# Молодой Филби

Роберт Литтелл

Содержание

Титульный лист

Уведомление об авторских правах

Посвящение

Эпиграф

Содержание

Пролог: Москва, август 1938 года: Теодору Степановичу Малому отказывают в последней сигарете

1. Вена, конец лета 1933 года. Где англичанин попадает не в то столетие

2. Лондон, апрель 1934 года. Когда парню из Кембриджа приходит в голову блестящая идея шпионить в пользу красных

3. Лондон, июнь 1934 года. Когда англичанин принимает предложение, которое он не совсем понимает

4. Лондон, июль 1934 года. Где Хадж признается, что у него что-то припрятано в рукаве

5. Лондон, осень 1936 года. Где одним выстрелом убивают трех зайцев

6. Саламанка, Испания, декабрь 1937 года. Инглиш обнаруживает, что выхода нет, кроме как вверх

7. Биарриц, апрель 1938 года. Где Александр Орлов, криптоним швед, обнаруживает, что англичанин вооружен

8. Гибралтар, июль 1938 года. Где мистер Филби из "Таймс" сожалеет о том, что он не вегетарианец

9. Лондон, ноябрь 1939 года. Где Хадж снаряжает своего мальчика для фальшивой войны

10. Кале, май 1940 года. Где специального корреспондента Times мистера Филби обвиняют в предательстве короля и страны

11. Лондон, июнь 1940 года. Где мистер Филби обещает сохранять серьезное выражение лица для фотографии на своем удостоверении личности

12. Лондон, декабрь 1940 года. Где мистер Берджесс выпускает кота из мешка в служебной записке

13. Лондон, январь 1941 года. Где советский резидент Горский доказывает, что он все-таки шпион

14. Москва, июль 1941 года. Где бывший младший лейтенант, а ныне старший лейтенант Ю. Модинская посещает Ближнюю Дачу

15. Москва, январь 1942 года. Где бывший старший лейтенант Ю. Модинская отказывается от последней сигареты

16. Лондон, июль 1945 года. Где Хадж пишет третий акт шпионской драмы

Эпилог: Бейрут, январь 1963 года. Где англичанин бежит в Советскую Россию с десятью банками таблеток от несварения желудка Arm & Hammer в карманах

Кода: Настоящая шпионская история. Где автор книги "Молодой Филби" объясняет, почему идея о том, что Ким Филби мог быть двойным агентом — или это должно быть тройным? — не является надуманной

Главные персонажи этой книги

Также Роберт Литтелл

Об авторе

Авторские права


OceanofPDF.com


Автор и издатель предоставили вам эту электронную книгу только для личного использования. Вы не имеете права каким-либо образом делать эту электронную книгу общедоступной. Нарушение авторских прав противоречит закону. Если вы считаете, что копия этой электронной книги, которую вы читаете, нарушает авторские права автора, пожалуйста, сообщите об этом издателю по адресу: us.macmillanusa.com/piracy.

OceanofPDF.com


Для Лаваша

OceanofPDF.com


Я полагаю, что следует спросить, не становится ли идеал недействительным из-за того, что люди, которые его придерживаются, преданы.

—Пэт Баркер, "Дорога призраков"

OceanofPDF.com


Содержание

Титульный лист

Уведомление об авторских правах

Посвящение

Эпиграф

Пролог: Москва, август 1938 года: Теодору Степановичу Малому отказывают в последней сигарете

1. Вена, конец лета 1933 года. Где англичанин попадает не в то столетие

2. Лондон, апрель 1934 года. Когда парню из Кембриджа приходит в голову блестящая идея шпионить в пользу красных

3. Лондон, июнь 1934 года. Когда англичанин принимает предложение, которое он не совсем понимает

4. Лондон, июль 1934 года. Где Хадж признается, что у него что-то припрятано в рукаве

5. Лондон, осень 1936 года. Где одним выстрелом убивают трех зайцев

6. Саламанка, Испания, декабрь 1937 года. Инглиш обнаруживает, что выхода нет, кроме как вверх

7. Биарриц, апрель 1938 года. Где Александр Орлов, криптоним швед, обнаруживает, что англичанин вооружен

8. Гибралтар, июль 1938 года. Где мистер Филби из The Times сожалеет, что не был вегетарианцем

9. Лондон, ноябрь 1939 года. Где Хадж снаряжает своего мальчика для фальшивой войны

10. Кале, май 1940 года. Где Специальный корреспондент "Таймс" мистер Филби обвиняется в предательстве короля и страны

11. Лондон, июнь 1940 года. Где мистер Филби обещает сохранять серьезное выражение лица для фотографии на своем удостоверении личности

12. Лондон, декабрь 1940 года. Где мистер Берджесс выпускает кота из мешка в служебной записке

13. Лондон, январь 1941 года. Где советский резидент Горский доказывает, что он все - таки шпион

14. Москва, июль 1941 года. Где бывший младший лейтенант, а ныне старший лейтенант Ю. Модинская посещает Ближнюю Дачу

15. Москва, январь 1942 года. Где бывший старший лейтенант Ю. Модинская отказывается от последней сигареты

16. Лондон, июль 1945 года. Где Хадж пишет третий акт шпионской драмы

Эпилог: Бейрут, январь 1963 года. Где англичанин бежит в Советскую Россию с десятью банками таблеток от несварения желудка Arm & Hammer в карманах

Кода: Настоящая шпионская история. Где автор книги "Молодой Филби" объясняет, почему идея о том, что Ким Филби мог быть двойным агентом — или это должно быть тройным? — не является надуманной

Главные персонажи этой книги

Также Роберт Литтелл

Об авторе

Авторские права

OceanofPDF.com


ПРОЛОГ: МОСКВА, АВГУСТ 1938 г.

Где Теодору Степановичу Малому Отказывают в Последней Сигарете

Итак: буква "У" в Y. Модинская на моем удостоверении личности расшифровывается как Елена, так же звали мою покойную бабушку по материнской линии, одну из первых женщин-комиссаров в славной Красной Армии времен революции. Мне тридцать три года. До моего недавнего назначения аналитиком разведки я работал научным сотрудником во втором главном управлении Народного комиссариата внутренних дел, более известном под своими инициалами НКВД. Нет, я не женат — если, конечно, вы не принимаете формулировку старшего лейтенанта Гусакова о том, что я женат на своей работе.

Да, да, ты один из немногих, кто понял, что для меня это тоже было тяжелым испытанием. Само собой разумеется, что это было тяжелым испытанием для приговоренного (в этом весь смысл, не так ли?), Но я никогда даже не спускался на этажи, где допрашивают государственных преступников, не говоря уже о том, чтобы брать интервью у человека за несколько минут до его казни. Мне выдали семнадцать картонных коробок с материалами дела № 5581 (на каждой коробке красным грифом “Совершенно секретно” и “Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР”) месяцем или полутора неделями ранее, и с тех пор я большую часть времени бодрствовал, изучая содержимое: стопки отчетов, напечатанных на бумажном носителе, от англичанина или об англичанине; пачки телеграмм, которые передавались между лондонской резидентурой и Московским центром, стоимость каждой из которых была перевязана толстой резинкой; оценки англичанина. это подтверждают аналитики, которые работали с материалами дела до меня. Несмотря на то, что я проводил за своим столом по пятнадцать часов в день, мне удалось изучить только около двух третей документов. Что касается моих выводов, то теоретически мой разум все еще был открыт, но я уже обнаружил несоответствия в кратком изложении, подготовленном моим непосредственным предшественником перед его депортацией в сибирский трудовой лагерь. Мой начальник отдела пятого отдела второго главного управления, старший лейтенант Гусаков, проводил меня до двери комнаты для допросов. У меня сохранилось воспоминание о том, как он расправил накрахмаленную манжету и нетерпеливо взглянул на часы, пристегнутые к внутренней стороне его пухлого запястья. “Вы можете побыть с ним полчаса, младший лейтенант Модинская. Ни минутой больше. Мы не должны заставлять товарищей в склепе ждать.

Охранник отпер дверь того, что оказалось узкой пустой комнатой с высоким потолком. Я услышал, как он запер за мной дверь, как только я оказался внутри. В комнате стоял отчетливо неприятный запах. Первый свет цвета пепла и тяжести свинца просочился через щель окна высоко в стене. Мне показалось, что я уловил визг фрикционных тормозов, когда троллейбусы остановились на площади Дзержинского перед тюрьмой на Лубянке, чтобы принять рабочих, возвращающихся с ночной смены. Когда мои глаза привыкли к полумраку неосвещенной комнаты, я разглядел фигуру мужчины, сидящего на трехногом табурете. Он был высоким, худым, даже изможденным, небритым, неопрятным, одетым в бесформенный пиджак, надетый поверх грязной белой рубашки, застегнутой до костлявой шеи. На верхней губе торчали тонкие треугольные усики. Волосы на голове казались спутанными. На нем были туфли без шнурков и чулки. Я с облегчением увидел, что его лодыжки и запястья закованы в кандалы.

Я устроился на единственном оставшемся предмете мебели в комнате - деревянном стуле с прямой спинкой, какие можно найти на любой порядочной советской кухне. Когда заключенный продолжал смотреть в пространство, я осторожно кашлянул. Заметив мое присутствие, он вздрогнул. Его голова дернулась в сторону в неловком приветствии. Я услышал, как он пробормотал: “Я прошу вас извинить меня”.

- Прошу прощения? - спросил я.

“Меньше всего я ожидал, что меня будет допрашивать женщина. Когда за мной пришли в камеру, я подумал, что меня ведут на казнь. Я … Я нагадал себе в штаны. Я потерял всякое обоняние, когда мне сломали нос во время допроса, но я подозреваю, судя по выражению лиц товарищей-охранников, которые вели меня по коридорам, что от меня, должно быть, адски воняет ”.

Я чувствовала, что он изо всех сил пытается контролировать свои эмоции. Я видел, как он поднял свои скованные руки, но так как его голова была опущена, я не мог сказать, вытирал ли он слезы с глаз, пот со лба или пену в уголках рта.

“Мне жаль видеть вас в таком затруднительном положении”, - сказал я, думая, что выражение сочувствия создаст благоприятную атмосферу для интервью. “Я заметил, что вы носите обручальное кольцо. Ваша жена сопровождала вас, когда вас вызвали обратно в Москву?

“ Ей было приказано вернуться со мной. Она не ожидала... Заключенный прочистил горло. “Она считала слухи о чистках в рядах НКВД капиталистической пропагандой. Она сказала, что нам в любом случае нечего бояться, поскольку мы преданные коммунисты, невиновные ни в каких проступках”.

- Где она сейчас? - спросил я.

- Я надеялся, что ты мне расскажешь.

- В стенограмме вашего судебного процесса о ней не упоминалось.

“Однажды ночью, вскоре после моего ареста, я услышал, как женщина зовет меня по имени из дальней камеры. Мне показалось, что я узнал голос своей жены”. Он поднял глаза. “Пожалуйста, помоги мне”.

Я отвернулся. “Специальный трибунал осудил вас как врага народа. Я ничего не могу для вас сделать”.

“Вы действительно думаете, что я фашистский агент?”

— Я зачитал приговор - вы признались, что работали на подразделение Абвера Верховного командования вермахта.

“Меня пытали. Из меня выбили признание. Я признался, когда больше не мог терпеть боль.” Говоря скрипучим шепотом, он сказал: “По крайней мере, дай мне сигарету”.

Наполнение комнаты табачным дымом решило бы одну из моих проблем. К сожалению, это было против правил. “Это запрещено”, - сказал я.

“Каждая цивилизованная страна мира дает последнюю сигарету приговоренному к смерти”, - сказал он несчастным голосом.

Мне бы хотелось прикрыть рот и нос надушенным носовым платком и дышать через него. “У нас не так много времени”, - сказал я ему.

- Ты хочешь сказать, что у меня мало времени.

- Вы были резидентом в Лондоне, когда англичанина завербовали, - сказал я. Я прочитал по одной из своих карточек. “Шифротелеграмма номер 2696 в Московский центр из лондонской резидентуры в июне 1934 года: Мы завербовали сына выдающегося британского арабиста, который, как известно, является близким другом саудовского монарха Ибн Сауда и, как предполагается, имеет связи с высшим эшелоном британской секретной разведывательной службы.’ Телеграмма подписана вашим криптонимом: Манн.”

Заключенный быстро поднял голову. Глазные впадины, казалось, втянулись внутрь черепа, сами глаза были странно безжизненными, как будто они умерли в ожидании казни. Возможно ли было, чтобы свет погас из глаз до того, как жизнь покинула тело? “Почему все всегда возвращается к англичанину?” - говорил приговоренный к смерти заключенный. “Я никогда не ставлю одну ногу перед другой без согласия Центра”.

“Согласие Центра на вербовку было основано на вашей оценке ситуации”, - напомнил я ему.

“На мою оценку ситуации повлияло стремление Центра вербовать агентов в Великобритании”.

- Сколько раз вы встречались с Англичанином?

- Я сбился со счета.

“Правильный ответ - девять”.

“ Почему ты задаешь вопрос, на который знаешь ответ? Он сердито покачал головой. “В моем качестве резидента, не говоря уже о том, что я контролировал англичанина, для меня было обычной процедурой встречаться с ним через регулярные промежутки времени”.

- Опишите его.

- Все подробности содержатся в моих отчетах в Центр.

- Я хотел бы услышать это из твоих уст.

Заключенный шумно втянул воздух ноздрями. “ Англичанин родился не в то столетие. Он был одним из последних романтиков. Возможно, наивный, но идеалист до мозга костей. Прежде всего, он был антифашистом. Он считал Сталина оплотом против Гитлера, коммунизм - оплотом против фашизма”.

“По вашему мнению, был ли он в первую очередь коммунистом или антифашистом?”

В то время подход Центра — давайте не будем забывать, что вербовка англичанина состоялась в 1934 году — заключался в том, чтобы подчеркнуть антифашистскую линию международного коммунистического движения, призвать к объединенному фронту против гитлеровской угрозы. Поэтому неудивительно, что мы вербовали агентов, которые руководствовались преимущественно антифашистскими мотивами”.

— Вас не отпугнуло его прошлое - его ультраконсервативный отец со связями в Саудовской Аравии, его корни из высшего общества, элитарное образование в Кембриджском университете?

“Отвали! Напротив, именно его прошлое первым привлекло мое внимание. Я увидел потенциал для долгосрочной схемы проникновения. У нас были грузовики, набитые коммунистами из рабочего класса с акцентом Восточного Лондона, у нас были шахтеры Ньюкасла, которые декламировали Манифест Коммунистической партии на свадьбах своих дочерей, но никто из них не мог поддержать свою часть беседы в джентльменском клубе. Как можно было ожидать, что они проникнут в правительство, дипломатический корпус или, что еще лучше, в Секретную разведывательную службу Великобритании?”

