей. Теперь ветер все еще был очень слабым, не более чем случайным дуновением, так что мы прошли мимо нее с течением, таким образом, рассвет усилился достаточно, чтобы дать нам ясно разглядеть незнакомца, прежде чем мы прошли совсем немного мимо нее. И тут я увидел, что она лежит к нам полным бортом и что ее три мачты снесены почти до палубы. Борт его был местами покрыт ржавчиной, а в других местах его покрывала зеленая пена; но я бросил на все это не более одного взгляда; ибо я заметил нечто, привлекшее все мое внимание — огромные кожистые руки, раскинутые по всему борту, некоторые из них перекинуты через поручни, а затем, низко пригнувшись, увидел прямо над водорослями огромную, коричневую, блестящую тушу такого огромного чудовища, какого я никогда не представлял. Боцман увидел это в тот же миг и хриплым шепотом крикнул, что это могучая рыба-дьявол, а затем, пока он говорил, две лапы взметнулись в холодном свете зари, как будто существо спало, а мы его разбудили. При этих словах боцман схватил весло, я сделал то же самое, и так быстро, как только мы осмелились, опасаясь произвести какой-нибудь ненужный шум, мы оттащили лодку на более безопасное расстояние. С этого момента и до тех пор, пока судно не стало неразличимым из-за большого расстояния, которое мы образовали между нами, мы наблюдали за этим огромным существом, вцепившимся в старый корпус, как пиявка в скалу.

Вскоре, когда рассвело, кое-кто из мужчин начал просыпаться, и вскоре мы прервали наш пост, что не вызвало неудовольствия у меня, проведшего ночь в дозоре. И так в течение всего дня мы плыли при очень слабом ветре по левому борту. И все это время мы сохраняли огромные заросли водорослей по правому борту, и, так сказать, в стороне от материковой части водорослей было разбросано бесчисленное количество заросших водорослями островков и отмелей, и были тонкие участки, которые едва выступали над водой, и через них позже мы пустили лодку вплавь; поскольку они не имели достаточной плотности, чтобы более чем немного затруднить наше продвижение.

А потом, когда день был уже далеко на исходе, мы увидели среди сорняков еще одно обломки. Она находилась на расстоянии примерно полумили от края, и все три ее нижние мачты были втянуты, а нижние реи выровнены. Но что привлекло наше внимание больше всего, так это огромная надстройка, которая была возведена наверху от поручней, почти на полпути к основным верхушкам, и она, насколько мы могли разглядеть, поддерживалась канатами, спущенными с рей; но из какого материала была сделана надстройка, я не знаю; ибо она была настолько заросла какой—то зеленью - как и большая часть корпуса, видневшаяся над водорослями, — что не поддавалась нашим догадкам. И из-за этого роста до нас дошло, что корабль, должно быть, был потерян для мира очень давно. Услышав это предложение, я преисполнился мрачных мыслей, ибо мне показалось, что мы попали на кладбище океанов.

Итак, вскоре после того, как мы миновали это древнее судно, на нас опустилась ночь, и мы приготовились ко сну, а поскольку лодка немного продвигалась по воде, боцман распорядился, чтобы каждый из нас по очереди стоял у рулевого весла и чтобы его позвали, если выяснится что-нибудь новое. Итак, мы устроились на ночь, и из-за моей предыдущей бессонницы я был совершенно измотан, так что ничего не понимал, пока тот, кого я должен был сменить, не разбудил меня, разбудив. Как только я полностью проснулся, я увидел, что низкая луна повисла над горизонтом и проливала очень призрачный свет на огромный мир водорослей по правому борту. В остальном ночь была необычайно тихой, так что до меня не доносилось ни звука во всем этом океане, кроме журчания воды на наших изгибах, когда лодка медленно продвигалась вперед. И вот я устроился, чтобы скоротать время до того, как мне разрешат поспать; но сначала я спросил человека, которого я сменил, сколько времени прошло с восхода луны; на что он ответил, что прошло не более получаса, и после этого я спросил, не видел ли он чего-нибудь странного среди водорослей, пока был на весле; но он ничего не видел, за исключением того, что однажды ему показалось, что посреди пустыни показался свет; хотя это могло быть ничем иным, как игрой воображения; хотя, помимо этого, он слышал, что среди водорослей было что-то странное. вскоре после полуночи раздался странный плач, и дважды в водорослях раздавались сильные всплески. И после этого он заснул, будучи нетерпеливым к моим расспросам.

Так получилось, что моя вахта пришлась как раз на рассвет; за что я был полон благодарности, находясь в том расположении духа, когда темнота порождает странные и нездоровые фантазии. И все же, хотя я был так близок к рассвету, мне не суждено было освободиться от зловещего влияния этого места; ибо, пока я сидел, обводя взглядом его серую необъятность, до меня дошло, что в водорослях происходят странные движения, и мне показалось, что я смутно вижу, как это бывает во сне, смутные белые лица, глядящие на меня то тут, то там; однако мой здравый смысл уверял меня, что я всего лишь обманут тусклым светом и сном в моих глазах; и все же, несмотря на все это, мои нервы дрогнули.

Немного позже до моих ушей донесся шум очень сильного всплеска среди водорослей; но хотя я пристально вглядывался, я нигде не мог различить ничего, что могло бы быть его причиной. И затем, внезапно, между мной и луной из этой огромной пустоши выехала огромная масса, разбрасывая во все стороны огромные массы сорняков. Казалось, он был не более чем в сотне морских саженей от меня, и на фоне луны я отчетливее всего различал его очертания — могучую рыбу-дьявола. Затем оно снова упало с оглушительным всплеском, и снова воцарилась тишина, застав меня сильно испуганным и немало озадаченным тем, что столь чудовищное существо могло прыгать с такой ловкостью. И тут (от испуга я подпустил лодку поближе к кромке водорослей) напротив нашего правого борта по носу послышалось едва заметное шевеление, и что-то соскользнуло в воду. Я покачался на весле, чтобы развернуть лодку носом наружу, и тем же движением наклонился вперед и вбок, чтобы вглядеться, приблизив лицо к поручням лодки. В то же мгновение я обнаружил, что смотрю вниз, на белое демоническое лицо, человеческое, за исключением того, что рот и нос сильно напоминали клюв. Эта штука вцепилась в борт лодки двумя дрожащими руками — вцепилась в голую, гладкую внешнюю поверхность так, что в моем сознании внезапно всплыло воспоминание об огромной рыбе-дьяволе, которая вцепилась в борт затонувшего судна, мимо которого мы проходили на рассвете прошлого года. Я увидел, как лицо приблизилось ко мне, и одна уродливая рука потянулась почти к моему горлу, и в мои ноздри внезапно ударила отвратительная вонь — мерзкая и омерзительная. Затем я пришел в себя и отпрянул с большой поспешностью и диким криком страха. И тогда я ухватил рулевое весло за середину и ударил ткацким станком вниз по борту лодки; но эта штука исчезла из моего поля зрения. Я помню, как крикнул боцману и остальным мужчинам, чтобы они проснулись, и тогда боцман схватил меня за плечо и стал кричать мне в ухо, чтобы узнать, что за ужасная вещь произошла. На это я закричал, что не знаю, и вскоре, немного успокоившись, рассказал им о том, что я видел; но даже когда я рассказывал об этом, казалось, в этом не было правды, так что все они были в недоумении, заснул ли я или действительно видел дьявола.

И вскоре над нами забрезжил рассвет.

VII

Остров в Водорослях

Когда мы все обсуждали вопрос о дьявольском лице, которое смотрело на меня из воды, Джоб, обычный моряк, обнаружил остров в свете занимающейся зари и, увидев его, вскочил на ноги с таким громким криком, что на мгновение мы подумали, что он увидел второго демона. И все же, когда мы обнаружили то, что он уже понял, мы смягчили свою вину по его внезапному крику, ибо вид земли после стольких опустошений очень согрел наши сердца.

Поначалу остров показался нам очень маленьким, ибо в то время мы не знали, что смотрим на него с конца; но, несмотря на это, мы взялись за весла и со всей поспешностью поплыли к нему, и так, подойдя ближе, смогли увидеть, что он имеет большие размеры, чем мы себе представляли. Вскоре, миновав его конец и держась той стороны, которая была дальше от огромной массы заросшего сорняками континента, мы открыли бухту, которая изгибалась внутрь к песчаному пляжу, наиболее соблазнительному для наших усталых глаз. Здесь мы на минуту остановились, чтобы осмотреть окрестности, и я увидел, что остров имеет очень странную форму, с огромными горбами черных скал на обоих концах и спускающимися в крутую долину между ними. В этой долине, казалось, было много странной растительности, имевшей вид могучих поганок; а ниже, ближе к пляжу, была густая роща какого-то очень высокого тростника, который, как мы обнаружили впоследствии, был чрезвычайно жестким и легким, обладая чем-то от бамбука.

Что касается пляжа, то наиболее разумно было бы предположить, что он будет очень густо зарос плавником; но это было не так, по крайней мере, в то время; хотя выступающий рог черной скалы, который вдавался в море с верхней оконечности острова, был густо зарос.

И теперь, когда боцман убедился, что никакой опасности нет, мы взялись за весла и вскоре вытащили лодку на берег, где, сочтя это удобным, приготовили себе завтрак. Во время трапезы боцман обсудил с нами, как лучше поступить, и было решено оттолкнуть лодку от берега, оставив в ней Джоба, пока остальные из нас немного исследуют остров.

И вот, покончив с едой, мы продолжили, как и решили, оставив Джоба в лодке, готового выгрести нас на берег, если нас будет преследовать какое-нибудь дикое существо, в то время как остальные направились к ближайшему выступу, с которого, поскольку он возвышался на несколько сотен футов над уровнем моря, мы надеялись получить очень хорошее представление об остальной части острова. Сначала, однако, боцман раздал нам две абордажные сабли и тесак (две другие абордажные сабли были в лодке Джоша), и, взяв одну себе, он передал мне абордажную, а другую абордажную саблю отдал самому рослому из мужчин. Затем он велел остальным держать ножи в ножнах под рукой и двинулся было вперед, когда один из них крикнул нам, чтобы мы немного подождали, и с этими словами быстро побежал к зарослям тростника. Здесь он взял одну из них обеими руками и наклонился над ней; но она не сломалась, так что ему пришлось надрезать ее ножом, и таким образом он немного очистил ее. После этого он отрезал верхнюю часть, которая была слишком тонкой и ломкой для его цели, а затем воткнул рукоятку своего ножа в конец той части, которая у него сохранилась, и таким образом у него получилось самое удобное копье. Ибо тростник был очень прочным и полым на манер бамбука, и когда он привязал немного пряжи к концу, в который воткнул свой нож, чтобы тот не раскололся, это было достаточно подходящее оружие для любого человека.

Теперь боцман, поняв, насколько удачна идея этого парня, приказал остальным изготовить себе подобное оружие, и пока они были заняты этим, он очень тепло похвалил этого человека. Итак, через некоторое время, вооружившись теперь самым удобным образом, мы двинулись вглубь острова, к ближайшему черному холму, в очень хорошем расположении духа. Вскоре мы подошли к скале, образующей холм, и обнаружили, что она очень круто поднимается из песка, так что мы не могли взобраться на нее со стороны моря. После этого боцман повел нас по пространству к той стороне, где лежала долина, и здесь под ногами не было ни песка, ни камней, а почва странной и рыхлой текстуры, и затем внезапно, обогнув выступающий отрог скалы, мы наткнулись на первую растительность — невероятный гриб; нет, я бы сказал, поганку, потому что она не имела здорового вида и издавала тяжелый, плесневелый запах. И теперь мы увидели, что долина была заполнена ими, то есть всеми, за исключением большого круглого участка, на котором, казалось, ничего не росло; хотя мы еще не были на достаточной высоте, чтобы установить причину этого.

Вскоре мы подошли к месту, где скала была расколота большой трещиной, идущей до самой вершины и открывающей множество выступов и удобных полок, за которые мы могли бы ухватиться. И вот мы приступили к восхождению, помогая друг другу, насколько это было в наших силах, пока примерно через десять минут не достигли вершины, откуда открывался очень прекрасный вид. Теперь мы увидели, что на той стороне острова был пляж, противоположный зарослям водорослей; хотя, в отличие от того, на который мы высадились, он был сильно зарос водорослями, которые прибило к берегу. После этого я обратил внимание на то, какое водное пространство лежит между островом и краем огромного континента водорослей, и предположил, что оно составляет не более девяноста ярдов, после чего я пожалел, что оно не было больше, потому что я сильно преклонялся перед водорослями и странными вещами, которые, по моему мнению, в них содержались.

Внезапно боцман хлопнул меня по плечу и указал на какой-то предмет, лежавший в траве на расстоянии не намного меньше полумили от того места, где мы стояли. Сначала я не мог понять, что это за предмет, на который я уставился, пока боцман, заметив мое замешательство, не сообщил мне, что это был сосуд, весь покрытый, без сомнения, для защиты от рыбы-дьявола и других странных существ в водорослях. И теперь я начал обводить его корпус среди всей этой отвратительной растительности; но мачт я ничего не мог различить; и я не сомневался, что их унесло каким-то штормом, прежде чем он был захвачен водорослями; и тогда мне пришла в голову мысль о конце тех, кто воздвиг эту защиту от ужасов, которые водорослевый мир скрывал в своей слизи.

Вскоре я снова обратил свой взор на остров, который был очень хорошо виден с того места, где мы стояли. Теперь, когда я мог видеть так много, я предположил, что его длина должна была составлять около полумили, хотя ширина составляла что-то около четырехсот ярдов; таким образом, он был очень длинным пропорционально своей ширине. В средней части он был меньше в ширину, чем на концах, и составлял, возможно, триста ярдов в самом узком месте и на сто ярдов шире в самом широком.

По обе стороны острова, как я уже упоминал, был пляж, хотя он простирался вдоль берега на небольшое расстояние, а остальная часть состояла из черной скалы, из которой образовались холмы. И теперь, присмотревшись повнимательнее к берегу на заросшей водорослями стороне острова, я обнаружил среди обломков, выброшенных на берег, часть нижней и топ-мачты какого-то большого корабля с прикрепленным такелажем; но все реи исчезли. Я указал на эту находку боцману, заметив, что она может пригодиться для растопки; но он улыбнулся мне и сказал, что из высушенной травы получится очень обильный костер, и это без необходимости распиливать мачту на подходящие бревна.

И теперь он, в свою очередь, привлек мое внимание к месту, где рост огромных грибов прекратился, и я увидел, что в центре долины в земле было большое круглое отверстие, похожее на устье огромной ямы, и оно, казалось, было заполнено на расстоянии нескольких футов от устья водой, по которой растекалась коричневая и отвратительная пена. Теперь, как можно предположить, я пристально вглядывался в это; казалось, что оно было сделано с трудом, было очень симметричным, но я не мог не понимать, что меня ввело в заблуждение расстояние, и что при ближайшем рассмотрении оно будет выглядеть более грубым.

Оторвавшись от размышлений, я посмотрел вниз, на маленькую бухту, в которой плавала наша лодка. Джоб сидел на корме, осторожно греб рулевым веслом и наблюдал за нами. При этих словах я дружески помахал ему рукой, и он помахал в ответ, а затем, пока я смотрел, я увидел что—то в воде под лодкой - что-то темного цвета, которое полностью двигалось. Казалось, лодка плывет над ним, как над массой затонувших водорослей, а потом я увидел, что, что бы это ни было, оно поднимается на поверхность. При этих словах внезапный ужас охватил меня, и я схватил боцмана за руку и указал, крича, что под лодкой что-то есть. Теперь боцман, как только увидел это, побежал вперед, к вершине холма, и, приложив руки ко рту на манер трубы, крикнул мальчику, чтобы тот подогнал лодку к берегу и привязал художника к большому куску скалы. Услышав оклик боцмана, парень крикнул “Я, я” и, встав, взмахнул веслом, отчего лодка развернулась носом к берегу. К счастью для него, в это время он находился не более чем в тридцати ярдах от берега, иначе бы он никогда в жизни не доплыл до него; ибо в следующее мгновение шевелящаяся коричневая масса под лодкой выбросила огромное щупальце, и весло было вырвано из рук Джоба с такой силой, что его швырнуло прямо на планшир лодки по правому борту. Само весло было опущено и скрылось из виду, и на минуту лодка осталась нетронутой. Теперь боцман крикнул мальчику, чтобы тот взял другое весло и выбрался на берег, пока у него еще есть шанс, и при этом мы все выкрикивали разные вещи, один советовал одно, а другой - что-то другое; но наши советы были напрасны, потому что мальчик не пошевелился, на что некоторые закричали, что он оглушен. Теперь я посмотрел туда, где только что было коричневое существо, потому что лодка отошла на несколько саженей от того места, успев каким-то образом приблизиться к ней, прежде чем кто-то схватил весло, и таким образом я обнаружил, что чудовище исчезло, как мне показалось, снова погрузившись в глубины, из которых оно поднялось; однако оно могло появиться снова в любой момент, и в этом случае мальчика схватили бы у нас на глазах.

В этот момент боцман крикнул нам следовать за ним и повел к большой расщелине, по которой мы взбирались, и через минуту каждый из нас со всей возможной поспешностью спускался в долину. И все это время, пока я перепрыгивал с уступа на уступ, я был полон муки узнать, вернулось ли чудовище.

Боцман был первым, кто достиг дна расщелины, и он немедленно направился к берегу, обогнув подножие скалы, остальные последовали за ним, когда мы надежно закрепились в долине. Я был третьим убитым, но, будучи легким и быстроногим, я обогнал второго человека и догнал боцмана как раз в тот момент, когда он ступил на песок. Здесь я обнаружил, что лодка находится примерно в пяти морских саженях от берега, и я мог видеть Джоба, все еще лежащего без чувств; но чудовища нигде не было видно.

Итак, лодка находилась почти в дюжине ярдов от берега, и Джоб лежал в ней без чувств; где-то близко под ее килем (насколько мы знали) скрывалось огромное чудовище, а мы были беспомощны на берегу.

Теперь я не мог себе представить, как спасти парня, и действительно, боюсь, что его бросили бы на погибель — ибо я считал безумием пытаться добраться до лодки вплавь, — если бы не необычайная храбрость боцмана, который, не колеблясь, бросился в воду и смело поплыл к лодке, до которой, по милости Божьей, он добрался без происшествий и забрался в нее через нос. Он немедленно взял маляра и протянул его нам, приказав держаться за него хвостом и без промедления подвести лодку к берегу, и, добравшись до берега таким способом, проявил мудрость; ибо таким образом он избежал привлечения внимания чудовища ненужным взбалтыванием воды, что он, несомненно, сделал бы, если бы воспользовался веслом.

И все же, несмотря на его осторожность, мы не закончили с этим существом; потому что как раз в тот момент, когда лодка причалила к берегу, я увидел, как оторвавшееся рулевое весло на половину своей длины поднялось из моря, и сразу же за кормой раздался сильный всплеск воды, а в следующее мгновение воздух, казалось, наполнился огромными вращающимися руками. При этих словах боцман оглянулся и, увидев, что на него надвигается тварь, схватил мальчика на руки и перепрыгнул через нос корабля на песок. Теперь, при виде рыбы-дьявола, мы все бегом бросились к дальней части пляжа, не потрудившись даже удержать художника, и из-за этого мы были близки к тому, чтобы потерять лодку; ибо огромная каракатица обхватила ее всеми лапами, казалось, намереваясь утащить ее в глубокую воду, откуда она поднялась, и, возможно, это удалось, но боцман привел нас всех в чувство; ибо, убрав Джоба с пути истинного, он был первым, кто схватил художника, который лежал на дне. на песке, и тут к нам вернулось мужество, и мы побежали ему на помощь.

Тут случайно подвернулся большой выступ скалы, тот самый, к которому боцман велел Джобу привязать лодку, и к нему мы привязали маляра, сделав пару оборотов вокруг него и две полуприцепки, и теперь, если веревку не унесло, у нас не было причин опасаться потери лодки; хотя нам казалось, что существовала опасность, что существо раздавит ее. Из-за этого, а также из-за чувства естественного гнева против этой твари, боцман поднял с песка одно из копий, которые были брошены, когда мы вытаскивали лодку на берег. С этими словами он опустился так низко, насколько это казалось безопасным, и ткнул существо в одно из его щупалец — оружие легко вошло внутрь, чему я был удивлен, поскольку понимал, что эти монстры были почти неуязвимы во всех частях тела, кроме глаз. Получив этот укол, огромная рыба, казалось, не почувствовала боли, потому что не выказала никаких признаков боли, и это еще больше ободрило боцмана, и он подошел ближе, чтобы нанести более смертельную рану; но не успел он сделать и двух шагов, как отвратительная тварь оказалась на нем, и, если бы не ловкость, удивительная для такого огромного человека, он был бы убит. И все же, несмотря на столь незначительный шанс спастись от смерти, он не стал менее полон решимости ранить или уничтожить это существо, и с этой целью послал нескольких из нас в тростниковую рощу за полудюжиной самых сильных, а когда мы вернулись с ними, он приказал двоим мужчинам надежно привязать к ним свои копья, и таким образом теперь у них были копья длиной от тридцати до сорока футов. С их помощью можно было атаковать рыбу-дьявола, не приближаясь к ее щупальцам. И теперь, будучи готовым, он взял одно из копий, сказав самому большому из мужчин взять другое. Затем он приказал ему целиться в правый глаз огромной рыбы, в то время как сам будет атаковать левый.

Теперь, когда существо так близко схватило боцмана, оно перестало тянуть лодку и лежало тихо, раскинув щупальца во все стороны, а его огромные глаза показались прямо над кормой, так что создавалось впечатление, что оно наблюдает за нашими движениями; хотя я сомневаюсь, что оно видело нас хоть сколько-нибудь отчетливо; должно быть, оно было ошеломлено яркостью солнечного света.

И вот боцман подал сигнал к атаке, после чего он и человек бросились на существо с копьями, как бы отдыхая. Копье боцмана попало чудовищу прямо в левый глаз, но то, которым владел человек, было слишком гибким и прогнулось так сильно, что ударилось о кормовую стойку лодки, и лезвие ножа коротко обломилось. Но это не имело значения, потому что рана, нанесенная оружием боцмана, была настолько ужасной, что гигантская каракатица отпустила лодку и соскользнула обратно в глубокую воду, вспенив ее и обагрив кровью.

Несколько минут мы ждали, чтобы убедиться, что чудовище действительно ушло, после чего поспешили к лодке и подтянули ее, насколько смогли; после чего выгрузили самое тяжелое из ее содержимого и таким образом смогли вытащить ее прямо из воды.

И в течение часа после этого море вокруг маленького пляжа было в черных пятнах, а местами и в красных.

VIII

Шум в долине

Теперь, как только мы отвели лодку в безопасное место, что мы сделали с самой лихорадочной поспешностью, боцман переключил свое внимание на Джоба, потому что мальчик еще не оправился от удара, нанесенного ему черенком весла под подбородок, когда чудовище схватило его. Некоторое время его старания не производили никакого эффекта; но вскоре, после того как он омыл лицо юноши морской водой и втер ром ему в грудь над сердцем, юноша начал подавать признаки жизни и вскоре открыл глаза, после чего боцман дал ему крепкую порцию рома, после чего спросил его, как он себя чувствует. На это Иов слабым голосом ответил, что у него кружится голова и сильно болит шея, услышав что, боцман велел ему продолжать лежать, пока он не придет в себя. И вот мы оставили его в тишине, в небольшой тени из парусины и тростника, потому что воздух был теплым, а песок сухим, и с ним не могло случиться ничего дурного.

Немного поодаль, по указанию боцмана, мы принялись готовить ужин, потому что теперь были очень голодны, казалось, прошло много времени с тех пор, как мы нарушали пост. С этой целью боцман послал двух матросов на другой конец острова собрать немного сухих морских водорослей, поскольку мы намеревались приготовить немного соленого мяса, поскольку это было первое приготовленное блюдо с тех пор, как кончилось мясо, которое мы сварили перед тем, как оставить корабль в бухте.

Тем временем, до возвращения людей с топливом, боцман занимал нас разными делами. Двоих он послал нарубить вязанки тростника, а еще двоих принести мяса и железный котел, который мы взяли со старого брига.

Вскоре мужчины вернулись с сушеными морскими водорослями и, как им показалось, весьма любопытным веществом, некоторые из которых были нарезаны кусками толщиной почти с человеческое тело, но чрезвычайно хрупкими из-за своей сухости. Таким образом, вскоре у нас разгорелся очень хороший костер, который мы подкормили морскими водорослями и кусочками тростника, хотя мы обнаружили, что последний является малоэффективным топливом, в нем слишком много сока, и его трудно измельчить до нужного размера.

Теперь, когда огонь раскалился, боцман наполовину наполнил котел морской водой, в которую положил мясо; а кастрюлю с прочной крышкой он без колебаний поставил в самое сердце огня, так что вскоре у нас все весело закипело.

Покончив с ужином, боцман приступил к подготовке нашего лагеря к ночлегу, что мы и сделали, соорудив грубый каркас из тростника, поверх которого мы расстелили паруса лодки и чехол, прикрепив холст прочными щепками тростника. Когда с этим было покончено, мы отправились в путь и перенесли туда все наши припасы, после чего боцман повел нас на другую сторону острова собирать топливо на ночь, что мы и сделали, каждый человек нес по большой двойной охапке.

Итак, к тому времени, когда мы принесли, каждый из нас, по две порции топлива, мы обнаружили, что мясо готово, и поэтому, ничего больше не предпринимая, уселись за стол и приготовили очень вкусный ужин из него и нескольких бисквитов, после чего каждый из нас выпил по доброй порции рома. Покончив с едой и питьем, боцман подошел к тому месту, где лежал Иов, чтобы спросить, как он себя чувствует, и обнаружил, что он лежит очень тихо, хотя дыхание его было тяжелым. Однако мы не могли придумать ничего, что могло бы ему помочь, и поэтому оставили его, больше надеясь, что Природа вернет ему здоровье, чем какие-либо навыки, которыми мы обладали.

К этому времени уже перевалило за полдень, так что боцман объявил, что мы можем развлекаться до заката, считая, что заслужили полное право на отдых; но что с заката до рассвета, сказал он нам, каждый из нас должен по очереди дежурить; ибо, хотя мы больше не были на воде, никто не мог сказать, вне опасности мы или нет, как свидетельствовало утреннее происшествие; хотя, конечно, он не опасался никакой опасности со стороны рыбы-дьявола, пока мы держались подальше от кромки воды.

И так с этого момента до темноты большинство людей спали; но боцман потратил большую часть этого времени на капитальный ремонт лодки, чтобы посмотреть, не пострадала ли она во время шторма, а также не повредила ли ее каким-либо образом борьба рыбы-дьявола. И действительно, быстро стало очевидно, что лодке потребуется некоторое внимание, потому что доска в ее днище, предпоследняя от киля, по правому борту, была прорвана внутрь; по-видимому, это было сделано каким-то камнем на пляже, спрятанным прямо под кромкой воды, и рыба-дьявол, без сомнения, притянула лодку к нему. К счастью, повреждения были невелики, хотя, несомненно, их придется тщательно отремонтировать, прежде чем лодка снова станет пригодной к плаванию. В остальном, казалось, не было никакой другой части, требующей внимания.

Теперь мне уже не хотелось спать, и я последовал за боцманом к лодке, помогая ему отодвинуть доски днища и, наконец, немного приподнять днище, чтобы он мог повнимательнее осмотреть течь. Покончив с лодкой, он подошел к складам и внимательно осмотрел их состояние, а также проверил, насколько они долговечны. И после этого он прозвонил все сигнализаторы; сделав это, он заметил, что для нас было бы хорошо, если бы мы смогли обнаружить на острове хоть какую-нибудь пресную воду.

К этому времени уже клонилось к вечеру, и боцман отправился взглянуть на Иова, найдя его почти таким же, каким он был, когда мы навестили его после обеда. При этих словах боцман попросил меня принести одну из более длинных нижних досок, что я и сделал, и мы использовали ее как носилки, чтобы перенести парня в палатку. А потом мы перенесли все незакрепленные деревянные конструкции лодки в палатку, вытряхнув из шкафчиков их содержимое, которое включало немного пакли, маленький лодочный топорик, моток пеньковой лески толщиной в полтора дюйма, хорошую пилу, пустую жестянку из-под рапсового масла, мешок медных гвоздей, несколько болтов и шайб, две лески, три запасных троса, трехзубец без древка, два мотка пряжи, три мотка веревочного шпагата, кусок холста с четырьмя веревочными иглами, воткнутыми в него. это, лодочный фонарь, запасная вилка и рулон легкой утки для изготовления парусов лодки.