“Несомненно, тот факт, что он искал вас, в отличие от того, что вы искали его, должен был вызвать подозрения, что он находился под контролем британской разведывательной службы, что он был послан ими для проникновения в нашу разведывательную службу?”

— Я не оспариваю, что после возвращения из Вены он появился в лондонской штаб-квартире Центрального комитета Коммунистической партии Великобритании...

Я взглянул на одну из карточек, лежавших у меня на коленях. “В доме номер 16 по Кинг-стрит”.

Он, казалось, был ошеломлен моим знакомством с материалами дела. “В доме номер 16 по Кинг-стрит, точно. Он заявил, что хочет вступить в Коммунистическую партию”.

Подсудимый указал пальцем на одно из многочисленных несоответствий в изложении моего предшественника. Я сказал очень тихо: “Не вызывает доверия тот факт, что кто-то, вошедший с улицы в штаб-квартиру центрального комитета, не был бы сфотографирован британскими агентами, а затем не был бы внесен в список наблюдения. В таком случае у англичанина было мало шансов проникнуть в британские государственные органы, если только...”

Приговоренный заключенный закончил фразу. “... если только его конечной целью не было проникнуть в наши государственные органы, чтобы скормить нам дезинформацию”. Он попытался скрестить ноги, но его сковали кандалы. “Товарищи из лондонского центрального комитета сообщили ему, что они должны проверить его, прежде чем он сможет стать членом Коммунистической партии Великобритании. Они сказали ему вернуться через шесть недель. На мой стол попал отчет с именем англичанина. Я проверил его биографию. В Кембридже он был членом печально известного Социалистического общества. Все его ближайшие друзья, его знакомые были, как и он, ярыми левыми. Не успел он положить в карман свой диплом, как отправился в Вену, чтобы принять участие в вдохновленном коммунистами восстании против диктатора Дольфуса. Вы, конечно, знаете, что именно один из доверенных агентов Московского центра в Вене, Литци Фридман, первым предложил свое имя нашим органам. В ее первоначальном отчете он описывался как марксист, который считал Советский Союз внутренней крепостью мирового освободительного движения, который боготворил Homo Sovieticus, который верил, что международный коммунизм приведет к более здоровой Британии и лучшему миру. Центр отправил меня в Вену присутствовать на одной из полумесячных встреч женщины Фридман со своим советским куратором. Я лично слышал, как она выдвигала его кандидатуру, я слышал, как она предположила, что из него получился бы отличный агент. Я брал у нее интервью в Лондоне после того, как она сбежала из Дольфуса и Вены. Она снова настаивала на антифашизме англичанина, на его стремлении присоединиться к коммунистическому интернационалу. Московский центр взвесил все эти детали, когда согласился с тем, что лондонская резидентура должна попытаться завербовать его”.

- Согласно документам из дела № 5581, вы лично завербовали англичанина.

Он в отчаянии кивнул. “Я организовал встречу на скамейке в Риджентс-парке средь бела дня. Женщина Фридмана привела его ко мне, приняв меры предосторожности, чтобы убедиться, что за ними никто не следит.

- Что потом? - спросил я.

Заключенный выдавил из себя кривую улыбку. “Сначала он предположил, что это связано с его вступлением в Коммунистическую партию. Накануне вечером я написал, что буду говорить, как будто это был сценарий радиопостановки. Я сыграл роль, которую сам себе придумал, в совершенстве. ‘Если ты хочешь вступить в Партию, конечно, они примут тебя в свои ряды с распростертыми объятиями", - сказал я ему. "Вы можете проводить свои дни, продавая Daily Worker в рабочих кварталах. Но это было бы пустой тратой вашего времени и талантов’. Он, казалось, был поражен моими словами. ‘Каковы мои таланты?’ он спросил. ‘По происхождению, образованию, внешности и манерам вы интеллектуал. Вы способны слиться с буржуазией и выдать себя за нее. Если вы действительно хотите внести значительный вклад в антифашистское движение, простое членство в Коммунистической партии Великобритании - это не билет. Тайная альтернатива, которую я предлагаю, не будет лишена трудностей, даже опасности. Но награда в виде личных достижений, в смысле реального улучшения положения трудящихся классов мира, будет огромной. Вы закончили Кембридж — одно это откроет вам двери в журналистике, на дипломатической службе, даже в Секретной разведывательной службе Его Величества. Присоединитесь ли вы к нам в борьбе против гитлеризма и международного фашизма?”

За пределами Лубянки рабочие начали с помощью пневматических молотков раскапывать щебеночную мостовую. Я вспомнил лектора из академии тренинга, который говорил об эффективности длительного молчания на допросе. В то время я не совсем понял, что он имел в виду. Теперь я понял. Тишина могла быть особенно полезна в текущей ситуации, когда заключенного должны были доставить на казнь после окончания интервью. В его интересах было поддерживать разговор. Помня об этом, я придержал язык, не сводя глаз с катушек магнитофона, стоявшего рядом с моим креслом. По мере того, как молчание затягивалось, он забеспокоился. Он поерзал на табурете и поднял скованные запястья, чтобы провести пальцами одной руки по волосам. Когда я наконец нарушила молчание, я увидела, что он был благодарен мне за возобновление полового акта и с нетерпением ждал ответа.

“ Англичанин знал, кто вы, когда вы делали свое предложение? - Спросил я.

- Я сказал ему только, что он может называть меня Отто.

“ Он знал, на кого ты работаешь? Позвольте мне перефразировать вопрос: знал ли он, на кого вы притворялись, что работаете?”

Заключенный поморщился при слове "притворялся". “Я не был новичком в деликатном деле вербовки агентов. Я был соответственно расплывчат — я говорил об антифашистском фронте, я говорил о рабочих всего мира, объединяющихся против своих эксплуататоров. Но у англичанина между ушами были мозговые клетки. Хотя он был слишком осторожен, чтобы сказать об этом, у него не могло быть особых сомнений в том, что я представлял Московский центр и Советский Союз”.

- Что произошло после того, как вы пригласили его работать на вас?

- Случилось то, что он тут же согласился.

- Без колебаний?

- Да, без колебаний.

- Вам не показалось странным, что он не испытывал неуверенности, что ему не требовалось время, чтобы взвесить риски, обдумать последствия своего решения?

“Я взывал к нему как к авантюристу, так и к идеалисту. Я предложил ему прикрепить свою звезду к большевистскому проекту наведения пролетарского порядка над капиталистическим хаосом. Я предложил ему осмысленное существование, что было одной из причин, побудивших меня согласиться работать в Центре. Возможно, вы подписались на работу по тем же причинам. Оглядываясь назад, на ту первую встречу в Риджентс-парке, я нисколько не удивился, увидев, что англичанин нетерпеливо кивает ”.

Я решил спровоцировать заключенного в надежде заставить его отклониться от того, что явно было тщательно подготовленным повествованием. “С точки зрения Центра, вербовка англичанина должна рассматриваться в более зловещем свете. Как он может быть добросовестным агентом, если человек, который его завербовал, является осужденным немецким шпионом?”

Он возразил: “Вы находитесь во многом в том же расположении духа, что и собака, гоняющаяся за своим хвостом”.

“Как вы смеете оскорблять чекиста!”

Моя вспышка, казалось, позабавила его. “Человек, находящийся в нескольких минутах ходьбы от того, чтобы получить крупнокалиберную пулю в затылок, не теряет сна из-за оскорбления чекиста”.

Признаю, я понял его точку зрения и решил, что обижаться бесполезно. “ Вы не ответили на мой вопрос, ” спокойно заметил я. “Предателем родины были не только вы, резидент лондонского НКВД и контролер англичанина, но и ваш предшественник в лондонской резидентуреИгнатий Рейф, криптоним Марр, который также поручился за англичанина, предал родину и подвергся казни. Еще один из советских контролеров англичанина, — я перетасовал свои карточки, пока не наткнулся на ту, что искал, — Александр Орлов, криптоним швед, перебежал на Запад в прошлом месяце...

“Швед дезертировал!”

“Его настоящее имя было Леон Лазаревич Фельдбин — он израильтянин. Он исчез со своего поста на юге Франции”.

“Орлов был честным большевиком. Он сражался во время революции. После революции он был в составе Двенадцатой Красной Армии на польском фронте. Феликс Дзержинский сам привел Александра в разведывательный аппарат. Если окажется, что он дезертировал, рассмотрите возможность того, что он является частью операции Центра по дезинформации вражеских служб”.

“Излишне говорить, что я консультировался со своим начальством. Дезертирство Орлова не было операцией. Он знал, что англичанин был завербован нашим НКВД — многие его донесения с мест проходили через руки Орлова. И все же, даже сейчас, когда мы говорим, англичанин не был арестован. Факты говорят сами за себя”.

Приговоренный к смерти заключенный тяжело опустился на свой табурет, недоверчиво качая головой. - Вы не принимаете во внимание успех миссии англичанина в Испании во время гражданской войны.

“Когда он предположительно работал под прикрытием в Испании в качестве британского журналиста, ему было поручено убить фашистского лидера Франко. Неудивительно, что он не предпринял ни малейшей попытки выполнить этот приказ. Неудивительно, что, учитывая, что вы были разоблачены как немецкий агент, учитывая, что Германия поддерживала Франко и его националистические армии, вы отправили в Центр телеграммы, защищающие невыполнение англичанином приказа”.

Приказ был абсурдным. Англичанин был обучен только сбору разведданных. Инстинкты, таланты, необходимые для классического шпионажа, не готовят агента к мокрой работе. Кроме того, у вооруженного иностранца не было бы возможности подобраться к Франко, не было возможности убить его и скрыться. Убийца, будучи пойманным, признался бы, что он советский агент. Это вызвало бы международный скандал. Германия и Италия, обе ревностные сторонницы Франко, вполне могли объявить войну Советскому Союзу. Только кто-то, полностью оторванный от реальности, мог отдать такой приказ”.

У меня в руках была соответствующая картотека, но я смог процитировать содержание, не глядя на нее. “Приказ был отдан товарищем Сталиным, который рассудил, что армии националистов и их сторонники-католики потерпят крах, а республиканцы восторжествуют, если удастся устранить фашистского лидера Франко”.

К этому времени узкая комната наполнилась дневным светом. Я видел, как дрожат губы заключенного. Через мгновение он сказал: “За годы, прошедшие с тех пор, как его завербовали, англичанин предоставил нам огромное количество достоверной информации”.

Очевидно, что он отправил правдивую информацию. Агенты по проникновению обязаны предоставлять правдивую информацию, чтобы доказать, что им можно доверять, и заставить вас проглотить ложную информацию, которую они подсовывают в свои отчеты. Вы, агент абвера, предоставили Центру правдивую информацию о боевом порядке Германии и ее приоритетах в вооружении, чтобы заставить нас проглотить определенное количество ложной информации”.

“Я призываю вас не приводить ни единого примера ложной информации, которую я предоставил”.

Я пожал плечами. Разговор ни к чему не привел. - Вы поручились за англичанина и передали как правдивую информацию то, что он написал вам в своих отчетах.

Я собрал карточки, на которых были записаны вопросы. Заключенный заметил мой жест. “ Ради Бога, не уходите, ” прохрипел он. - Я должен говорить с вами как можно дольше.

— Мне дали полчаса...

Он достал из кармана пиджака коробок спичек. “Я написал короткую записку товарищу Сталину на внутренней стороне обложки. Для меня еще не слишком поздно, если вы сможете передать это ему. Он наверняка помнит Теодора Степановича Малого, он помнит мою верную службу партии во время революции, мою преданность государству с тех пор. Он проинструктирует судей пересмотреть свой вердикт”.

“Заключенным запрещено пользоваться карандашами”, - я счел необходимым напомнить ему. “Это серьезное нарушение правил и может иметь серьезные последствия для вас”.

Я увидел, как осужденный протягивает мне коробок спичек, шаркая ногами в кандалах на лодыжках. - Ты - моя единственная надежда, - прошептал он.

Мне стыдно признаться, но я обнаружил, что, спотыкаясь, иду через комнату к двери. Я смутно помню, как стучал по ней костяшками пальцев. С облегчением я услышала, как ключ поворачивается в замке. Дверь открылась. Я вдохнула затхлый воздух коридора. Старший лейтенант Гусаков стоял там вместе с товарищами, которые поднялись из склепа, коренастыми мужчинами в заляпанных кожаных фартуках поверх формы НКВД и курил толстые самокрутки. Вид женщины, выходящей из комнаты, застал их врасплох.

“Уведите ее”, - пробормотал один из них. “Это не место для женщины”.

Другой товарищ, невысокий мужчина с бритым черепом, сказал с усмешкой: “Если, конечно, она не приговорена к высшей мере наказания”. Остальные товарищи в замешательстве отвернулись.

Старший лейтенант Гусаков мотнул головой и направился к лифту. “Малый смог пролить свет на несоответствия в кратком изложении вашего предшественника?” - потребовал он, когда я поравнялся с ним. Он остановился как вкопанный. — Этот англичанин - на чьей он стороне?

“Доказательства, которые я видел до сих пор, указывают на то, что он британский агент”, - ответил я. - Осужденный Малый не сказал ничего, что убедило бы меня в обратном.

OceanofPDF.com


1: ВЕНА, КОНЕЦ ЛЕТА 1933 г.

Где англичанин попадает Не в То Столетие

Англичанин прибыл с другой планеты в поисках, без сомнения, приключений, причины верить, товарищества, привязанности, любви, секса. Ему повезло, что он нашел кого-то, кто красил волосы так часто, что она уже не была уверена в первоначальном цвете: меня. Мы были примерно одного возраста — ему был двадцать один год, и он только что окончил университет, когда приехал в мою квартиру в центре города, — но на этом любое сходство между нашими жизненными линиями заканчивалось. Я была наполовину еврейкой, наполовину нет, и две части моей личности находились в постоянном конфликте; я была сионисткой, сражавшейся за далекую еврейскую родину, прежде чем присоединилась к коммунистам, сражавшимся за австрийских рабочих поблизости. Я была замужем и развелась (когда обнаружила, что мой муж предпочитает спать в Палестине, чем со мной). Однажды меня даже бросили на две недели в австрийскую тюрьму за мою коммунистическую деятельность, которая привлекла внимание полиции; меня поймали, когда я сдавал свою свободную комнату некоему Иосипу Брозу, который оказался хорватским коммунистом, разыскиваемым в полудюжине балканских стран. (Он проводил партийные собрания в моей квартире, указывая на того или иного товарища и давая им задания со словами Ти, Тебе, тому. Он делал это так регулярно, что мы прозвали его Тито.) Мое пребывание в тюрьме не прошло даром; я обнаружил, что из-за отсутствия зеркала девушка может видеть свое отражение в чашке кофе достаточно хорошо, чтобы нанести помаду, без которой я чувствую себя незащищенным. Несмотря на мой арест, моя подпольная работа в Московском центре, к счастью, осталась незамеченной. Можно было бы привести довод, что я нахожусь на противоположном конце спектра от девственной весталки. Я заводила любовников, когда мне это нравилось, но я старалась сохранять эмоциональную дистанцию между нами, вот почему они неизменно становились бывшими любовниками. По правде говоря, я никогда по-настоящему не была близка с представителями мужского пола этого вида до появления англичанина. Интимный в смысле получения удовольствия от доставления удовольствия. Интимный в том смысле, что просыпаться по утрам рядом с совершенно обнаженным Человеком прямоходящим было отличным способом начать день.

А, Англичанин … Вы не поверите, каким невинным он был, когда появился на пороге моей квартиры: симпатичный, но робкий, болезненно неуверенный в себе, страдающий (как я узнала позже) хроническим несварением желудка, разговаривающий с милым заиканием, которое становилось более заметным, когда речь заходила о социальном или сексуальном общении. Я сразу поняла — девочки рождаются с шестым чувством языка тела — с ним никогда не трахались, по крайней мере, с женщиной. С мужчиной ли - это совершенно другой вопрос. Как-то поздно ночью, когда мы услышали разрывы артиллерийских снарядов в рабочем квартале на другом конце города, англичанин выпил слишком много шнапса и сказал мне, что его, как он выразился, трахнули. Я так и не узнал, проходило ли это посвящение в одной из тех шикарных британских школ-интернатов, где не зажигают камины, пока в кранах не замерзнет вода, или позже, в Кембридже. Так получилось, что я достаточно общался с королевской англичанкой, не говоря уже о королевских англичанах, чтобы знать, что такое buggered. Простите, если я не поделюсь подробностями. Я несу чушь. О боже, я действительно несу чушь, когда говорю об англичанине. Да, я говорила, что в сексуальном плане он был зеленым за ушами, когда появился в моей жизни. Я была бы удивлена, узнав, что он когда-либо видел грудь молодой женщины, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к ней. Он определенно не знал, как расстегивать лифчик. Когда мы, наконец, оказались в одной постели, а это было через десять дней после того, как он переехал в мою свободную комнату, быстро стало очевидно, что он имеет лишь теоретическое представление об анатомии женщины. Но, к его чести, в сексе, как и в шпионаже, он быстро разбирался.

“Где ты научился так трахаться?” Сонно спросила я его наутро после той первой ночи.

“ Ты чертовски хорошо меня научила, - сказал он. “ Твой оргазм у меня на губах. Я чувствую его вкус.

Это, друзья, оказалось квинтэссенцией Филби, Кима для его приятелей, Гарольда Эдриана Рассела для английских щеголей из высшего общества, которые случайно проходили мимо нашего столика, чтобы прикурить сигарету, когда мы пили чай, как мы делали почти каждый день, даже зимой, на террасе кафе "Херенхофф".

Но я забегаю вперед — историю лучше всего рассказывать в хронологическом порядке. Попробуйте представить себе мое изумление, когда, откликнувшись на такой робкий, что был почти неслышен, стук, думая, что это негр пришел развезти уголь, я открыл дверь своей трехкомнатной квартиры и увидел молодого джентльмена, переминающегося с ноги на ногу в мучительной неуверенности, рюкзак свисал с одного худого плеча, небольшой, но элегантный кожаный саквояж стоял на полу рядом с его шикарными, хотя и потертыми походными ботинками. Моей первой мимолетной мыслью было, что я нахожусь в присутствии кого-то, кто забрел не в то столетие. У него были нежно-розовые щеки подростка, которому почти никогда не приходилось бриться; растрепанные волосы с остатками пробора посередине; мятые фланелевые брюки с намеком на складку; потертые манжеты брюк, скрепленные металлическими велосипедными зажимами; двубортная кожаная мотоциклетная куртка с поясом и большим поднятым воротником; бежевый шелковый шарф, завязанный на шее; мотоциклетные очки, свисающие с шеи; поношенный кожаный мотоциклетный капот, какой, возможно, носили люди, когда только изобрели мотоциклы, висел на запястье. “На вашей двери нет номера, - сказал он, - но поскольку вам от шести до восьми, я решил, что вам, должно быть, семь”.

Я провела пальцами по своему свежевыкрашенному белокурому пажу, проверяя, не отсырела ли аптечная перекись. - Что ты надеялась найти в номере семь? - Спросила я. - Потребовала я, закладывая фундамент для эмоциональной стены, которую я собиралась воздвигнуть между нами.

Мой посетитель, говоривший по-английски с едва заметным изгибом верхней губы, сказал: “Меня заставили п-поверить, что я мог бы снять комнату на Латшгассе, 9, корпус номер семь”.

Чем больше он заикался, тем больше я видела, как рушится моя эмоциональная стена. - И кто заставил тебя поверить в это?

“Один из товарищей по Альянсу Rote Hilfe, который помогает п-преследуемым беженцам”.

-Что привело вас в Вену?

“Мой мотоцикл привез меня в Вену. Я взял на себя смелость п-припарковать его в вашем дворе рядом с мусорными баками”.

“Я не спрашиваю о вашем способе передвижения. Я спрашиваю о вашей мотивации”.

“Аааа. Мотивация”. Я помню, как он в замешательстве пожал плечами. Мне предстояло обнаружить, что клише раздражали его, тем более когда они срывались с его собственных губ. “Вена - это место действия”, - сказал он. “Или б-будет. Я пришел, чтобы сыграть свою п-роль.

Я думал об этом. - Ты хочешь сказать, что проделал весь этот путь на мотоцикле из Англии, чтобы внести свой вклад?

“ Не считая ла-манша, это всего девятьсот миль плюс-минус. Он одарил меня застенчивой улыбкой. - Если позволите мне быть таким п-смелым, а как насчет вас?

- А как же я? - спросил я.

- Почему вы в Вене? - спросил я.

“У меня встреча с историей”. В те дни, как и сейчас, нельзя было быть слишком бдительным. “Не меняй тему. Как вы узнали о Роте Хильфе?”

“Один из моих профессоров в Кембридже является членом Б-Британской коммунистической П-партии - он дал мне рекомендательное письмо в Австрийский комитет помощи жертвам немецкого фашизма. Я могу показать вам письмо.

Он полез в рюкзак, но я отмахнулся от него. Любой мог предъявить письмо. “Какой адрес Роте Хильфе? Кто из товарищей дал вам мой адрес? Я стоял, готовый захлопнуть дверь перед его озадаченным лицом, если он ответит неправильно.

Он достал из внутреннего нагрудного кармана маленькую записную книжку на спирали и, смочив языком подушечку большого пальца, начал перелистывать страницы. Я увидел, что они были исписаны аккуратным, почти микроскопическим почерком. “Верно. "Роте Хильфе" находится на Лерхенгассе, 13, на три пролета выше, сразу после выхода с очень захудалой лестницы, на четыре двери ниже, и Би-Боб - твой дядя. Он поднял глаза. - О боже, я не думаю, что ты знаком с твоим дядей Би-Бобом.

“Я в состоянии разобраться в этом”, - сказал я. “Продолжай”.

“ Да. Верно. Офис "Роте Хильфе" состоит из четырех комнат, в одной из которых из картонных коробок, громоздящихся до потолка, валяется поношенная одежда, в другой полно оборванцев, которых я принял за коммунистов, изгнанных из Германии герром Гитлером после пожара Рейхстага. Те, кто не играл в "шестьдесят шесть", спали в пальто на матрасах, расстеленных на полу. Вся квартира провоняла вареной капустой, хотя я никогда не видел плиты, на которой можно было бы готовить капусту. Что касается товарища, который дал мне ваш адрес, я знаю только его псевдоним. Друзья звали его Аксель Хайберг. Они от души посмеялись надо мной, когда принялись объяснять, что Аксель Хайберг - это название острова в Северном Ледовитом океане ”.

- Ты всегда так делаешь?

-Н-сделать что?

“Записывай все, что видишь, в блокнот?”

“Вообще-то, да. Когда мне было одиннадцать, мой святой отец потащил меня в грандиозное турне по Леванту — Дамаск, Б-Баальбек, Б-Бейрут, Сидон, Тир, Тверия, Назарет, Акко, Хайфа, Иерусалим, называйте как хотите, я был на базаре. Он обязал меня вести дневник. С тех пор я более или менее занимаюсь этим. Он протянул бледную ладонь. “Филби”, - сказал он. “Гарольд Филби. Ким - моим очень немногочисленным друзьям”.

-Почему очень мало?

- По моему опыту, Homo sapien обычно разочаровывает. Только Homo Sovieticus соответствует историческому событию — бросает вызов промышленному капитализму, национал-социализму и его фюреруи вашей ужасной Возне с Куклами здесь, в Вене ”.

Я помню, что был так тронут этим заявлением, что сжал его руку обеими руками. “ Литци, ” сказал я, возможно, немного более горячо, чем мне бы хотелось. “Литци Фридман, Латшгассе, 9, квартира номер семь. Я оторвал семерку, чтобы сбить с толку полицию, если они снова начнут меня разыскивать. Пощекотало”.

- Пощекотало?

“ Рад познакомиться с вами, конечно. Проходите.

*   *   *

“Деньги”.

-Деньги?

“Zahlungsmittel in German. Fizetőeszköz in Hungarian. Valuta по-итальянски. Argent по-французски. Деньги на королевском английском, на котором вы говорите более или менее бегло.

Это было ранним вечером второго дня пребывания Ким в Вене; я был слишком тактичен, чтобы поднять эту тему в первый день. Мы только что вернулись на Латшгассе, 9 после того, как собрали пачки листовок в секретной, хотя и примитивной подпольной типографии и доставили их в штаб рабочей милиции в крупных жилых комплексах недалеко от рим-роуд. Признаюсь, было очень волнующе кататься на заднем сиденье мотоцикла Кима "Даймлер". У меня немного закружилась голова, когда я смотрел на церковные шпили и то, что американцы называют небоскребами (некоторые из них высотой в десять-двенадцать этажей), парящие у меня над головой, пока мы мчались по узким улочкам Внутреннего города. Когда мы свернули на Латшгассе, начался мелкий дождик, прилипший к моей рубашке. Я заметила, что мой англичанин (как я начала думать о нем) этого не заметил. Пища для размышлений: Была ли у него проблема с глазами или с тем, что наш венский доктор Сигизмунд Фрейд называет либидо? Вернувшись к себе, я переоделся в сухую рубашку и высушил волосы полотенцем, затем приготовил бутерброды и немного холодного пива и затронул деликатный вопрос об арендной плате. “Да, деньги. Британские фунты. Австрийские шиллинги. Немецкие рейхмарки. Сколько у тебя есть?”

- Мы говорим о наличных?

“Речь идет не о расписках. Конечно, мы говорим о наличных”.

“Аааа. Да. Что ж. Мой святой отец заплатил мне за то, что я напечатал рукопись его книги "Б" — он проехал на окровавленном верблюде через Аравийскую пустыню от Персидского залива до Красного моря за сорок четыре дня "д". Адский подвиг — Т. Э. Лоуренс считал, что только дирижабль может пересечь то, что саудовцы называют пустым кварталом. Было бы чертовски хорошим чтением, если бы отец смог найти п-издателя, который не думал, что наш Лоуренс Аравийский владеет авторскими правами на "Саги о пустыне". Не помогло и то, что сноски были на урду, на котором бегло говорит мой отец. Или это был персидский? Хм. Что касается денег, у меня осталась мелочь после той случайной работы, плюс сто фунтов, которые он подарил мне на мой п-день рождения.

Сто фунтов считались состоянием в рабочей Вене. - У вас действительно есть сто фунтов стерлингов?

Он кивнул.

- Покажи это мне.

Ким сидела на одном из кухонных стульев, которые мы перенесли в гостиную для заседания комитета позже тем вечером. Он положил левую лодыжку на правое колено, расшнуровал походный ботинок и стянул его. Затем достал пачку банкнот, которые были приклеены скотчем к нижней стороне язычка ботинка. Он протянул деньги мне. Я пересчитал их. Там было сто фунтов стерлингов, все в порядке, в хрустящих пяти- и десятифунтовых банкнотах. Банкноты были такими новыми, что я боялся, как бы чернила не стерлись у меня с пальцев.

- Как долго ты планировал, чтобы это продолжалось?

“На самом деле, я подумал, что, живя на пресловутые гроши, я м-мог бы растянуть это до года”.

-Двенадцать месяцев?

- Это обычная продолжительность лунного года.

Я схватил карандаш и начал подсчитывать на обратной стороне конверта, переводя фунты в шиллинги, подсчитывая, сколько ему понадобится на аренду жилья и питание. “В Вене вы можете есть за шесть шиллингов в день, если вы вегетарианец”. Я поднял глаза. “Вы вегетарианка?”

- Теперь да.

“Хорошо. Я прочитал статью в нашей социалистической газете Arbeiter-Zeitung, в которой говорится, что средний человек живет на 2,4 года дольше, если не есть мяса ”.

- В ваш б-бюджет входят сигареты?

“Сколько ты куришь?”

- По пачке в день.

“Не читал ничего, что указывало бы на вред сигарет для здоровья. Но вам все равно придется сократить потребление, чтобы сэкономить пенни”.

“Если я выкуриваю меньше пачки в день, я больше заикаюсь. Вы также забываете о бензине для мотоцикла, если предположить, что мы продолжим использовать его в Вене ”.

“О, мы, конечно, воспользуемся этим. Я попрошу наш комитет по транспорту заплатить за бензин”. Я подсчитал столбцы. “ Думаю, семидесяти пяти фунтов тебе хватит на весь лунный год. Я отсчитал семьдесят пять фунтов и вернул ему.

Он посмотрел на банкноты, потом на меня. - Что ты собираешься делать с остальными двадцатью пятью?

Поздравляю. Вы только что присоединились к Венскому комитету помощи. По случайному совпадению, годовой абонемент для англичан на мотоциклах стоит двадцать пять фунтов.

- Но я приехал сюда, чтобы вступить в Международную организацию помощи борцам революции.