И вот, вскоре на остров опустилась темнота, после чего боцман разбудил людей и велел им подбросить еще топлива в костер, который догорел до горки тлеющих углей, сильно покрытых пеплом. После этого один из них наполнил котел свежей водой, и вскоре мы с превеликим удовольствием поужинали холодным вареным соленым мясом, черствыми галетами и ромом, смешанным с горячей водой. Во время ужина боцман разъяснил матросам порядок несения вахты, распределив, как они должны следовать, так что я обнаружил, что мне назначена моя очередь с полуночи до часу дня. Затем он объяснил им о лопнувшей доске на дне лодки и о том, что ее нужно будет починить, прежде чем мы сможем надеяться покинуть остров, и что после той ночи нам придется самым строгим образом обходиться с провизией; ибо, по-видимому, на острове, насколько мы успели обнаружить, не было ничего, что могло бы насытить наши желудки. Более того, если бы мы не смогли найти пресной воды, ему пришлось бы отцедить немного, чтобы восполнить то, что мы выпили, и это нужно было сделать до того, как мы покинем остров.

Итак, к тому времени, когда боцман закончил объяснять эти вопросы, мы перестали есть, и вскоре после этого мы устроили каждому из нас удобное место на песке внутри палатки и улеглись спать. Какое-то время я чувствовал себя очень бодрым, что, возможно, было связано с ночной жарой, и действительно, в конце концов я встал и вышел из палатки, решив, что мне будет лучше выспаться на открытом воздухе. Так оно и оказалось, ибо, улегшись сбоку от палатки, недалеко от костра, я вскоре погрузился в глубокий сон, который поначалу был без сновидений. Вскоре, однако, я увидел очень странный и тревожный сон; ибо мне приснилось, что я остался один на острове и сижу очень одинокий на краю покрытой коричневой пеной ямы. Затем я внезапно осознал, что вокруг было очень темно и очень тихо, и я начал дрожать; мне показалось, что что-то, вызывающее отвращение во всем моем существе, тихо подошло ко мне сзади. При этих словах я изо всех сил попытался повернуться и вглядеться в тени среди огромных грибов, которые росли вокруг меня; но у меня не было сил повернуться. И это существо приближалось, хотя до меня не доносилось ни звука, и я закричал или попытался закричать; но мой голос не нарушил наступившей тишины; а потом что-то мокрое и холодное коснулось моего лица, скользнуло вниз и закрыло мне рот, и замерло там на мерзкий, бездыханный миг. Она прошла дальше и упала мне на горло — и осталась там ...

Кто-то споткнулся и пощупал меня за ноги, и тут я внезапно проснулся. Это был часовой, обходивший палатку сзади, и он не знал о моем присутствии, пока не споткнулся о мои ботинки. Он был несколько потрясен и испуган, как и можно было предположить; но успокоился, узнав, что это не дикое существо, притаившееся там, в тени; и все время, пока я отвечал на его расспросы, меня переполняло странное, ужасное чувство, что что-то покинуло меня в момент моего пробуждения. В мои ноздри ударил легкий, отвратительный запах, который не был совсем незнакомым, а затем, внезапно, я почувствовал, что мое лицо стало влажным, а в горле возникло странное покалывание. Я поднял руку и ощупал свое лицо, и рука, когда я убрал ее, была скользкой от слизи, и тогда я поднял другую руку и дотронулся до горла, и там было то же самое, только, вдобавок, было небольшое вздутие сбоку от дыхательной трубки, такое бывает при укусе комара; но у меня и в мыслях не было винить какого-либо комара.

Итак, споткнувшийся обо меня мужчина, мое пробуждение и открытие, что мое лицо и горло покрыты слизью, были всего лишь событиями нескольких коротких мгновений; а затем я вскочил на ноги и последовал за ним к костру, потому что меня охватил озноб и огромное желание не оставаться одному. Теперь, подойдя к огню, я взял немного воды, которая оставалась в котле, и вымыл лицо и шею, после чего я больше почувствовал себя своим человеком. Затем я попросил мужчину осмотреть мое горло, чтобы он мог дать мне некоторое представление о том, в каком месте образовалась опухоль, и он, зажег кусочек сухой морской водоросли в качестве фонарика, осмотрел мою шею; но мало что смог разглядеть, кроме нескольких маленьких кольцеобразных отметин, красных внутри и белых по краям, и одна из них слегка кровоточила. После этого я спросил его, видел ли он что-нибудь движущееся вокруг палатки; но он ничего не видел за все время, что был на страже; хотя это правда, что он слышал странные звуки; но ничего особенного поблизости. О местах на моем горле он, казалось, мало думал, предположив, что меня укусила какая-то песчаная муха; но на это я покачал головой и рассказал ему свой сон, и после этого он так же стремился держаться поближе ко мне, как и я к нему. Так прошла ночь, пока не подошла моя очередь дежурить.

Некоторое время человек, которого я сменил, сидел рядом со мной; как мне показалось, с добрым намерением составить мне компанию; но как только я понял это, я стал умолять его пойти и поспать, заверив его, что у меня больше нет чувства страха — такого, которое было у меня, когда я проснулся и обнаружил состояние своего лица и горла, — и после этого он согласился оставить меня, и так я немного посидел один у огня.

Некоторое время я сидел очень тихо, прислушиваясь; но из окружающей темноты до меня не доносилось ни звука, и поэтому, как будто это было что-то новенькое, до меня дошло, что мы находимся в очень отвратительном месте одиночества и запустения. И я стал очень серьезным.

Таким образом, пока я сидел, огонь, который некоторое время не подбрасывали, неуклонно угасал, пока не стал давать вокруг лишь тусклый отблеск. И затем, в направлении долины, я внезапно услышал звук глухого удара, этот шум донесся до меня сквозь тишину с очень поразительной отчетливостью. При этом я понял, что не выполняю свой долг ни по отношению к остальным, ни по отношению к самому себе, сидя и позволяя огню погаснуть; и немедленно упрекнув себя, я схватил и бросил в огонь пучок сухой травы, так что большое пламя взметнулось в ночь, а затем я быстро огляделся направо и налево, очень охотно держа свое режущее оружие, и был очень благодарен Всевышнему за то, что я никому не причинил вреда по причине своей беспечности, которая, как я склонен считать, была той странной инертностью, порождаемой страхом. И тут, как раз когда я огляделся по сторонам, до меня донесся сквозь тишину пляжа новый шум, непрерывное мягкое скольжение взад и вперед по дну долины, как будто множество существ крадучись передвигалось. При этих словах я подбросил еще дров в костер и после этого устремил свой взор в направлении долины: таким образом, в следующее мгновение мне показалось, что я увидел нечто, похожее на тень, движущуюся по внешним границам света костра. Теперь человек, который стоял на страже до меня, оставил свое копье воткнутым вертикально в песок, так, чтобы я мог его схватить, и, увидев что-то движущееся, я схватил оружие и со всей силы метнул его в том направлении; но не раздалось ответного крика, свидетельствующего о том, что я задел что-то живое, и сразу же после этого на острове снова воцарилась глубокая тишина, нарушаемая только далеким всплеском в водорослях.

Можно с уверенностью сказать, что описанные выше события очень сильно напрягли мои нервы, так что я постоянно оглядывался по сторонам, время от времени бросая быстрый взгляд назад; ибо мне казалось, что я могу ожидать, что какое-нибудь демоническое существо бросится на меня в любой момент. И все же в течение многих минут до меня не доходило ни вида, ни звука живого существа; так что я не знал, что и думать, будучи близок к тому, чтобы усомниться, слышал ли я что-нибудь за пределами обычного.

И затем, даже когда я остановился на пороге сомнения, я был уверен, что не ошибся; ибо внезапно я осознал, что вся долина полна шуршащего, бегущего шума, сквозь который до меня время от времени доносились мягкие глухие удары, а затем прежние скользящие звуки. И при этих словах, думая, что на нас надвигается множество бед, я крикнул боцману и остальным людям, чтобы они проснулись.

Сразу же после моего крика боцман выбежал из палатки, мужчины последовали за ним, и каждый со своим оружием, за исключением человека, который оставил свое копье в песке и которое теперь лежало где-то за пределами света костра. Тогда боцман крикнул, чтобы узнать, что заставило меня закричать; но я ничего не ответил, только поднял руку, призывая к тишине, однако, когда это было сделано, шум в долине прекратился; так что боцман повернулся ко мне, нуждаясь в каком-то объяснении; но я попросил его прислушаться еще немного, что он и сделал, и, поскольку звуки возобновились почти сразу, он услышал достаточно, чтобы понять, что я не разбудил их всех без должной причины. И затем, когда мы стояли, каждый из нас смотрел в темноту, где лежала долина, мне показалось, что я снова увидел что-то темное на границе света костра; и в то же мгновение один из мужчин вскрикнул и метнул свое копье во тьму. Но боцман набросился на него с очень сильным гневом; ибо, бросив свое оружие, этот человек оставил себя без присмотра и, таким образом, навлек опасность на всех; однако, как следует помнить, с тех пор я делал то же самое, но немного позже.

Вскоре в долине снова воцарилась тишина, и никто не знал, к чему это может привести, боцман схватил охапку сухой травы и, подожгв ее у костра, побежал с ней к той части пляжа, которая лежала между нами и долиной. Здесь он бросил его на песок, крикнув кому-то из мужчин, чтобы принесли побольше травы, чтобы мы могли развести там костер и таким образом могли увидеть, не бросится ли что-нибудь на нас из глубины лощины.

Вскоре у нас развелся очень хороший костер, и при его свете были обнаружены два копья, оба воткнутые в песок и не более чем в ярде одно от другого, что показалось мне очень странным.

Теперь, некоторое время после того, как разожгли второй костер, со стороны долины больше не доносилось никаких звуков; действительно, ничто не нарушало тишины острова, кроме редких одиноких всплесков, которые время от времени раздавались на просторах континента водорослей. Затем, примерно через час после того, как я разбудил боцмана, один из мужчин, которые ухаживали за кострами, подошел к нему, чтобы сказать, что у нас подошел к концу наш запас топлива из водорослей. При этих словах боцман выглядел очень озадаченным, что, по мере сил, подействовало на остальных из нас; но ничего не поделаешь, пока один из мужчин не вспомнил об остатках вязанки тростника, которую мы срезали и которую, горящую, но слабо, мы выбросили на сорняки. Это было обнаружено в задней части палатки, и с его помощью мы подкормили костер, горевший между нами и долиной; но другому мы дали угаснуть, потому что тростника не хватило, чтобы дотянуть даже до первого до рассвета.

Наконец, пока было еще темно, у нас подошло к концу топливо, и когда огонь угас, звуки в долине возобновились. И вот мы стояли в сгущающейся темноте, каждый держал оружие наготове и еще более настороженный взгляд. И временами на острове становилось очень тихо, и тогда снова слышались звуки того, что ползает по долине. И все же, я думаю, тишина испытывала нас еще больше.

И вот, наконец, наступил рассвет.

IX

Что произошло в сумерках

Теперь, с наступлением рассвета, над островом и долиной воцарилась продолжительная тишина, и, решив, что нам больше нечего бояться, боцман велел нам немного отдохнуть, пока он будет нести вахту. И вот, наконец, я смог очень основательно выспаться, что сделало меня достаточно бодрым для дневной работы.

Вскоре, по прошествии нескольких часов, боцман разбудил нас, чтобы мы отправились с ним на дальнюю сторону острова за дровами, и вскоре мы вернулись, каждый с грузом, так что вскоре у нас весело разгорелся костер.

Теперь на завтрак у нас была похлебка из ломтиков сухаря, соленого мяса и немного моллюсков, которые боцман подобрал на пляже у подножия дальнего холма; все это было щедро сдобрено небольшим количеством уксуса, который, по словам боцмана, поможет справиться с любой цингой, которая могла нам угрожать. А в конце трапезы он раздал каждому из нас по чуть-чуть патоки, которую мы смешали с горячей водой и выпили.

Закончив трапезу, он зашел в палатку, чтобы взглянуть на Работу, которую он проделал еще рано утром; состояние парня несколько беспокоило его; он был, несмотря на весь свой рост и грубоватую внешность, человеком с удивительно нежным сердцем. Однако мальчик оставался почти таким же, как и накануне вечером, так что мы не знали, что с ним делать, чтобы поправить его здоровье. Единственное, что мы попробовали, зная, что со вчерашнего утра он ничего не ел, - это влить ему в горло немного горячей воды, рома и патоки; нам казалось, что он может умереть от недостатка пищи; но хотя мы работали с ним более получаса, мы не могли привести его в себя настолько, чтобы он мог что-либо принять, а без этого мы боялись, что он задохнется. И вот, вскоре нам волей-неволей пришлось оставить его в палатке и заняться своими делами, потому что нужно было сделать очень многое.

Однако, прежде чем мы предприняли что-либо еще, боцман повел нас всех в долину, будучи полон решимости очень тщательно исследовать ее, возможно, там мог затаиться какой-нибудь зверь или дьявольское создание, поджидающее, чтобы выскочить и уничтожить нас во время работы, и более того, он предпримет поиски, чтобы выяснить, какие существа потревожили нас ночью.

Ранним утром, отправившись за топливом, мы держались верхней границы долины, где скала ближайшего холма переходила в рыхлую почву, но теперь мы спустились прямо в среднюю часть долины, прокладывая путь среди могучих грибов к похожему на яму отверстию, заполнявшему дно долины. Теперь, хотя земля была очень мягкой, в ней было столько пружинистости, что после того, как мы прошли немного, на ней не осталось никаких следов наших шагов, то есть никаких, за исключением того, что в некоторых местах за нашими шагами оставались мокрые пятна. Затем, когда мы приблизились к яме, почва стала мягче, так что наши ноги утопали в ней и оставляли очень реальные отпечатки; и здесь мы обнаружили следы, весьма любопытные и сбивающие с толку; ибо среди слякоти, окружавшей яму, — которая, я хотел бы упомянуть здесь, теперь, когда я приблизился к ней, меньше всего походила на яму, — было множество отметин, которые я не могу сравнить ни с чем, кроме следов могучих слизней в грязи, только они были не совсем похожи на следы слизней; ибо были и другие отметины, которые могли быть оставлены человеком. гроздья угрей, постоянно выбрасываемых на берег и подбираемых, по крайней мере, это то, что они мне предложили, и я всего лишь рассматриваю это как таковое.

Помимо отметин, о которых я упоминал, повсюду было много слизи, и мы проследили ее по всей долине среди огромных поганок; но, кроме того, что я уже отметил, мы ничего не нашли. Нет, но я был близок к тому, чтобы забыть, что мы нашли много этой тонкой слизи на тех грибах, которые заполняли край маленькой долины, ближайшей к нашему лагерю, и здесь также мы обнаружили многие из них, только что сломанные или вырванные с корнем, и на всех них были одинаковые отметины зверя, и теперь я вспоминаю глухие удары, которые я слышал ночью, и почти не сомневаюсь, что существа забрались на огромные поганки, чтобы выследить нас; и может быть, многие забрались на одну, так что их вес сломал грибы. , или выкорчевал их с корнем. По крайней мере, такая мысль пришла мне в голову.

Итак, мы завершили наши поиски, и после этого боцман принялся за работу. Но сначала он заставил нас всех вернуться на пляж, чтобы помочь перевернуть лодку, чтобы он мог добраться до поврежденной части. Теперь, когда днище лодки было полностью у него на виду, он обнаружил, что, помимо лопнувшей доски, имелись и другие повреждения; потому что нижняя доска у всех была оторвана от киля, что показалось нам очень серьезной проблемой; хотя этого и не было видно, когда лодка лежала на днище. Однако боцман заверил нас, что у него нет сомнений в том, что судно можно сделать пригодным для плавания, хотя на это потребуется больше времени, чем он до сих пор считал необходимым.

Закончив осмотр лодки, боцман послал одного из матросов принести доски для днища из палатки, так как ему требовалось немного досок для ремонта повреждений. И все же, когда доски были доставлены, ему все еще требовалось кое-что, чего они не могли предоставить, и это был кусок очень прочного дерева шириной около трех дюймов в каждую сторону, который он намеревался прикрепить к правому борту киля после того, как заменит обшивку, насколько это будет возможно. Он надеялся, что с помощью этого устройства ему удастся прибить к нему нижнюю доску, а затем конопатить ее паклей, сделав лодку почти такой же прочной, как прежде.

Теперь, услышав, как он выражает свою потребность в таком куске дерева, мы все были в недоумении, откуда такую вещь можно достать, пока внезапно мне не вспомнились мачта на другой стороне острова, и я сразу же упомянул о них. На это боцман кивнул, сказав, что мы можем добыть из него древесину, хотя это будет работа, требующая значительного труда, поскольку у нас есть только ручная пила и небольшой топорик. Затем он отправил нас очищать его от сорняков, пообещав последовать за ним, когда он закончит попытки вернуть на место две сдвинутые доски.

Добравшись до мачт, мы с большим желанием принялись за то, чтобы убрать водоросли и мусор, которые были навалены на них и сильно запутались в такелаже. Вскоре мы обнажили их и обнаружили, что они находятся в удивительно хорошем состоянии, особенно нижняя мачта, сделанная из отличного куска дерева. Весь стоячий такелаж нижней и верхней мачты был все еще прикреплен, хотя местами нижний такелаж был посажен на мель до половины вантов; но все же там оставалось много хорошего, и все это было совершенно без гнили и из белой пеньки самого лучшего качества, какую можно увидеть только на самых лучших найденных судах.

Примерно в то время, когда мы закончили выпалывать сорняки, к нам подошел боцман, неся с собой пилу и топорик. Под его руководством мы перерезали талрепы такелажа топ-мачты, а после этого перепилили топ-мачту прямо над колпаком. Это была очень тяжелая работа, и она отняла у нас большую часть утра, хотя мы по очереди крутились у пилы, и когда она была закончена, мы были очень рады, что боцман велел одному из мужчин принести немного травы и развести костер для ужина, после чего он должен был поставить вариться кусок соленого мяса.

Тем временем боцман начал прорубать топ-мачту примерно на пятнадцать футов дальше первого прореза, потому что именно такой длины рейка ему требовалась; но работа была настолько утомительной, что мы не справились и с половиной, когда человек, которого послал боцман, вернулся сказать, что обед готов. Когда с этим было покончено и мы немного отдохнули за трубками, боцман поднялся и повел нас обратно, ибо он был полон решимости покончить с топ-мачтой до наступления темноты.

Вскоре, часто сменяя друг друга, мы закончили второй разрез, и после этого боцман поручил нам отпилить брусок глубиной около двенадцати дюймов от оставшейся части топ-мачты. Исходя из этого, когда мы разрубили его, он приступил к вырубке клиньев топором. Затем он сделал зарубку на конце пятнадцатифутового бревна и в выемку вбил клинья, и так к вечеру, возможно, благодаря удаче, а может быть, и умелому управлению, он разделил бревно на две половины - раскол прошел очень ровно по центру.

Теперь, заметив, что приближается закат, он приказал своим людям поторопиться, собрать водоросли и отнести их в наш лагерь; но одного он послал вдоль берега поискать моллюсков среди водорослей; сам же он не переставал работать над разделанным бревном и оставил меня при себе в качестве помощника. Таким образом, в течение следующего часа у нас был отрезок, может быть, около четырех дюймов в диаметре, от одной из половинок по всей длине, и этим он был очень доволен; хотя это казалось очень незначительным результатом для стольких усилий.

К этому времени на нас опустились сумерки, и люди, закончив таскать траву, вернулись к нам и стояли вокруг, ожидая, когда боцман отправится в лагерь. В этот момент человек, которого боцман послал за моллюсками, вернулся, и у него на копье был огромный краб, которому он проткнул брюхо. Это существо было не меньше фута в поперечнике и имело очень устрашающий вид; и все же оно оказалось самым вкусным блюдом на наш ужин, когда его ненадолго опустили в кипящую воду.

Как только этот человек вернулся, мы сразу же направились в лагерь, захватив с собой кусок дерева, который мы отрубили от верхней мачты. К этому времени уже совсем стемнело, и было очень странно среди огромных грибов, когда мы пересекли верхний край долины и направились к противоположному пляжу. В частности, я заметил, что отвратительный, заплесневелый запах этих чудовищных овощей был более отвратительным, чем днем; хотя, возможно, это потому, что я больше пользовался своим носом, поскольку не мог в достаточной степени пользоваться глазами.

Мы прошли половину пути по вершине долины, и мрак постепенно сгущался, когда в спокойствии вечернего воздуха до меня донесся слабый запах; что-то совершенно отличное от запаха окружающих грибов. Мгновением позже я почувствовал сильный запах, и меня чуть не затошнило от его мерзости; но воспоминание о той мерзкой твари, которая подошла к борту лодки в предрассветных сумерках, еще до того, как мы обнаружили остров, повергло меня в ужас, превосходящий тошноту моего желудка; ибо внезапно я понял, что это была за тварь, которая испачкала мне лицо и горло прошлой ночью и оставила свой отвратительный смрад в моих ноздрях. И, осознав это, я крикнул боцману, чтобы он поторопился, потому что с нами в долине были демоны. И при этих словах некоторые из мужчин бросились бежать; но он очень мрачным голосом приказал им оставаться на месте и держаться вместе, иначе на них нападут и одолеют, растащив всех среди грибов в темноте. И, не сомневаюсь, что они боялись сгущающейся темноты не меньше, чем боцмана, так и сделали, и таким образом мы благополучно выбрались из долины, хотя немного ниже по склону нас, казалось, преследовало жуткое скольжение.

Как только мы добрались до лагеря, боцман приказал разжечь четыре костра — по одному с каждой стороны палатки, что мы и сделали, разожгли их от тлеющих углей нашего старого костра, которому мы по глупости позволили угаснуть. Когда разожгли костры, мы поставили на огонь котел и угостили большого краба, как я уже упоминал, и таким образом получили очень сытный ужин; но пока мы ели, каждый воткнул свое оружие в песок рядом с собой; ибо мы знали, что в долине обитает какая-то дьявольская тварь, а может быть, и много; хотя это знание не испортило нам аппетита.

И вот, вскоре мы закончили есть, после чего каждый вытащил трубку, намереваясь закурить; но боцман велел одному из матросов поднять его на ноги и быть начеку, иначе нам грозила опасность быть застигнутыми врасплох, когда все валялись на песке; и это показалось мне очень разумным; ибо было легко видеть, что люди слишком охотно считали себя в безопасности из-за яркости костров вокруг них.

Теперь, пока люди отдыхали в кругу костров, боцман зажег в ручье один из огоньков, которые мы взяли с корабля, и после дневного отдыха пошел посмотреть, как продвигается Работа. При этих словах я встал, упрекая себя за то, что забыл о бедном парне, и последовал за боцманом в палатку. И все же я едва успел добежать до отверстия, как он издал громкий крик и опустил свечу низко к песку. При этом я понял причину его волнения, потому что в том месте, где мы оставили Иова, ничего не было. Я вошел в палатку, и в то же мгновение до моих ноздрей донесся слабый запах ужасного зловония, которое донеслось до меня в долине, а до этого исходило от существа, подошедшего к борту лодки. И внезапно я понял, что Джоб стал жертвой этих мерзких тварей, и, зная это, я крикнул боцману, что они забрали мальчика, а затем мои глаза заметили пятно слизи на песке, и у меня появилось доказательство того, что я не ошибся.

Итак, как только боцман узнал все, что было у меня на уме; хотя на самом деле это лишь подтверждало то, что пришло в голову ему самому, он быстро вышел из палатки, приказав людям отойти; ибо они столпились у входа, будучи очень расстроенными тем, что обнаружил боцман. Затем боцман взял из вязанки тростника, которую они нарубили в то время, когда он приказывал им собирать топливо, несколько самых толстых, и к одному из них привязал большую массу сухой травы; после чего люди, разгадав его намерение, сделали то же самое с остальными, и таким образом у каждого из нас было достаточно средств для мощного факела.

Как только мы закончили наши приготовления, мы взяли каждый свое оружие и, воткнув факелы в костры, отправились по следу, оставленному дьявольскими тварями и телом бедняги Джоба; ибо теперь, когда у нас появилось подозрение, что с ним что-то случилось, следы на песке и иле были видны очень отчетливо, так что было удивительно, что мы не обнаружили их раньше.

Теперь боцман показывал дорогу и, обнаружив, что следы ведут прямо в долину, перешел на бег, высоко подняв факел над головой. При этом каждый из нас поступил точно так же; ибо у нас было большое желание быть вместе, и более того, я думаю, что могу сказать правду, мы все были полны решимости отомстить за Иова, так что в наших сердцах было меньше страха, чем в противном случае.

Менее чем за полминуты мы достигли конца долины; но здесь, поскольку природа местности не благоприятствовала обнаружению следов, мы были не в состоянии определить, в каком направлении продолжать путь. При этих словах боцман громко крикнул Иову, возможно, он был еще жив; но ответа до нас не дошло, кроме низкого и неприятного эха. Затем боцман, не желая больше терять времени, побежал прямо вниз, к центру долины, и мы последовали за ним, внимательно оглядываясь по сторонам. Мы прошли примерно половину пути, когда один из мужчин крикнул, что видит что-то впереди; но боцман заметил это раньше, потому что он бежал прямо на это, высоко держа факел и размахивая своей огромной абордажной саблей. Затем, вместо того чтобы ударить, он упал на колени рядом с ним, и в следующее мгновение мы оказались рядом с ним, и в тот же миг мне показалось, что я увидел несколько белых фигур, быстро растаявших в тени дальше впереди; но я не думал об этом, когда увидел то, от чего боцман преклонил колени; ибо это было голое тело Джоба, и ни один дюйм его не был покрыт маленькими кольцевидными отметинами, которые я обнаружил у себя на горле, и отовсюду текла струйка крови, так что он представлял собой самое ужасное и устрашающее зрелище. .

При виде Джоба, такого изуродованного и истекающего кровью, нас охватила внезапная тишина смертельного ужаса, и в этой тишине боцман положил руку на сердце бедняги; но тот не шевельнулся, хотя тело было еще теплым. Сразу же после этого он поднялся на ноги, на его огромном лице было выражение безмерного гнева. Он подобрал свой факел с земли, в которую воткнул черенок, и оглядел тишину долины; но поблизости не было видно ни одного живого существа, ничего, кроме гигантских грибов, странных теней, отбрасываемых нашими большими факелами, и одиночества.

В этот момент один из факелов мужчин, почти догорев, развалился на куски, так что у него не осталось ничего, кроме обугленной опоры, и тотчас же таким же образом обгорели еще два. После этого мы испугались, что они не дотянут до лагеря, и посмотрели на боцмана, чтобы узнать его желание; но человек был очень молчалив и всматривался повсюду в тени. Затем четвертый факел упал на землю дождем тлеющих углей, и я обернулся посмотреть. В то же мгновение позади меня вспыхнула яркая вспышка света, сопровождаемая глухим стуком внезапно подожженного сухого вещества. Я быстро оглянулся на боцмана, и он уставился на одну из гигантских поганок, которая была объята пламенем по всему ближнему краю и горела с невероятной яростью, испуская духов пламени, и вскоре раздавались резкие выстрелы, и при каждом выстреле тонкими струйками изрыгался мелкий порошок; который, попадая нам в горло и ноздри, вызывал у нас самое прискорбное чихание и кашель; так что я убежден, что, если бы какой-нибудь враг напал на нас в тот момент, мы были бы уничтожены из-за нашей неотесанности. беспомощность.

Теперь я не знаю, пришло ли боцману в голову поджечь этот первый из грибов; ибо, возможно, его факел, случайно упершись в него, поджег его. Как бы то ни было, боцман воспринял это как настоящий намек Провидения и уже подносил свой факел к одному из них, стоявшему чуть поодаль, в то время как остальные из нас чуть не задыхались от кашля и чихания. И все же, из-за того, что мы были так внезапно поражены действием порошка, я сомневаюсь, что прошла целая минута, прежде чем каждый из нас занялся делом по примеру боцмана; и те, чьи факелы догорели, выбили горящие кусочки из горящего гриба и, насадив их на свои факельные палки, устроили такую же экзекуцию, как и все остальные.

И таким образом случилось, что в течение пяти минут после обнаружения тела Иова вся эта отвратительная долина наполнилась до небес запахом гари; в то время как мы, исполненные кровожадных желаний, бегали туда-сюда с нашим оружием в руках, стремясь уничтожить мерзких тварей, которые довели бедного парня до такой нечестивой смерти. Однако нигде мы не могли обнаружить ни одного животного, на котором можно было бы выместить нашу месть, и поэтому вскоре, когда долина стала непроходимой из-за жары, летящих искр и обилия едкой пыли, мы вернулись к телу мальчика и перенесли его оттуда на берег.

И всю ту ночь никто из нас не спал, и от сжигания грибов из долины вырвался могучий столб пламени, как из жерла чудовищной ямы, и когда наступило утро, он все еще горел. Затем, когда рассвело, некоторые из нас заснули, так как сильно устали; но некоторые продолжали бодрствовать.