Настал момент приступить к его образованию. “Если ты хочешь работать на благо коммунизма, тебе придется делать это незаметно. Со временем я смогу замолвить за вас словечко в определенных кругах. А пока вы должны сыграть роль наивного молодого английского идеалиста, который приехал помочь беженцам. Австрийская коммунистическая партия вместе с Международной организацией помощи борцам революции были объявлены незаконными Дольфусом и его бандой. Мы, коммунисты, работаем через Комитет помощи, который является легальным. Ваши двадцать пять фунтов помогут четверым или пятерым немецким товарищам, которых вы видели спящими на матрасах во Франции, оказаться в безопасности. Я посмотрел на него. “Могу ли я истолковать ваше молчание как согласие внести этот вклад?”

“Д- а у меня есть выбор?”

Я придвинула свой стул поближе к нему, пока наши колени почти, но не совсем, не соприкоснулись. (Не хотела, чтобы он запаниковал.) “У тебя всегда есть выбор — в этом суть жизни. Выбор. Не делать выбора - это выбор”. Должно быть, я улыбнулся, что я обычно делаю, когда собираюсь сделать предложение, которое не хочу, чтобы подопечный принял. “Ты можешь оставить себе сто фунтов, собрать свой рюкзак и возвращаться в Англию, если не хочешь присоединиться к нам”.

“Я очень счастлив здесь, в Вене, спасибо”.

Товарищи, пришедшие на заседание комитета, были впечатлены, когда я сказал им, что англичанин внес двадцать пять фунтов в Комитет помощи. Профессор из Будапешта, нелегал, который пытался опережать австрийскую полицию на шаг. “Вы вернули ему семьдесят пять?” он спросил меня по-венгерски. - Что, черт возьми, с тобой не так?

Ким посмотрела на меня. - Ты говоришь по-венгерски?

“Я am венгр”, - сказал я ему. “Меня вырастили мои бабушка и дедушка на территории тогдашней Австро-Венгерской империи”.

- Но я слышал, что вы говорите по-немецки.

“Мои бабушка и дедушка отправили меня в гимназию в Вене. С тех пор я здесь. Это их квартира”. Я сказал венгерскому профессору: “Англичанин будет бесценен для нас, когда начнется революция. Со своим мотоциклом, британским паспортом и бледным английским лицом он сможет миновать полицейские контрольно-пропускные пункты. Сегодня мы справились с двумя из них, хулиганы из ополчения Хаймвера Дольфуса даже не обыскали наши рюкзаки ”. Я перевел то, что сказал, на немецкий для товарищей из райкома. Один из них, не сводя глаз с Кима, спросил меня по-немецки: “Как вы можете быть уверены, что он не двойной агент?”

Ким, которая говорила по-немецки так, как англичане говорят на любом другом языке, кроме английского, то есть с дискомфортом, сказала: “Sie k-können nie sicher sein”. Повернувшись ко мне, он спросил по-английски: “Вашим друзьям было бы п-спокойнее, если бы я удалился в свою комнату?”

Венгерский профессор сказал по—венгерски: “Если коротышка, — он имел в виду канцлера Дольфуса, который был известен своей карликоватостью, - хотел шпионить за нами, он не пытался бы проникнуть в окружной комитет, он попытался бы проникнуть в Центральный комитет партии”.

“Вы можете остаться”, - сказал я Киму. Остальным я сказал: “Прямо сейчас он слишком невинен, чтобы быть агентом-одиночкой”.

“Я не уверена, что должна воспринимать это как комплимент”, - заметила Ким.

“Огромное преимущество невинности, - помню, как я сказал ему с многозначительной ухмылкой, - заключается в том, что ее потеря доставляет определенное удовольствие”.

“Наша Литци ведет себя сексуально”, - сказал один из товарищей, студент университета с длинными густыми бакенбардами по имени Дитрих, насмешливым певучим голосом остальным. Все рассмеялись. Кроме меня. Дитрих был одним из моих бывших любовников.

Немного взволнованный, я повернулся к профессору и пригласил его начать лекцию. Сняв очки, потирая переносицу большим и безымянным пальцами, говоря по-немецки еще более несовершенно, чем у Кима, он начал. “Промышленный капитализм покоится на пьедестале теории равновесия, которая утверждает, что процесс производства чего-либо создает ровно столько покупательной способности, чтобы это можно было купить. Великая депрессия и последующее бедствие мирового рабочего класса продемонстрировали, что эта удобная теория равновесия больше не—”

Вскочив на ноги, Дитрих прервал профессора на полуслове. “Ваши марксистские теории мне до смерти надоели”, - заявил он. “Они стали неактуальны. Подъем фашизма сосредоточил внимание многих из нас на вещах, отличных от экономики. Мы должны говорить о том, как помешать Гитлеру аннексировать Австрию...”

Дитрих, в свою очередь, был прерван Сергиусом, семнадцатилетним делегатом от рабочей милиции в окружной комитет. “Посмотри на стаканы с водой из-под крана, которые Литци поставила на низкий столик”, - сказал он. “Стаканы неподвижны, но вода в них дрожит, как будто то, что происходит в этом городе — то, что происходит в Европе, — сотрясает земную кору”.

“Вода дрожит, потому что Дитрих вскочил на ноги”, - сказал один из делегатов от рабочих с тихим смехом.

“Вода дрожит, - помню, я сказал, “ как дрожит земля перед землетрясением. В Вене разразится революция. Есть большая вероятность, что это распространится на весь капиталистический мир”.

Соня, нынешняя подруга Дитрих и единственная женщина в комнате, подняла руку. Ей, как и мне, было чуть за двадцать; в отличие от меня, она была поразительно красива, с высокими скулами и глубоко посаженными угольно-черными глазами, ассоциирующимися с кавказскими горными племенами. Кажется, я припоминаю, что один из ее бабушки и дедушки был узбеком. “Черт возьми, Соня, мы не в университете”, - неприятно огрызнулся Дитрих. “Вы можете говорить, не поднимая руки”.

“Я хочу задать вопрос”, - объявила она.

“Пожалуйста, задай свой вопрос, дорогая девочка”, - сказал венгерский профессор.

Соня наклонилась вперед, ее груди вздулись над австрийской крестьянской блузкой с глубоким вырезом. Ее декольте не ускользнуло от присутствующих вуайеристов. “Я, как вы знаете, представитель Социалистической партии в окружном комитете”, - сказала она. Непривычная выступать публично, она сделала глубокий вдох, прежде чем с яростью ринуться дальше. “Я марксист, но не коммунист. И я задаю вопрос, который задают многие мои товарищи-социалисты: что является большим злом, немецкий фашизм или советский коммунизм?”

Дитрих, который был убежденным коммунистом, закатил глаза, что заставило меня задуматься, о чем они вдвоем говорили в постели. Несколько товарищей из окружной партии, у которых были партийные билеты, с отвращением отвернулись. И тут произошла любопытная вещь. Мой англичанин, который внимательно следил за разговором, переводя взгляд с одного говорившего на другого, как будто он был на теннисном матче загородного клуба, обратился непосредственно к Соне. Вот, насколько я могу это реконструировать, что он сказал: “Когда вы говорите о советском коммунизме, вы, конечно, имеете в виду сталинизм. Я думаю, мы должны различать эти два явления. Брезгливое самодержавие Сталина следует рассматривать в исторической п-перспективе. Кадры, организовавшие восстание Б-большевиков, жили нелегалами в течение многих лет, даже десятилетий, прежде чем революция привела их к власти. Даже тогда их хватка за п-власть была слабой — им приходилось защищать революцию от иностранных захватчиков и их белых русских лакеев в б-жестокой гражданской войне. Это, безусловно, объясняет, в частности, агрессивную роль советской тайной полиции и неприятную чистку партийных рядов в двадцатые годы, объясняет также убежденность Сталина в том, что он окружен врагами и должен устранить их до того, как они устранят его. Преследуя врагов, реальных или воображаемых, Сталин, несомненно, п-исказил коммунизм. Но коммунизм, в отличие от сталинизма, - это совсем другая история. Коммунизм сохранится после Сталина и сталинизма. Отвечая на ваш вопрос: Гитлер, пользующийся лояльностью немецких военных, и фашизм, завладевший воображением немецких масс, явно являются большим злом”.

Покраснев от смущения, Ким быстро взглянула на меня. “Наш англичанин менее невинен, чем мы думали”, - сказал я. “Он правильно ответил на вопрос. Те из нас, кто присягнул на верность делу коммунизма, защищают идеал, а не личность”.

- Вы хотите сказать, - спросила Соня, пристально глядя на англичанина в своем стремлении понять, - что Сталин - меньшее из двух зол?

— Это не совсем...

“Если Гитлер - большее из двух зол, то отсюда следует, что Сталин должен быть меньшим из двух зол”.

“Это сложнее, чем ты предполагаешь....”

“Меньшее из двух зол все еще остается злом?”

“Ты искажаешь смысл моих слов...”

Соня не отпускала. - Вы хотите сказать, что предательство Сталиным коммунизма не отменяет коммунизм?

“Никто ничего не говорил о том, что Сталин предал коммунизм”, - горячо заявила Дитрих. “Есть разница между искажением и предательством. Искажение - это изменение тактического курса. Это подгонка ваших парусов по ветру. Это адаптация к меняющейся реальности, позволяющая достичь стратегической цели, которой является диктатура пролетариата ”.

Сергиус согласился. “Это два шага Ленина вперед, один шаг назад”.

Профессор коснулся лопатки Сони. - Сталин - это коммунизм, дорогое дитя. Какой бы путь он ни выбрал, будьте уверены, это правильный путь ”.

“Со Сталиным или без него, мировая революция неизбежна”, - сказал я. “Бесконечные разговоры об этом на Латшгассе, 9, квартира номер семь, не ускорят ее. Я предлагаю оставить теоретическую часть нашей встречи позади и перейти к практическим вопросам. Кто ”за"?

Все члены окружного комитета, кроме Сони, подняли руки. Видя, что за нее проголосовали в меньшинстве, она нахмурилась на Дитриха, который схватил ее за запястье и поднял его для нее. Остальные рассмеялись.

Дитрих поднял вопрос о приобретении оружия для отрядов рабочей милиции, которые каждую ночь вступали в перестрелки с головорезами из ополчения Дольфуса. Важная партия оружия, спрятанная на одной из барж, курсировавших по Дунаю, который протекал через внешние пригороды Вены, была обнаружена и конфискована полицией ранее на этой неделе. Эта история попала в заголовки правительственных газет. Один из представителей ополчения отметил, что мы испытывали нехватку средств, которые были отчаянно необходимы для закупки оружия за границей. Окружным комитетам было предложено ввести налог для местных торговцев, которых до сих пор просили вносить взносы только добровольно. Мы довольно долго обсуждали этот вопрос, но так и не пришли к консенсусу. Церковный колокол в соседнем квартале начал отбивать час. Мы все сосчитали про себя удары. “Двенадцать”, - объявил Дитрих. Он расправил плечи и потянулся, чтобы потереть Соне затылок. - Двенадцать, - согласилась она, положив руку ему на бедро.

Внезапно я представила, о чем они говорили в постели.

*   *   *

“Давайте совершим революцию”.

“Аааа”. Я могу представить, как Ким прочищает горло, нервный тик, который обычно проявлялся, когда он не совсем знал, что сказать. “Да. Давай”.

И мы это сделали. Мы контрабандой доставили семь советских винтовок Симонова и четыре немецких "Вальтера-41", разобранных на составные части и закопанных под мусором в мусороуборочных машинах, в Шуцбундеры (рабочее ополчение Австрийской социал-демократической партии) в Карл-Марксхоф, один из многоквартирных домов, похожих на крепости. Мы контрабандой перевезли двадцать один немецкий пистолет Бергманна и дюжину советских тульских автоматов Токарева, спрятанных в детской коляске, в импровизированный арсенал, устроенный в подвале угольного склада фабрики игрушек. Мы принесли боеприпасы ко всему этому оружию, по четыре или пять пуль за раз, спрятанных у меня в лифчике. Мы поставляли порох, завернутый в маленькие пакетики из васильковой бумаги, на подпольный завод по производству боеприпасов, который рабочие устроили на верхнем этаже многоквартирного дома. Мы пронесли рюкзаки, набитые листовками, спрятанными под гигиеническими салфетками Хартманна, мимо контрольно-пропускных пунктов, и Ким покраснел чуть краснее, чем подросток-фашист-ополченец, который размахивал салфеткой и кричал своим товарищам: “Смотрите, что я нашел!” Неся коробки с надписью "Австрийское детское питание", мы доставили медикаменты в один из импровизированных лазаретов в крупных жилых комплексах для рабочих. В первые дни Ким был сбит с толку всем этим: встревоженными лицами женщин и мужчин, которые распаковывали привезенное нами оружие, подготовкой к насилию на импровизированных фабриках, тесными и душными подвалами, где собрания затягивались до раннего утра. Были случаи, когда нас приглашали проголосовать, и никто не мог вспомнить, за что мы голосовали. Шаткие от недосыпа, мы часто возвращались в мою квартиру, когда Вена впитывала первые лучи солнца, как сухая губка.

Буду откровенен: по мере того, как проходили дни, я поймал себя на том, что с растущим нетерпением жду, когда Ким сделает первый шаг, как обычно делают мужчины, когда хотят от женщины большего, чем просто разговор. Для начала тыльной стороной ладони небрежно исследуйте верхнюю часть позвоночника, чтобы убедиться, что на вас надет бюстгальтер. Всегда полезно массировать лопатки. Соприкосновение бедер, когда вы втиснуты в кабинку кафе, неизменно выводит отношения на новый уровень. Поцелуй в щеку, который, пролетев мимо цели, как выпущенная стрела, задевает уголок ваших губ, несомненно, следует рассматривать как намек на грядущую близость. Прикосновение ладони к твоему животу, в непосредственной близости от изгиба груди, может быть только печатью заключенной сделки. При обычных обстоятельствах все, что остается решить, - это место проведения: его постель или твоя. Но от моего англичанина - ничего. Ноль. Он предлагал мне сигарету (он курил эти ужасные французские Gauloises Bleues) и даже подносил огонек спички к концу, пока я затягивалась, или брал одну из моих (новомодный чешский картонный фильтр), даже не соприкасая кончиков наших пальцев. Со временем я понял, что мне придется отвести эту конкретную лошадь к водопою и напоить ее, если я надеюсь утолить свою жажду.

“Позволь мне спросить тебя кое о чем”, - выпалила я вечером на десятый день его пребывания в моей квартире. “Ты...”

“Я - это что?”

“Ты что...” Я поморщился и выплюнул это. “Странный?”

Мы выбрасывали пепельницы, переполненные окурками, в мусорное ведро после ночного заседания районного комитета. Ким пристально посмотрела на меня. Мне показалось, что я заметила румянец на его английских щеках.

-Странный в смысле гомосексуалист?

Я слабо кивнул.

- Что м-м-м-заставляет тебя спрашивать?

Я села на диван рядом с ним, наши бедра соприкоснулись. “ Ты находишь меня привлекательной? Я привлекаю тебя?”

“Я нахожу тебя … чрезвычайно возбуждающим т-тракт”.

- Ну ичто дальше?

-Что“Ну”?

- Мне нужно нарисовать вам схему?

- Вообще-то, я н-н- набрался смелости спросить тебя, не могли бы мы м-м-м—м-могли бы...

“Ради Бога, Ким, тебе не нужно спрашивать!”

“Аааа”.

В этот момент он сделал то, на что был способен — схватился за складку юбки у меня над коленом, как будто предъявлял права на ткань и тело под ней. “Ты должна понять, парни вроде меня боятся ухаживать за такими б-красивыми девушками, как ты”.

- Чего ты боишься? - спросил я.

- Мы боимся, что вы скажете “нет", что п-подорвет то маленькое п-эго, которое у нас есть. Он прочистил горло. “Мы боимся, что вы скажете ”да", а мы не окажемся на высоте положения, что также п-подорвет то маленькое п-эго, которое у нас есть".

- Я тоже боюсь, - прошептала я.

“ Чего бы ты, черт возьми, боялась? Ты могла бы заполучить любого мужчину одним щелчком пальцев.

“ Я боюсь, что щелкну пальцами, и никто не услышит. Я боюсь, что дождь прилипнет к моей груди, и никто этого не заметит”.

- Я заметил, - просто сказал он.

“Это для начала. Что касается того, что я не соответствую случаю, я однажды была замужем, и у меня есть опыт, помогающий мужчинам соответствовать случаю”.

- В твоих устах это звучит так механически.

“Здесь задействована определенная механика. Женщина, которая не стесняется пользоваться руками и ртом, может заставить любого мужчину оказаться на высоте положения ”.

Он пропустил ткань моего платья сквозь пальцы, как мусульманин перебирает четки. Я медленно раздвинула бедра, чтобы он понял, что его пригласили войти. - Щекотно, - пробормотала я с ободряющей улыбкой.

Его губы дрожали, когда мы целовались — это было почти так, как если бы он заикался. Затем он сказал нечто весьма запоминающееся, и мне запомнилось, что ему удалось произнести это без малейшего следа заикания. “Если мы займемся сексом, зная меня, я обязан отнестись к этому серьезно”.

“ Зная себя, я не обязан этого делать. ” Я пожалел об этих словах в тот момент, когда они слетели с моих губ. Что, я полагаю, объясняет, почему я быстро добавила: “Кто может сказать, что я не сделаю для тебя исключение?”

*   *   *

В детстве я предполагал, что у каждого есть контролер. В моем случае это был мой дедушка по материнской линии, Израэль Кольманн. Я сбился со счета, сколько восхитительных летних каникул я провел в его загородном поместье в Керкашенмиклоше, венгерской деревне, расположенной в нескольких минутах ходьбы от границы с Хорватией. Дедушка был единственным евреем-землевладельцем в округе, но если в венгерском воздухе и витал антисемитизм, то я был слишком молод и слишком беззаботен, чтобы уловить его запах. Когда я вспоминаю те летние месяцы, я вспоминаю, как прыгал на скакалке по длинной, обсаженной тополями, посыпанной гравием аллее, которая вела к поместью дедушки; я помню, как целыми днями прятался с остальными членами семьи и слугами в темных подвалах, когда красные, а позже белые грабили сельскую местность в ужасные годы гражданской войны, последовавшей за большевистской революцией; я помню, как плавал со своими двоюродными братьями-мужчинами в Керке, реке, давшей название деревне. Это было до того, как у меня появилась грудь, я была совершенно обнажена и была так же очарована их гениталиями, как и они отсутствием чего-либо примечательного у меня между ног. Мой контролер, то есть мой дедушка, должно быть, узнал о плавании обнаженным, потому что однажды я вернулся домой и обнаружил на своей кровати купальный костюм. Когда я после этого ходила купаться с мальчиками, я надевала его.

Иногда.

Будучи воспитан контролером, я счел совершенно нормальным, когда меня завербовал Московский центр, отчитываться перед контролером. Первый назвал себя Дмитрием. У него была теория, что женщину-агента лучше всего допрашивать в постели, поэтому я обычно шептала ему на ухо, когда он занимался со мной любовью, пока на граммофоне громко играл американский джаз, на случай, если в комнате были спрятаны микрофоны. Я рассказал ему, кого я видел разговаривающим с кем, я описал настроения в жилых домах рабочих, я кратко изложил то, что обсуждалось на районных собраниях, я предположил, кто из товарищей может быть достаточно просоветски настроен, чтобы быть завербованным Московским центром в качестве агента. Однажды я явился на свой полугодовой отчет и обнаружил, что Дмитрия вызвали обратно в Москву так внезапно, что он оставил свою драгоценную коллекцию американского джаза, что в то время показалось мне странным, хотя я сложил два и два только годы спустя, когда прочитал о чистке в рядах НКВД.

Его сменщик, тучный мужчина лет пятидесяти с пучками волос, прилипших к шершавой коже головы, велел мне называть его Борисом. Он носил монокль в глазнице здорового глаза, другой глаз был заменен стеклянным после того, как граната взорвалась у него перед лицом во время завоевания генералом Фрунзе советского города, который теперь носит имя генерала. Засунув большой палец под подтяжку, Борис попыхивал сигарой; время от времени он взмахивал рукой, чтобы создать в дыму иллюминатор, и подолгу разглядывал мое тело здоровым глазом. Я распрямлял и перекрещивал ноги, думая, что самое меньшее, что я мог бы сделать для героя Красной Армии, - это наградить его мимолетным взглядом на бедро. В конце концов он терял интерес к моим бедрам, иллюминатор в дыму закрывался, и он отчитывал меня сквозь дым.

За две недели до того, как мой англичанин появился в Вене, Бориса тоже внезапно вызвали обратно в Москву; он уехал так поспешно, что оставил жену и сына, которые тут же уехали в Италию, и о них больше никто не слышал.

Третий контролер, которого я обнаружил ожидающим меня на конспиративной квартире на Юденплац, маленькой площади в центре первого венского еврейского гетто в конце переулка к северу от Шульхофа, была, к моему удивлению, женщиной, что подтверждало мою догадку о том, что женщины в Советских Социалистических Республиках считаются равными мужчинам и, следовательно, могут занимать важные должности. В зависимости от времени суток и яркости света, проникавшего через единственное окно, на вид ей было чуть за сорок или за пятьдесят. Ее волосы были собраны на затылке в тугой узел, тонкие губы (без следа помады) выглядели так, словно на них никогда не было улыбки, глаза были настолько прикрыты тяжелыми веками, что я не мог разобрать их цвет. Она велела мне называть ее Арнольдом.

“Но это мужское имя”, - сказал я.

“ Именно. Таким образом, если ты будешь достаточно неосторожна, чтобы сослаться на меня, все подумают, что твой контролер - мужчина. Она обмакнула кончик пера в маленькую баночку с чернилами и выжидающе посмотрела на меня. Я начал говорить по-немецки, но она помахала указательным пальцем, как это делал мой дедушка, когда сердился на меня. “Сегодня мы будем говорить по-английски, чтобы мой коллега мог следить за разговором”, - сказал Арнольд.

Оглядев комнату, я смог разглядеть высокого худощавого товарища, сидевшего в углу в такой тени, что черты его лица были едва различимы. На нем был темный костюм и галстук. Очевидно, он был заядлым курильщиком, потому что несколько раз я замечал, как он прикуривал сигарету от горящего конца той, которая была выкурена до окурка. Угли тлели в полумраке каждый раз, когда он затягивался сигаретой, создавая ровно столько света, чтобы можно было разглядеть треугольные усы на его верхней губе.

“ Ты не собираешься нас представить? - Спросил я Арнольда.

“ Он знает, кто ты. Тебе незачем знать, кто он.

Нервно рассмеявшись, я пробормотал что-то о том, что она была не очень вежлива.

“Вежливость - удел капитанов промышленности, эксплуатирующих пролетарские классы. Перейдем к текущему делу. Ваш отчет”.

Я пустился в рассказ о своей недавней деятельности: контрабанде огнестрельного оружия в жилые дома рабочих и пороха на военные заводы.

“Если начнется гражданская война и жилищные проекты подвергнутся нападению, - спросил мой контролер, - как по-вашему, как долго рабочие смогут продержаться против ополченцев хеймвера Дольфуса?”

“У рабочих ополченцев есть небольшое количество винтовок и пистолетов, возможно, по одному огнестрельному оружию на каждые двадцать рабочих. У них не так много боеприпасов к тому оружию, которое у них есть, что-то около четырех-пяти патронов на оружие. Они окажутся в крайне невыгодном положении в решающем сражении с хеймвером”.

“Опишите настроение в крупных жилищных проектах”.

“Настроение революционное. Искра может разжечь восстание. С тех пор как Дольфусс распустил парламент, он правит, как любой тиранический диктатор, по указу. Он уже объявил Коммунистическую партию вне закона. Если он объявит вне закона социал-демократов, которые все еще контролируют венский городской совет, это будет последней каплей. Разразится буря протестов. Перерастут ли протесты в насилие, будет зависеть, на мой взгляд, от того, как отреагируют Дольфусс и его головорезы из ополчения”.

- Мне сказали, что вы сдали свободную комнату англичанину.

Я нащупала в сумочке сигарету и коробок спичек, прикурила и затянулась, чтобы успокоить нервы. Был ли я в ссоре с Московским центром за то, что ввел англичанина в круг своих друзей без разрешения моего контролера? “Он появился у моей двери”, - объяснил я. - Британский коммунист поручился за него, товарищи из “Роте Хильфе” дали ему мой адрес.

- Как его зовут? - спросил я.

- Вы наверняка знаете его имя, если знаете, что он снимает у меня комнату для гостей.

- Как его зовут? - спросил я.

“ Гарольд Филби. Друзья зовут его Ким.

До меня донесся хриплый голос мужчины, сидевшего в тени на другом конце комнаты. - Ты с ним спишь?

Я взглянул на него. Тонкая струйка дыма от его сигареты поднималась к потолку. - Да.

Мой контролер спросил: “Что вы можете рассказать нам о его политической ориентации?”

“Он считает себя марксистом и социалистом и признает, что его привлекает коммунизм. В любом случае он враг Гитлера и поклонник Советского Союза, который он считает оплотом против распространения фашизма. Мысленным взором он видит себя пехотинцем, стоящим на этом бастионе здесь, в Вене, работающим над тем, чтобы помешать Дольфусу в краткосрочной перспективе, помешать Гитлеру в конечном итоге аннексировать Австрию ”.

- Его семья придерживается левых взглядов?

“Из того, что я смог собрать, я бы предположил обратное. Его отец, Гарри Сент-Джон Филби, в некотором роде небольшая знаменитость в Англии. Ким сказал мне, что он был членом одной из британских экспедиционных армий, которые изгнали турок-османов из Аравии. С тех пор он считает себя арабистом — он самостоятельно выучил арабский, принял ислам и уехал жить в Джидду, где ведет скромный бизнес по импорту автомобилей Ford Motor. Если отец Кима вообще придерживается политических взглядов, они, несомненно, должны отражать его корни в истеблишменте ”.

- Тогда чем же объясняется то, что его сын марксист и социалист?

“ Конечно, я только предполагаю, но частично это можно объяснить как бунт против властного отца, а также бунт против удушающего социального класса, в котором он вырос. Он часто говорит об огромной безработице в Англии после Первой мировой войны и Великой депрессии, о том, что якобы социалистическое правительство Рамзи Макдональда ничего не сделало, чтобы исправить это. Мировоззрение Кима, похоже, сформировалось во время его учебы в Кембриджском университете, где все его ближайшие друзья были левыми. Некоторые из них работали в угольных шахтах, прежде чем получить стипендии в университете. Сам Ким вступил в Кембриджское социалистическое общество. Я не знаю, была ли в Кембридже коммунистическая ячейка; я не знаю, если предположить, что ячейка существовала, стал ли он членом. Но нет абсолютно никаких сомнений в решимости Кима принять участие в борьбе против Гитлера и фашизма”.

“Время от времени вы официально рекомендуете австрийских или венгерских товарищей в качестве потенциальных новобранцев для Московского центра. Не могли бы вы порекомендовать своего английского соседа по комнате?”

“Интеллектуально и эмоционально нет никаких сомнений в том, на чьей он стороне. Поскольку он только что окончил университет, у него было мало практического опыта в организации ячеек, в методах пропаганды и совсем никакого в подпольной жизни. Но я могу сказать, что он обладает живостью ума...

Мужчина, сидевший в тени, прервал его. “Что это значит, гибкость ума?”

“Он быстро учится”, - сказал я.

Я услышал, как человек в тени тихо рассмеялся. “Те из нас, кто все еще среди живых, быстро учатся”.

Мой контролер взглянул на напоминания, которые она нацарапала чернилами на ладони. (Я мысленно отметил этот прием — это был хороший способ скрыть напоминания, поскольку они смывались водой с мылом.) “Если бы мы решили завербовать вашего англичанина, - спросила она, - как вы думаете, как бы он отреагировал?”

“ Ким? Ну, он был бы польщен. Он был бы в восторге.

- Сможет ли он сохранить свою вербовку в секрете от своей семьи и кембриджских друзей?

- Он бы сгорал от желания рассказать мне. Но ответ на твой вопрос - да, я верю, что он способен хранить тайну в секрете”.

- По вашему мнению, он был бы более полезен как пехотинец, охраняющий крепостные стены, как вы выразились, или как агент, действующий тайно?

- Я делаю и то, и другое.

У человека в тени было чувство юмора. “В ее словах есть смысл”, - сказал он с легким смешком.

У моего контролера не было чувства юмора. “Мы не набираем очки”, - сказал Арнольд с явным раздражением. “Мы закладываем фундамент для мировой революции”.

“Я совершенно согласен”, - заметил мужчина в другом конце комнаты. “Мировая революция - наша цель. Но сначала мы должны завербовать активистов, которые могут помочь нам искоренить фашизм в сердце Европы, — товарищей, готовых рисковать своими жизнями, занимаясь контрабандой оружия, донося на правительства и их ополченцев”.