А когда мы проснулись, на острове был сильный ветер с дождем.

X

Свет в Водорослях

Теперь с моря дул очень сильный ветер и грозил сорвать нашу палатку, чего, собственно, и добился, когда мы заканчивали невеселый завтрак. Тем не менее, боцман попросил нас не утруждать себя установкой его снова, а разложить его с приподнятыми краями на подпорках, сделанных из тростника, чтобы мы могли собрать немного дождевой воды, поскольку нам было необходимо пополнить наш запас, прежде чем снова выходить в море. И пока некоторые из нас были заняты этим, он взял остальных и установил небольшую палатку, сделанную из запасного брезента, и укрыл под ней все наши вещи, чтобы они не пострадали от дождя.

Вскоре, так как дождь продолжался очень сильно, у нас в парусине набралось почти до краев воды, и мы собирались спустить ее в один из бурунов, когда боцман крикнул нам, чтобы мы подождали и сначала попробовали воду, прежде чем смешивать ее с той, что у нас уже была. После этого мы опустили руки и зачерпнули немного воды, чтобы попробовать на вкус, и таким образом обнаружили, что она солоноватая и совершенно непригодна для питья, чему я был поражен, пока боцман не напомнил нам, что холст много дней пропитывался соленой водой, так что потребуется большое количество свежей, прежде чем вся соль будет вымыта. Затем он велел нам разложить его плашмя на берегу и хорошенько присыпать с обеих сторон песком, что мы и сделали, а затем дать дождю хорошенько промыть его, после чего следующая вода, которую мы поймали, оказалась почти пресной, хотя и недостаточно для нашей цели. Однако, когда мы промыли его еще раз, он очистился от соли, так что мы смогли сохранить все, что поймали дальше.

А затем, где-то перед полуднем, дождь перестал, хотя время от времени возобновлялся короткими шквалами; однако ветер не стих, а дул ровно, и так продолжалось с той стороны в течение оставшегося времени, пока мы были на острове.

Когда дождь прекратился, боцман созвал нас всех вместе, чтобы мы могли достойно похоронить несчастного парня, останки которого всю ночь пролежали на одном из днищ лодки. После небольшого обсуждения было решено похоронить его на пляже, потому что единственная часть, где была мягкая земля, находилась в долине, и ни у кого из нас не хватило духу посетить это место. Кроме того, песок был мягким, и его было легко копать, а поскольку у нас не было подходящих инструментов, это было большое соображение. Вскоре, используя доски дна, весла и топорик, у нас получилось место, достаточно большое и глубокое, чтобы вместить мальчика, и мы поместили его туда. Мы не молились над ним, но немного постояли у могилы в молчании. Затем боцман сделал нам знак засыпать песок, и мы укрыли беднягу и оставили его спать.

И вскоре мы приготовили наш обед, после чего боцман подал каждому из нас по очень крепкой порции рома, ибо он хотел снова привести нас в веселое расположение духа.

После того, как мы немного посидели, покуривая, боцман разделил нас на две группы, чтобы обыскать остров среди скал, может быть, мы найдем воду, собранную после дождя, во впадинах и расселинах; ибо, хотя мы и добыли немного с помощью нашего устройства с парусом, все же мы ни в коем случае не поймали достаточно для наших нужд. Он особенно беспокоился о поспешности из-за того, что снова выглянуло солнце; он опасался, что такие маленькие лужицы, какие мы найдем, быстро высохнут от его жары.

Теперь боцман возглавил один отряд, а рослого моряка поставил над другим, приказав всем держать оружие под рукой. Затем он отправился к скалам у подножия ближайшего холма, отправив остальных на более дальний и высокий, и в каждой группе мы несли пустой молоток, привязанный к паре толстых тростников, чтобы мы могли сразу же набирать в него все капли, какие найдем, прежде чем они успеют раствориться в горячем воздухе; а для вычерпывания воды мы захватили с собой наши жестяные миски и один из гребцов лодки.

Через некоторое время, после долгого карабканья по камням, мы наткнулись на небольшую лужицу воды, которая была удивительно пресной и пресной, и из нее мы вычерпали около трех галлонов, прежде чем она высохла; а после этого мы наткнулись, может быть, на пять или шесть других; но ни одна из них не была такой большой, как первая; и все же мы не были недовольны; потому что мы наполнили бурун почти на три части, и поэтому мы вернулись в лагерь, немного удивляясь удаче другой стороны.

Когда мы приблизились к лагерю, то обнаружили, что остальные вернулись раньше нас и, по-видимому, были очень довольны собой; так что нам не было нужды окликать их, наполнили ли они свои бурдюки. Увидев нас, они бросились к нам бегом, чтобы сообщить, что наткнулись на большой бассейн с пресной водой в глубокой лощине на расстоянии трети расстояния вверх по склону дальнего холма, и на это боцман приказал нам опустить молоток и отвести всех на холм, чтобы он мог сам проверить, так ли хороши их новости, как кажется.

Вскоре, ведомые другим отрядом, мы обогнули дальний холм и обнаружили, что он ведет к вершине по пологому склону, со множеством уступов и неровностей, так что взобраться на него было не сложнее, чем по лестнице. И вот, поднявшись, возможно, на девяносто или сто футов, мы внезапно наткнулись на место, где была вода, и обнаружили, что они не придали большого значения своему открытию; потому что бассейн был около двадцати футов в длину и двенадцати в ширину и такой прозрачный, как будто бил из фонтана; однако в нем была значительная глубина, как мы обнаружили, опустив в него древко копья.

Теперь боцман, лично убедившись, насколько достаточен запас воды для наших нужд, казалось, почувствовал большое облегчение и объявил, что самое большее через три дня мы сможем покинуть остров, о чем никто из нас не испытывал ни малейшего сожаления. Действительно, если бы лодка избежала повреждений, мы могли бы отплыть в тот же день; но этого не могло быть, потому что многое предстояло сделать, прежде чем мы снова сделаем ее пригодной к плаванию.

Подождав, пока боцман завершит свой осмотр, мы повернулись, чтобы спуститься, думая, что таково будет намерение боцмана; но он крикнул нам остаться, и, оглянувшись, мы увидели, что он собирается закончить подъем на холм. При этих словах мы поспешили последовать за ним, хотя и не имели ни малейшего представления о причине, по которой он поднялся выше. Вскоре мы поднялись на вершину и здесь обнаружили очень просторное место, довольно ровное, за исключением того, что в одной или двух частях его пересекали глубокие трещины, может быть, от полуметра до фута шириной и, возможно, от трех до шести саженей длиной; но, если не считать их и нескольких больших валунов, это было, как я уже упоминал, просторное место; более того, оно было сухим как кость и приятно твердым под ногами после столь долгого пребывания на песке.

Думаю, даже в такую рань я имел некоторое представление о замысле боцмана; потому что я подошел к краю, выходящему на долину, и заглянул вниз, и, обнаружив, что это почти отвесный обрыв, поймал себя на том, что киваю головой, как будто это соответствовало какому-то частично сформулированному желанию. Вскоре, оглядевшись по сторонам, я обнаружил, что боцман осматривает ту часть, которая выходила в сторону водорослей, и я направился к нему. Здесь я снова увидел, что холм обрывается очень круто, и после этого мы перешли к обращенному к морю краю, и там он был почти таким же крутым, как и на стороне сорняков.

Затем, к этому времени немного поразмыслив над этим вопросом, я прямо сказал боцману, что здесь действительно было бы очень безопасное место для лагеря, где ничто не могло бы подойти к нам сбоку или сзади; а за нашим фронтом, где был склон, можно было легко наблюдать. И я высказал ему это с большой теплотой, ибо смертельно боялся наступающей ночи.

Теперь, когда я закончил говорить, боцман открыл мне, что таково, как я и подозревал, было его намерение, и немедленно крикнул своим людям, чтобы мы поспешили вниз и перенесли наш лагерь на вершину холма. При этих словах мужчины выразили свое одобрение, и мы все поспешили в лагерь и сразу же начали перетаскивать наше снаряжение на вершину холма.

Тем временем боцман, взяв меня себе в помощники, снова взялся за лодку, намереваясь придать своей планке красивую форму и подогнать ее к боковой стороне киля, чтобы она хорошо прилегала к килю, но особенно к доске, которая отошла от своего места. И над этим он трудился большую часть того дня, используя маленький топорик для придания формы дереву, что он делал с удивительным мастерством; но когда наступил вечер, ему это не понравилось. Но не следует думать, что он только и делал, что возился с лодкой, потому что ему нужно было руководить людьми, и однажды ему пришлось подняться на вершину холма, чтобы подготовить место для палатки. И после того, как палатка была поставлена, он велел им отнести сухую траву в новый лагерь, и продержал их там почти до сумерек, ибо поклялся никогда больше не оставаться без достаточного количества топлива. Но двух человек он отправил собирать моллюсков — поручив это дело двоим из них, потому что он не хотел оставлять их одних на острове, не зная, что там может быть опасность, даже несмотря на ясный день; и это оказалось самым счастливым решением; ибо вскоре после полудня мы услышали их крики на другом конце долины, и, не зная, что они нуждаются в помощи, мы побежали со всей поспешностью, чтобы выяснить причину их призыва, проходя по правой стороне почерневшей и промокшей долины. Добравшись до дальнего берега, мы увидели совершенно невероятное зрелище: двое мужчин бежали к нам сквозь густые заросли водорослей, в то время как не более чем в четырех-пяти саженях позади их преследовал огромный краб. Я думал, что краб, которого мы пытались поймать перед прибытием на остров, непревзойденное чудо; но это существо было более чем втрое больше своего, казалось, что за ним гоняется огромный стол, и более того, несмотря на свою чудовищную массу, оно преодолевало водоросли лучше, чем я предполагал, - бежало почти боком, и одна огромная клешня была поднята почти на дюжину футов в воздух.

Я не знаю, удалось ли бы этим людям, если бы не несчастные случаи, выбраться на более твердую почву долины, где они могли бы развить большую скорость; но внезапно один из них споткнулся о пучок водорослей и в следующее мгновение беспомощно лежал ничком. В следующее мгновение он был бы мертв, если бы не мужество его товарища, который мужественно повернулся к чудовищу и бросился на него со своим двадцатифутовым копьем. Мне показалось, что копье прошло примерно на фут ниже нависающей брони большого заднего панциря, и я увидел, что оно на некотором расстоянии вонзилось в существо, поскольку человек, с помощью Провидения, поразил его в уязвимое место. Получив этот удар, могучий краб сразу же прекратил преследование и вцепился в древко копья своей огромной нижней челюстью, переломив оружие легче, чем я проделал то же самое с соломинкой. К тому времени, как мы подбежали к мужчинам, тот, кто споткнулся, снова был на ногах и повернулся, чтобы помочь своему товарищу; но боцман выхватил у него копье и сам прыгнул вперед, потому что краб теперь приближался к другому человеку. Теперь боцман не пытался вонзить копье в чудовище; вместо этого он нанес два быстрых удара по большим выпученным глазам, и через мгновение существо свернулось калачиком, беспомощное, если не считать того, что огромная клешня бесцельно размахивала вокруг. При этих словах боцман отвел нас в сторону, хотя человек, напавший на краба, хотел покончить с ним, уверяя, что мы получим от него очень вкусную пищу; но боцман и слушать не хотел, сказав ему, что он все же способен на очень смертоносный вред, если кто-нибудь не окажется в пределах досягаемости его огромной нижней челюсти.

И после этого он велел им больше не искать моллюсков, а взять две лески, которые у нас были, и посмотреть, смогут ли они поймать что-нибудь с какого-нибудь безопасного выступа на дальней стороне холма, на котором мы разбили наш лагерь. Затем он вернулся к починке лодки.

Незадолго до того, как на остров опустился вечер, боцман прекратил работу; и после этого он крикнул матросам, которые, покончив с переноской топлива, стояли поблизости, поместить полные буруны — которые мы не сочли нужным переносить в новый лагерь из—за их веса - под перевернутую лодку, причем одни поддерживали планшир, пока другие сталкивали их вниз. Затем боцман положил незаконченную доску рядом с ними, и мы снова опустили лодку поверх всего этого, полагаясь на ее вес, чтобы никто ни во что не вмешался.

После этого мы сразу же отправились в лагерь, смертельно уставшие и с нетерпением ожидавшие ужина. Добравшись до вершины холма, люди, которых боцман послал с удочками, подошли показать ему очень тонкую рыбу, чем-то похожую на огромного камчатского царя, которую они поймали несколькими минутами ранее. Осмотрев его, боцман без колебаний признал пригодным в пищу; после чего они принялись за него, открыли и почистили. Как я уже говорил, она была похожа на большую королевскую рыбу и, подобно ей, имела рот, полный очень грозных зубов; назначение которых я понял лучше, когда увидел содержимое ее желудка, которое, казалось, состояло не из чего иного, как из свернутых кольцами щупалец кальмара или каракатицы, которыми, как я показал, кишел водорослевый континент. Когда они были выброшены на скалу, я был сбит с толку, увидев длину и толщину некоторых из них; и мог только предположить, что эта конкретная рыба, должно быть, является для них очень отчаянным врагом и способна успешно атаковать чудовищ, масса которых бесконечно превышает ее собственную.

После этого, пока готовился ужин, боцман подозвал нескольких человек, чтобы они натянули кусок запасного брезента на пару тростников, чтобы создать завесу от ветра, который там, наверху, был таким свежим, что временами чуть не раздул огонь. Это оказалось для них нетрудным, потому что немного с наветренной стороны костра проходила одна из трещин, о которых я упоминал ранее, и в нее они забили подпорки, и таким образом за очень короткое время огонь был укрыт.

Вскоре ужин был готов, и я нашел рыбу очень вкусной, хотя и несколько грубоватой; но это было не повод для беспокойства при таком пустом желудке, как у меня. И здесь я хотел бы отметить, что мы старались экономить на рыбалке наши припасы на протяжении всего нашего пребывания на острове. Затем, покончив с едой, мы улеглись покурить, так как на такой высоте, окруженные со всех сторон пропастями, кроме той, что лежала впереди, мы не опасались нападения. И все же, как только мы немного отдохнули и покурили, боцман расставил дозоры, ибо он не хотел рисковать из-за беспечности.

К этому времени ночь уже близилась к концу, но было не так темно, чтобы можно было разглядеть происходящее на очень разумном расстоянии. Вскоре, находясь в настроении, склонном к задумчивости, и испытывая желание немного побыть одному, я отошел от костра к подветренному краю вершины холма. Здесь я некоторое время расхаживал взад-вперед, курил и медитировал. Иногда я вглядывался в необъятность огромного континента водорослей и слизи, простиравшего свое невероятное запустение за темнеющим горизонтом, и ко мне приходила мысль об ужасе людей, чьи суда запутались в его странных зарослях, и так мои мысли возвращались к одинокому заброшенному кораблю, который лежал там в сумерках, и я начинал задаваться вопросом, каким был конец ее народа, и от этого у меня становилось еще более мрачно на сердце. Ибо мне казалось, что они, должно быть, в конце концов умерли от голода, а если не от этого, то от действий какого-нибудь дьявольского создания, населявшего этот одинокий водорослевый мир. И затем, как раз когда я пришел к этой мысли, боцман похлопал меня по плечу и очень сердечно посоветовал мне выйти к свету костра и прогнать все меланхолические мысли; ибо он обладал очень проницательной проницательностью и тихо следовал за мной от места стоянки, уже имея повод раз или два пожурить меня за мрачные размышления. И по этому, и по многим другим причинам, мне начал нравиться этот человек, в то, что временами я почти мог поверить, было его отношение ко мне; но его слов было слишком мало, чтобы я мог понять его чувства; хотя у меня была надежда, что они были такими, как я предполагал.

Итак, я вернулся к костру, и вскоре, поскольку мое время дежурить было далеко за полночь, я забрался в палатку, чтобы немного поспать, предварительно разложив поудобнее несколько более мягких кусков сухой травы, чтобы устроить себе постель.

Теперь я был очень сонлив, так что спал крепко и поэтому не слышал, как вахтенный звал боцмана; однако крики остальных разбудили меня, и я пришел в себя и обнаружил, что палатка пуста, после чего очень поспешно подбежал к двери и обнаружил, что на небе ясная луна, которой из-за преобладавшей облачности мы не видели последние две ночи. Более того, духота прошла, ветер унес ее вместе с облаками; и все же, хотя, может быть, я и ценил это, это было лишь наполовину осознанно; ибо мне предстояло выяснить местонахождение мужчин и причину, по которой они покинули палатку. С этой целью я вышел из входа и в следующее мгновение обнаружил их всех сбившимися в кучу у подветренного края вершины холма. При этих словах я придержал язык, ибо не знал ничего, кроме того, что тишина могла быть их желанием; но я поспешно подбежал к ним и спросил боцмана, что это за вещь, которая пробудила их ото сна, и он, вместо ответа, указал на величие континента водорослей.

При этих словах я уставился поверх зарослей водорослей, очень призрачных в лунном свете; но в тот момент я не увидел того, на что он намеревался привлечь мое внимание. Затем, внезапно, это попало в поле моего зрения — маленький огонек в этом одиночестве. В течение нескольких мгновений я смотрел на него ошеломленными глазами; затем до меня внезапно дошло, что свет исходит от одинокого брошенного корабля, лежащего в водорослях, того самого, на который в тот самый вечер я смотрел с печалью и благоговением из—за гибели тех, кто был на нем - и теперь, вот, свет горит, по-видимому, в одной из его кормовых кают; хотя луна была недостаточно яркой, чтобы можно было разглядеть очертания остова на фоне окружающей пустыни.

И с этого времени и до самого утра мы больше не спали; но разожгли костер и сидели вокруг него, полные возбуждения и удивления, и постоянно вставали, чтобы проверить, горит ли еще свет. Это прекратилось примерно через час после того, как я впервые увидел его; но это было еще одним доказательством того, что некоторые из наших были не более чем в полумиле от нашего лагеря.

И наконец этот день настал.

XI

Сигналы с корабля

Теперь, как только окончательно рассвело, мы все отправились на подветренный выступ холма, чтобы посмотреть на покинутый корабль, который теперь у нас были основания считать не покинутым, а обитаемым судном. И все же, хотя мы наблюдали за ним более двух часов, мы не могли обнаружить никаких признаков какого-либо живого существа, что, действительно, будь мы трезвее, не показалось бы нам странным, видя, что все это было закрыто огромной надстройкой; но нам было жарко видеть собрата по духу после стольких одиночества и ужаса в незнакомых землях и морях, и поэтому мы никоим образом не могли набраться терпения, пока те, кто находился на борту корабля, не захотят показаться нам.

И вот, наконец, устав от наблюдения, мы решили вместе крикнуть, когда боцман подаст нам сигнал, издавая таким образом достаточно громкий звук, который, по нашему предположению, ветер мог донести до судна. И все же, хотя мы подняли много криков, производя, как нам показалось, очень сильный шум, ответа с корабля не последовало, и, наконец, мы были вынуждены прекратить наши призывы и подумать о каком-нибудь другом способе привлечь к себе внимание тех, кто находился внутри корабля.

Некоторое время мы разговаривали, кто-то предлагал одно, а кто-то другое; но, похоже, ни одно из них не достигло нашей цели. И после этого мы стали удивляться, что костер, который мы разожгли в долине, не пробудил их к осознанию того факта, что некоторые из их собратьев были на острове; ибо, если бы это было так, мы не могли не предположить, что они постоянно следили бы за островом до тех пор, пока не смогли бы привлечь наше внимание. Нет! более того, едва ли можно было поверить, что они не открыли ответный огонь или не подняли несколько своих флагов над надстройкой, чтобы наш взгляд был прикован к тому моменту, когда мы случайно взглянем в сторону корпуса. Но так далеко от этого, что, казалось, была даже цель отвлечь наше внимание; ибо тот свет, который мы видели прошлой ночью, был скорее случайностью, чем целенаправленной демонстрацией.

Итак, вскоре мы приступили к завтраку и с аппетитом поели; бессонная ночь разогрела наш аппетит; но, несмотря на все это, мы были так поглощены тайной одинокого корабля, что я сомневаюсь, знал ли кто-нибудь из нас, какой пищей мы набивали свои желудки. Ибо сначала высказывалась одна точка зрения на этот вопрос, а когда с ней боролись, выдвигалась другая, и в конце концов выяснилось, что некоторые из матросов начали сомневаться, было ли на корабле что-либо человеческое, говоря скорее, что его могло удерживать какое-нибудь демоническое существо с великого континента водорослей. При этом предложении среди нас воцарилось очень неловкое молчание, ибо оно не только охладило тепло наших надежд, но, казалось, вселило в нас, уже знакомых со слишком многим, новый ужас. Затем заговорил боцман, смеясь с искренним презрением над нашими внезапными страхами, и указал, что это было так же похоже на то, что они, находившиеся на борту корабля, были напуганы сильным пламенем из долины, как и на то, что они должны были принять это за знак того, что собратья по несчастью были рядом. Ибо, как он выразился нам, кто из нас мог сказать, какие падшие звери и демоны обитали на континенте водорослей, и если у нас были основания знать, что среди водорослей водятся очень страшные твари, то насколько больше должны знать они, которые, насколько нам было известно, много лет были окружены подобными. И поэтому, как он пояснил далее, мы могли бы предположить, что они были очень хорошо осведомлены о том, что на остров прибыли какие-то существа; но, возможно, они не хотели заявлять о себе, пока их не увидели, и из-за этого мы должны подождать, пока они не решат открыться нам.

Теперь, когда боцман закончил, мы почувствовали, что каждый из нас сильно приободрился, ибо его речь казалась очень разумной. И все же оставалось много вопросов, которые беспокоили нашу компанию; ибо, как выразился один из них, не было ли очень странно, что мы раньше не видели их света или, днем, дыма от костра на их камбузе? Но на это боцман ответил, что наш лагерь до сих пор располагался в таком месте, откуда мы не видели даже великого мира вида, оставляя в покое какой-либо вид на покинутый город. И более того, в те моменты, когда мы переправлялись на противоположный берег, мы были слишком искренне заняты, чтобы вдумываться в наблюдение за громадиной, которая, действительно, с этого места показывала только свою огромную надстройку. Далее, что до предыдущего дня мы лишь однажды забирались на какую-либо высоту; и что из нашего нынешнего лагеря заброшенный дом не мог быть виден, и для этого нам пришлось подойти поближе к подветренному краю вершины холма.

И вот, покончив с завтраком, мы все отправились посмотреть, нет ли еще каких-нибудь признаков жизни в скитальце; но по прошествии часа мы ничего не поняли. Поэтому, считая глупостью тратить время впустую, боцман оставил одного человека наблюдать с вершины холма, очень строго наказав ему оставаться в таком положении, чтобы его мог видеть любой человек на борту бесшумного судна, и поэтому повел остальных вниз, чтобы помочь ему в ремонте лодки. И с тех пор, в течение дня, он по очереди давал людям наблюдать, велев им помахать ему рукой, если появится какой-либо знак от халка. И все же, за исключением вахтенных, он заставил каждого человека заниматься по мере сил: кто-то принес траву, чтобы поддерживать костер, который он развел возле лодки; один помогал ему поворачивать и удерживать доску, над которой он трудился; а двоих он послал к обломкам мачты, чтобы снять один из вантов футока, которые (что встречается крайне редко) были сделаны из железных прутьев. Когда его принесли, он велел мне разогреть в огне, а затем выбить ровно с одного конца, и когда это было сделано, он велел мне прожечь им отверстия в киле лодки в тех местах, которые он отметил, - это были места для болтов, которыми он намеревался закрепить планку.

Тем временем он продолжал придавать обрешетке форму до тех пор, пока она не стала очень хорошо и верно подогнана по его вкусу. И все это время он взывал к тому или иному человеку, чтобы тот сделал то или это; и так я понял, что, помимо необходимости привести лодку в мореходное состояние, он желал занять людей делом; ибо они были так взволнованы мыслью о ближних существах, находящихся почти в пределах досягаемости, что он не мог надеяться держать их в достаточной степени под контролем, не имея дела, на котором можно было бы их использовать.

Теперь не следует думать, что боцман не разделял нашего волнения; ибо я заметил, что он то и дело поглядывал на вершину дальнего холма, возможно, у сторожа были для нас какие-то новости. Однако прошло утро, а никакого сигнала о том, что люди на корабле намеревались показаться вахтенному, не поступало, и поэтому мы пришли обедать. За этим ужином, как и следовало ожидать, у нас состоялась вторая дискуссия о странном поведении тех, кто находился на борту скитальца; однако никто не мог дать более разумного объяснения, чем боцман дал утром, и поэтому мы оставили все как есть.

Вскоре, когда мы покурили и очень удобно отдохнули, поскольку боцман не был тираном, мы поднялись по его приказу, чтобы еще раз спуститься на берег. Но в этот момент один из мужчин, подбежавший к краю холма, чтобы бросить короткий взгляд на остов, крикнул, что часть огромной надстройки над кварталом была снята или отодвинута назад, и что там была фигура, которая, насколько он мог судить невооруженным взглядом, смотрела на остров в подзорную трубу. Сейчас было бы трудно передать все наше волнение от этой новости, и мы нетерпеливо побежали, чтобы своими глазами убедиться, может ли все быть так, как он нам сообщил. Так оно и было, потому что мы могли видеть этого человека очень ясно, хотя и далекого и маленького из-за расстояния. То, что он увидел нас, мы обнаружили через мгновение, потому что он внезапно начал очень дико размахивать чем-то, что, как я решил, было подзорной трубой, и, казалось, тоже подпрыгивал вверх-вниз. И все же я не сомневаюсь, что мы были так же сильно взволнованы; потому что внезапно я обнаружил, что кричу вместе с остальными самым безумным образом, и более того, я размахивал руками и бегал взад и вперед по гребню холма. Затем я заметил, что фигура на туше исчезла; но это длилось не более мгновения, а затем она вернулась, и с ней было около дюжины человек, и мне показалось, что некоторые из них были женщинами; но расстояние было слишком большим для уверенности. Теперь они, все до единого, увидев нас на гребне холма, где мы, должно быть, отчетливо выделялись на фоне неба, сразу же начали очень неистово махать руками, и мы, отвечая таким же образом, до хрипоты кричали напрасные приветствия. Но вскоре мы устали от неудовлетворительности такого способа показать свое волнение, и один взял кусок квадратного полотна и пустил его по ветру, размахивая им перед ними, а другой взял второй кусок и сделал то же самое, в то время как третий человек свернул короткий кусок в конус и использовал его как говорящую трубу; хотя я сомневаюсь, что из-за этого его голос разносился дальше. Со своей стороны, я схватил один из длинных, похожих на бамбук тростинок, которые валялись возле костра, и с его помощью устроил очень смелое представление. И таким образом, можно видеть, насколько велик и неподдельен был наш восторг, когда мы обнаружили этих бедных людей, отрезанных от мира внутри этого одинокого корабля.

Затем, внезапно, до нас, казалось, дошло, что они были среди сорняков, а мы на вершине холма, и что у нас не было никаких средств преодолеть то, что лежало между ними. И на этом мы посмотрели друг на друга, чтобы обсудить, что нам следует сделать, чтобы добиться спасения тех, кто находится внутри скитальца. И все же это было немногое, что мы могли даже предположить; ибо, хотя один говорил о том, что он видел веревку, брошенную с помощью ступки на корабль, стоявший у берега, все же это нам не помогло, потому что у нас не было ступки; но тут тот же человек крикнул, что у них на корабле может быть такая штука, чтобы они могли перебросить веревку нам, и при этом мы больше задумались над его словами; ибо если бы у них было такое оружие, тогда могли бы разрешиться наши трудности. Тем не менее, мы были в большом недоумении, не зная, как нам выяснить, обладают ли они им, и как далее объяснить им наш замысел. Но тут боцман пришел к нам на помощь и приказал одному человеку быстро пойти и поджечь немного тростника в костре, и пока это делалось, он расстелил на камне один из запасных отрезков брезента; затем он крикнул человеку, чтобы тот принес ему один из кусков обугленного тростника, и этим он написал наш вопрос на брезенте, попросив принести свежий уголь, когда он ему понадобится. Затем, закончив писать, он приказал двум матросам взять холст за концы и показать его тем, кто был на корабле, и таким образом мы заставили их понять наши желания. Ибо вскоре некоторые из них ушли, а через некоторое время вернулись и показали нам очень большой белый квадрат, а на нем громкое “НЕТ”, и при этом мы снова были в растерянности, пытаясь понять, как можно было бы спасти тех, кто находился внутри корабля; ибо внезапно все наше желание покинуть остров сменилось решимостью спасти людей в трюме, и, действительно, если бы наши намерения не были такими, мы были настоящими подлецами; хотя я рад сообщить, что в тот момент мы ни о чем не думали. но для тех, кто сейчас надеялся, что мы вернем их обратно в мир, которому они так долго были чужими.

Теперь, как я уже сказал, мы снова терялись в догадках, как найти тех, кто находится внутри корабля, и вот мы стояли все вместе, разговаривая, может быть, нам удастся выработать какой-нибудь план, и вскоре мы повернемся и помашем рукой тем, кто с таким беспокойством наблюдал за нами. Однако прошло некоторое время, а мы так и не приблизились к способу спасения. Затем мне пришла в голову мысль (разбуженная, возможно, упоминанием о перебрасывании веревки на корпус корабля с помощью ступки), что я однажды читал в книге о прекрасной девушке, чей возлюбленный совершил побег из замка с помощью аналогичной уловки, только в его случае он использовал лук вместо ступки и веревку вместо каната, а его возлюбленная поднималась по веревке с помощью шнура.

Теперь мне показалось возможным заменить ступку луком, если только мы сможем найти материал, из которого можно изготовить такое оружие, и с учетом этого я взял один из отрезков тростника, похожего на бамбук, и попробовал его пружину, которая оказалась очень хорошей; ибо этот любопытный нарост, о котором я до сих пор говорил как о тростнике, не имел никакого сходства с этим растением, кроме его внешнего вида; он был необычайно жестким и древесным и имел значительно больше природы, чем бамбук. Теперь, опробовав его пружину, я подошел к палатке и отрезал кусок самсонлина, который нашел среди снаряжения, и из него и тростинки смастерил грубый лук. Затем я осмотрелся, пока не наткнулся на очень молодую и тонкую тростинку, срезанную вместе с остальными, и из нее я смастерил что-то вроде стрелы, оперив ее кусочком одного из широких жестких листьев, которые росли на этом растении, а после этого я вышел к толпе на подветренном краю холма. Теперь, когда они увидели меня таким вооруженным, они, казалось, подумали, что я хотел пошутить, и некоторые из них засмеялись, полагая, что это был очень странный поступок с моей стороны; но когда я объяснил, что было у меня на уме, они перестали смеяться и покачали головами, заявив, что я только зря трачу время; ибо, как они сказали, ничто, кроме пороха, не могло преодолеть такое большое расстояние. И после этого они снова повернулись к боцману, с которым некоторые из них, казалось, спорили. Итак, некоторое время я молчал и слушал; таким образом, я обнаружил, что некоторые из матросов настаивали на том, чтобы взять лодку — как только она будет достаточно отремонтирована — и проложить проход через водоросли к кораблю, что они предлагали сделать, прорубив узкий канал. Но боцман покачал головой и напомнил им об огромной дьявольской рыбе и крабах и о худших вещах, которые скрывает водоросль, сказав, что те, кто был на корабле, давно бы сделали это, если бы это было возможно, и на это матросы замолчали, поскольку его предупреждения лишили их безрассудного пыла.

Как раз в этот момент произошло нечто, доказавшее мудрость того, что утверждал боцман; ибо внезапно один из матросов крикнул нам, чтобы мы посмотрели, и мы быстро обернулись и увидели, что среди тех, кто находился на открытом месте в надстройке, поднялась большая суматоха; они бегали туда-сюда, а некоторые проталкивались к горке, которая заполняла проем. И тогда, сразу же, мы увидели причину их волнения и спешки; ибо в водорослях у носа корабля что-то зашевелилось, и в следующее мгновение чудовищные щупальца потянулись к тому месту, где было отверстие; но дверь была закрыта, и те, кто находился на борту, были в безопасности. При этом появлении люди вокруг меня, которые предложили воспользоваться лодкой, а также другие, закричали от ужаса перед огромным существом, и, я убежден, если бы спасение зависело от их использования лодки, то те, кто находился в остове, были бы навеки обречены.

Теперь, решив, что это подходящий момент для возобновления моих приставаний, я начал еще раз объяснять вероятность успеха моего плана, обращаясь более конкретно к боцману. Я рассказал, что читал о том, что древние создавали могучее оружие, некоторые из которых могли метнуть большой камень весом в двух человек на расстояние, превышающее четверть мили; более того, они создали огромные катапульты, которые метали копье или огромную стрелу еще дальше. По этому поводу он выразил большое удивление, поскольку никогда не слышал о подобном; но сильно сомневался, что мы сможем сконструировать такое оружие. Тем не менее, я сказал ему, что я был готов; ибо у меня в голове четко сложился план одного из них, и далее я указал ему, что ветер дул в нашу пользу и что мы были на большой высоте, что позволило бы стреле пролететь дальше, прежде чем она опустится так низко, что коснется травы.

Затем я подошел к краю холма и, приказав ему быть начеку, наложил стрелу на тетиву и, натянув лук, спустил ее, после чего, благодаря ветру и высоте, на которой я стоял, стрела вонзилась в траву на расстоянии около двухсот ярдов от того места, где мы стояли, что составляло примерно четверть расстояния по дороге к заброшенному дому. На это боцман склонился к моей идее; хотя, как он заметил, стрела упала бы ближе, если бы за ней тянулся моток нити, и с этим я согласился; но указал на то, что мой лук и стрелы были всего лишь грубым предметом и, более того, что я не был лучником; и все же я пообещал ему, что из лука, который я сделаю, выпущу стрелу прямо над тушей, если он только окажет мне свою помощь и прикажет людям помочь.

Теперь, когда я стал рассматривать это в свете более глубоких знаний, мое обещание было чрезвычайно опрометчивым; но я верил в свою концепцию и очень хотел подвергнуть ее испытанию, что после долгих обсуждений за ужином было решено, что мне будет позволено сделать.

XII

Изготовление Большого лука

Четвертая ночь на острове была первой, которая прошла без происшествий. Это правда, что из-за зарослей виднелся свет, но теперь, когда мы немного познакомились с ее обитателями, это было уже не столько поводом для волнения, сколько для созерцания. Что касается долины, где мерзкие твари покончили с Иовом, то при лунном свете она была очень тихой и пустынной; потому что я решил пойти и осмотреть ее во время своей вахты; и все же, несмотря на то, что она была пуста, это было очень жуткое место, навевающее неприятные мысли, так что я не тратил много времени на размышления об этом.

Это была вторая ночь, когда мы были свободны от ужаса перед дьявольскими созданиями, и мне показалось, что большой пожар внушил им страх перед нами и прогнал их прочь; но об истинности или ошибочности этой идеи мне предстояло узнать позже.

Теперь следует признать, что, за исключением короткого осмотра долины и случайных взглядов на огонек в траве, я уделял мало внимания чему-либо, кроме своих планов относительно большого лука, и я так эффективно использовал свое время, что, когда меня сменили, у меня была проработана каждая деталь, так что я очень хорошо знал, что поручить людям, как только мы тронемся в путь утром.

Вскоре, когда наступило утро и мы покончили с завтраком, мы повернули на большую луку, боцман руководил людьми под моим присмотром. Итак, первым делом, на которое я обратил внимание, было поднятие на вершину холма оставшейся половины той части топ-мачты, которую боцман расколол надвое, чтобы достать обшивку для лодки. С этой целью мы все спустились к берегу, где лежали обломки, и, взяв ту часть, которую я намеревался использовать, отнесли ее к подножию холма; затем мы послали человека наверх, чтобы он спустил веревку, которой мы пришвартовали лодку к морскому якорю, и когда мы надежно прикрепили ее к бревну, мы вернулись на вершину холма и взялись за веревку, и так вскоре, после долгих изнурительных усилий, подняли ее наверх.

Следующее, чего я пожелал, было, чтобы расщепленная поверхность дерева была натерта ровно, и боцман научился это делать, и пока он этим занимался, я пошел с несколькими людьми в камышовую рощу, и здесь с большой осторожностью отобрал несколько самых лучших, они предназначались для лука, а после этого срезал несколько очень чистых и прямых, предназначая их для больших стрел. С ними мы снова вернулись в лагерь, и там я срезал с них листья, сохранив эти последние, потому что они мне пригодились. Затем я взял дюжину тростинок и обрезал каждую до длины в двадцать пять футов, а затем сделал на них надрезы для струн. Тем временем я послал двух человек к обломкам мачт отрезать пару пеньковых рулонов и принести их в лагерь, и когда они появились примерно в это время, я принялся расправлять рулоны, чтобы они могли достать тонкие белые нити, которые лежали под внешним слоем смолы и чернения. Когда они подошли к ним, мы обнаружили, что они очень хороши и добротны, и, поскольку это так, я приказал им изготовить сеннит из трех нитей, имея в виду его для тетив луков. Теперь, должно быть замечено, что я сказал о поклонах, и это я объясню. Моим первоначальным намерением было сделать один большой лук, связав для этой цели дюжину тростинок вместе; но, поразмыслив, я пришел к выводу, что это всего лишь неудачный план; поскольку при передаче каждого элемента через ремни было бы потеряно много жизни и силы, когда лук был бы отпущен. Чтобы избежать этого и, кроме того, сгибать лук по кругу, что поначалу было для меня источником недоумения относительно того, как это должно было быть выполнено, я решил изготовить двенадцать отдельных луков, и я намеревался закрепить их на конце приклада один над другим, чтобы все они находились в одной вертикальной плоскости, и благодаря этой концепции я мог сгибать луки по одному и надевать каждую тетиву на защелку, а затем соединить двенадцать тетив в средней части так, чтобы они были только в одной плоскости. одна тетива к наконечнику стрелы. Все это я объяснил боцману, который, действительно, уже поупражнялся в своем уме относительно того, как мы сможем натянуть такой лук, какой я намеревался изготовить, и он был чрезвычайно доволен моим методом обхода этой трудности, а также еще одним, который в противном случае был бы сложнее, чем сгибание, и заключался в натягивании тетивы, что оказалось бы очень неудобной работой.

Вскоре боцман крикнул мне, что ему удалось сделать поверхность приклада достаточно гладкой и аккуратной; и я подошел к нему; теперь я хотел, чтобы он прожег небольшую канавку по центру, идущую от конца к концу, и я хотел, чтобы это было сделано очень точно; ибо от этого во многом зависел истинный полет стрелы. Затем я вернулся к своей работе, потому что еще не закончил делать надрезы на бантиках. Вскоре, покончив с этим, я потребовал отрезок сеннита и с помощью другого человека ухитрился натянуть тетиву на один из луков. Когда я закончил, то обнаружил, что это очень упругое изделие и его так трудно сгибать, что у меня получилось все, что я мог, и я почувствовал себя очень довольным.

Вскоре мне пришло в голову, что неплохо было бы поручить кому-нибудь из людей поработать над леской, которую должна была нести стрела; ибо я решил, что ее следует сплести также из белой конопляной пряжи, и ради легкости я решил, что одной толщины пряжи будет достаточно; но чтобы она была достаточно прочной, я велел им разделить нити и сложить две половинки вместе, и таким образом они сделали мне очень легкую и прочную леску; хотя не следует предполагать, что она была готова сразу; потому что мне понадобилось больше половины нити. это длилось целую милю, и, таким образом, оно было закончено позже, чем сам лук.

Теперь, когда все было готово, я приступил к работе над одной из стрел; мне не терпелось посмотреть, какой кулак у меня получится из них, зная, как много будет зависеть от сбалансированности и правильности метания. В конце концов, я сделал очень красивую шляпку, украсив ее собственными листьями, подправив и разгладив ножом; после чего я вставил в передний конец небольшой болтик, который выполнял роль головки и, по моему замыслу, придавал ей равновесие; хотя был ли я прав в последнем, я не могу сказать. Однако, прежде чем я закончил свою стрелу, боцман проделал желобок и подозвал меня к себе, чтобы я мог полюбоваться им, что я и сделал, ибо это было сделано с поразительной аккуратностью.

Я был так занят описанием того, как мы совершили большой поклон, что забыл рассказать о том, как пролетело время, и о том, как мы уже давно поужинали, и о том, как люди в халупе махали нам, и мы отвечали на их сигналы, а затем написали на куске парусины единственное слово: “ЖДИТЕ”. И, помимо всего этого, кое-кто собрал нам топливо на предстоящую ночь.

И вот, вскоре на нас опустился вечер; но мы не прекращали работы; ибо боцман велел своим людям разжечь второй большой костер, рядом с нашим первым, и при свете его мы трудились еще долго, хотя он показался нам достаточно коротким из-за интереса к работе. И все же, в конце концов, боцман велел нам остановиться и приготовить ужин, что мы и сделали, а после этого он расставил вахтенных, и все мы отправились спать, потому что очень устали.

Несмотря на мою предыдущую усталость, когда человек, которого я сменил, позвал меня заступать на вахту, я чувствовал себя очень свежим и бодрым и провел большую часть времени, как и предыдущей ночью, за изучением своих планов по изготовлению большого лука, и именно тогда я окончательно решил, каким образом я буду закреплять луки на конце приклада; ибо до этого я испытывал некоторые небольшие сомнения, будучи разделенным на несколько методов. Теперь, однако, я решил сделать двенадцать канавок поперек распиленного конца приклада и вставить в них середины дужек, одну над другой, как я уже упоминал; а затем прикрепить их с каждой стороны к болтам, вбитым по бокам приклада. И этой идеей я был очень доволен, потому что она обещала обеспечить их безопасность, и это без каких-либо больших усилий.

Теперь, хотя я провел большую часть своей вахты, обдумывая детали моего потрясающего оружия, все же не следует думать, что я пренебрегал своим долгом сторожа; ибо я постоянно расхаживал по вершине холма, держа свое режущее оружие наготове на случай любой непредвиденной ситуации. И все же мое время прошло достаточно спокойно; хотя это правда, что я стал свидетелем одной вещи, которая вызвала у меня короткий приступ тревожных размышлений. Это было так: Я подошел к той части вершины холма, которая нависала над долиной, и мне внезапно пришло в голову подойти поближе к краю и посмотреть вниз. Таким образом, поскольку луна была очень яркой, а пустынность долины достаточно ясной для глаза, мне показалось, что я заметил какое-то движение среди некоторых грибов, которые не сгорели, а стояли в долине сморщенные и почерневшие. И все же я ни в коем случае не мог быть уверен, что это не было внезапной фантазией, порожденной жуткостью этой пустынной на вид долины; тем более что я был готов обмануться из-за неопределенности, которую дает свет луны. Тем не менее, чтобы подтвердить свои сомнения, я возвращался до тех пор, пока не нашел кусок камня, который легко было бросить, и, сделав короткую пробежку, я бросил его в долину, целясь в то место, где мне показалось, что произошло какое-то движение. Сразу же после этого я мельком увидел какой-то движущийся предмет, а затем, правее от меня, что-то еще зашевелилось, и я посмотрел в его сторону, но ничего не смог обнаружить. Затем, оглянувшись на комок, в который я нацелил свой снаряд, я увидел, что покрытая слизью лужа, которая лежала рядом, вся дрожала, по крайней мере, так казалось. Однако в следующее мгновение я был так же полон сомнений, потому что, даже наблюдая за ним, я заметил, что он совершенно неподвижен. И после этого в течение некоторого времени я очень пристально вглядывался в долину; но нигде не мог обнаружить ничего, подтверждающего мои подозрения, и, наконец, перестал наблюдать за ней; ибо я боялся, что у меня разыграется воображение, и поэтому побрел к той части холма, которая выходила на водоросли.

Вскоре, когда меня сменили, я снова погрузился в сон, и так до утра. Затем, когда мы наскоро приготовили каждому из нас завтрак — ибо всем очень хотелось увидеть большой лук завершенным, — мы принялись за него, каждый за свою назначенную задачу. Таким образом, мы с боцманом проделали двенадцать канавок поперек плоского конца приклада, в который я предполагал вставить луки и привязать их, и это мы выполнили с помощью железного кожуха, который мы нагрели в средней части, а затем, взяв каждый конец (защищая руки холстом), прошлись по нему с каждой стороны и гладили, пока, наконец, не выжгли канавки очень красиво и аккуратно. Эта работа заняла у нас все утро; ибо бороздки нужно было глубоко прожечь; а тем временем люди закончили почти достаточно сеннита для натягивания луков; однако те, кто работал над леской, по которой должна была тянуться стрела, изготовили едва ли больше половины, так что я отозвал одного человека из сеннита, чтобы тот помог им с изготовлением лески.

Когда с обедом было покончено, мы с боцманом принялись за установку луков на свои места, что мы и сделали, и прикрепили к ним двадцать четыре болта, по двенадцать с каждой стороны, вбитых в древесину приклада примерно на двенадцать дюймов от конца. После этого мы согнули и натянули луки, очень тщательно следя за тем, чтобы каждый был согнут точно так же, как тот, что под ним; потому что мы начали с самого низа. И вот, перед заходом солнца мы закончили эту часть нашей работы.

Теперь, поскольку два костра, которые мы разожгли прошлой ночью, израсходовали наше топливо, боцман счел благоразумным прекратить работу и спуститься всем нам вниз, чтобы принести свежий запас сухих водорослей и несколько вязанок тростника. Так мы и сделали, завершив наше путешествие как раз в тот момент, когда на остров опустились сумерки. Затем, разведя второй костер, как и предыдущей ночью, мы сначала поужинали, а после этого снова принялись за работу, все мужчины занялись натягиванием лески, по которой должна была лететь стрела, в то время как мы с боцманом принялись, каждый из нас, за изготовление новой стрелы; ибо я понял, что нам придется сделать один или два пролета, прежде чем мы сможем надеяться определить дальность стрельбы и точно прицелиться.

Позже, может быть, около девяти вечера, боцман велел нам всем отложить работу, а затем расставил вахтенных, после чего остальные отправились в палатку спать, так как сильный ветер делал укрытие очень приятным.

Той ночью, когда пришла моя очередь нести вахту, я решил заглянуть в долину; но хотя я наблюдал с интервалами в течение получаса, я не увидел ничего, что могло бы навести меня на мысль, что я действительно что-то видел прошлой ночью, и поэтому я почувствовал большую уверенность в том, что нас больше не потревожат дьявольские твари, уничтожившие беднягу Иова. И все же я должен записать одну вещь, которую я видел во время своего дежурства; хотя это было с вершины холма, возвышавшегося над континентом водорослей, и находилось не в долине, а на полосе чистой воды, которая лежала между островом и водорослями. Когда я увидел это, мне показалось, что множество крупных рыб плывет от острова по диагонали к великому континенту вида: они плыли в кильватере и придерживались очень правильной линии; но не рассекали воду на манер морских свиней или черных рыб. И все же, хотя я и упомянул об этом, не следует предполагать, что я увидел что-то очень странное в подобном зрелище, и действительно, я не думал об этом больше ничего, кроме как гадать, что это за рыбы; поскольку я смутно видел их в лунном свете, они имели странный вид, казалось, что у каждой из них по два хвоста, и, кроме того, я мог бы подумать, что заметил мерцание щупалец прямо под поверхностью; но в этом я ни в коем случае не был уверен.

На следующее утро, наскоро позавтракав, каждый из нас снова принялся за свои дела, ибо мы надеялись, что великий лук будет за работой до обеда. Вскоре боцман закончил свою стрелу, и моя была закончена очень скоро после этого, так что теперь для завершения нашей работы не было недостатка ни в чем, кроме окончания натягивания тетивы и постановки лука на место. Это последнее, с помощью мужчин, мы теперь приступили к осуществлению, устроив ровное ложе из камней у края холма, с которого открывался вид на водоросли. На это мы установили большой лук, а затем, отослав людей обратно к их работе на линии, приступили к прицеливанию огромного оружия. Теперь, когда мы направили инструмент, как мы и задумывали, прямо на корпус, чего мы добились, прищурившись вдоль канавки, которую боцман прожег в центре ложа, мы приступили к устройству выемки и спускового крючка, выемка предназначалась для удержания струн при натягивании оружия, а спусковой крючок — доска, свободно прикрепленная сбоку чуть ниже выемки, - для выталкивания их вверх из этого места, когда мы хотели разрядить лук. Эта часть работы не заняла у нас много времени, и вскоре мы все были готовы к нашему первому полету. Затем мы начали натягивать луки, сгибая сначала нижний, а затем по очереди верхние, пока все не были натянуты; и после этого мы очень осторожно уложили стрелу в желобок. Затем я взял два куска пряденой пряжи и скрепил струны вместе на каждом конце выемки, и таким образом я был уверен, что все струны будут действовать в унисон при касании наконечника стрелы. Итак, у нас было все готово для выстрела; после чего я поставил ногу на спусковой крючок и, приказав боцману внимательно следить за полетом стрелы, нажал на спуск. В следующее мгновение с могучим звоном и дрожью, от которой огромный приклад зашевелился на своем каменном ложе, лук натянулся до меньшего напряжения, выбрасывая стрелу наружу и вверх по широкой дуге. Теперь можно представить, с каким смертельным интересом мы наблюдали за ее полетом, и поэтому через минуту обнаружили, что целились слишком сильно вправо, потому что стрела попала в водоросль впереди туши - но за ее пределами. При этих словах я чуть не лопнул от гордости и радости, и люди, вышедшие вперед, чтобы стать свидетелями процесса, закричали, приветствуя мой успех, в то время как боцман дважды хлопнул меня по плечу, выражая свое уважение, и кричал так громко, как никто другой.

И теперь мне казалось, что нам осталось только достичь истинной цели, и спасение тех, кто находится в скитальце, будет лишь вопросом следующего дня или двух; ибо, привязав к скитальцу трос, мы должны были с его помощью натянуть тонкую веревку, а с ее помощью - более толстую; после чего мы должны были натянуть ее как можно туже, а затем доставить людей в скитальце на остров с помощью сиденья и блока, которые мы должны были таскать туда-сюда вдоль поддерживающей линии.

Теперь, поняв, что лук действительно долетит до места крушения, мы поспешили опробовать нашу вторую стрелу и в то же время велели людям возвращаться к своей работе над веревкой, поскольку она нам очень скоро понадобится. Вскоре, направив лук еще левее, я снял обрывки с тетив, чтобы мы могли натягивать луки поодиночке, и после этого мы снова установили огромное оружие. Затем, увидев, что стрелка находится прямо в канавке, я заменил предохранители и немедленно разрядил ее. На этот раз, к моему огромному удовольствию и гордости, стрела с поразительной прямотой направилась к кораблю и, миновав надстройку, скрылась из виду, когда упала за ним. При этих словах мне не терпелось поскорее протянуть канат к корпусу корабля, прежде чем мы приготовим обед; но люди еще не успели заготовить достаточно; тогда оставалось всего четыреста пятьдесят морских саженей (которые боцман отмерил, растянув канат вдоль рук и поперек груди). Поскольку это было так, мы отправились обедать и с большой поспешностью разделались с ним; а после этого каждый из нас работал на леске, и примерно через час у нас было достаточно снастей; поскольку я прикинул, что было бы неразумно предпринимать попытку с длиной менее пятисот морских саженей.

Убедившись, что троса достаточно, боцман поручил одному из своих людей очень осторожно расправить его на камне рядом с носом, в то время как сам проверял его во всех тех местах, которые, по его мнению, вызывали какие-либо сомнения, и, таким образом, вскоре все было готово. Затем я натянул его на стрелу и, натянув лук, пока люди рассыпались вдоль строя, был готов немедленно разрядить оружие.

Теперь все утро человек на корпусе наблюдал за нами в подзорную трубу, находясь так, что его голова была чуть выше края надстройки, и, зная о наших намерениях — наблюдая за предыдущими полетами, — он понял, что боцман, когда тот поманил его, понял, что мы приготовились к третьему выстрелу, и поэтому, ответив взмахом подзорной трубы, он исчез из поля нашего зрения. При этом, сначала обернувшись, чтобы убедиться, что все вышли из строя, я нажал на спусковой крючок, мое сердце билось очень быстро и сильно, и через мгновение стрела была пущена быстрее. Но теперь, несомненно, из-за веса лески, полет был далеко не таким удачным, как в предыдущем случае, стрела попала в водоросль примерно в двухстах ярдах от туши, и при этих словах я чуть не заплакал от досады и разочарования.

Сразу же после неудачного моего выстрела боцман приказал своим людям очень осторожно натягивать леску, чтобы она не порвалась из-за того, что стрела зацепится за траву; затем он подошел ко мне и предложил, чтобы мы немедленно приступили к изготовлению стрелы потяжелее, предположив, что из-за недостаточного веса снаряда она не сработала. При этих словах я снова почувствовал надежду и сразу же повернулся, чтобы приготовить новую стрелу; боцман поступил так же; хотя в его случае он намеревался изготовить стрелу полегче той, которая не сработала; ибо, как он выразился, хотя более тяжелая стрела не выдержала, но легкая могла преуспеть, а если ни то, ни другое, то мы могли только предположить, что луку не хватило мощности, чтобы натянуть тетиву, и в этом случае нам пришлось бы попробовать какой-то другой метод.

Теперь, примерно через два часа, я изготовил свою стрелу, боцман закончил свою немного раньше, и поэтому (мужчины натянули всю леску и сняли с нее кожуру) мы приготовились предпринять еще одну попытку перекинуть ее через корпус. Тем не менее, во второй раз мы потерпели неудачу, и настолько, что казалось безнадежным думать об успехе; но, несмотря на то, что это казалось бесполезным, боцман настоял на последней попытке с легкой стрелой, и вскоре, когда мы снова приготовили трос, мы выпустили по обломкам; но в данном случае наша неудача была настолько прискорбной, что я крикнул боцману, чтобы он бросил бесполезную вещь в огонь и сжег ее; ибо я был сильно раздражен ее неудачей и едва мог вежливо говорить об этом.

Теперь боцман, поняв, что я чувствую, крикнул, что мы на время прекратим беспокоиться о туше и пойдем все вниз собирать тростник и сорняки для костра, ибо близился вечер. И мы сделали это, хотя все пребывали в безутешном расположении духа; ибо мы, казалось, были так близки к успеху, а теперь он оказался дальше, чем когда-либо, от нас. И вот, через некоторое время, запасшись достаточным количеством топлива, боцман послал двух своих людей на один из выступов, нависавших над морем, и велел им посмотреть, не удастся ли раздобыть рыбы для нашего ужина. Затем, заняв свои места у костра, мы принялись обсуждать, как нам подобраться к людям в халке.

Итак, некоторое время не поступало никаких предложений, достойных внимания, пока, наконец, мне в голову не пришла замечательная идея, и я внезапно крикнул, что мы должны сделать маленький огненный шар и таким образом приплыть к ним с лески. При этих словах мужчины у костра на мгновение замолчали, потому что эта идея была для них новой, и, более того, им нужно было понять, что именно я имел в виду. Затем, когда они полностью разобрались в этом, тот, кто предложил им сделать из своих ножей наконечники для копий, крикнул, чтобы узнать, почему не подойдет воздушный змей, и я был сбит с толку тем, что такой простой способ никому раньше не приходил в голову; ибо, конечно, было бы совсем не сложно протянуть им леску с помощью воздушного змея, и, более того, такая вещь не потребовала бы большого труда.

Итак, после недолгого разговора было решено, что завтра мы соорудим что-нибудь вроде воздушного змея и с его помощью запустим леску над корпусом, что при таком хорошем ветре, какой постоянно дул с нами, не составит большого труда.

И вскоре, когда мы поужинали отличной рыбой, которую поймали двое рыбаков, пока мы разговаривали, боцман расставил вахты, а остальные отправились спать.

XIII

Люди из Сорняков

Итак, в ту ночь, когда я заступил на свою вахту, я обнаружил, что луны нет, и, если не считать того света, который отбрасывал костер, вершина холма была погружена во тьму; но это не сильно беспокоило меня; потому что с тех пор, как в долине сожгли грибы, нас никто не трогал, и, таким образом, я во многом утратил навязчивый страх, который преследовал меня после смерти Иова. И все же, хотя я не был так напуган, как раньше, я предпринял все меры предосторожности, которые пришли мне в голову, и развел костер на приличную высоту, после чего взял свой "руби и коли" и обошел место стоянки. На краю утесов, защищавших нас с трех сторон, я сделал небольшую паузу, вглядываясь в темноту и прислушиваясь; хотя от этого было мало толку из-за силы ветра, который постоянно ревел у меня в ушах. И все же, хотя я ничего не видел и не слышал, вскоре мной овладело странное беспокойство, которое заставляло меня дважды или трижды возвращаться к краю утесов; но всегда я не видел и не слышал ничего, что могло бы оправдать мои суеверия. И вот, решив не поддаваться фантазии, я избегал границы утесов и больше держался той части, которая господствовала над склоном, вверх и вниз по которому мы совершали наши путешествия на остров внизу и обратно.