Мой контролер повернулся ко мне. “По вашему мнению, способен ли ваш мистер Филби вести двойную жизнь?”

“Он, безусловно, способен разделять свою жизнь на части. Я видел, как он убеждал приятелей-англичан на террасе кафе "Херенхофф", что приехал в Вену, чтобы осмотреть достопримечательности и попробовать шницель. Конечно, его нужно было бы ввести в курс дела. Он был довольно невинным, даже наивным, когда приехал в Вену. С тех пор он повзрослел ”.

- Без сомнения, благодаря вам.

- Я не отрицаю, что сыграл определенную роль в его взрослении.

- Чему ты его научил? - спросил я.

“Говорить по-немецки более грамотно”.

Человек из тени повторил вопрос. - Чему ты его научил? - спросил я.

“Я научил его...”

“Товарищ Фридман, - сказал мужчина, - мы рассчитываем, что вы ответите на наши вопросы без колебаний. Сбор разведданных имеет много общего со сборкой головоломки. Информация, которую вы нам предоставляете, может помочь нам заполнить пробелы в головоломке ”.

“Я научил его любить женщину. У него не было опыта в этом вопросе. Я научил его, как вести себя с полицией, если его собираются арестовать: говорить правду как можно чаще, держаться как можно ближе к правде, когда приходится лгать. Я научил его кое-чему из того, чему научили меня мои предыдущие контролеры: как убедиться, что за вами не следят, как ускользнуть, если за вами следят, как изготовить невидимые чернила с помощью мочи и писать сообщения между строк настоящего письма, как легко изменить свою внешность. Я сам меняю цвет волос раз или два в месяц. Я также научил его простым кодам замены слов, которые можно использовать для общения с людьми на улице, если его арестуют ”.

- Примеры, пожалуйста.

“Я научил его, что прислать мне зубную щетку и зубной порошок означает , что я дал им вымышленные имена и фальшивые адреса. Сообщение ”Пришлите мне кусок мыла" означает , что я был вынужден назвать им настоящие имена и адреса."

“Могу ли я сказать, товарищ Фридман, - заметил человек в тени, - что Московский центр доволен вашей работой”.

Признаю, его слова пронзили мое тело подобно оргазму. Кончики моих пальцев покалывало от удовольствия. Я почти потеряла дар речи от благодарности. - Я благодарю вас, - сумела пробормотать я.

*   *   *

Мы впервые поссорились, мой англичанин и я, в нашу сотую годовщину — сто дней с тех пор, как мы встретились, девяносто с тех пор, как мы начали спать в одной постели. Из того первого боя я узнал о нем больше, чем из предшествовавшего ему девяностодевятидневного перемирия. Все началось с того, что я заметил с предельной небрежностью: “Я видел, как ты смотрел на Соню во время сегодняшней встречи”. Мы добрались до моей квартиры, продуваемые ветром после поездки на мотоцикле через Вену. “Не то чтобы это имело значение, - быстро добавил я, - но ты раздевал ее глазами, хотя, должен сказать, когда она наклоняется вперед, раздеваться особо не приходится”.

“ Очевидно, это важно, иначе вы бы не упомянули об этом. Ким пожала плечами. “ Опознать преступление? Она очень п-п-хорошенькая.

Я швырнула его слова обратно ему в лицо. - “Если мы займемся сексом, я обязан отнестись к этому серьезно”.

- Но я действительно серьезно отношусь к нашим отношениям.

“А что случилось с моногамией?”

-Мы не м-м-женаты.

— Мы спим вместе каждую ночь, что, пока это длится, примерно то же самое, что быть... — тут я допустил ошибку, подражая ему, -... м-м-женатым.

Он отреагировал так, как бык реагирует на плащ—образно говоря, он ударил копытом по земле и бросился в атаку. Я никогда не видел его таким разъяренным. “Ты порешь дохлую лошадь, Литци. Я фантазирую о Соне, когда она наклоняется вперед, и я мельком вижу ее большие груди. Каждый би-парень за столом фантазирует о ней. Вот почему она наклоняется вперед. Я фантазировал о тебе, когда дождь п-прилепил твою окровавленную рубашку к твоему окровавленному б-телу.

Я тоже был в мрачном настроении — до появления Сони все мальчики за столом фантазировали обо мне. Поэтому я выпорол мертвую лошадь, оказавшуюся под рукой. “В конце концов, вы, мужчины, все одинаковы”, - сказал я. “Любой человек —любое тело, — вызывающее эрекцию, становится объектом фантазии. Скажи мне кое-что, Ким, где кончается фантазия и начинается реальность? Иными словами: заканчивается ли когда-нибудь фантазия и начинается ли реальность?”

“ Зависит от ситуации. В каждой ситуации, сексуальной или иной, есть немного и того, и другого, я полагаю.

“То есть ты хочешь сказать, что каждый раз, когда у тебя возникает эрекция, ты реагируешь на частичку реальности и капельку фантазии?”

“ Мне кажется, ты страдаешь от зависти к эрекции. Он с отвращением покачал головой. “Женщины так б-чертовски несправедливы”.

“ Насколько несправедливо? Почему несправедливо?

“Послушайте, в гетеросексуальной паре именно самец данного вида должен обеспечивать эрекцию, если речь идет о сексе. Все, что вам, девочки, нужно сделать, это раздвинуть свои б-б-чертовы ноги. Если ваши губы не смазаны желанием, мы можем исправить это слюной ”.

- Ты определенно далеко продвинулся в вопросе секса.

- Всем этим я обязан тебе.

“Отвали, Ким”.

“ Да. Я съебал из Кембриджа. Я съебал из Англии. Я съебал от своего святого отца, хотя, если подумать, именно он предложил Австрию как место, куда можно съебать. Я оказался в Вене. Я оказался в твоей квартире. Я оказался в твоей б-чертовой б-постели. Я тоже свалю отсюда, если меня это устраивает.

Я швырял одежду на пол, стаскивая ее с себя. “Ради Бога, почему мы несправедливы? Где мы ошибаемся?”

Ким прошлась по комнате, собирая мою одежду и вешая ее на спинку стула. “В конце концов, ” сказал он, - ты обижаешься на нашу эрекцию, потому что, если мы можем получить ее с тобой, мы можем получить ее с любым, кто нам понравится. Не по нашей вине мы п-вызываем исправную эрекцию, когда нас привлекает в-тело рассматриваемой женщины. Нет влечения - нет эрекции. Даже при всем вашем опыте механика, нет влечения - нет эрекции. Женщины ненавидят простую истину: мужчины могут ценить ваш интеллект, или ваше обаяние, или вашу стряпню, или вашу п-политическую смелость, или ваш юмор, но у нас не может возникнуть эрекции, если мы не оценим ваше п-чертово п-тело. Я мог бы оказаться в б-постели с как ее там — заведующей философским факультетом университета...”

“ Ты даже не можешь вспомнить ее имени, как ты мог найти дорогу к ее постели. Это фрау Фоггель.

Его голос стал хриплым, и он принялся мерить шагами спальню, размахивая сигаретой, которую забыл зажечь. “ Фрау Фоггель, да, верно. Я мог бы быть в п-постели с жирной коровой фрау Фоггель, болтая о легендарном безбрачии Иммануила Канта, о чем мы говорили после концерта на прошлой неделе, но у меня не было бы эрекции, даже если бы от этого зависела моя чертова жизнь ”.

- Ближе к делу.

“Суть в том, что мои фантазии о Соне следует рассматривать как признак сексуального здоровья. Это как — как делать чертовы отжимания или бегать чертовы круги. Чтобы оставаться в форме, поддерживать гребаное либидо в тонусе, мужчинам нужно фантазировать. Послушай, Литци, у женщин есть это огромное преимущество. Ты можешь заниматься любовью с толстым мужчиной за шестьдесят, у которого маленький член, большой счет в банке и годовой доход, который может поддерживать тебя в том стиле, к которому ты хотела бы привыкнуть, независимо от того, привлекателен он тебе или нет.”

Фурункул был проколот. Ему понадобилось три спички, прежде чем ему удалось зажечь сигарету, подрагивающую у него во рту. Я видела, как дрожала его рука, когда он дотушил сигарету до конца. Курение приглушило его гнев. Устраиваясь на кровати, он заметил, что я опираюсь на подушки. Обнаженная. “Что все это значило?” спросил он.

- Что-то подсказывает мне, что речь шла о твоем отце.

Он подумал об этом. “Извини, что я поостерегся. Мой святой отец совершил ошибку, взяв в законные жены ту, кто думала о браке как о позолоченной клетке. Разговоры о том, что женщины несправедливы, будь у нее хоть малейший шанс, она бы заперлась с мужем и выбросила ключ. Это было так чертовски викториански. Ее представление о счастье имело что-то общее с перестановкой шезлонгов на палубе "Титаника". Она ненавидела все, что любил мой отец — бесконечный пустой квартал Аравии, лагеря бедуинов у черта на куличках, лепешки, выпекаемые в печи из песка, вонь людей, у которых не хватает воды, чтобы тратить ее впустую на стирку, колодцы, где верблюды получают первое, а парни, которые на них ездят, - второе. О, Дора раз или два окунула большой палец ноги в пустыню, присоединившись к Сент-Джону, когда он выпустил немного воздуха из шин своего "Форда-универсала" и направился по песчаным дорожкам к горизонту, который почему-то оставался недосягаемым. Вот что такое горизонты, не так ли? Заманивать вас в п-места, до которых вы не можете добраться, дразнить вас недостижимым. Ах, у моего святого отца есть свои недостатки — у кого из нас их нет? — но он ценит б-красоту во всех ее проявлениях: закаты в пустыне, ослепляющие песчаные бури, женщин в вуалях с загадочными глазами, шелк ручной работы, облегающий женское б-тело, пробуждающий фантазии о теле, к которому прилипает шелк, Б-воины-бедуины, мчащиеся на верблюдах к оазису. Однажды святой Иоанн наткнулся на бедуина, мчавшегося на верблюде в оазис — им оказался ваххабитский правитель Неджда в Центральной Аравии по имени Абд аль-Азиз ибн Сауд. Я действительно познакомился с парнем би, ростом шесть футов, который принимает гостей с королевским гостеприимством. Моя палатка - это что-то вроде твоей палатки, за исключением того, что когда он это говорит, он это имеет в виду. Святой Иоанн однажды сказал мне, что ибн Сауд был величайшим арабом со времен пророка Мухаммеда. Заметьте, это мало что говорит о других арабах, но какого черта. Когда турок изгнали из Багдада, отец убедил Министерство иностранных дел посадить своего п-приятеля на трон выдуманного образования под названием Саудовская Аравия — этот п-ублюдок был так благодарен, что наградил Сент-Джона женой-арабкой, от которой, как я ожидаю, в не столь отдаленном будущем у меня появятся сводные братья и сестры. Поскольку мой отец принял ислам, он может по закону иметь еще двух жен. Почему бы и нет? Четыре мне кажется вполне разумным числом. Пока мой святой отец слоняется по Ближнему Востоку, пытаясь достичь горизонтов, которые от него ускользают, мама дома, в Лондоне, спасибо тебе, ухаживает за чайными розами в своей позолоченной клетке ”.

“ Это то, что привело тебя в Вену, Ким? Пытаешься достичь горизонта, которого не мог достичь твой отец?

Пока он обдумывал это, я сказала: “Ну, я не рассматриваю наши отношения как клетку, позолоченную или какую-то еще. Я определенно не испытываю двойственных чувств по поводу твоей эрекции. И ты можешь смотреть на блузку Сони, пока не посинеешь ”.

*   *   *

Каждый день приносил свою порцию слухов: друг Дитриха, работавший на пограничном таможенном посту, сообщил, что гитлеровские штурмовики пересекли Баварские Альпы и идут маршем на Линц (ложь); женщина, доставлявшая яйца шеф-повару, готовившему для Дольфуса, слышала, что он рассчитывает на Муссолини в Италии, чтобы предотвратить возможную немецкую аннексию Австрии (правда); мой советский контролер узнал из безупречного источника, что социалистическое рабочее ополчение было тайно мобилизовано с приказом свергнуть Дольфуса и создать Австрийскую Социалистическую Республику (ложь). . “Держи ухо востро”, - проинструктировал меня Арнольд. “Дай мне знать, если что-нибудь услышишь”.

Все, что я слышал, - это падающий снег, заглушающий шум уличного движения под моим окном. Если достаточно сильно сконцентрироваться на снежинках, плывущих в желтом свете новых электрических уличных фонарей, то казалось, что ты поднимаешься сквозь снег в ночное небо. И затем, зловещим февральским вечером, вода из-под крана в стаканах перестала дрожать. Мы с Ким обменялись взглядами. (Когда мы много позже сравнили свои наблюдения, то обнаружили, что оба думали об одном и том же: что земля, возможно, каким-то образом перестала вращаться вокруг своей оси.) Примерно в тот момент, когда мы заметили неподвижность воды в стаканах, весь свет в квартире, а также коротковолновое радио, настроенное на иностранную службу Би-би-си, погасли. Ким подошла к окну и оглядела улицу. “ В этом квартале н- нет электричества, ” тихо сказал он. - Даже уличные фонари п-погасли.

- Как ты думаешь, что это значит?

“Это м-означает, что генераторы перестали вырабатывать электричество”.

Здесь я должен сказать, что отключение электричества было правилом в Вене, а не исключением, и у нас были наготове свечи. Я зажег несколько. Когда зазвонил телефон, Ким сказал: “Я возьму трубку”. Он поднес трубку к уху и прислушался. “Woher wissen Sie, dass?” he demanded.

- Откуда кто знает что? - Нетерпеливо спросил я.

“Это Дитрих”, - сказала мне Ким. “Он говорит, что в Карл-Марксхофе отключилось электричество. Он говорит, что банды Дольфуса из Хаймвера натягивают колючую проволоку поперек улиц, ведущих к жилым домам рабочих.

“Революция началась”, - прошептал я, задыхаясь. “Рабочие восстанут и сметут капиталистов и фашистов. Вена станет второй Парижской коммуной. Это мое свидание с историей”.

Ким, более уравновешенный, чем я, сказал: “Парижская коммуна была разгромлена за шесть недель. Если это действительно революция, рабочие в Вене не будет длиться шесть д-дней—Heimwehr толпа вооруженных до зубов, наш Schutzbund товарищи вернется в обитель б-блоков, но я не понимаю, как они могут продержаться очень долго.”

Я позвонила по номеру телефона, который мой диспетчер заставил меня запомнить. Ответила женщина и сказала: “Если вы звоните за розами, то зимой мы их не доставляем”. Я сказал: “Но у нас уже двенадцать февраля — зима почти закончилась”. Обменявшись парольными фразами, мой диспетчер сказал: “Доложите”. Я рассказал ей об отключении электричества, о колючей проволоке.

- И это все? - спросил я

“ Разве этого недостаточно? - Потребовал я ответа.

Телефонная линия оборвалась у меня в ухе.

“Что все это значило?” Спросила Ким.

- Я составляю отчеты, - объяснил я.

- Кому? - спросил я.

“Женщине с мужским именем, которая не доставляет розы зимой”.

У Ким возникла блестящая идея позвонить Эрику Гедье, корреспонденту, который освещал Австрию для Daily Telegraph. Он был постоянным посетителем кафе "Херенхофф", так мы с ним и познакомились. “Кажется, в городе отключили электричество”, - сказал он Гедье. “Есть идеи, что случилось?”

Я видел, как Ким закрыл глаза, прижимая телефон к уху. “ Итак, п- началось, - пробормотал он. Он прислушался на мгновение. “Не знаю, что мы будем делать. Я полагаю, мы будем ждать инструкций”.

Повесив трубку, он повернулся ко мне. “Люди из Дольфуса распространяют эту чушь о вооруженном восстании шуцбундеров. Гедье говорит, что это п-провокация — Дольфусс использует это так же, как Гитлер использовал поджог Рейхстага — для чистки социалистов и коммунистов. Ваш короткий счет привел к б-запрету Социал-демократической партии и объявлению маршала ло. Его солдаты заняли штаб-квартиру социал-демократов в Линце и начали расстреливать многоквартирные дома в городе. Рабочие электростанции здесь, в Вене, объявили забастовку в п-знак протеста. Армия вводит в Вену гаубицы, чтобы атаковать многоквартирные дома ”.

Телефон зазвонил снова. Мне показалось, или звонок стал пронзительнее, а интервал между звонками стал короче? Я сорвал трубку с рычага прежде, чем Ким успела дотянуться до нее. Это был Дитрих. Он кричал, чтобы его услышали сквозь царивший на заднем плане бедлам. “Мы немедленно отправляемся”, - крикнула я в ответ, пораженная собственным голосом, который, казалось, эхом разнесся по квартире.

“ Почему ты кричишь? - Спросила Ким, когда я повесил трубку.

“Потому что Дитрих кричал”, - сказал я. Помню, в своем волнении я подумал, что это совершенно рациональное объяснение. - Он говорит, что мы должны встретиться с ним в “Херенхоффе” и ждать распоряжений.

Мы натянули галоши и пальто и поспешили вниз. Я хотела, чтобы мы воспользовались мотоциклом Кима, но он сказал, что это привлечет слишком много внимания, поэтому мы пошли пешком. Шагая по падающему снегу, когда хлопья таяли на коже моего лица и заглушали наши шаги по тротуару, трудно было представить, что Вена находится на грани гражданской войны. В "Херенхоффе" было полно клиентов, которые, втиснувшись на скамейки, читали газеты при свечах. Другие что-то кричали во всю глотку людям, сидевшим непосредственно через стол от них. (Я всегда представлял, что люди будут шептаться во время гражданского восстания. Когда я упомянул об этом Киму, он действительно расхохотался. Это был последний раз, когда он смеялся за несколько недель. Смех, похоже, стал первой жертвой маленькой войны Дольфуса.) Официанты в черных костюмах Spencers сновали между столиками, держа подносы с кружками пива на ладонях высоко над головой. Дитрих удалось занять два места за крошечным столиком в конце зала, рядом с туалетами. “Где Соня?” - Крикнул я.

“Она помогает возводить баррикады на улицах вокруг многоквартирных домов Карл-Марксхоф со своими друзьями-социал-демократами, которые сомневаются в том, что Сталин представляет большую угрозу, чем Гитлер, что Гитлер представляет большую угрозу, чем Дольфусс. Послушай, Литци, лидер нашей ячейки приказал нам установить пулеметный пост на крыше университета недалеко от Рингштрассе. ” Дитрих посмотрел на Кима. - Добро пожаловать к нам, Филби.

Мой англичанин ни секунды не колебался. “Конечно, я присоединюсь к вам”, - крикнул он. “П- ставит меня на моего святого отца. Моя первая революция, а мне всего двадцать два. Ему не удавалось изгнать турок из Месопотамии, пока ему не исполнилось тридцать.

“Сейчас придет Серджиус, чтобы отдать нам ключ от угольного склада, в котором спрятаны оружие и боеприпасы”, - сказал Дитрих.

“ Верно. Кто-нибудь из вас умеет обращаться с автоматом?

Мы с Дитрихом избегали смотреть друг другу в глаза. “Это несложно”, - сказал Дитрих. “Один из нас попадет в пояс с пулями. Второй нажмет на спусковой крючок. Третий намочит мешковину, обернутую вокруг ствола, чтобы она остыла.

“Вы, должно быть, научились этому из-за Полного затишья на Западном фронте”,- заметил Ким. Он достал из маленькой жестянки таблетку от несварения желудка и отправил ее в рот.

“Я научился этому в полевом лагере, где коммунистические инструкторы показывали нам, как пользоваться огнестрельным оружием”, - сказал Дитрих.

Нити накаливания в электрических лампочках над головой замигали, затем снова погасли, прежде чем включиться в полную силу. Разговоры в кафе стихли, и мы все уставились на светильники, затаив дыхание, ожидая увидеть, останется ли свет включенным. Они включились. Ким пожала плечами. “Кормление пулями звучит как то, что я могу сделать”, - сказал он обычным разговорным тоном.

Толстый венский джентльмен за соседним столиком сказал: “Сейчас не время шутить насчет пуль, молодой человек”.

Внезапно расчувствовавшись, Дитрих потянулась через стол, чтобы пожать руку Ким. “Я считаю тебя одним из нас, Филби”, - объявил он.

К тому времени, когда появился Серджиус, каждый из нас выпивал по третьей чашке кофе. Запыхавшись, со слезящимися от уличного холода глазами, Серджиус вскарабкался на стул и попытался привлечь внимание одного из официантов.

“ У тебя есть ключ? - Спросил Дитрих.

“ Какой ключ? - Спросил Сергиус.

По выражению лица Серджиуса я понял, что он находит ситуацию комичной. Либо это, либо он пытался скрыть свою нервозность. - Ключ от угольного бункера, - сказал я.

Мимо прошел официант. Сергиус дернул его за рукав. “ Пива, - сказал он. Он ухмыльнулся Дитриху. “Зачем вам нужен уголь в такое время?”

Дитрих перегнулся через стол. “Сейчас не время валять дурака. Мы должны забрать пулемет и боеприпасы из бункера для угля, ключ от которого у вас есть.

“У меня есть ключ от угольного склада”, — Серджиус назвал адрес на глухой улочке недалеко от кафе. “Плохая новость в том, что единственное, что там спрятано, - это уголь. У нас нет пулемета”.

“Почему ты здесь?” Я спросил товарища.

“ Меня послали сказать вам, что пулемета нет. Если хотите, можете пойти и посмотреть сами. В угольном бункере было спрятано несколько винтовок и пистолетов, а также несколько коробок с итальянскими фейерверками, но их уже раздали рабочим.

“Кто приказал вам установить пулеметный пункт на крыше?” Ким спросил Дитриха.

“Лидер нашей ячейки”.

- Позвони ему.

“ Не могу. Он в списке разыскиваемых полицией. Он никогда не спит в одной постели две ночи подряд.

“ Что нам теперь делать? - Спросил я Ким.

Он перевел взгляд с Серджиуса на Дитриха, потом на меня. - Нам следует направиться к эпицентру.

“ Многоквартирные дома? - Спросил я.

Мой англичанин кивнул.

Снаружи послышался грохот грузовиков по булыжнику. Мы с Ким бросились к двери кафе. Полдюжины бортовых грузовиков, груженных мотками колючей проволоки, медленно проезжали мимо Херенхофа, фары одного грузовика освещали груз в стоящем впереди грузовике. Несколько грузовиков тащили на буксире гаубицы, дула которых были прикрыты брезентом. Признаюсь, я был весьма встревожен видом полевой артиллерии. Что касается Кима, я никогда не замечал ни малейшего намека на испуг ни на его лице, ни в его голосе. Под этой мальчишеской усмешкой скрывались стальные нервы. Мысленным взором я вижу Кима, разумного, как обычно, считающего проезжающие по улице грузовики и кивающего, как будто он запомнил эту информацию и понял ее значение. Болезненно застенчивого Homo erectus, которого прибило волной к моему порогу в предыдущем воплощении, больше не существовало.

Какую разницу могут изменить сто дней.

*   *   *

Даже после того, как Ким доставила меня в безопасное место в Лондоне, мимолетные образы следующих нескольких дней — именно столько времени потребовалось Дольфусу, чтобы искоренить социализм в Австрии, — продолжали преследовать меня. (Ким утверждает, что это фрагменты, защищенные от моего разорения. Прекрасная фраза. Он говорит, что позаимствовал ее у поэта. Я забыл его имя. Фрагменты. Разорение. Почему бы и нет?) Я замечаю детскую коляску в Гайд-парке и вижу санитаров в грязных белых халатах, которые перевозят раненых во временные лазареты в детских колясках. Выбоина на площади Пикадилли заставляет меня вспомнить о воронках от снарядов, усеявших улицы вокруг многоквартирных домов Карл-Марксхоф, когда головорезы из Хеймвера открыли огонь из своих гаубиц. Я натыкаюсь на выброшенную обувь в мусорном баке в Мейда-Вейл и вижу небольшую гору обуви в переулке за лазаретом Карл-Марксхоф. В некоторых ботинках — Боже милостивый на небесах! — до сих пор сохранились человеческие конечности. Я замечаю испанских туристов, идущих по двое в ряд к "Хэрродс" — фрагмент, который сразу приходит на ум, - это бесконечная вереница заключенных, сцепивших руки за шеями, которых ведут по двое в ряд по усыпанным мусором улицам к тому, что англичане во время англо-бурской войны называли концентрационным лагерем.

О, мои глаза видели ужасы, которые мой мозг отдал бы все, чтобы перестать вспоминать.

Я работаю над этим.

Иногда фрагменты соединяются в осадок воспоминаний.

Ночь на двенадцатое февраля: Когда руководство было арестовано, а революционные фракции обезглавлены, наши друзья-социалисты и коммунисты в замешательстве бродили по улицам, не зная, где занять позицию, не зная, какую форму должна принять позиция, если она будет предпринята. Вооруженные ополченцы шуцбунда отступили в многоквартирные дома для защиты баррикад. Должно быть, было около полуночи, когда Ким, Дитрих и я добрались до эпицентра. Я помню, как карабкался через баррикады, нагроможденные автомобилями, фургонами для доставки, тележками, грудами шин и горой мебели. В конце концов мы добрались до похожих на крепости многоквартирных домов на Карл-Марксхоф. Дитрих нашла Соню за второй баррикадой. Она и другие девочки рвали простыни на бинтовые полоски и складывали их в картонные коробки. Около сотни молодых коммунистов с красными лентами на предплечьях стояли на баррикаде. У горстки были винтовки, у остальных - разнообразные дубинки, сделанные из ножек стола. Один молодой человек, одетый в пальто с меховым воротником, судя по всему, был вооружен щеткой для уборки ковров. Многие коммунисты растянулись на диванах, которые были вынесены из квартир и составляли часть системы обороны, установленной для блокирования улицы. Молодой коммунист с заостренной бородкой, выкрашенной в ярко-красный цвет, взобрался на кухонный стол и, используя мегафон, сделанный из картона, произнес пламенную речь. Только часть того, что он сказал, достигла моих ушей, что-то о том, как здесь, в Вене, прозвучали первые выстрелы следующей большой войны. Коммунисты, стоявшие на баррикаде, приветствовали его. О да, абсолютно неизгладимое воспоминание: Серджиус начал выстукивать Интернационал на пианино, втиснутом в мебель, сваленную на баррикаде. Несколько коммунистов начали петь эти слова. Люди, наблюдавшие за происходящим из окон многоквартирных домов, присоединились к ним. Вскоре вся улица огласилась славными словами Интернационала. К моему изумлению, скажу к моему восторгу, слезы щиплют мне глаза сейчас, когда я думаю об этом, все пели по-русски.

Вставай, проклятым заклеймим

Весь мир голодных и рабов

Кипит наш разум возмутительный

Я против смертного мальчика, вести готов.

Мы с моим англичанином пытались согреться у камина, горевшего посреди улицы. Я не помню, в котором часу началось нападение, знаю только, что было еще слишком темно, чтобы разглядеть циферблаты маленьких наручных часов, которые дедушка подарил мне на пятнадцатилетие. Мы услышали отдаленный рев, похожий на кашель моторов, оживающих за баррикадами. Этот следующий фрагмент — вполне возможно, что я нафантазировал его и повторял про себя так часто, что начал думать об этом как о чем-то, что произошло на самом деле. В моей фантазии Дитрих, слыша приближающийся шум моторов, протягивает Киму револьвер. Ким смотрит на это так, словно не уверен, что это такое, затем говорит: “Я не смог бы выстрелить пулей класса ”б" в другого человека". “Даже если другой человек стреляет в тебя?” - Спрашивает Дитрих. Ким медленно качает головой, и я слышу, как он говорит: “Должен быть другой способ сражаться за правое дело”. Дитрих говорит: “Найди его”. Ким кивает. “Я так и сделаю”.

Нет, я никогда не поднимал тему предложения Дитрих о револьвере при Ким. Возможно, я боялся, что он скажет мне, что я его изобрел. Я влюбилась в своего англичанина и хотела, чтобы этот конкретный фрагмент — это свидетельство человечности — был реальностью, а не фантазией.