Затем, примерно в середине моего наблюдения, до меня донесся из необъятных зарослей водорослей, лежавших с подветренной стороны, далекий звук, который все нарастал до моего слуха, нарастая и нарастая в устрашающий визг, а затем затих вдали странными всхлипываниями, и так, наконец, до ноты ниже, чем у ветра. При этом, как и можно было предположить, я был несколько потрясен, услышав такой ужасный шум, доносившийся из всего этого запустения, а затем, внезапно, мне пришла в голову мысль, что крик доносился с корабля с подветренной стороны от нас, и я немедленно подбежал к краю утеса, возвышающегося над водорослями, и уставился в темноту; но теперь при свете, горевшем в корпусе, я понял, что крик доносился откуда-то на большом расстоянии справа от него, и более того, как уверяло меня мое чутье, это никоим образом не могло быть возможным для меня. те, кто был в ней, посылали мне свои голоса вопреки такому ветру, который дул в то время.

Итак, некоторое время я стоял, нервно размышляя и вглядываясь в черноту ночи; так, вскоре я заметил тусклое зарево на горизонте, и вскоре показался верхний край луны, и это было для меня очень приятным зрелищем; ибо я уже собирался позвать боцмана, чтобы сообщить ему о звуке, который я слышал; но я колебался, боясь показаться глупцом, если ничего не случится. Затем, даже когда я стоял и смотрел, как всходит луна, до меня снова донеслось начало этого крика, чем-то похожего на рыдание женщины голосом великана, и он нарастал и усиливался, пока не прорвался сквозь рев ветра с поразительной ясностью, а затем медленно, и, казалось, отдаваясь эхом, он затих вдали, и в моих ушах снова не было слышно ни звука, кроме шума ветра.

При этих словах, пристально посмотрев в ту сторону, откуда донесся звук, я сразу побежал к палатке и разбудил боцмана; ибо я понятия не имел, что может предвещать этот шум, и этот второй крик стряхнул с меня всю мою застенчивость. Теперь боцман был уже на ногах почти прежде, чем я перестал трясти его, и, схватив свой большой кортик, который он всегда держал при себе, быстро последовал за мной на вершину холма. Здесь я объяснил ему, что слышал очень устрашающий звук, который, казалось, исходил с просторов континента водорослей, и что, когда шум повторился, я решил позвать его; ибо я знал, что это может быть сигналом для нас о какой-то надвигающейся опасности. На это боцман похвалил меня, хотя и упрекнул в том, что я не решился позвать его при первом появлении плача, а затем, последовав за мной к краю подветренной скалы, он постоял там со мной, ожидая и прислушиваясь, возможно, шум мог повториться снова.

Наверное, около часа мы стояли там очень тихо и прислушивались; но до нас не доносилось ни звука, кроме непрерывного шума ветра, и поэтому к тому времени, когда нам несколько надоело ждать, а луна уже хорошо взошла, боцман знаком пригласил меня обойти лагерь вместе с ним. Теперь, когда я отвернулся, случайно взглянув вниз на чистую воду прямо под собой, я был поражен, увидев, что неисчислимое множество крупных рыб, похожих на тех, которых я видел предыдущей ночью, плыли от заросшего водорослями континента к острову. При этом я подошел ближе к краю; потому что они шли так прямо к острову, что я ожидал увидеть их близко к берегу; но я не смог разглядеть ни одной; потому что, казалось, все они исчезали в точке, удаленной примерно на тридцать ярдов от берега, и при этом, будучи пораженным как количеством рыб, так и их странностью, а также способом, которым они постоянно приближались, но так и не достигли берега, я позвал боцмана подойти и посмотреть; ибо он отошел на несколько шагов. Услышав мой зов, он прибежал обратно, на что я указал на море внизу. При этих словах он наклонился вперед и стал очень пристально всматриваться, и я вместе с ним; однако ни один из нас не мог понять смысла столь любопытного зрелища, и поэтому некоторое время мы наблюдали, причем боцман был заинтересован не меньше меня

Вскоре, однако, он отвернулся, сказав, что мы поступили глупо, стоя здесь и разглядывая каждое любопытное зрелище, когда нам следовало бы заботиться о благополучии лагеря, и поэтому мы начали обходить вершину холма. Итак, пока мы наблюдали и слушали, мы допустили, чтобы огонь угас до самого неразумного минимума, и, следовательно, хотя луна всходила, она ни в коем случае не была такой яркой, как должна была освещать лагерь. Заметив это, я пошел вперед, чтобы подбросить немного дров в костер, и тут, едва я пошевелился, мне показалось, что я увидел какое-то шевеление в тени палатки. И с этими словами я побежал к тому месту, издавая крик и размахивая своим рубящим оружием; но я ничего не нашел, и поэтому, чувствуя себя несколько глупо, я повернулся, чтобы развести костер, как и было моим намерением, и пока я был так занят, ко мне подбежал боцман, чтобы узнать, что я видел, и в то же мгновение из палатки выбежали трое мужчин, все они проснулись от моего внезапного крика. Но мне нечего было им сказать, кроме того, что мое воображение сыграло со мной шутку и показало мне нечто такое, чего мои глаза не могли найти, и после этого двое мужчин вернулись, чтобы продолжить свой сон; но третий, здоровяк, которому боцман отдал вторую саблю, пошел с нами, захватив свое оружие; и, хотя он хранил молчание, мне показалось, что он уловил часть нашего беспокойства; и, со своей стороны, я не жалел о его компании.

Вскоре мы подошли к той части холма, которая нависала над долиной, и я подошел к краю обрыва, намереваясь заглянуть вниз; потому что долина обладала для меня очень нечестивым очарованием. Тем не менее, как только я взглянул вниз, я вздрогнул, подбежал к боцману и дернул его за рукав, и при этом, заметив мое волнение, он молча пошел со мной посмотреть, что вызвало во мне такое сильное тихое волнение. Теперь, когда он оглянулся, он тоже был поражен и мгновенно отпрянул; затем, соблюдая большую осторожность, он снова наклонился вперед и уставился вниз, и в этот момент рослый моряк подошел сзади, ступая на цыпочках, и наклонился, чтобы посмотреть, что за штуку мы обнаружили. Таким образом, каждый из нас смотрел вниз на самое неземное зрелище; ибо вся долина под нами кишела движущимися существами, белыми и нездоровыми в лунном свете, и их движения были чем-то похожи на движения чудовищных слизней, хотя сами существа не имели с ними никакого сходства по своим очертаниям; но напомнили мне обнаженных людей, очень мясистых и ползающих на животах; однако их движениям не хватало удивительной быстроты. И теперь, заглянув немного через плечо боцмана, я обнаружил, что эти отвратительные твари поднимаются из похожего на яму водоема на дне долины, и внезапно я вспомнил о множестве странных рыб, которых мы видели плывущими к острову; но все они исчезли, не достигнув берега, и я не сомневался, что они попали в яму через какой-то известный им естественный ход под водой. И теперь я понял свою мысль предыдущей ночью, что я видел мелькание щупалец; у этих существ под нами было по две короткие и толстые руки; но концы, казалось, разделялись на ненавистные и извивающиеся массы маленьких щупалец, которые скользили туда-сюда, когда существа передвигались по дну долины, а на их задних концах, там, где у них должны были расти ноги, были другие мерцающие сгустки; но не следует предполагать, что мы видели эти вещи ясно.

Сейчас едва ли возможно передать необычайное отвращение, которое вызвал у меня вид этих человеческих слизняков; да я и не мог бы, да и не думаю, что стал бы; ибо, если бы мне это удалось, тогда других вырвало бы так же, как меня, спазм наступил бы без предупреждения и был порожден настоящим ужасом. И затем, внезапно, пока я смотрел, изнемогая от отвращения и дурных предчувствий, в поле зрения, всего в сажени под моими ногами, появилось лицо, похожее на то, которое заглянуло в мое лицо той ночью, когда мы дрейфовали рядом с континентом водорослей. При этих словах я мог бы закричать, будь я в меньшем ужасе, потому что огромные глаза, размером с коронку, клюв, похожий на клюв перевернутого попугая, и волнообразные движения его белого и скользкого тела, похожие на движения слизняка, вызвали во мне немоту смертельно пораженного человека. И пока я оставался там, мое беспомощное тело согнулось и застыло, боцман изрыгнул мне в ухо могучее проклятие и, наклонившись вперед, ударил по твари своей абордажной саблей; ибо в то мгновение, когда я это увидел, она поднялась вверх почти на ярд. Теперь, при этом действии боцмана, я внезапно овладел собой и рванулся вниз с такой силой, что мне показалось, будто я последовал за тушей животного; ибо я потерял равновесие и мгновение головокружительно танцевал на краю вечности; а затем боцман схватил меня за пояс, и я снова оказался в безопасности; но в то мгновение, в течение которого я боролся за равновесие, я обнаружил, что поверхность утеса почти скрыта количеством вещей, которые нас окружали, и я повернулся к нему. боцман кричал ему, что их тысячи, они толпятся вокруг нас. Тем не менее, он уже ушел от меня, подбежав к костру и крича людям в палатке, чтобы они спешили к нам на помощь, спасая свои жизни, а затем он прибежал обратно с большой охапкой травы, а за ним прибежал рослый моряк, неся горящий пучок от лагерного костра, и так через несколько мгновений у нас было пламя, и люди приносили еще травы; потому что у нас был очень хороший запас на вершине холма; за что благодарение Всевышнему.

Едва мы разожгли один костер, как боцман крикнул рослому моряку, чтобы тот развел другой, дальше по краю утеса, и в то же мгновение я закричал и побежал к той части холма, которая выходила в открытое море; потому что я видел множество движущихся предметов на краю обращенного к морю утеса. Теперь здесь было довольно темно, потому что по этой части холма были разбросаны несколько больших каменных глыб, и они удерживали как свет луны, так и свет от костров. Здесь я внезапно наткнулся на три огромные фигуры, крадущиеся к лагерю, и за ними я смутно разглядел, что были и другие. Затем, с громким криком о помощи, я бросился на этих троих, и, когда я атаковал, они встали дыбом на мне, и я обнаружил, что они нависли надо мной, и их мерзкие щупальца потянулись ко мне. Затем я ударился и задохнулся, меня затошнило от внезапного зловония, зловония существ, с которыми я уже успел познакомиться. И тут что-то вцепилось в меня, что-то скользкое и мерзкое, и огромные жвалы впились мне в лицо; но я ударил ножом вверх, и тварь упала с меня, оставив меня ошеломленным, больным и слабо бьющим. Затем позади послышался топот ног, и внезапно вспыхнуло пламя, и боцман крикнул что-то ободряющее, и тотчас же он и рослый моряк бросились передо мной, разбрасывая огромные пучки горящей водоросли, которые они несли, каждый из них, на длинной тростинке. И тотчас же твари исчезли, поспешно соскользнув с края утеса.

И вот, вскоре я стал более самостоятельным человеком, и меня заставили вытирать со своего горла слизь, оставшуюся от лап чудовища; а потом я бегал от костра к костру с сорняками, подкармливая их, и так прошло некоторое время, в течение которого мы были в безопасности; потому что к тому времени у нас были костры по всей вершине холма, и чудовища смертельно боялись огня, иначе мы все были бы мертвы той ночью.

Теперь, незадолго до рассвета, мы обнаружили, во второй раз с тех пор, как мы были на острове, что нашего топлива не хватит нам на ночь с той скоростью, с какой мы были вынуждены его сжигать, и поэтому боцман приказал матросам тушить каждый второй костер, и таким образом мы на некоторое время отсрочили то время, когда нам придется столкнуться с заклинанием темноты, и с тем, чего в настоящее время от нас скрывали костры. И вот, наконец, мы добрались до конца зарослей водорослей и камышей, и боцман крикнул нам, чтобы мы очень внимательно следили за краями утеса и наносили удар в тот момент, когда что-нибудь покажется; но если он позовет, все должны были собраться у центрального костра для последней схватки. И после этого он взорвал луну, которая скрылась за огромной грядой облаков. Так обстояли дела, и мрак сгущался по мере того, как огни опускались все ниже и ниже. Затем я услышал, как человек выругался на той части холма, которая лежала в стороне от континента сорняков, его крик донесся до меня против ветра, и боцман крикнул нам всем быть осторожными, и сразу после этого я ударил по чему-то, что беззвучно возвышалось над краем утеса напротив того места, откуда я наблюдал.

Прошла, наверное, минута, а затем со всех концов вершины холма донеслись крики, и я понял, что люди сорняков настигли нас, и в то же мгновение рядом со мной над краем появились двое, поднимаясь с призрачной тишиной, но двигаясь гибко. Первого я пронзил где-то в горле, и он упал навзничь; но второй, хотя я проткнул его насквозь, поймал мой клинок пучком своих щупалец и хотел было вырвать его у меня; но я ударил его ногой в лицо, и при этом, будучи, как мне кажется, скорее удивленным, чем раненым, он выпустил мой меч и немедленно исчез из виду. В общей сложности это заняло не более десяти секунд; но я уже заметил, что немного справа от меня появились еще четверо, и мне показалось, что наша смерть, должно быть, очень близка, потому что я не знал, как нам справиться с этими существами, приближающимися так смело и с такой быстротой. Тем не менее, я не колебался, но бросился на них, и теперь я не наносил ударов; но резал им лица, и обнаружил, что это было очень эффективно; ибо таким образом я разделался с тремя за такое же количество ударов; но четвертый перемахнул прямо через край утеса и встал на меня сзади, как и те, другие, когда боцман пришел мне на помощь. При этих словах я уступил, охваченный очень сильным страхом; но, услышав вокруг себя крики борьбы и зная, что помощи ждать не приходится, я бросился на зверя: затем, когда он наклонился и протянул одно из своих пучков щупалец, я отпрыгнул назад и рубанул по ним, и сразу же за этим последовал удар в живот, и при этом он превратился в корчащийся белый шар, который катался туда-сюда, и так, в агонии, добравшись до края обрыва, он упал, а я остался один. оставленный, больной и почти беспомощный от отвратительного зловония этих тварей.

К этому времени все костры по краям холма превратились в тускло светящиеся горки углей; хотя тот, что горел у входа в палатку, все еще горел ярко; но это мало помогало нам, потому что мы сражались слишком далеко от непосредственного круга его лучей, чтобы извлечь из этого пользу. И все же луна, на которую я сейчас бросил отчаянный взгляд, была не более чем призрачным очертанием за огромной грядой облаков, проплывавших над ней. Затем, как раз когда я посмотрел вверх, бросив взгляд как бы через левое плечо, я с внезапным ужасом увидел, что что-то приближается ко мне, и в тот же миг я почувствовал исходящий от этого предмета запах и испуганно отскочил в сторону, поворачиваясь во время прыжка. Так я был спасен в самый момент моей гибели, потому что щупальца существа скользнули по моей шее сзади, когда я прыгнул, а затем я ударил, раз и снова, и победил.

Сразу же после этого я обнаружил, что что-то пересекает темное пространство, лежавшее между тусклым холмиком ближайшего костра и тем, что лежало дальше на вершине холма, и поэтому, не теряя ни секунды, я подбежал к этому существу и дважды рубанул его по голове, прежде чем оно успело встать на задние лапы, в этом положении я научился сильно их бояться. Тем не менее, не успел я убить этого, как на меня набросилась, может быть, дюжина человек; они тем временем бесшумно перелезли через край утеса. При этих словах я увернулся и как безумный помчался к пылающему холмику ближайшего костра, звери преследовали меня почти так же быстро, как я мог бежать; но я добежал до костра первым, и тогда, внезапно пришедшая мне в голову мысль, я воткнул острие своего тесака в тлеющие угли и обрушил на тварей их град, и при этом я на мгновение ясно увидел множество белых, отвратительных лиц, вытянутых в мою сторону, и коричневых, чавкающих жвал, у которых верхний клюв смыкался с нижним; и слипшиеся челюсти, у которых верхний клюв смыкался с нижним; и слипшиеся челюсти. извивающиеся щупальца все время трепетали. Затем снова наступил мрак; но я тут же направил на них еще один и еще один поток горящих угольков, и вот, прямо сейчас, я увидел, как они отступили, а затем исчезли. При этом по всем краям вершины холма я увидел, что костры были разбросаны подобным образом; потому что другие использовали это приспособление, чтобы помочь им в их тяжелом положении.

Вскоре после этого у меня была короткая передышка, звери, казалось, испугались; однако я был полон дрожи и оглядывался по сторонам, не зная, когда кто-нибудь из них или несколько нападут на меня. И всякий раз я поглядывал на луну и молился Всевышнему, чтобы облака поскорее рассеялись, иначе мы все были бы мертвы; и затем, пока я молился, внезапно раздался очень ужасный крик одного из мужчин, и в тот же момент что-то упало с края утеса передо мной; но я расколол это или когда-либо это могло подняться выше, и в моих ушах все еще эхом отдавался внезапный крик, донесшийся с той части холма, которая лежала слева от меня; и все же я не осмеливался покинуть свое место; ибо сделать это значило бы погибнуть. я рисковал всем, и поэтому я остался, измученный напряжением невежества и собственным ужасом.

Опять же, у меня было небольшое заклинание, во время которого я был свободен от приставаний; ничего не попадалось в поле зрения, насколько я мог видеть справа или слева от себя; хотя другим повезло меньше, о чем мне рассказали проклятия и звуки ударов, а затем, внезапно, раздался еще один крик боли, и я снова посмотрел на луну и громко помолился, чтобы она вышла и осветила нас хоть немного, прежде чем мы все будем уничтожены; но она оставалась скрытой. Затем внезапная мысль пришла мне в голову, и я во весь голос крикнул боцману, чтобы он положил большой арбалет в центральный костер, потому что таким образом у нас должно получиться большое пламя — дрова очень хорошие и сухие. Дважды я кричал ему, говоря: “Сожги лук! Сожги лук!” И он немедленно ответил, крикнув всем мужчинам, чтобы они бежали к нему и отнесли это к огню; что мы и сделали и отнесли это к центральному костру, а затем со всей скоростью побежали обратно на свои места. Таким образом, через минуту у нас появилось немного света, и свет становился все ярче по мере того, как огонь охватывал огромное бревно, а ветер раздувал его до пламени. И вот я выглянул наружу, проверяя, не показалась ли какая-нибудь мерзкая рожа над краем передо мной, справа или слева от меня. Однако я ничего не увидел, за исключением, как мне показалось, одного трепещущего щупальца, появившегося немного справа от меня; но какое-то время больше ничего.

Возможно, примерно через пять минут последовала еще одна атака, и в этой я был близок к тому, чтобы расстаться с жизнью из-за своей глупости, отважившись подойти слишком близко к краю обрыва; потому что внезапно из темноты внизу вынырнул комок щупалец и схватил меня за левую лодыжку, и немедленно я принял сидячее положение, так что обе мои ноги оказались над краем пропасти, и только по милости Божьей я не нырнул головой вперед в долину. И все же, как бы то ни было, я подвергся огромной опасности; ибо животное, державшее мою ногу, сильно напрягло ее, пытаясь стащить меня вниз; но я сопротивлялся, используя свои руки и сиденье, чтобы поддерживать себя, и поэтому, обнаружив, что оно не может достичь моего конца таким образом, оно несколько ослабило напряжение и укусило меня за сапог, прорезав жесткую кожу и почти раздробив мизинец; но теперь, когда мне больше не приходилось использовать обе руки, чтобы удержаться на ногах, я рубанул с большой яростью, обезумев от боли и боли в ногах. смертельный страх, который это существо навело на меня; и все же я не сразу освободился от зверя; ибо оно поймало лезвие моего меча; но я выхватил его прежде, чем оно успело как следует ухватиться, возможно, тем самым несколько порезав его щупальца; хотя в этом я не могу быть уверен, потому что они, казалось, не хватались за предмет, а присасывались к нему; затем, через мгновение, удачным ударом я искалечил его, так что оно освободило меня, и я смог вернуться в состояние некоторой безопасности.

И с этого момента мы были свободны от приставаний; хотя мы ничего не знали, кроме того, что спокойствие людей-сорняков лишь предвещало новое нападение, и так, наконец, наступил рассвет; и за все это время луна не пришла нам на помощь, будучи полностью скрытой облаками, которые теперь закрыли всю дугу неба, придавая рассвету очень унылый вид.

И как только стало достаточно светло, мы осмотрели долину; но нигде не было никого из людей-сорняков, нет! и даже никого из их убитых, потому что казалось, что они унесли все это и своих раненых, и поэтому у нас не было возможности осмотреть монстров при дневном свете. И все же, хотя мы не могли наткнуться на их трупы, все края утесов были покрыты кровью и слизью, и от последней постоянно исходило отвратительное зловоние, характерное для зверей; но от этого мы мало страдали, ветер относил его далеко с подветренной стороны и наполнял наши легкие сладким и полезным воздухом.

Вскоре, видя, что опасность миновала, боцман позвал нас к центральному костру, на котором все еще горели остатки большого лука, и здесь мы впервые обнаружили, что один из людей ушел от нас. После этого мы начали поиски на вершине холма, а затем в долине и на острове, но не нашли его.

XIV

В Общении

Теперь о поисках, которые мы вели по долине в поисках тела Томпкинса - так звали пропавшего человека, - у меня остались печальные воспоминания. Но сначала, прежде чем мы покинули лагерь, боцман угостил нас всех очень хорошей порцией рома, а также по бисквиту на каждого, и после этого мы поспешили вниз, каждый наготове держа свое оружие. Вскоре, когда мы добрались до пляжа, которым заканчивалась долина со стороны моря, боцман повел нас к подножию холма, где обрывы переходили в более мягкую почву, покрывавшую долину, и здесь мы произвели тщательный осмотр, возможно, он упал и лежал мертвый или раненый недалеко от наших рук. Но это было не так, и после этого мы спустились к устью большой ямы, и здесь мы обнаружили, что вся грязь вокруг была покрыта множеством следов, и в дополнение к ним и илу мы нашли много следов крови; но нигде никаких признаков Томпкинса. И вот, обыскав всю долину, мы вышли на водоросли, которые покрывали берег ближе к большому континенту водорослей; но ничего не обнаружили, пока не добрались до подножия холма, где он отвесно спускался в море. Здесь я забрался на выступ — тот самый, с которого мужчины ловили рыбу, — думая, что, если Томпкинс упал сверху, он мог бы лежать в воде у подножия утеса, глубина которого здесь была, может быть, футов десять-двадцать; но на небольшом пространстве я ничего не увидел. Затем, внезапно, я обнаружил, что в море слева от меня есть что-то белое, и при этих словах я полез дальше по выступу.

Таким образом, я понял, что то, что привлекло мое внимание, было мертвым телом одного из людей вида. Я мог видеть это, но смутно, ловя странные проблески по мере того, как поверхность воды время от времени разглаживалась. Мне показалось, что оно лежало, свернувшись калачиком, немного на правом боку, и в доказательство того, что оно было мертво, я увидел сильную рану, которая почти отсекала голову; и поэтому, еще раз осмотрев его, я вошел и рассказал, что я видел. На этом, убедившись к этому времени, что Томпкинс действительно был убит, мы прекратили наши поиски; но сначала, прежде чем мы покинули это место, боцман выбрался наружу, чтобы взглянуть на мертвого человека из вида, а за ним и на остальных людей, поскольку им было очень любопытно ясно увидеть, что это за существо напало на нас ночью. Вскоре, насмотревшись на зверя настолько, насколько позволяла вода, они снова вышли на берег, а затем были возвращены на противоположную сторону острова, и, оказавшись там, мы переправились к лодке, чтобы посмотреть, не пострадала ли она; но обнаружили, что она была нетронута. Тем не менее, мы могли понять, что эти существа были повсюду, по следам слизи на песке, а также по странному следу, который они оставили на мягкой поверхности. Затем один из мужчин крикнул, что на могиле Иова что-то было, которая, как вы помните, была вырыта в песке на небольшом расстоянии от места нашего первого лагеря. При этом мы все осмотрелись, и было легко увидеть, что он был потревожен, и поэтому мы поспешно подбежали к нему, не зная, чего бояться; таким образом, мы обнаружили, что он был пуст; ибо чудовища докопались до тела бедного парня, и от него мы не могли обнаружить никаких следов. После этого мы пришли в еще больший ужас перед людьми-сорняками, чем когда-либо; ибо теперь мы знали, что они были мерзкими упырями, которые не могли позволить даже мертвому телу упокоиться в могиле.

После этого боцман повел нас всех обратно на вершину холма, и там он осмотрел наши раны; ибо один человек потерял два пальца в ночной схватке; другой был жестоко укушен в левую руку; в то время как у третьего вся кожа на лице была покрыта волдырями там, где одно из чудовищ прикрепило свои щупальца. И все это привлекло лишь скудное внимание из-за стресса, вызванного дракой, а после этого - из-за обнаружения пропажи Томпкинса. Теперь, однако, боцман принялся за них, промыв и перевязав, а для перевязки он использовал немного пакли, которая была у нас с собой, перевязав ее полосками, оторванными от рулона запасной утки, который был в рундуке лодки.

Что касается меня, то, воспользовавшись случаем осмотреть свой раненый палец на ноге, из-за которого я действительно хромал, я обнаружил, что пострадал меньше, чем мне казалось; кость пальца на ноге была нетронута, хотя и была обнажена; однако, когда ее промыли, она не причиняла мне сильной боли; хотя я не мог вынести ношения ботинка и поэтому обмотал ногу куском холста до тех пор, пока она не заживет.

Вскоре, когда все наши раны были обработаны, что потребовало времени, поскольку никто из нас не был совершенно невредим, боцман приказал человеку, у которого были повреждены пальцы, лечь в палатке, и тот же приказ он отдал и тому, кто был укушен в руку. Затем остальным из нас он приказал спуститься с ним и принести наверх дрова; ибо эта ночь показала ему, что сама наша жизнь зависит от их достаточности; и поэтому все то утро мы носили дрова на вершину холма, как водоросли, так и тростник, не отдыхая до полудня, когда он дал нам еще по порции рома, а после этого накормил одного из мужчин ужином. Затем он попросил человека по имени Джессоп, который предложил запустить воздушного змея над судном в водорослях, сказать, есть ли у него какое-нибудь умение для изготовления такого изделия. На это парень рассмеялся и сказал боцману, что сделает ему воздушного змея, который будет летать очень устойчиво и сильно, и это без помощи хвоста. И поэтому боцман приказал ему отправляться в путь без промедления, ибо мы должны постараться освободить людей на корабле, а затем как можно скорее покинуть остров, который был не лучше гнездовья упырей.

Теперь, услышав, как этот человек сказал, что его воздушный змей будет летать без хвоста, мне стало очень любопытно посмотреть, что он сделает; потому что я никогда не видел подобного и не слышал, что такое возможно. И все же он сказал не больше, чем мог сделать; потому что он взял два прута и обрезал их до длины около шести футов; затем он связал их посередине так, что они образовали Андреевский крест, а после этого он сделал еще два таких креста, и когда они были закончены, он взял четыре прута длиной около дюжины футов и велел нам поставить их вертикально в форме квадрата, так что они образовывали четыре угла, и после этого он взял один из крестов и уложил его в квадрате так, чтобы его четыре конца касались четырех стоек, и после этого он положил его в квадрате так, чтобы его четыре конца касались четырех стоек, и в таком положении он хлестнул его плетью. Затем он взял вторую перекладину и привязал ее посередине между верхом и низом стоек, а после этого привязал третью наверху, так что все трое действовали как распорки, удерживающие четыре более длинных язычка на своих местах, как если бы они были для стоек маленькой квадратной башни. Когда дело дошло до этого, боцман крикнул нам приготовить обед, что мы и сделали, а потом у нас было немного времени, чтобы покурить, и пока мы так расслаблялись, выглянуло солнце, которого не было весь день, и от этого мы почувствовали себя значительно лучше; потому что до этого день был очень хмурым из-за туч, а из-за потери Томпкинса и наших собственных страхов и обид мы были очень печальны, но теперь, как я уже сказал, мы повеселели и пошли очень быстро. внимательно следите за завершением полета воздушного змея.

В этот момент до боцмана внезапно дошло, что мы не запаслись веревкой для запуска воздушного змея, и он окликнул человека, чтобы узнать, какой силы потребуется воздушный змей, на что Джессоп ответил ему, что, может быть, хватит и десяти нитей, и, поскольку это было так, боцман повел нас троих к обломку мачты на дальнем берегу, и оттуда мы сняли все, что осталось от вант, и отнесли их на вершину холма, и так, вскоре, расправив их, мы взялись за веревку. сеннит, используя десять нитей; но заплетая две в одну, мы продвигались быстрее, чем если бы использовали их по отдельности.

Теперь, пока мы работали, я время от времени поглядывал на Джессопа и видел, что он пришил по полоске легкой утки к каждому концу каркаса, который он сделал, и эти полоски, по моим прикидкам, были около четырех футов шириной, таким образом оставляя открытое пространство между ними, так что теперь вещь выглядела чем-то вроде шоу Панчинелло, только отверстие было не в том месте, и его было слишком много. После этого он привязал уздечку к двум стойкам, сделав это из куска хорошей пеньковой веревки, которую нашел в палатке, а затем крикнул боцману, что воздушный змей готов. При этих словах боцман подошел, чтобы осмотреть его, что сделали все мы; потому что никто из нас не видел ничего подобного, и, если я не ошибаюсь, мало кто из нас сильно верил, что он полетит; таким большим и громоздким он казался. Теперь, я думаю, Джессоп уловил кое-что из наших мыслей, потому что, крикнув одному из нас подержать воздушного змея, чтобы его не унесло ветром, он пошел в палатку и принес остаток пеньковой лески, той самой, из которой он срезал уздечку. После этого он наклонился к змею и, передав конец в наши руки, велел нам возвращаться с ним до тех пор, пока не будет устранена вся слабина, а сам тем временем укреплял змея. Затем, когда мы вернулись на расстояние вытянутой веревки, он крикнул нам, чтобы мы держались за нее особенно крепко, а затем, наклонившись, поймал воздушного змея за нижнюю часть и подбросил его в воздух, после чего, к нашему изумлению, слегка накренившись в сторону, он стабилизировался и взмыл в небо, как настоящая птица.

Теперь, как я уже упоминал, мы были поражены, ибо нам показалось чудом видеть, как такая громоздкая штуковина летит с такой грацией и упорством, и, более того, мы были сильно удивлены тем, как она натягивала веревку, дергая с таким рвением, что мы были готовы отпустить ее в момент нашего первого изумления, если бы не предупреждение, которое сделал нам Джессоп.

И теперь, будучи вполне уверенными в исправности воздушного змея, боцман велел нам втянуть его, что мы сделали лишь с трудом из-за его величины и силы ветра. И когда мы снова поставили его на вершину холма, Джессоп очень надежно привязал его к большому куску скалы, и после этого, получив наше одобрение, он принялся вместе с нами за изготовление сеннита.

Вскоре, когда наступил вечер, боцман отправил нас разводить костры на вершине холма, и после этого, пожелав спокойной ночи людям в хижине, мы приготовили ужин и прилегли покурить, после чего снова принялись за плетение сеннита, которое мы делали в очень большой спешке. И вот, позже, когда на остров опустилась темнота, боцман велел нам взять горящую траву из центрального костра и поджечь кучи травы, которые мы сложили по краям холма для этой цели, и так через несколько минут вся вершина холма была очень светлой и веселой, а потом, поставив двух человек сторожить и присматривать за кострами, он отправил остальных обратно к изготовлению сенита, продержав нас за этим занятием примерно до десяти часов, после чего он распорядился, чтобы по двое человек за раз занимались приготовлением сенита. нес вахту всю ночь, а затем приказал остальным ложиться спать, как только осмотрел наши различные повреждения.

Теперь, когда пришла моя очередь нести вахту, я обнаружил, что меня выбрали сопровождать рослого моряка, чему я отнюдь не был недоволен, потому что он был превосходным парнем и, более того, очень сильным мужчиной, которого хотелось иметь рядом, если что-нибудь застигнет тебя врасплох. Тем не менее, мы были счастливы, что ночь прошла без каких-либо неприятностей, и вот, наконец, наступило утро.

Как только мы приготовили завтрак, боцман повел нас всех вниз за дровами; ибо он очень ясно видел, что от хорошего их запаса зависит наша невосприимчивость к нападению. Итак, половину утра мы занимались сбором сорняков и тростника для наших костров. Затем, когда мы насытились на предстоящую ночь, он снова заставил нас всех работать над плетением, и так до обеда, после чего мы снова принялись за наше плетение. И все же было ясно, что потребуется несколько дней, чтобы изготовить достаточную для нашей цели леску, и из-за этого боцман обдумывал какой-нибудь способ, которым он мог бы ускорить ее изготовление. Вскоре, в результате недолгих раздумий, он достал из палатки длинный кусок пеньковой веревки, с помощью которой мы пришвартовали лодку к морскому якорю, и принялся отвязывать ее, пока не разделил все три нити. Затем он согнул все три вместе, и таким образом получилась очень грубая леска, может быть, около ста восьмидесяти саженей в длину, но, несмотря на такую грубость, он посчитал ее достаточно прочной, и, таким образом, у нас было гораздо меньше силна для изготовления.

Итак, вскоре мы приготовили наш обед, а после этого весь остаток дня упорно занимались плетением, и таким образом, благодаря работе предыдущего дня, прошли около двухсот морских саженей к тому времени, когда боцман позвал нас остановиться и идти ужинать. Таким образом, будет видно, что, подсчитав все, включая кусок пеньковой веревки, из которой была сделана уздечка, мы можем сказать, что к этому времени у нас было около четырехсот саженей длины, необходимой для нашей цели, поскольку она была рассчитана в пятьсот саженей.

После ужина, разожгв все костры, мы продолжили работу по плетению, и так до тех пор, пока боцман не расставил часовых, после чего мы устроились на ночь, предварительно, однако, позволив боцману позаботиться о наших ранах. Эта ночь, как и предыдущая, не принесла нам никаких хлопот; и когда наступил день, мы сначала позавтракали, а затем принялись за заготовку топлива, после чего провели остаток дня в сенните, добыв к вечеру достаточное количество, что боцман отпраздновал очень бодрящей порцией рома. Затем, приготовив ужин, мы разожгли костры и провели очень приятный вечер, после чего, как и в предыдущие ночи, позволив боцману осмотреть наши раны, мы устроились на ночлег, и в этот раз боцман позволил человеку, потерявшему пальцы, и тому, кто был так сильно укушен в руку, впервые с ночи нападения дежурить по очереди.

Теперь, когда наступило утро, нам всем не терпелось поскорее приступить к запуску воздушного змея, ибо нам казалось возможным еще до вечера спасти людей в халке. И при мысли об этом мы испытали очень приятное чувство возбуждения; однако, прежде чем боцман позволил нам прикоснуться к воздушному змею, он настоял, чтобы мы собрали наш обычный запас топлива, и этот приказ, хотя и был полон мудрости, чрезвычайно раздражил нас из-за нашего нетерпения приступить к спасению. Но, наконец, это было сделано, и мы принялись готовить леску, проверяя узлы и убеждаясь, что все готово для спуска. Тем не менее, прежде чем запустить воздушного змея, боцман повел нас на дальний берег, чтобы поднять подножия королевской и галантной мачт, которые оставались прикрепленными к топ-мачте, и когда мы подняли их на вершину холма, он укрепил их концы на двух камнях, после чего навалил вокруг них кучу больших обломков, оставив свободными среднюю часть. Обогнув его, он пару или три раза пропустил леску воздушного змея, а затем отдал конец Джессопу, чтобы тот натянул уздечку воздушного змея, и таким образом у него все было готово для выплаты потерпевшему крушение.

И вот, от нечего делать, мы собрались вокруг, чтобы посмотреть, и тотчас же боцман подал сигнал, Джессоп запустил воздушного змея в воздух, и ветер, подхватив его, поднял сильно и хорошо, так что боцман едва успел выпустить его достаточно быстро. Теперь, прежде чем выпустить воздушного змея, Джессоп привязал к его переднему концу большой кусок пряжи, чтобы те, кто находился в обломках, могли поймать его, когда он пролетит над ними, и, горя желанием увидеть, без проблем ли они закрепят его, мы все побежали к краю холма посмотреть. Таким образом, в течение пяти минут с момента спуска воздушного змея мы увидели, как люди на корабле помахали нам, чтобы мы прекратили отклоняться, и сразу после этого воздушный змей быстро пошел вниз, по чему мы поняли, что у них есть трос и они тянут его, и при этом мы издали громкие возгласы одобрения, а потом мы сидели и курили, ожидая, пока они прочтут наши инструкции, которые мы написали на обшивке воздушного змея.

Вскоре, может быть, через полчаса, они подали нам сигнал натягивать нашу леску, что мы и приступили делать без промедления, и вот, спустя большой промежуток времени, мы натянули всю нашу грубую леску и наткнулись на конец их, который оказался прекрасным куском трехдюймовой пеньки, новой и очень хорошей; однако мы не могли себе представить, что она выдержит напряжение, необходимое для того, чтобы очистить от сорняков такой большой отрезок, какой был бы необходим, или что мы когда-либо могли надеяться безопасно переправить людей с корабля через нее. Итак, мы подождали еще немного, и вскоре они снова подали нам сигнал тащить, что мы и сделали, и обнаружили, что они привязали гораздо более толстую веревку к бухте трехдюймовой пеньки, просто предназначив ее для веревки, с помощью которой можно было бы протянуть более тяжелую веревку через водоросли к острову. Таким образом, после изнурительного времени вытягивания мы подняли конец веревки побольше на вершину холма и обнаружили, что это необычайно прочная веревка диаметром около четырех дюймов, гладко сплетенная из тонкой круглой пряжи, очень правильной и хорошо спряденной, и этим у нас были все основания быть довольными.

Теперь к концу большой веревки они привязали письмо в сумке из клеенки, и в нем они сказали нам несколько очень теплых и благодарных слов, после чего изложили короткий код сигналов, с помощью которого мы сможем понимать друг друга по некоторым общим вопросам, а в конце спросили, следует ли им прислать нам на берег какую-нибудь провизию; поскольку, как они объяснили, потребуется некоторое время, чтобы натянуть веревку достаточно туго для нашей цели, а транспорт починить и привести в рабочее состояние. Теперь, прочитав это письмо, мы обратились к боцману, чтобы он попросил их прислать нам немного мягкого хлеба; к этому он добавил просьбу о корпии, бинтах и мази для наших ран. И это он велел мне написать на одном из больших листьев тростника, а в конце велел спросить, не желают ли они, чтобы мы прислали им немного пресной воды. И все это я написал заостренной щепкой из тростника, вырезав слова на поверхности листа. Затем, закончив писать, я отдал лист боцману, и он вложил его в клеенчатую сумку, после чего дал сигнал тем, кто был в лодке, тянуть за веревку поменьше, что они и сделали.

Вскоре они подали нам знак снова трогаться в путь, что мы и сделали, и вот, когда мы вытянули большую часть их веревки, мы подошли к маленькой клеенчатой сумке, в которой нашли корпию, бинты и мазь, а также еще одно письмо, в котором говорилось, что они пекут хлеб и пришлют нам немного, как только его достанут из печи.

Теперь, в дополнение к материалам для заживления наших ран и письму, они вложили пачку бумаги в виде отдельных листов, несколько перьев и чернильницу, а в конце своего послания они очень серьезно просили нас прислать им какие-нибудь новости из внешнего мира; ибо они были заперты на этом странном континенте вида что-то около семи лет. Затем они рассказали нам, что в трюме их было двенадцать, трое из них были женщинами, одна из которых была женой капитана; но он умер вскоре после того, как судно запуталось в водорослях, и вместе с ним более половины команды корабля подверглись нападению гигантских рыб-дьяволов, когда они пытались освободить судно от водорослей, и впоследствии те, кто остался, построили надстройку для защиты от рыб-дьяволов и людей-дьяволов, как они их называли; ибо, пока она не была построена, на ней не было никаких препятствий. безопасность на палубах ни днем, ни ночью.

На наш вопрос, нуждаются ли они в воде, люди на корабле ответили, что у них ее достаточно и, более того, что они очень хорошо снабжены провизией, поскольку корабль отплыл из Лондона с общим грузом, среди которого было огромное количество продуктов питания различных видов. Эта новость нас очень обрадовала, видя, что нам больше не нужно беспокоиться о нехватке провизии, и поэтому в письме, которое я пошел в палатку, чтобы написать, я написал, что у нас не так уж много провизии, из чего я предположил, что они добавят немного в хлеб, когда он будет готов. И после этого я записал те главные события, которые, как помнила моя память, произошли в течение последних семи лет, а затем краткий отчет о наших собственных приключениях вплоть до того времени, рассказав о нападении, которому мы подверглись от людей вида, и задавая такие вопросы, какие подсказывали мое любопытство и удивление.

Пока я писал, сидя у входа в палатку, я время от времени наблюдал, как боцман вместе с другими людьми обматывал конец большой веревки вокруг могучего валуна, который лежал примерно в десяти саженях от края утеса, возвышавшегося над громадиной. Он сделал это, разделив веревку там, где камень был сколько-нибудь острым, чтобы защитить ее от порезов; для этой цели он использовал часть холста. И к тому времени, когда я закончил письмо, веревка была надежно прикреплена к большому куску скалы, и, кроме того, они подсунули большой кусок терки под ту часть веревки, где она проходила по краю утеса.

Теперь, когда я, как я уже сказал, закончил письмо, я отправился с ним к боцману; но, прежде чем положить его в клеенчатую сумку, он попросил меня добавить записку внизу, в которой говорилось, что большая веревка прочна и что они могут тянуть ее, как только им заблагорассудится, и после этого мы отправили письмо с помощью маленькой веревки, а люди в лодке передали ее им, как только они почувствуют наши сигналы.

К этому времени время близилось к концу дня, и боцман позвал нас приготовить что-нибудь вроде ужина, оставив одного человека присматривать за корпусом, возможно, они подадут нам сигнал. Из-за волнений, вызванных дневной работой, мы пропустили наш ужин и теперь должны были ощутить его отсутствие. Затем, в разгар всего этого, впередсмотрящий крикнул, что они подают нам сигналы с корабля, и мы побежали все вместе посмотреть, чего они хотят, и таким образом, по коду, который мы обговорили между собой, мы обнаружили, что они ждали, когда мы натянем маленький трос. Так мы и сделали, и вскоре разглядели, что тащим что-то через заросли, очень приличного объема, при виде чего мы с воодушевлением принялись за нашу работу, предположив, что это был хлеб, который они нам обещали, и так оно и оказалось, и с большой аккуратностью завернутый в длинный рулон брезента, которым были обернуты как буханки, так и веревка, и очень надежно закрепленный на концах, придавая таким образом конусообразную форму, удобную для прохождения через заросли, не зацепившись. Теперь, когда мы подошли к вскрытию этого свертка, мы обнаружили, что мой намек возымел весьма разумное действие, ибо в свертке, помимо буханок, были вареная ветчина, голландский сыр, две бутылки портвейна, хорошо набитые, чтобы не разбиться, и четыре фунта табака в пачках. И при этом приближении приятных событий мы все встали на краю холма и помахали руками в знак благодарности тем, кто был на корабле, они помахали в ответ со всей доброй волей, и после этого мы вернулись к нашей трапезе, за которой с большим аппетитом отведали новые угощения.

В посылке было еще одно письмо, написанное очень аккуратно, как и предыдущие послания, женским почерком, так что я предположил, что они наняли одну из женщин в качестве писца. Это послание ответило на некоторые из моих вопросов, и, в частности, я помню, что оно проинформировало меня о вероятной причине странного плача, предшествовавшего нападению людей—водорослей, сказав, что каждый раз, когда они на корабле подвергались их нападениям, всегда раздавался один и тот же плач, который, очевидно, был призывным кличом или сигналом к нападению, хотя каким образом подавался, автор не выяснил; ибо водорослевые дьяволы — именно так о них всегда говорили на корабле - не издавали ни звука при нападении, даже когда были смертельно ранены, и, действительно, я могу сказать здесь: "водорослевые дьяволы". , что мы так и не узнали, каким образом было вызвано это одинокое рыдание, и, более того, ни они, ни мы не открыли больше, чем десятую часть тайн, которые этот великий континент вида хранит в своем молчании.

Еще одним вопросом, на который я ссылался, было постоянное дувание ветра с одной стороны, и это, по словам автора, продолжалось целых шесть месяцев в году, сохраняя очень устойчивую силу. Была еще одна вещь, которая вызвала у меня большой интерес; это было то, что корабль не всегда находился там, где мы его обнаружили; ибо одно время они были так далеко в водорослях, что едва могли различить открытое море на дальнем горизонте; но временами водоросли раскрывались в огромных заливах, которые зияли через континент на десятки миль, и таким образом форма и берега водорослей постоянно менялись; эти события происходили по большей части из-за смены ветра.

И еще много чего они рассказали нам тогда и позже, как они сушили траву для своего топлива и как дожди, которые в определенные периоды шли с большим обилием, снабжали их пресной водой; хотя временами она иссякала, они научились перегонять ее в достаточном количестве для своих нужд до следующих дождей.

Теперь, ближе к концу послания, пришли некоторые известия об их нынешних действиях, и таким образом мы узнали, что они на корабле были заняты тем, что удерживали обрубок бизань-мачты, к которому они предлагали прикрепить большой канат, пропустив его через большой окованный железом рывковый блок, прикрепленный к верхушке обрубка, а затем вниз, к бизань-мачте, с помощью которой и прочной оснастки они могли бы натянуть линь настолько туго, насколько это необходимо.

Теперь, покончив с едой, боцман достал корпию, бинты и мазь, которые они прислали нам с корабля, и принялся перевязывать наши раны, начав с того, кто потерял пальцы, которые, к счастью, очень хорошо заживали. А потом мы все отправились к краю утеса и послали впередсмотрящего заполнить те щели в его желудке, которые еще оставались пустыми; потому что мы уже передали ему несколько здоровых ломтей хлеба, ветчины и сыра, чтобы он поел, пока будет нести вахту, и поэтому он не сильно пострадал.

Возможно, примерно через час после этого боцман указал мне, что они на корабле начали натягивать большой канат, и я заметил это и стоял, наблюдая за этим; ибо я знал, что боцман беспокоился о том, достаточно ли он очистится от водорослей, чтобы позволить тем, кто был на корабле, протащиться по нему, не подвергаясь нападению огромной рыбы-дьявола.

Вскоре, когда начало клониться к вечеру, боцман велел нам пойти и развести костры на вершине холма, что мы и сделали, после чего вернулись, чтобы узнать, как натягивается веревка, и теперь мы увидели, что она освободилась от водорослей, чему мы очень обрадовались и ободряюще замахали руками, на случай, если кто-нибудь наблюдал за нами с корабля. И все же, хотя веревка была натянута подальше от водорослей, ее конец должен был подняться на гораздо большую высоту, иначе она когда-либо подходила для той цели, для которой мы ее предназначили, и она уже испытывала огромное напряжение, как я обнаружил, положив на нее руку; ибо даже для того, чтобы ослабить натяжение такой огромной длины троса, требовалось напряжение в несколько тонн. И позже я увидел, что боцман начал беспокоиться; потому что он подошел к скале, вокруг которой он привязал веревку, и осмотрел узлы и те места, где он привязал ее, а после этого он подошел к тому месту, где веревка спускалась с края утеса, и здесь он произвел дальнейший осмотр; но вскоре вернулся, не выглядя неудовлетворенным.

Затем, через некоторое время, на нас опустилась темнота, мы разожгли костры и приготовились к ночи, расставив дозоры, как и в предыдущие ночи.

XV

На борту Скитальца

Теперь, когда подошло время моей вахты, которую я нес в компании большого моряка, луна еще не взошла, и весь остров был совершенно темен, за исключением вершины холма, с которой в десятке мест горели костры, и мы были очень заняты, снабжая их топливом. Затем, когда прошла, наверное, половина нашей вахты, рослый моряк, который разводил костры на заросшей травой стороне вершины холма, подошел ко мне и попросил меня подойти и взяться за меньший канат; он думал, что они на корабле торопятся подтянуть его, чтобы передать нам какое-нибудь сообщение. Услышав его слова, я очень встревоженно спросил его, видел ли он, как они размахивали фонарем, который мы предусмотрели как наш способ подачи сигналов ночью, на случай, если в этом возникнет необходимость; но на это он сказал, что ничего не видел; и к этому времени, подойдя к краю утеса, я мог видеть сам, и поэтому понял, что с корабля нам не подавали никаких сигналов. Но, вы молодец, я положил руку на линии, которые мы сделали быстро, вечером на большой кусок скалы, и поэтому тут же, я обнаружил, что что-то тянет на него, тянуть, а потом замедление, так что мне подумалось, что люди в сосуде может быть действительно желаемое, чтобы отправить нам сообщение, и при этом убедиться, я побежал к ближайшему огню, и, освещая клок травы, помахал ею трижды; но пришел не отвечая на любой сигнал от судна, и на что я вернулся, чтобы чувствовать себя на веревке, чтобы убедить себя, что бы не срывать ветра на ней; но я нашел, что он был чем-то сильно отличаются от ветра, то, что сорвал со всей остротой попавшейся на крючок рыбы, только что он был могущественным большому киту дали таких буксиров, и поэтому я знал, что какая-то поганая вещь в темноте сорняка быстро на веревку, и в этом есть страх, что это может сломать его, а потом думал что что-то может быть, поднимаясь к нам по канату, и тогда я попросил большой моряка готовы со своей большой саблей, в то время как я побежал и разбудил боцман. Я так и сделал и объяснил ему, как что-то задело меньшую веревку, так что он немедленно подошел, чтобы самому посмотреть, что это может быть, и, положив на нее руку, велел мне пойти и позвать остальных людей, и пусть они встанут вокруг костров; потому что ночью что-то происходило, и нам могло угрожать нападение; но он и большой моряк остались у конца веревки, наблюдая, насколько позволяла темнота, и постоянно ощущая натяжение веревки.

Затем, внезапно, боцману пришло в голову взглянуть на вторую веревку, и он побежал, проклиная себя за свое легкомыслие; но из-за ее большего веса и натяжения он не мог точно определить, коснулось ли что-нибудь ее или нет; и все же он остался у нее, утверждая, что если что-то коснулось меньшей веревки, то могло случиться то же самое и с большей, только маленькая веревка лежала вдоль водорослей, в то время как большая была на несколько футов выше нее, когда на нас опустилась темнота, и поэтому могла быть свободна от любых крадущихся существ.

И так, может быть, прошел час, и мы несли вахту и ухаживали за кострами, переходя от одного к другому, и, наконец, подойдя к тому, который был ближе всего к боцману, я подошел к нему, намереваясь провести несколько минут в беседе; но когда я приблизился к нему, я случайно положил руку на большую веревку, и при этом я вскрикнул от удивления; потому что она стала намного слабее, чем когда я в последний раз чувствовал ее вечером, и я спросил боцмана, заметил ли он это, где он почувствовал веревку. , и был поражен едва ли не больше, чем я, потому что, когда он в последний раз прикасался к ней, она была натянута и гудела на ветру. Теперь, после этого открытия, он сильно испугался, что что-то прокусило веревку, и крикнул мужчинам, чтобы они подошли все вместе и потянули за веревку, чтобы он мог проверить, действительно ли она разорвана; но когда они подошли и потянули за нее, они не смогли собрать ни одной ее части, после чего мы все почувствовали огромное облегчение на душе; хотя все еще не могли понять причину ее внезапного провисания.

И вот, некоторое время спустя взошла луна, и мы смогли осмотреть остров и воду между ним и континентом водорослей, посмотреть, не шевелится ли там что-нибудь; однако ни в долине, ни на скалах, ни в открытой воде мы не могли разглядеть ничего живого, а что касается чего-либо среди водорослей, то было бесполезно пытаться обнаружить это среди всей этой косматой черноты. И теперь, убедившись, что на нас никто не надвигается и что, насколько хватало глаз, по канатам никто не карабкался, боцман приказал нам укладываться спать, всем, кроме тех, чье время было дежурить. Тем не менее, прежде чем войти в палатку, я тщательно осмотрел большую веревку, которую держал также боцман, но не смог обнаружить причины ее провисания; хотя это было совершенно очевидно при лунном свете, веревка опускалась с большей резкостью, чем вечером. И поэтому мы могли только предположить, что они в трюме по какой-то причине ослабили его; и после этого мы отправились в палатку и еще немного поспали.

Рано утром нас разбудил один из сторожей, вошедший в палатку, чтобы позвать боцмана; оказалось, что за ночь судно сдвинулось с места, так что теперь его корма была несколько направлена в сторону острова. Услышав это известие, мы все выбежали из палатки на край холма и обнаружили, что все действительно было так, как сказал человек, и теперь я понял причину внезапного ослабления веревки; ибо, выдержав напряжение в течение нескольких часов, судно наконец поддалось и повернулось кормой к нам, также двигаясь в некоторой степени в нашем направлении.

И вот мы обнаружили, что человек на наблюдательном пункте на вершине сооружения приветственно машет нам рукой, на что мы помахали в ответ, а затем боцман велел мне поторопиться и написать записку, чтобы узнать, кажется ли им вероятным, что они смогут вытащить корабль из водорослей, что я и сделал, сильно взволнованный этой новой мыслью, как, впрочем, и сам боцман и остальные матросы. Если бы они могли это сделать, то насколько легко были бы решены все проблемы, связанные с переездом в нашу собственную страну. Но это казалось слишком хорошим, чтобы сбыться, и все же я мог только надеяться. И вот, когда мое письмо было закончено, мы положили его в маленькую клеенчатую сумку и дали знак тем, кто был на корабле, подтягиваться к канату. Тем не менее, когда они начали тащить, в водорослях раздался сильный всплеск, и они, казалось, не могли уловить ни малейшей слабины, а затем, после некоторой паузы, я увидел, как человек на наблюдательном посту указал на что-то, и сразу же после этого перед ним вырвалось небольшое облачко дыма, и вскоре я уловил выстрел из мушкета, так что я понял, что он стрелял во что-то в водорослях. Он выстрелил снова, и еще раз, и после этого они смогли натянуть леску, и я понял, что его огонь оказался эффективным; однако мы не знали, в кого он разрядил свое оружие.

Теперь, спустя некоторое время, они подали нам сигнал оттянуть леску, что мы смогли сделать лишь с большим трудом, и тогда человек на вершине суперструктуры дал нам знак тянуть дальше, что мы и сделали, после чего он снова начал стрелять по сорнякам; хотя с каким эффектом, мы не могли понять. Затем, через некоторое время, он подал нам знак тянуть снова, и теперь веревка тянулась легче, но все еще с большим трудом и переполохом в водорослях, на которых она лежала и местами провалилась. И вот, наконец, когда оно очистилось от водорослей из-за подъема скалы, мы увидели, что в него вцепился огромный краб, и мы потащили его к себе, потому что у существа было слишком много упрямства, чтобы отпустить.

Заметив это и опасаясь, что огромные клешни краба могут разорвать веревку, боцман схватил копье одного из мужчин и побежал к краю утеса, крикнув нам, чтобы мы тянули осторожно и не натягивали веревку больше, чем необходимо. И вот, таща с большой устойчивостью, мы подвели чудовище поближе к краю холма, и там, по мановению боцмана, прекратили тянуть. Затем он поднял копье и ударил тварь по глазам, как делал это в прошлый раз, и она тут же ослабила хватку и с громким всплеском упала в воду у подножия утеса. Затем боцман велел нам тянуть за собой остаток веревки, пока мы не доберемся до пакета, а сам тем временем осмотрел леску, чтобы убедиться, не пострадала ли она от нижних челюстей краба; однако, если не считать небольшого натирания, она была вполне прочной.

И вот мы подошли к письму, которое я вскрыл и прочитал, обнаружив, что оно написано тем же женским почерком, который выделял остальные. Из этого мы поняли, что корабль прорвался сквозь очень густую массу водорослей, которые уплотнились вокруг него, и что второй помощник, который был единственным оставшимся у них офицером, подумал, что, возможно, есть хороший шанс вытащить судно; хотя это нужно было делать очень медленно, чтобы позволить водорослям постепенно расходиться, в противном случае корабль действовал бы лишь как гигантские грабли, собирая водоросли перед собой, и таким образом образовал бы свой собственный барьер на пути к чистой воде. И после этого последовали добрые пожелания и надежды на то, что мы хорошо провели ночь, которые, как я понял, были подсказаны женским сердцем писавшей, и после этого я начал задаваться вопросом, не была ли писцом жена капитана. Затем меня оторвал от моих размышлений крик одного из матросов, который сказал, что они на корабле снова начали натягивать большой канат, и некоторое время я стоял и наблюдал, как он медленно натягивается.

Я постоял там некоторое время, наблюдая за веревкой, как вдруг в водорослях, примерно на двух третях пути к кораблю, поднялась суматоха, и теперь я увидел, что веревка освободилась от водорослей, и за нее ухватились, наверное, с десяток гигантских крабов. При этом зрелище некоторые из матросов вскрикнули от изумления, а затем мы увидели, что на наблюдательный пункт в верхней части надстройки пришло несколько человек, и они немедленно открыли очень оживленный огонь по существам, и так, по одному и по двое, они упали обратно в водоросли, и после этого люди в трюме возобновили подъем, и так, через некоторое время, веревка была на высоте нескольких футов над поверхностью.

Теперь, натянув веревку настолько, насколько они сочли нужным, они оставили ее оказывать должное воздействие на корабль и приступили к прикреплению к ней большого блока; затем они подали нам знак ослабить короткую веревку, пока у них не будет ее средней части, и ее они обвязали вокруг горловины блока, а к проушине в стропе блока прикрепили кресло боцмана, и таким образом у них был наготове транспортер, и с помощью этого средства мы могли перетаскивать вещи в корпус и обратно, не таща их по воде. поверхность водорослей; действительно, именно таким способом мы намеревались вытащить на берег людей, находившихся на корабле. Но теперь у нас был более масштабный проект спасения самого корабля, и, кроме того, большой канат, служивший опорой для транспортера, еще не достиг достаточной высоты над заросшим водорослями континентом, чтобы можно было безопасно пытаться вытащить кого-либо на берег таким способом; и теперь, когда у нас были надежды спасти корабль, мы не собирались рисковать, разорвав большой канат, пытаясь достичь такой степени натянутости, которая была бы необходима в то время, чтобы поднять его бухту на желаемую высоту.

Вскоре боцман приказал одному из мужчин приготовить завтрак, и когда он был готов, мы приступили к нему, оставив человека с раненой рукой сторожить; затем, когда мы закончили, он послал его, потерявшего пальцы, наблюдать, пока другой подойдет к костру и съест свой завтрак. А тем временем боцман повел нас вниз, чтобы собрать водорослей и тростника на ночь, и так мы провели большую часть утра, и когда мы покончили с этим, мы вернулись на вершину холма, чтобы узнать, как продвигаются дела; таким образом, мы узнали от того, кто стоял на вахте, что им, в трюме, пришлось дважды подтягивать большой канат, чтобы он не зацепился за водоросли, и по этому мы поняли, что корабль действительно медленно поворачивает кормой к острову - неуклонно продираясь сквозь водоросли, и по этому мы знали, что корабль действительно медленно поворачивает кормой к острову. и когда мы смотрели на нее, нам казалось, что мы почти можем ощутить, что она была ближе; но это было не более чем воображение; ибо, самое большее, она не могла продвинуться дальше, чем на несколько саженей. И все же это нас очень приободрило, так что мы помахали рукой в знак поздравления человеку, стоявшему на смотровой площадке надстройки, и он помахал в ответ.

Позже мы приготовили ужин, после чего с удовольствием покурили, а затем боцман занялся нашими различными болячками. И так до полудня мы просидели на гребне холма, откуда открывался вид на остов, и им трижды приходилось поднимать корабль на большой веревке, и к вечеру они продвинулись почти на тридцать морских саженей к острову, о чем они сообщили нам в ответ на запрос, который боцман просил меня им передать, в течение дня между нами прошло несколько сообщений, так что перевозчик был на нашей стороне. Кроме того, они объяснили, что будут ухаживать за веревкой всю ночь, чтобы сохранить натяжение и, более того, это убережет веревки от сорняков.

И вот, когда на нас опустилась ночь, боцман велел нам разжечь костры на вершине холма, которые были разложены ранее днем, и таким образом, покончив с ужином, мы приготовились к ночи. И все это время на борту скитальца горели огни, которые оказались очень приятными для нас во время наблюдений; и вот, наконец, наступило утро, темнота миновала без происшествий. И вот, к нашему огромному удовольствию, мы обнаружили, что корабль сильно продвинулся за ночь; теперь он был настолько ближе, что никто не мог предположить, что это плод воображения; ибо он, должно быть, приблизился к острову почти на шестьдесят морских саженей, так что теперь мы, казалось, могли почти узнать лицо человека в иллюминаторе; и многое в остове мы видели с большей ясностью, так что рассматривали его с новым интересом. Затем человек, стоявший на вахте, помахал нам утренним приветствием, на которое мы очень сердечно ответили, и, как раз в тот момент, когда мы это сделали, рядом с мужчиной появилась вторая фигура и помахала каким-то белым предметом, возможно, носовым платком, что достаточно похоже на то, что это была женщина, и при этом мы все сняли головные уборы и потрясли ими перед ней, и после этого мы отправились завтракать; покончив с этим, боцман перевязал наши раны, а затем, усадив мужчину, потерявшего пальцы, в постель. смотрите, он повел остальных из нас, за исключением того, кто был укушен в руку, вниз за топливом, и так прошло время почти до обеда.

Когда мы вернулись на вершину холма, человек, стоявший на вахте, сказал нам, что они на корабле подтянулись на большом канате не менее четырех раз подряд, что они и делали в эту минуту; и было очень ясно видно, что корабль подошел ближе даже за короткий промежуток утра. Теперь, когда они закончили натягивать веревку, я увидел, что она, наконец, полностью очищена от водорослей по всей своей длине, находясь в самой нижней части почти в двадцати футах над поверхностью, и тут мне в голову пришла внезапная мысль, которая поспешно отправила меня к боцману; ибо мне пришло в голову, что не существует причин, по которым мы не могли бы навестить тех, кто находится на борту корабля. Но когда я изложил ему суть дела, он покачал головой и некоторое время сопротивлялся моему желанию; но вскоре, осмотрев веревку и решив, что я самый легкий из всех на острове, он согласился, и тогда я побежал к тележке, которую перетащили на нашу сторону, и усадил себя в кресло. Матросы, как только поняли мое намерение, очень сердечно зааплодировали мне, желая последовать за мной; но боцман приказал им замолчать, и после этого он собственными руками привязал меня к креслу, а затем подал знак тем, кто был на корабле, тянуть за небольшую веревку; он тем временем сдерживал мое падение к водорослям с помощью нашего конца веревки.

И вот, вскоре я добрался до самой нижней части, где бухта каната спускалась носом к водорослям и снова поднималась к бизань-мачте корпуса. Тут я посмотрел вниз с некоторым страхом в глазах, потому что мой вес на веревке заставил ее провиснуть несколько ниже, чем мне казалось удобным, и у меня возникло очень живое воспоминание о некоторых ужасах, которые скрывала эта тихая поверхность. Однако я пробыл в этом месте недолго, потому что люди на корабле, заметив, что веревка подпускает меня к водорослям ближе, чем это было безопасно, изо всех сил потянули за трос, и я быстро добрался до корпуса.

Когда я приблизился к кораблю, матросы столпились на небольшом помосте, который они соорудили в надстройке немного ниже сломанной верхней части бизани, и здесь они встретили меня громкими приветствиями и распростертыми объятиями, и им так не терпелось вытащить меня из кресла боцмана, что они перерезали ремни, будучи слишком нетерпеливыми, чтобы сбросить их. Затем они повели меня вниз, на палубу, и здесь, прежде чем я успел что-либо сообразить, очень полная женщина заключила меня в объятия и от всего сердца поцеловала, чем я был сильно озадачен; но мужчины вокруг меня только рассмеялись, и через минуту она отпустила меня, и я стоял, не зная, чувствовать ли себя дураком или героем, но склоняясь скорее к последнему. Затем, в эту минуту, подошла вторая женщина, которая поклонилась мне самым официальным образом, так, словно мы были встречены на каком-нибудь светском сборище, а не на выброшенной на берег посудине в одиночестве и ужасе этого заросшего водорослями моря; и при ее появлении все веселье мужчин угасло, и они стали очень серьезными, в то время как пышногрудая женщина отошла назад за куском и казалась несколько смущенной. Услышав все это, я был сильно озадачен и переводил взгляд с одного на другого, пытаясь понять, что бы это могло значить; но в тот же момент женщина снова поклонилась и что-то тихо сказала о погоде, а после этого она подняла взгляд на мое лицо, так что я увидел ее глаза, и они были такими странными и полными меланхолии, что я сразу понял, почему она говорила и поступала таким бессмысленным образом; бедняжка была не в своем уме, и когда я узнал впоследствии, что она была женой капитана и видела, как он умирал в в объятиях могучей рыбы-дьявола я начал понимать, как она дошла до такого.

Итак, в течение минуты после того, как я обнаружил безумие этой женщины, я был настолько ошеломлен, что не смог ответить на ее замечание; но в этом не было необходимости; потому что она отвернулась и направилась на корму к лестнице в салон, которая была открыта, и здесь ее встретила очень хорошенькая и белокурая горничная, которая нежно увела ее вниз, скрывшись с моих глаз. Однако через минуту появилась та же самая служанка, пробежала по палубе ко мне, схватила мои руки, пожала их и посмотрела на меня такими плутоватыми, игривыми глазами, что согрела мое сердце, которое было странно охлаждено приветствием бедной сумасшедшей женщины. И она наговорила много сердечных слов о моей храбрости, на которые, как я знал в глубине души, я не имел права претендовать; но я позволил ей продолжать, и так, вскоре, более овладев собой, она обнаружила, что все еще держит меня за руки, что, на самом деле, я ощущал в то время с очень большим удовольствием; но, обнаружив это, она поспешно опустила их и отступила от меня на некоторое расстояние, и поэтому в ее разговоре появилась некоторая прохладца; но это продолжалось недолго; потому что мы оба были молоды, и, я думаю, даже так рано мы привлекли друг друга тем, что другое; хотя, помимо этого, было так много такого, что каждому из нас хотелось узнать, что мы не могли не говорить свободно, задавая вопрос за вопросом и давая ответ за ответом. И так прошло время, в течение которого матросы оставили нас в покое и вскоре направились к шпилю, за который они привязали большой канат, и некоторое время трудились над этим, потому что корабль уже достаточно продвинулся, чтобы трос ослабел.

Вскоре горничная, которую, как я узнал, звали Мэри Мэдисон, племянница жены капитана, предложила провести меня по кораблю, на что я охотно согласился; но сначала я остановился, чтобы осмотреть бизань-мачту и то, как люди на корабле удерживали ее, что они сделали очень хитро, и я заметил, что они сняли часть надстройки с верхушки мачты, чтобы освободить проход для каната, не нагружая саму надстройку. Затем, когда я закончил осмотр юта, она повела меня вниз, на главную палубу, и здесь я был очень впечатлен огромными размерами конструкции, которую они возвели вокруг корпуса, и мастерством, с которым это было сделано, опорами, перекрещивающимися от борта к борту и к палубам таким образом, чтобы придать большую прочность тому, что они поддерживали. Тем не менее, я был очень озадачен, узнав, где они раздобыли достаточное количество древесины, чтобы сделать такое большое дело; но на этот раз она удовлетворила меня, объяснив, что они заняли промежуточные палубы и использовали все переборки, какие только могли, и, кроме того, что среди барахла было много такого, что оказалось пригодным для использования.

И вот, наконец, мы добрались до камбуза, и здесь я обнаружил пышнотелую женщину, назначенную коком, а с ней была пара прелестных детей, один из которых, как я догадался, был мальчиком лет пяти, а вторая - девочкой, едва ли способной на большее, чем ходить. При этом я обернулся и спросил миссис Мэдисон, были ли это ее кузены; но в следующий момент я вспомнил, что это не могли быть; потому что, как я знал, капитан был мертв около семи лет; и все же на мой вопрос ответила женщина на камбузе; потому что она повернулась и, слегка покраснев, сообщила мне, что они ее, чему я испытал некоторое удивление; но предположил, что она путешествовала на корабле со своим мужем; однако в этом я не был прав; потому что она продолжила объяснять, что, думая, что они были отрезаны от мира до конца этого года. ожив и очень полюбив плотника, они придумали это вместе, чтобы заключить что-то вроде брака, и попросили второго помощника прочитать над ними панихиду. Тогда она рассказала мне, что отправилась со своей любовницей, женой капитана, помогать ей с племянницей, которая была еще ребенком, когда корабль отчалил; потому что она была очень привязана к ним обоим, а они к ней. И вот она подошла к концу своего рассказа, выразив надежду, что своим браком она не сделала ничего плохого, поскольку ничего плохого не было задумано. И на это я ответил, заверив ее, что ни один порядочный человек не может думать о ней хуже; но что я, со своей стороны, думал скорее лучше, видя, что мне понравилось мужество, которое она проявила. При этих словах она бросила половник для супа, который держала в кулаке, и подошла ко мне, вытирая руки; но я отступил, потому что мне было стыдно, что меня снова обнимают, причем перед миссис Мэри Мэдисон, и при этих словах она остановилась и очень сердечно рассмеялась; но, тем не менее, призвала очень теплое благословение на мою голову; от чего у меня не было причин чувствовать себя хуже. И вот я ушел с племянницей капитана.

Вскоре, обойдя корпус, мы снова спустились на корму и обнаружили, что они снова дергают за большой канат, что было очень ободряюще, доказывая, что корабль все еще находится на ходу. И вот, чуть позже, девушка покинула меня, отправившись к своей тете. Пока ее не было, мужчины окружили меня со всех сторон, желая узнать новости о мире за пределами континента сорняков, и поэтому в течение следующего часа я был очень занят, отвечая на их вопросы. Затем второй помощник крикнул им, чтобы они еще раз потянули канат, и тогда они повернулись к тросу, и я вместе с ними, и так мы снова натянули его, после чего они снова окружили меня вопросами; казалось, столько всего произошло за те семь лет, что они провели в заточении. И затем, через некоторое время, я повернулся к ним и расспросил о таких вещах, о которых я забыл спросить миссис Мэдисон, и они рассказали мне о своем ужасе и болезни от континента сорняков, его запустении и ужасе, а также о том ужасе, который охватил их при мысли, что все они придут к своему концу, не увидев своих домов и соотечественников.

Теперь, примерно в это время, я осознал, что стал очень опустошен; потому что я отправился в халк до того, как мы приготовили обед, и с тех пор был так увлечен, что мысль о еде ускользнула от меня; потому что я не видел, чтобы кто-нибудь ел в халке, они, без сомнения, поужинали раньше моего прихода. Но теперь, узнав о моем состоянии по урчанию в животе, я поинтересовался, есть ли в такое время какая-нибудь еда, и тут один из матросов побежал сказать женщине на камбузе, что я пропустил свой обед, за которым она устроила много шума, накрыла и приготовила мне очень вкусный обед, который отнесла на корму и накрыла для меня в кают-компании, а после отправила меня туда.

Вскоре, когда я уже почти освоился, позади меня раздались легкие шаги, и, обернувшись, я обнаружил, что миссис Мэдисон разглядывает меня с плутоватым и несколько насмешливым видом. При этих словах я поспешно поднялся на ноги; но она велела мне сесть, а сама села напротив и таким образом подтрунивала надо мной с нежной игривостью, которая мне не была неприятна, и в которую я играл так хорошо, как только мог. Позже я принялся расспрашивать ее и, среди прочего, выяснил, что именно она выполняла обязанности писца для людей на корабле, на что я сказал ей, что делал то же самое для тех, кто был на острове. После этого наш разговор стал несколько личным, и я узнал, что ей почти девятнадцать лет, на что я сказал ей, что мне исполнился двадцать третий. И так мы продолжали болтать, пока, наконец, мне не пришло в голову, что мне лучше подготовиться к возвращению на остров, и я поднялся на ноги с этим намерением; все же чувствуя, что был гораздо счастливее, оставшись, что, как мне показалось на мгновение, не вызвало у нее неудовольствия, и я представил это, заметив что-то в ее глазах, когда я упомянул, что мне пора уезжать. И все же, возможно, я льстил себе.

Теперь, когда я вышел на палубу, они снова были заняты тем, что натягивали веревку, и, пока они не закончили, мы с миссис Мэдисон заполняли время такой болтовней, какая уместна между мужчиной и служанкой, которые не так давно знакомы, но уже нашли друг в друге приятную компанию. Затем, когда, наконец, канат был натянут, я поднялся на бизань-мачту и забрался в кресло, после чего несколько матросов очень надежно привязали меня. И все же, когда они подали сигнал тащить меня на остров, некоторое время не было никакого ответа, а затем последовали знаки, которые мы не могли понять; но никаких движений, чтобы тащить меня через водоросли, не последовало. После этого они отвязали меня от кресла, приказав убираться, а сами отправили сообщение, чтобы выяснить, в чем может быть проблема. Так они и сделали, и вскоре пришло ответное сообщение, что большая веревка застряла на краю обрыва и что они должны немедленно немного ослабить ее, что они и сделали со многими выражениями тревоги. И так прошел, может быть, час, в течение которого мы наблюдали, как мужчины возятся с веревкой, как раз там, где она спускалась с края холма, а миссис Мэдисон стояла с нами и смотрела; потому что это было очень ужасно, эта внезапная мысль о неудаче (хотя и временной), когда они были так близки к успеху. И все же, наконец, с острова поступил сигнал, чтобы мы ослабили трос, что мы и сделали, позволив им перевалить через повозку, и так, через некоторое время, они дали нам ответный сигнал подтягиваться, что, выполнив, мы нашли в сумке, привязанной к повозке, письмо, в котором боцман разъяснял, что он укрепил веревку и прикрепил к ней новые приспособления для натирания, так что, по его мнению, тянуть на ней будет так же безопасно, как и прежде, но с меньшей натяжкой. И все же он не позволил мне рискнуть переплыть по нему, сказав, что я должен оставаться на корабле, пока мы не избавимся от водорослей; ибо если веревка застряла в одном месте, то, если бы ее подвергли такому жестокому испытанию, она могла бы подвести и в других местах. И эта последняя нота боцмана сделала нас всех очень серьезными; ибо, действительно, казалось возможным, что все было так, как он предположил; и все же они успокоили себя, указав, что, как и следовало ожидать, именно натирание на краю утеса привело к истиранию нити, так что она ослабла перед тем, как разделиться; но я, вспомнив о натирающем приспособлении, которым боцман надел его в первую очередь, не был так уверен; все же я не стал бы усиливать их беспокойство.

Так получилось, что я был вынужден провести ночь в трюме; но, следуя за миссис Мэдисон в большой салон, я не испытывал ни малейшего сожаления и почти забыл о своем беспокойстве по поводу веревки.

А снаружи, на палубе, раздался самый веселый щелчок шпиля.

XVI

Освобожденный

Теперь, когда миссис Мэдисон уселась, она пригласила меня поступить так же, после чего мы разговорились, сначала коснувшись вопроса о натянутой веревке, в чем я поспешил ее заверить, а позже и о других вещах, и так, как это вполне естественно для мужчины и служанки, для самих себя, и здесь мы были очень довольны, что это осталось так.

Вскоре вошел второй помощник капитана с запиской от боцмана, которую он положил на стол, чтобы девушка прочла, что она жестом попросила меня сделать то же самое, и так я обнаружил, что это было предложение, написанное очень грубо и с неправильной орфографией, прислать нам с острова некоторое количество тростника, с помощью которого мы могли бы несколько ослабить заросли водорослей вокруг кормы остова, тем самым способствуя ее продвижению. И на это второй помощник попросил девушку написать ответ, сказав, что мы были бы очень рады за ридов и постарались бы последовать его совету, что миссис Мэдисон и сделала, после чего передала письмо мне, возможно, я пожелаю отправить какое-нибудь сообщение. Однако мне нечего было сказать, и я вернул его со словами благодарности, а она сразу же передала его второму помощнику, который немедленно пошел и отправил его.

Позже полная женщина с камбуза пришла на корму, чтобы накрыть на стол, который занимал центр салона, и пока она была там, она расспрашивала о многих вещах, будучи очень свободной и незатронутой в своей речи и, казалось, проявляя к моей спутнице не столько почтение, сколько некоторую материнскую заботу; ибо было совершенно очевидно, что она любила миссис Мэдисон, и в этом мое сердце не винило ее. Кроме того, мне было ясно, что девочка испытывала очень теплую привязанность к своей старой няне, что было вполне естественно, учитывая, что пожилая женщина заботилась о ней все последние годы, помимо того, что была ее компаньонкой, хорошей и жизнерадостной, как я мог догадаться.

Некоторое время я отвечал на вопросы пышнотелой женщины, а иногда и на те, которые время от времени вставляла миссис Мэдисон; и вдруг над головой послышался топот мужских ног, а позже глухой стук чего-то упавшего на палубу, и мы поняли, что пришли тростники. При этих словах миссис Мэдисон закричала, что мы должны пойти и посмотреть, как мужчины пробуют их на водорослях; ибо, если они окажутся полезными для расчистки того, что лежит у нас на пути, тогда мы быстрее доберемся до чистой воды, и при этом не нужно будет так сильно напрягать трос, как это было до сих пор.

Когда мы пришли на ют, то обнаружили, что матросы убирают часть надстройки над кормой, а после этого они взяли несколько более крепких тростниковых зарослей и приступили к работе с водорослями, которые тянулись вдоль нашего гакбеля. И все же я понял, что они предвидели опасность; ибо рядом с ними стояли двое матросов и второй помощник, все вооруженные мушкетами, и эти трое очень строго следили за водорослями, зная по большому опыту их ужасов, что в любой момент может понадобиться их оружие. И так прошло некоторое время, и стало ясно, что работа мужчин над водорослями возымела действие; ибо веревка заметно ослабла, и те, кто был у троса, делали все, что могли, быстро и ловко управляя снастью, чтобы удержать ее как можно ближе к натянутости, и поэтому, видя, что их так усердно заставляют это делать, я подбежал, чтобы помочь, что и сделала миссис Мэдисон, весело и от души нажимая на перекладины троса. Так прошло некоторое время, и вечер начал опускаться на пустынный континент водорослей. Затем появилась полная женщина и пригласила нас ужинать, и ее манера обращения к нам двоим была манерой человека, который мог бы по-матерински относиться к нам; но миссис Мэдисон крикнула ей подождать, сказав, что мы нашли работу, и на это крупная женщина рассмеялась и угрожающе направилась к нам, как будто намереваясь увести нас отсюда силой.

И вот, в этот момент наступил внезапный перерыв, который положил конец нашему веселью; потому что внезапно на корме раздался выстрел мушкета, а затем раздались крики и грохот двух других орудий, похожий на гром, заглушаемый выступающей надстройкой. И тотчас же люди, стоявшие у гакбалтов, подались назад, забегали туда-сюда, и я увидел, что огромные руки протянулись ко всему отверстию, которое они проделали в надстройке, и двое из них забрались внутрь, шарили туда-сюда; но полная женщина подхватила мужчину поближе к себе и оттолкнула его от опасности, а после этого она подхватила миссис Мэдисон своими большими руками и побежала с ней на главную палубу, и все это до того, как я полностью осознал нашу опасность. Но теперь я понял, что мне не мешало бы отойти подальше от кормы, что я и сделал поспешно, и, заняв безопасную позицию, я остановился и уставился на огромное существо, на его огромные руки, неясные в сгущающихся сумерках, извивающиеся в тщетных поисках жертвы. Затем вернулся второй помощник, сходив за новым оружием, и теперь я заметил, что он вооружил всех матросов и принес запасной мушкет для моего использования, и мы все начали стрелять в чудовище, после чего оно начало яростно метаться, и так, через несколько минут, оно выскользнуло из отверстия и соскользнуло в водоросли. После этого несколько матросов бросились заменять те части надстройки, которые были сняты, и я вместе с ними; но для этой работы их было достаточно, так что мне ничего не нужно было делать; таким образом, прежде чем они заделали отверстие, мне дали возможность взглянуть на водоросли, и я обнаружил, что вся поверхность, которая лежала между нашей кормой и островом, покрылась широкой рябью, как будто под ней плавали могучие рыбы, а затем, как раз перед тем, как матросы вернули на место последнюю из больших панелей, я увидел, что все водоросли взметнулись вверх, как будто под ними плавала огромная рыба. огромный котел закипел, а затем смутно мелькнули тысячи чудовищных рук, которые заполнили воздух и потянулись к кораблю.

А затем мужчины вернули панель на место и поспешили установить опорные стойки на свои места. И когда это было сделано, мы немного постояли и прислушались; но не донеслось ни звука, кроме завывания ветра на всем протяжении континента водорослей. И тут я повернулся к мужчинам, спрашивая, как получилось, что я не слышал звуков атакующих нас существ, и поэтому они отвели меня на наблюдательный пункт, и оттуда я уставился вниз на водоросли; но там не было никакого движения, если не считать шелеста ветра, и нигде не было никаких признаков рыбы-дьявола. Затем, видя мое изумление, они рассказали мне, что все, что двигало водоросль, казалось, привлекало их со всех сторон; но они редко прикасались к туше, если только не видели чего-то видимого, что имело движение. И все же, как они продолжали объяснять, сотни и сотни их будут лежать по всему кораблю, прячась в водорослях; но если бы мы позаботились о том, чтобы не показываться в пределах их досягаемости, большинство из них исчезло бы к утру. И об этом мужчины рассказали мне очень буднично, потому что они привыкли к подобным происшествиям.

Вскоре я услышал, как миссис Мэдисон зовет меня по имени, и поэтому спустился из сгущающейся темноты внутрь надстройки, и здесь они зажгли несколько грубых масляных ламп, масло для которых, как я узнал позже, они добывали из определенной рыбы, которая обитала в море под водорослями очень большими стаями и с большой готовностью брала любую наживку. И вот, когда я спустился вниз, к свету, я обнаружил, что девушка ждет меня к ужину, и обнаружил, что нахожусь в чрезвычайно приятном расположении духа.

Вскоре, покончив с едой, она откинулась на спинку стула и снова начала подначивать меня в своей игривой манере, которая, по-видимому, доставляла ей большое удовольствие и к которой я присоединился не меньше, и поэтому вскоре мы перешли к более серьезному разговору, и таким образом мы провели большую часть вечера. Затем ей пришла в голову внезапная идея, и что она должна сделать, кроме как предложить нам подняться на смотровую площадку, и на это я согласился с очень радостной готовностью. И мы отправились на смотровую площадку. Теперь, когда мы пришли туда, я понял причину ее странного поведения; ибо далеко в ночи, за кормой корабля, на полпути между небом и морем полыхнуло могучее зарево, и внезапно, пока я смотрел, онемев от восхищения и удивления, я понял, что это было зарево наших костров на вершине большого холма; поскольку весь холм был в тени и скрыт темнотой, было видно только зарево костров, висевших как бы в пустоте, и это было очень поразительное и красивое зрелище. Затем, пока я наблюдал, на краю зарева внезапно появилась фигура, черная и крошечная, и я знал, что это один из мужчин, вышедших на край холма, чтобы взглянуть на тушу или проверить натяжение троса. Теперь, когда я выразил восхищение этим зрелищем миссис Мэдисон, она, казалось, была очень довольна и сказала мне, что много раз поднималась в темноте, чтобы посмотреть на это. После этого мы снова спустились внутрь надстройки, и здесь матросы еще раз подтянули большой канат, прежде чем распределить вахты на ночь, что им удалось благодаря тому, что по одному человеку они бодрствовали и вызывали остальных, когда трос ослабевал.

Позже миссис Мэдисон показала мне, где я буду спать, и вот, очень тепло пожелав друг другу спокойной ночи, мы расстались: она пошла проследить, чтобы ее тете было удобно, а я вышел на главную палубу поболтать с вахтенным матросом. Таким образом, я скоротал время до полуночи, и за это время, пока мы были вынуждены трижды призывать матросов взяться за трос, корабль так быстро начал прокладывать путь сквозь водоросли. Затем, почувствовав сонливость, я пожелал себе спокойной ночи и отправился на свою койку, где впервые за несколько недель поспал на матрасе.

Теперь, когда наступило утро, я проснулся, услышав, что миссис Мэдисон зовет меня из-за двери и очень дерзко предлагает мне лечь в постель, после чего я быстро оделся и быстро вошел в гостиную, где она приготовила завтрак, который заставил меня порадоваться, что я проснулся. Но сначала, прежде чем она сделала что-либо еще, она вывела меня на смотровую площадку, самым веселым образом подбежав ко мне и распевая от полноты своего ликования, и поэтому, когда я взобрался на верхушку надстройки, я понял, что у нее были очень веские причины для такого веселья, и зрелище, представшее моим глазам, чрезвычайно обрадовало меня, но в то же время наполнило меня великим изумлением; ибо, вот! в течение той единственной ночи мы прошли почти двести саженей по водорослям, находясь теперь, с учетом того, что мы сделали ранее, не более чем в тридцати саженях от края водорослей. А рядом со мной стояла миссис Мэдисон, исполняя нечто вроде изящного степ-танца на настиле смотровой площадки и напевая причудливую старинную мелодию, которую я не слышал уже лет двенадцать, и эта маленькая песенка, я думаю, яснее, чем что-либо другое, напомнила мне о том, что эта очаровательная девушка была потеряна для мира на протяжении стольких лет, ей едва исполнилось двенадцать, когда корабль затерялся на континенте водорослей. Затем, когда я повернулся, чтобы сделать какое-то замечание, переполненный множеством чувств, раздался оклик, как бы издалека в воздухе, и, посмотрев вверх, я обнаружил, что человек на холме стоит на краю и машет нам рукой, и теперь я увидел, что холм возвышается над нами очень высоко, как бы нависая над громадой, хотя мы были еще примерно в семидесяти саженях от отвесного края ближайшего обрыва. Итак, помахав в ответ на наше приветствие, мы спустились к завтраку и, придя в салун, принялись за хорошую снедь, отдав ей должное.

В настоящее время, совершив конце еды, и слыша треск шпиль-фиксаторов, мы поспешили на палубу, и положил руки на решетку, намереваясь вступить в последний возношения, которые должны привести судно на свободу из-за ее долгого плена, и некоторое время мы двигались вокруг шпиля, и я взглянул на девушку рядом со мной, потому что ей стало очень торжественным, и действительно это было странное и торжественное время для нее; ибо она, кто мечтал о мире, как ее детские глаза видели это, теперь, спустя много лет безнадежно, чтобы перейти вперед еще больше,—чтобы в нем жить, и учиться, насколько были мечты, и сколько реальны, и со всеми этими мыслями я зачислена ее; ибо они, казалось, как бы прийти ко мне в такое время, и в настоящее время, я сделал несколько неуклюжие усилия, чтобы показать ей, что у меня было понимание всего этого шума, который в нее вселился, и на что она улыбнулась мне с неожиданной странной вспышки грусти и веселья, и наши взгляды встретились, и я увидел что-то в ней, что было, но и новорожденному, и хотя я был всего лишь молодым человеком, мое сердце истолковал это для меня, и я весь горел вдруг с болью и радоваться этой новой вещи; ибо я не осмеливался думать о том, что мое сердце уже было решился шепнуть мне, так что даже таким образом вскоре я был несчастен из ее присутствие. Затем она посмотрела вниз, на свои руки, лежащие на перекладине; и в то же мгновение раздался громкий, отрывистый крик второго помощника, вызванный сильным вздыманием, и при этом все мужчины вытащили свои перекладины и бросили их на палубу, и с криками побежали к трапу, который вел на смотровую площадку, и мы последовали за ними, и так добрались до верха, и обнаружили, что наконец корабль освободился от водорослей и плавает в открытой воде между ним и островом.

Теперь, обнаружив, что корпус свободен, люди начали подбадривать и кричать самым диким образом, что, собственно, и не вызывает удивления, и мы подбадривали их вместе с ними. Затем, внезапно, посреди наших криков, миссис Мэдисон дернула меня за рукав и указала на оконечность острова, где подножие большого холма выступало широким отрогом, и теперь я заметил лодку, показавшуюся из-за поворота, а в следующий момент я увидел, что боцман стоит на корме и управляет; таким образом, я понял, что он, должно быть, закончил ее ремонт, пока я был на остове. После этого люди вокруг нас обнаружили близость лодки и снова начали кричать, они побежали вниз, на нос судна, и приготовили веревку для заброса. Когда лодка приблизилась, мужчины в ней с большим любопытством оглядели нас, но боцман снял свой головной убор с неуклюжей грацией, которая ему очень шла; на что миссис Мэдисон очень ласково улыбнулась ему, и после этого она с большой откровенностью сказала мне, что он ей понравился, и, более того, что она никогда не видела такого выдающегося человека, что было неудивительно, учитывая, что она видела очень мало с тех пор, как достигла возраста, когда мужчины вызывают интерес у служанки.

Поприветствовав нас, боцман крикнул второму помощнику, что он отбуксирует нас к дальней стороне острова, и на это офицер согласился, будучи, как я догадался, отнюдь не огорчен возможностью поставить что-нибудь прочное между собой и пустынным огромным водорослевым континентом; и вот, освободив трос, который с громким всплеском упал с вершины холма, мы отправили шлюпку на буксире. Таким образом, мы вскоре открыли оконечность холма; но, почувствовав теперь силу ветра, мы привязали к тросу кедж, и боцман понес его в сторону моря, мы развернулись с наветренной стороны острова, и здесь, на сорока морских саженях, нас сильно качнуло, и мы подъехали к кеджу.

Теперь, когда это было сделано, они позвали наших людей подняться на борт, что они и сделали, и провели весь тот день в разговорах и еде; ибо те, кто был на корабле, едва могли насытиться нашими товарищами. А затем, когда наступила ночь, они заменили ту часть надстройки, которую сняли с верхней части бизань-мачты, и таким образом, когда все было надежно закреплено, каждый лег спать и получил полноценный ночной отдых, в котором, действительно, многие из них остро нуждались.

На следующее утро второй помощник посовещался с боцманом, после чего тот отдал приказ приступить к демонтажу большой надстройки, и каждый из нас энергично взялся за дело. Однако эта работа требовала некоторого времени, и прошло почти пять дней, прежде чем мы полностью разобрали корабль. Когда это было сделано, наступило напряженное время рассмотрения различных вопросов, которые нам могли понадобиться при составлении присяжных; ибо они так долго не использовались, что никто не помнил, где их искать. На это было потрачено полтора дня, и после этого мы принялись за то, чтобы снабдить ее такими мачтами для присяжных, какие только смогли придумать из нашего материала.

Теперь, после того как с корабля сняли мачты, все эти семь лет команда была в состоянии спасти многие из его лонжеронов, которые оставались прикрепленными к нему из-за невозможности срезать все снасти; и хотя в то время это подвергало их серьезной опасности быть отправленными на дно с пробоиной в боку, все же теперь у них были все основания быть благодарными; ибо благодаря этому несчастному случаю у нас теперь были фок-рея, рея марселей, грот-галант-рея и фок-марс-мачта. Они сэкономили больше, чем эти, но использовали меньшие лонжероны для укрепления надстройки, распилив их для этой цели на отрезки. Помимо тех рангоутов, которые им удалось закрепить, у них была запасная топ-мачта, прикрепленная под фальшбортом по левому борту, и запасные мачта "Галант" и "рояль", лежащие вдоль правого борта.

Теперь второй помощник и боцман поручили плотнику поработать над запасной топ-мачтой, приказав ему изготовить для нее несколько эстакад и подпорок, на которые можно было бы прикрепить проушины такелажа; но они не потрудились придать ему форму. Кроме того, они приказали установить то же самое на фок-марс-мачте, запасном т'галланте и королевской мачте. А тем временем был подготовлен такелаж, и когда это было закончено, они приготовили ножницы для подъема запасной топ-мачты, намереваясь заменить ее главной нижней мачтой. Затем, когда плотник выполнил их приказы, ему было поручено изготовить три опоры со ступенчатым вырезом в каждой, предназначенные для крепления пяток трех мачт, и когда они были закончены, они надежно прикрепили их болтами к палубам в носовой части каждого из пней трех нижних мачт. И вот, когда все было готово, мы водрузили грот-мачту на место, после чего приступили к ее установке. Теперь, когда мы покончили с этим, мы взялись за фок-мачту, используя для этого фок-марс, который они сохранили, и после этого мы водрузили бизань-мачту на место, имея для этого запасную бизань-мачту.

Итак, способ, которым мы закрепили мачты, прежде чем приступить к их оснастке, заключался в том, что мы привязали их к обрубкам нижних мачт, а после того, как мы их привязали, мы вбили между мачтами и креплениями навоз и клинья, таким образом, сделав их очень надежными. И вот, когда мы установили такелаж, у нас появилась уверенность, что они выдержат все те паруса, которые мы сможем на них поставить. И все же, помимо этого, боцман приказал плотнику изготовить деревянные колпаки из шестидюймового дуба, которые надевались бы на квадратные головки пней нижней мачты и имели в каждом из них отверстие для крепления к мачте, и, сделав эти колпаки из двух половинок, они смогли закрепить их болтами после того, как мачты были установлены на место.

Итак, установив наши три нижние мачты, мы подняли фок-рею на грот, чтобы она служила нашей грот-реей, и сделали то же самое с реей верхнего паруса на носу, а после этого подняли фок-рею на бизань. Таким образом, мы спаррировали все, кроме бушприта и джиббума; но с этим нам удалось справиться, соорудив приземистый бушприт с шипами из одного из меньших лонжеронов, которые они использовали для укрепления надстройки, и поскольку мы опасались, что ему не хватит прочности выдержать нагрузку от наших носовой и кормовой стоек, мы сняли с носа два троса, продев их в отверстия для тросов и установив там. Итак, мы оснастили ее, а после этого свернули столько парусов, сколько позволяло нести наше снаряжение, и таким образом подготовили корпус к выходу в море.

Итак, время, которое нам потребовалось, чтобы оснастить корабль, составило семь недель, сэкономив один день. И за все это время мы не подверглись никакому посягательству со стороны каких-либо странных обитателей континента водорослей; хотя, возможно, это было потому, что мы всю ночь разводили костры из сухих водорослей на палубах, разжигая эти костры на больших плоских кусках камня, которые мы захватили с острова. И все же, несмотря на то, что нас это не беспокоило, мы не раз обнаруживали в воде странные предметы, плавающие недалеко от судна; но пучка водорослей, свисавшего с борта на конце тростинки, всегда было достаточно, чтобы отпугнуть таких нечестивых визитеров.

И вот, наконец, настал день, когда мы были в таком хорошем состоянии, что боцман и второй помощник сочли корабль пригодным для выхода в море — плотник осмотрел столько частей его корпуса, сколько смог достать, и везде нашел его очень крепким; хотя нижняя часть его была ужасно поросшей водорослями, ракушками и другими вещами; но с этим мы ничего не могли поделать, и пытаться поцарапать его было неразумно, принимая во внимание существ, которыми, как мы знали, изобилуют те воды.

За эти семь недель мы с миссис Мэдисон очень сблизились друг с другом, так что я перестал называть ее каким-либо другим именем, кроме Мэри, если только оно не было более дорогим; хотя это было бы моим собственным изобретением и оставило бы мое сердце слишком обнаженным, если бы я написал его здесь.

О нашей любви друг к другу я думаю до сих пор и размышляю, как этот могущественный человек, боцман, так быстро разгадал состояние наших сердец; ибо однажды он очень хитро намекнул мне, что у него есть здравое представление о том, откуда дует ветер, и все же, хотя он сказал это полушутя, мне показалось, что в его голосе, когда он говорил, было что-то задумчивое, и на это я просто хлопнула в его ладонь, а он крепко пожал ее. И после этого он сменил тему.

XVII

Как мы пришли в Нашу Собственную Страну

Теперь, когда настал день, когда мы собирались покинуть близость острова и воды этого незнакомого моря, у нас было очень легко на сердце, и мы очень весело взялись за те дела, которые были необходимы. Итак, вскоре мы сбросили кеджинг и накренили корабль носом на правый борт, а вскоре и поставили его на левый галс, с чем нам очень хорошо удалось; хотя наше снаряжение, как и следовало ожидать, работало с трудом. И после этого мы тронулись в путь, мы подошли к подветренной стороне, чтобы в последний раз увидеть этот одинокий остров, и с нами пришли люди с корабля, и так, на некоторое время, среди нас воцарилось молчание; потому что они были очень тихими, смотрели за корму и ничего не говорили; но мы сочувствовали им, зная кое-что о тех прошлых годах.

И вот боцман подошел к пролому на юте и крикнул матросам собираться на корме, что они и сделали, и я вместе с ними; ибо я привык считать их своими очень хорошими товарищами; и каждому из них, и мне вместе с остальными, был подан ром, и сама миссис Мэдисон зачерпнула его нам из деревянного ведра; хотя именно пышнотелая женщина принесла его из лазарета. Теперь, после рома, боцман приказал команде убрать снаряжение с палубы и закрепить вещи, и я повернулся, чтобы идти с матросами, так как привык работать с ними; но он позвал меня подняться к нему на ют, что я и сделал, и там он почтительно заговорил со мной, увещевая и напоминая, что теперь мне больше не нужно трудиться; ибо я вернулся к своему прежнему положению пассажира, такому, каким я был на "Глен Карриг", прежде чем она затонула. . Но на эти его слова я ответил, что имею такое же полное право отработать свой путь домой, как и любой другой из нас; ибо, хотя я заплатил за проезд в "Глен Карриг", я ничего подобного не сделал в отношении "Морской птицы" — так называлась громадина, — и на этот мой ответ боцман сказал мало; но я понял, что ему понравился мой настрой, и с тех пор, пока мы не достигли Лондонского порта, я в свою очередь принимал участие во всех делах мореплавания, став благодаря этому весьма опытным в своем ремесле. Тем не менее, в одном вопросе я воспользовался своим прежним положением, поскольку предпочел жить на корме, и благодаря этому смог часто видеться со своей возлюбленной, миссис Мэдисон.

Итак, после обеда в тот день, когда мы покинули остров, боцман и второй помощник заступили на вахту, и таким образом я оказался выбран на место боцмана, чему был чрезвычайно рад. И когда вахты были заступлены, все собрались вокруг корабля, что, ко всеобщему удовольствию, и было выполнено; ибо при таком снаряжении и с таким количеством наростов на днище они опасались, что нам придется отклониться, и из-за этого мы сильно потеряли бы расстояние с подветренной стороны, тогда как мы хотели подойти как можно ближе к наветренной, стремясь увеличить расстояние между нами и континентом водорослей. И еще дважды в тот день мы разворачивали корабль, хотя во второй раз это было для того, чтобы обогнуть большую гряду водорослей, которая плавала напротив нашего носа; ибо все море с наветренной стороны от острова, насколько мы могли видеть с вершины более высокого холма, было усеяно плавающими массами водорослей, похожими на тысячи островков, а местами - на далеко раскинувшиеся рифы. И из-за этого море вокруг острова оставалось очень спокойным и невозмутимым, так что никогда не было ни прибоя, ни почти не было разбитой волны у его берега, и это при том, что ветер был свежим в течение многих дней.

Когда наступил вечер, мы снова легли на левый галс, делая, наверное, около четырех узлов в час; хотя, будь у нас надлежащее снаряжение и чистое дно, мы делали бы восемь или девять при таком хорошем бризе и таком спокойном море. И все же до сих пор наше продвижение было весьма разумным, поскольку остров находился, возможно, примерно в пяти милях с подветренной стороны и примерно в пятнадцати за кормой. Итак, мы приготовились к ночлегу. Тем не менее, незадолго до наступления темноты мы обнаружили, что континент, заросший водорослями, вытянулся в нашу сторону; так что мы должны были пройти его, возможно, на расстоянии примерно полумили, и при этом между вторым помощником и боцманом состоялся разговор о том, не лучше ли развернуть корабль и получить больший простор, прежде чем пытаться миновать этот заросший водорослями мыс; но в конце концов они решили, что нам нечего бояться; ибо мы довольно далеко продвигались по воде, и, кроме того, не казалось разумным предполагать, что нам следует чего-то опасаться. от обитателей континента сорняков, на таком большом расстоянии, как полмили. И вот мы стояли дальше; ибо, миновав мыс, была большая вероятность того, что водоросли переместятся на восток, и если бы это было так, мы могли бы немедленно выровняться и направить ветер в нашу сторону, а значит, проложить лучший путь.

Теперь боцман нес вахту с восьми вечера до полуночи, и я с еще одним человеком нес вахту до четырех склянок. Так случилось, что, поравнявшись с мысом во время наших наблюдений, мы очень внимательно вглядывались в подветренную сторону; ибо ночь была темная, луны не было до самого утра; и мы были полны беспокойства из-за того, что снова так близко подошли к пустынным местам этого странного континента. И тут, внезапно, человек, который был со мной, схватил меня за плечо и указал в темноту на носу корабля, и таким образом я обнаружил, что мы подошли к водорослям ближе, чем предполагали боцман и второй помощник; они, без сомнения, неправильно рассчитали нашу свободу действий. При этих словах я повернулся и прокричал боцману, что мы вот-вот наткнемся на водоросли, и в тот же миг он крикнул рулевому, чтобы тот убирался восвояси, и сразу после этого наш правый борт задел большие выступающие заросли мыса, и так, затаив дыхание, мы ждали минуту. И все же корабль отошел подальше и вышел на открытую воду за мысом; но я что-то увидел, когда мы продирались сквозь водоросли, внезапный проблеск чего-то белого, скользнувшего среди зарослей, а затем я увидел другие, и через мгновение я был на главной палубе и бежал на корму к боцману; однако на полпути по палубе над поручнями правого борта возникла ужасная фигура, и я издал громкий предупреждающий крик. Тогда я взял с ближайшей полки трос и ударил им по твари, все время взывая о помощи, и от моего удара тварь скрылась из виду, а боцман был со мной и еще кое-кем из людей.

Теперь боцман увидел мой удар и поэтому вскочил на поручень и выглянул наружу; но тут же отступил, крикнув мне, чтобы я бежал и звал другую вахту, потому что море было полно чудовищ, плывущих к кораблю, и при этом я бросился бежать, а когда разбудил матросов, я помчался на корму в каюту и сделал то же самое со вторым помощником, и так вернулся через минуту, неся кортик боцмана, мой собственный тесак и фонарь. который всегда висел в салуне. Теперь, когда я вернулся, я застал все в страшной суматохе — мужчины бегали туда-сюда в рубашках и кальсонах, кто-то на камбузе приносил огонь из печи, а другие разжигали костер из сухой травки с подветренной стороны камбуза, а вдоль поручней правого борта уже шла ожесточенная драка, мужчины использовали тростниковые прутья, как это делал я. Тогда я сунул ему в руку абордажную саблю боцмана, и при этих словах он издал громкий крик, отчасти от радости, отчасти от одобрения, и после этого он выхватил у меня фонарь и побежал к левому борту палубы, прежде чем я понял, что он взял фонарь; но теперь я последовал за ним, и счастье было для всех нас на корабле, что он догадался уйти в тот момент; потому что свет фонаря показал мне мерзкие лица трех морских разбойников, перелезавших через поручни левого борта; но боцман не мог не заметить, что он взял фонарь. я бы расколол их или вообще смог приблизиться; но через мгновение я был занят по горло; потому что над поручнями немного за кормой от того места, где я находился, показалась почти дюжина голов, и тогда я бросился на них и хорошо расправился; но некоторые были бы на борту, если бы боцман не пришел мне на помощь. И теперь палубы были залиты светом, было разожжено несколько костров, и второй помощник принес новые фонари; и теперь люди достали свои сабли, которые были удобнее, чем шпили; и так бой продолжался, некоторые перешли на нашу сторону, чтобы помочь нам, и это зрелище, должно быть, показалось бы очень диким любому наблюдателю; ибо по всей палубе горели костры и фонари, а вдоль поручней бегали люди, нанося удары по отвратительным лицам, которые десятками появлялись в диком свете наших боевых огней. И повсюду разносилось зловоние этих тварей. А на юте драка была такой же оживленной, как и везде; и здесь, привлеченный криком о помощи, я обнаружил пышногрудую женщину, наносящую удары окровавленным мясницким топориком по мерзкой твари, которая зацепилась своими щупальцами за ее платье; но она справилась с ней, или когда-либо мой меч мог ей помочь, а затем, к моему изумлению, даже в этот опасный момент я обнаружил жену капитана с маленьким мечом в руках, и лицо ее было похоже на морду тигрицы; ибо рот ее был разинут. , и показала, что стиснула зубы; но она не произнесла ни слова, ни крика, и я не сомневаюсь, что у нее была какая-то смутная мысль о том, что она осуществила месть своего мужа.

Затем какое-то время я был так же занят, как и все остальные, а потом подбежал к полной женщине, чтобы спросить, где миссис Мэдисон, и она очень прерывающимся голосом сообщила мне, что заперла ее в своей комнате от греха подальше, и при этом я мог бы обнять эту женщину, потому что мне очень хотелось знать, что моя возлюбленная в безопасности.

И вскоре бой пошел на убыль, и так, наконец, подошел к концу, поскольку корабль отошел довольно далеко от мыса и теперь находился на открытом месте. И после этого я побежал вниз к моей возлюбленной и открыл ее дверь, и так некоторое время она плакала, обвив руками мою шею; потому что она была в сильном страхе за меня и за всю команду корабля. Но вскоре, вытирая слезы, она очень разозлилась на свою няню за то, что та заперла ее в своей комнате, и почти час отказывалась разговаривать с этой доброй женщиной. Тем не менее я указал ей, что она могла бы принести большую пользу при перевязке полученных ран, и поэтому к ней вернулась ее обычная жизнерадостность, и она принесла бинты, корпию, мазь и нитки, и вскоре была очень занята.

Однако было уже поздно, когда на корабле поднялся новый переполох, ибо обнаружилось, что жена капитана пропала. При этих словах боцман и второй помощник начали поиски; но ее нигде не было найдено, и, действительно, никто на корабле никогда больше ее не видел, после чего было высказано предположение, что ее утащил кто-то из морских жителей, и таким образом она погибла. И при этих словах моя возлюбленная была в такой прострации, что не находила утешения в течение почти трех дней, к тому времени как корабль покинул эти странные моря, оставив невероятную пустыню континента водорослей далеко по правому борту.

Итак, после плавания, длившегося семьдесят девять дней с момента снятия груза, мы прибыли в Лондонский порт, отказавшись по пути от всех предложений помощи.

Здесь я должен был попрощаться со своими товарищами по многомесячным и опасным приключениям; и все же, будучи человеком не совсем без средств, я позаботился о том, чтобы у каждого из них был определенный подарок на память обо мне.

И я отдал деньги в руки полной женщины, чтобы у нее не было причин стеснять моего возлюбленного, а она, для успокоения своей совести, отвела своего хорошего мужчину в церковь и построила маленький домик на границе моего поместья; но это было до тех пор, пока миссис Мэдисон не заняла свое место во главе моего дома в графстве Эссекс.

Теперь есть еще одна вещь, о которой я должен рассказать. Если кто-нибудь, случайно вторгнувшись в мои владения, наткнется на человека очень могучих пропорций, хотя и несколько согбенного возрастом, уютно сидящего у дверей своего маленького коттеджа, то они узнают в нем моего друга боцмана; ибо по сей день мы с ним предвидим, и пусть наш разговор перенесется в пустынные места этой земли, размышляя о том, что мы видели, — о континенте водорослей, где царит запустение и ужас перед его странными обитателями. И после этого мы тихо беседуем о земле, где Бог создал чудовищ по образу деревьев. Тогда, может быть, мои дети займутся мной, и мы перейдем к другим делам, потому что малыши не любят террора.

СЕРЫЕ МОРЯ МЕЧТАЮТ О МОЕЙ СМЕРТИ (стихотворение)

Я знаю, что серые моря мечтают о моей смерти,

Там, на серых равнинах, где foam погружен в сон,

Там, где на одной плотиненепрерывно завывает ветер,

И в забытом воздухе нет жизни.

Привет! Йой! но о! настроение меняется,

Море возносит меня высоко на живые горы;

Как мать охраняет своего ребенка

Итак, вокруг меня возвышаются суровые холмы,

А Голос все продолжает и продолжает заливаться могучим смехом —

Радостный зов Силы, который охватывает меня.

Привет! Йой! Все великолепие моря

Охраняет меня от резни.

О! Люди в утомленных землях

Поднимите ваши сердца и руки,

И плачь, что ты - не я,

Дитя всего моря

На пену среди фонтанов

И слава

И волшебство этого водного мира

Куда в детстве меня забросило,

Плачь, ибо я умираю во славе моей;

И пена кружится и поет,

И шумят великие моря; и падают побелевшие холмы;

И я умираю во всей своей славе, умираю...

Умираю, умираю, умираю—

1 Перепечатано в "Планеты и измерения: Сборник эссе" (издательство "Мираж Пресс", 1973). Оно очень короткое — всего 4 абзаца — и в основном повторяет то, что сказал Лавкрафт. Цитата из эссе (первый абзац) предваряет это примечание.

2 Ночью на палубах запрещается использовать лампы без абажуров, поскольку они могут ослепить вахтенного офицера.—W.H.H.

3 Очевидно, это отсылка к тому, что мистер Филипс указал в более раннем сообщении — одном из трех потерянных сообщений.—У.Х.Х.

4 Капитан Болтон не упоминает о когте в сопроводительном письме, которое он приложил к письму МИСС В.Х. Х.

5 Я предполагаю существование воздушных вихрей меньшего размера внутри циклона. Под воздушными вихрями я подразумеваю вихревые воздушные завитки - поскольку это могут быть верхние части незавершенных смерчей. Как иначе объяснить, что голые бизань- и фок-марс-мачты и фок-галантные мачты были скручены (как позже выяснилось, так и было), и все же большое распространение нижних марселей и отсутствие повреждения фок-мачты? Я убежден, что неравную силу первого порыва ветра можно объяснить только этим.

6 Здесь мне приходит в голову, чтобы еще раз показать необычную силу ветра, упомянуть, что, тщетно испробовав все обычные методы защиты от задувания ветром нактоузных ламп, такие как затыкание всех щелей тряпками и сооружение временных щитов для дымовых труб, шкипер в конце концов прибегнул к крошечному электрическому часовому фонарику, который он установил в нактоузе, и который теперь позволил мне получить странное смутное представление о помощнике капитана, когда он крутился возле компаса.

7 Описание абсолютное и без преувеличения. Кто из тех, кто когда-либо слышал странный, резкий крик пены во время кратковременного затишья во время сильного шторма, когда большое море вздыбилось в нескольких морских саженях от человека, сможет когда-нибудь забыть это?

8 Второй помощник, который держался за поручень на полутьме, сообщил мне об этом позже; в то время он мог видеть главную палубу.

9 Возможно, то, что мы были сбиты с толку в это время, было связано главным образом с тем фактом, что наша скорость в воде уменьшилась из-за того, что мы потеряли большую часть наших лонжеронов, находясь в водовороте, и часть оборудования все еще буксировалась. И какое счастье, что наши бока тысячу раз не были прижаты друг к другу!

10 Эти строфы я нашел написанными карандашом на листке бумаги, приклеенном за форзацем рукописи. Все они, по—видимому, были написаны в более ранний период, чем рукопись. - Изд.

11 Явно бессмысленная интерполяция. Я не могу найти в рукописи никаких предыдущих ссылок на этот вопрос. Однако это становится яснее в свете последующих инцидентов. — Прим.Ред.

12 Здесь надпись становится неразборчивой из-за поврежденного состояния этой части рукописи. Ниже я печатаю те фрагменты, которые можно разобрать. — Ред.

13 ПРИМЕЧАНИЕ.—Самое тщательное изучение не позволило мне расшифровать большую часть поврежденной части рукописи. Она снова становится разборчивой с главы, озаглавленной “Шум в ночи”. — Изд.

14 Отшельник использует это как иллюстрацию, очевидно, в смысле популярной концепции кометы. — Ред.

15 Очевидно, имеется в виду что-то, изложенное на пропавших и изуродованных страницах. См. Фрагменты,

## глава 14—Ред.


16 Луна больше не упоминается. Из сказанного здесь очевидно, что наш спутник значительно увеличил свое расстояние от Земли. Возможно, в более позднем возрасте это могло даже ослабить наше влечение. Я не могу не сожалеть, что на этот момент не пролито никакого света. — Ред.

17 Предположительно, замерзший воздух.— Ред.

18 См. предыдущую сноску. Это объясняет снег (?) в комнате.—Ред.

19 Меня смущает, что ни здесь, ни позже Отшельник больше не упоминает о продолжающемся движении солнца на север и юг (очевидном, конечно) от солнцестояния к солнцестоянию. — Ред.

20 В это время звуконосящая атмосфера, должно быть, была либо невероятно ослабленной, либо — что более вероятно — вообще отсутствовала. В свете этого нельзя предполагать, что эти или какие—либо другие звуки были бы слышны живым ушам — слуху, как мы, в материальном теле, понимаем этот смысл. - Прим.Ред.

21 Я могу только предположить, что время годового пути Земли перестало быть в его нынешнем относительном соотношении с периодом вращения Солнца. — Ред.

22 Внимательное прочтение рукописи позволяет предположить, что либо солнце движется по орбите с большим эксцентриситетом, либо оно приближалось к зеленой звезде по уменьшающейся орбите. И в этот момент я предполагаю, что гравитационное притяжение огромной звезды окончательно сорвало ее со своего наклонного курса. — Прим.Ред.

23 Здесь следует отметить, что земля “медленно пересекала огромный лик мертвого солнца”. Этому не дается никакого объяснения, и мы должны заключить, что либо скорость течения времени замедлилась, либо Земля действительно двигалась по своей орбите со скоростью, медленной, если измерять ее по существующим стандартам. Однако тщательное изучение рукописи приводит меня к выводу, что скорость течения времени неуклонно снижалась в течение очень значительного периода. — Ред .

24 См. первую сноску,

## глава 18.


25 Без сомнения, это окутанная пламенем масса Мертвого Центрального Солнца, видимая из другого измерения. - Ред .

26 ПРИМЕЧАНИЕ.—От незаконченного слова на рукописи можно проследить слабую линию чернил, которая наводит на мысль, что перо скользнуло по бумаге; возможно, из—за испуга и слабости. -Прим.Ред. 27 Эти строфы я нашел написанными карандашом на листке бумаги, приклеенном за форзацем рукописи. Все они, по—видимому, были написаны в более ранний период, чем рукопись. - Изд.