Я до сих пор могу воспроизвести в своем мозгу вопли, доносившиеся из окон многоквартирных домов, когда гигантские бульдозеры подъехали к первой баррикаде и начали пробивать в ней бреши. Несколько молодых коммунистов запустили фейерверк, который взвизгнул в пути и взорвался сверкающими кругами, когда врезался в кабину бульдозера. Мы слышали, как винтовочные пули рикошетили от плугов. Ким схватила меня за руку и потащила в дверной проем. Я помню узкую лестницу, вьющуюся все выше и выше, на каждом этаже пахло мусором, мочой или кухонным керосином. Затем порыв холодного воздуха ударил мне в лицо. Я был на крыше, выглядывая из-за парапета. Далеко внизу, словно в воронке, я видел, как автомобили поднимали, как игрушки, и отбрасывали в сторону. Густой черный дым поднимался от шин, которые были пропитаны керосином и подожжены. Танки врывались в бреши, образованные бульдозерами, их гусеницы крушили мебель, пулеметы в башнях выбрасывали искры во все стороны. Фигура бросилась к одному из резервуаров, неся канистру с керосином, в горловине которой горел фитиль от масляной лампы. Когда он поднял руку, чтобы бросить ее, его срезало градом пуль. Вторая фигура появилась из ниоткуда, чтобы поднять банку, но она взорвалась у него в руках прежде, чем он успел ее бросить. На мгновение взрыв осветил улицу, как вспышка молнии. Мне кажется, я узнал этого товарища до того, как его охватило пламя, это был мой бывший любовник, это был тот самый Дитрих, который вскочил на ноги, чтобы сказать венгерскому профессору, что его марксистские теории смертельно надоели ему. И безумная мысль пришла мне в голову: по крайней мере, он не умер от скуки.

Когда танки прорвались через вторую баррикаду, отбросив в сторону пианино и искореженную мебель, коммунисты, находившиеся с нами на крыше, начали бросать кирпичи в сгорбленные тени, наступавшие за танками. Товарищи на улице героически сражались. На краткий миг показалось, что нападавшие заколебались, но, возможно, это тоже была фантазия, наложившаяся на реальность. Солдаты в касках и шинелях ворвались через бреши в баррикаде и рассредоточились по улице, стреляя во все, что двигалось в дверных проемах или окнах, выбивая входные двери многоквартирных домов прикладами винтовок, начиная то, что оказалось методичным обыском квартир. Один из товарищей на крыше разразился рыданиями. Другой тряс его за плечи. “Мы должны спастись сами”, - закричал он.

Ким прижался губами к моему уху. - Мы тоже должны спастись.

Я услышал голос, в котором узнал свой: “Почему мы должны?”

“Бороться с фашизмом”.

У меня есть смутное воспоминание о том, как меня перебрасывали через парапеты на другие крыши. Из труб летели белые простыни в знак капитуляции, но гангстеры хаймвера не брали пленных. Гаубицы начали обстреливать первые этажи позади нас, так что многоквартирные дома рушились сами по себе. Я помню винтовые лестницы, я помню липкие туннели с большими ржавыми канализационными трубами, проходящими через них, я помню воздушные проходы, которые были такими узкими, что приходилось идти боком, я помню подвалы, битком набитые врачами, пытающимися остановить кровотечение у раненых мужчин, женщинами, пытающимися остановить выделение слизи из носов рыдающих детей. Ким нашла знакомого англичанина, какого-то художника, кажется, его звали Спендер, однажды мы выпили на террасе отеля Herenhoff, дрейфуя, как ошеломленная душа, в подвале, полном ошеломленных душ. Ким попытался вывести его из ступора, но Спендер высвободил руку и закричал: “Sunt lacrimae rerum— они оплакивают свои дома, которые рушатся у них на глазах”.

Сердито покачав головой, Ким пробормотал: “Повторные слезы неправильно понимают — это слезы по событиям, а не по вещам”.

Спустя вечность подвалы и туннели уступили место обжигающе ледяному воздуху, ночному небу, усыпанному звездами, переулкам, заполненным коробками с обувью, к некоторым из которых были прикреплены конечности, узким улочкам, усыпанным кордитом, контрольно-пропускным пунктам, на которых нервничали солдаты, нацелившие на нас винтовки и фонарики, пока мой англичанин отчаянно размахивал своим паспортом. Гражданин Великобритании и его девушка оказались на войне, пропустите нас, ради Бога. Моя квартира. Глухой, но не неприятный грохот артиллерийских снарядов, разрывающихся по всему городу, напомнил мне сухой раскат грома над поместьем моего дедушки, который не принес дождя. Я помню, как мой англичанин смотрел в окно на низкие облака на горизонте, окрашенные в кроваво-красный цвет неконтролируемыми пожарами, полыхающими под ними. Он пил шнапс прямо из бутылки, когда повернулся спиной к файрам и ни с того ни с сего сказал мне, что однажды его трахнул школьный товарищ.

Какое это имело отношение к головорезам, устроившим беспорядки в жилых домах рабочих по всему городу?

*   *   *

Ким запретил мне выходить из квартиры — улицы кишели патрулями хеймвера, выслеживающими социалистов и коммунистов. Сам он выходил на улицу два, иногда три раза в день. Я мог видеть его из окна, сгорбившегося над рулем своего мотоцикла, размахивающего британским паспортом, проезжая мимо контрольно-пропускных пунктов или патрулей. Он поставил перед собой задачу — украсть старые, но пригодные пальто, костюмы и галстуки у журналиста Гедье, художника Спендера и их английских друзей, доставить одежду товарищам из Шуцбунда,оказавшимся в ловушке в подвалах и канализационных коллекторах, многие из которых были ранены; их единственной надеждой спастись было выдать себя за мирных жителей, попавших под перекрестный огонь, а для этого им нужна была одежда, не поношенная в бою и не запачканная кровью.

После трехдневной гражданской войны товарищи, несколько из них с гноящимися осколочными ранениями, все измученные, добрались до моей квартиры. Некоторые задержались только для того, чтобы продезинфицировать свои раны спиртом, другие (им больше некуда было идти) разбили лагерь. Венгерский профессор и трое студентов разместились в комнате для гостей: двое на кровати, двое на ковре, сложенном в виде матраса. Трое молодых коммунистов, которые проползли по канализационным трубам, чтобы спастись от эпицентра, жили в гостиной. Мы с Ким поделились тем, что у нас было, с остальными, столпившись вокруг коротковолнового радиоприемника, пытаясь разобраться в сводках Би-би-си сквозь помехи. Я перевел новости на немецкий для товарищей. По данным Би-би-си, полторы тысячи человек были убиты и еще пять тысяч ранены, когда Дольфусс подавил коммунистическое восстание в Вене. (Какое-то коммунистическое восстание!) В ходе тщательно спланированной операции были арестованы лидеры социалистов и коммунистов. Те, кому удалось избежать ареста, бежали за границу. Штаб-квартиры оппозиции были закрыты. Когда движение было подавлено, рабочие ополчения пришли в замешательство. Корреспондент Би-би-си сообщил, что видел, как женщины лихорадочно вскапывали сады в Энгельхофе, когда распространился слух, что там зарыто оружие. Жилые дома рабочих, долгое время считавшиеся неприступными социалистическими крепостями, были заняты армией и правительственным ополчением хеймвера. Дома отдыха рабочих и лагеря отдыха по всей Австрии были закрыты полицией. Вену охватил ужас. В мирных жителей, пойманных с винтовками или пистолетами, стреляли на месте.

В моей квартире мы существовали в каком-то анабиозе. Ким сидел рядом с моим фонографом, обхватив голову руками, и слушал отрывистые записи сонат Бетховена, каждую из которых, к ужасу профессора, он мог идентифицировать по номеру опуса. Когда у нас закончился уголь, мы начали ломать мебель и сжигать ее куски в печке. Сначала пошли ножки и спинки стульев. Мы сожгли карнизы для штор, выдвижные ящики в комодах, затем сами комоды, даже деревянные кухонные ложки. Мы сожгли рамы от картин моего дедушки, которые я свернул и заложил, чтобы собрать деньги для немецких беженцев, хлынувших в Вену после пожара Рейхстага. Мы сожгли рамки двух маленьких рисунков углем, которые я купил в Париже — я бы и их заложил, но они были подписаны кем-то, о ком ростовщик никогда не слышал, по имени Модильяни, и не представляли никакой ценности.

Однажды поздно вечером появилась Соня с перепачканным грязью лицом и опухшими от непролитых слез веками. Из-за холода она так и не сняла пальто, поэтому мальчики не видели, была ли на ней все еще блузка с глубоким вырезом. Жаль. Это могло бы их немного согреть. Когда я рассказал ей, как мы с Ким наблюдали за атакой на баррикады с крыши, она сказала, что товарищ, которого я видел, бросающим канистру с керосином в цистерну, не был Дитрихом, как я думал. Бедный Дитрих, сказала она, вместе с молодым Сергиусом, который не переставал насмехаться над своими палачами, были вытащены из угольного бункера, доставлены в городской парк и расстреляны в недавно вырытой траншее расстрельной командой, состоящей из фашистских женщин. Когда я спросил, откуда она это знает, она странно улыбнулась и сказала: “Дитрих пришел ко мне во сне и рассказал”.

Однажды поздно ночью, примерно через неделю после февральских событий, ко мне во сне пришел Ким - так я думала, пока не почувствовала его дыхание на своих волосах. Я не мог видеть его лица, но чувствовал напряжение в его теле. Мы все еще слышали спорадическую винтовочную стрельбу в городе, и я предположил, что он собирался сказать что-то о том, что не может заснуть из-за этого. “Мы должны уходить”, - вот что он сказал.

- Выйти из квартиры?

“Покиньте квартиру. Покиньте Вену. Покиньте Австрию”.

“С твоим британским паспортом ты мог бы уехать. Я бы никогда не пересек границу”.

- Мы достанем тебе британский п-паспорт.

-Какимобразом?

“Женам британских граждан выдаются британские p-паспорта. Я зашел в посольство сегодня днем, чтобы убедиться в этом”.

- Мы не женаты.

“В Вене все успокаивается. Начинают открываться магазины, офисы для бизнеса категории "б". Как и ратуша. Я пошел туда после того, как побывал в посольстве. Я поговорил с клерком, который занимается бракосочетаниями. Я сунул ему пять фунтов и сказал, что дам ему еще пятерку, когда он проведет церемонию. Он сказал, что с-может обвенчать нас через три минуты — нужно подписать и проштамповать лист бумаги. Мы могли бы быть там, когда они откроются в восемь. Мы могли бы быть в посольстве к половине девятого. Имея подписанное и заверенное печатью свидетельство о м-браке, мы могли бы получить вам британский п-паспорт и быть на пути в Италию к девяти ”.

Когда я сразу ничего не ответила, он сказал: “Хорошо. Кто-то только что предложил м-жениться. У тебя могло бы хватить д-порядочности отреагировать.

- А как насчет профессора и остальных? - спросил я.

- У них больше шансов выжить, если тебя не будет рядом, когда полиция взломает дверь.

- Я не против жениться на тебе, Ким, но я предпочитаю остаться в Вене.

“ Ты не можешь, Литци. Тебя однажды арестовали, так что они знают, что ты коммунист. Они могут даже знать, что вы отправляете отчеты женщине с мужским именем, которая не доставляет цветы зимой. Ваше имя будет в списках. Это только вопрос времени, когда они начнут искать тебя. Вдобавок ко всему, ты еврей. Все знают, что Гитлер намеревается аннексировать Австрию. Аншлюс - это только вопрос времени. Он хочет получить свой фунт мяса от евреев, которые отказались позволить ему учиться в Венской академии искусств. Ах, если бы только они приняли его, он мог бы быть художником, голодающим на чердаке в Вене, а не канцлером Германии в Б-Берлине. Литци, если Дольфусс не убьет тебя за то, что ты коммунист, Гитлер убьет тебя за то, что ты еврей”.

В темноте Ким поцеловал меня. Я отчетливо помню, что его губы не дрожали. Мои дрожали. Он взял на себя ответственность за свою жизнь и за мою. На следующее утро в восемь пятнадцать нас поженил служащий ратуши, который остро нуждался в талантах дантиста. Я расписался в реестре, назвав себя студентом без религиозной принадлежности. Ким назвалась британской туристкой. Рядом с “Религией” он написал по-английски: “Насколько я знаю, ничего подобного”. В девять британский консул вручил мне новенький британский паспорт с моей старой фотографией, приклеенной на одну страницу — я достал ее из металлической коробки под кроватью; это был я до того, как увидел груды обуви с еще прикрепленными к ним конечностями. В моих восемнадцатилетних глазах была несомненная невинность. На фотографии мои волосы были длиной до плеч и выгорели на солнце. Консул, добрый джентльмен, считавший дни до возвращения в Шотландию, спросил меня, был ли первоначальный цвет волос блондин. Я сказала ему, что красила волосы так часто, что не уверена. Он сказал, чтобы я не волновалась, что если пограничная полиция заметит несоответствие, они не сочтут замечательным то, что я превратилась в рыжую. По его словам, в наши дни все девушки делают это. Он пожелал нам удачи и Счастливого пути. Я сказал ему, что не верю в Бога. Ким закашлялся от смеха и сказал, что верит в скорость. Консул сказал, что он тоже верит. Он приветствовал молодоженов с небольшого балкона над полированным латунным входом в посольство, когда мы седлали лошадей во внутреннем дворе внизу. Ким носил свой рюкзак на груди, я - свой за спиной. В нем была одежда и (в надежде, что однажды они могут чего-нибудь стоить) два моих маленьких свернутых Модильяни. Я держалась за плечевые ремни Кима, пока он заводил мотоцикл.

Это от дуновения ветра в лицо у меня навернулись слезы, когда мы ехали по до боли знакомым бульварам моей любимой Вены в Англию, страну, находящуюся в девятистах милях отсюда, плюс-минус, которую я едва мог себе представить?

OceanofPDF.com


2: ЛОНДОН, апрель 1934 г.

Где Парню из Кембриджа приходит в голову Блестящая идея шпионить в пользу красных

Будь я проклят, если помню, кому пришла в голову идея организовать вечеринку по случаю возвращения Ким домой. Разнесся слух, что этот мерзавец вернулся в город с женой-мадьяркой на буксире, и внезапно вечеринка была перенесена на повестку дня. Один из кембриджских приятелей Филби предложил своей матери квартиру в Кадогане — говорили, что в то время она путешествовала по Континенту со своим мужем и его любовницей. В назначенный час зашел Дон Маклин. Хороший парень, Маклин. Он прибавил в весе после Кембриджа, где получил первую оценку по иностранным языкам. Прямой, как шомпол, в сексуальном плане, но я не держу за это зла на парня. Они с Ким поссорились в университете, так и не выяснив, из-за чего, думаю, это было связано с тем, что Маклин присоединился к молодой коммунистической ячейке в Кембридже, в то время как Ким, по причинам, известным только ему самому, на самом деле никогда не клал в карман партийный билет. Этот придурок Энтони Блант испортил вечеринку. На нем было накрахмаленное платье, можно было подумать, что этот придурок - король Англии; он не стеснялся заявлять, что является дальним родственником королевы, он определенно одевался так, чтобы соответствовать роли, которую сам себе назначил. Я бы прогнала его, если бы он не сжимал в руке бутылку наполовину приличного виски. Энтони произвел настоящий фурор в Кембридже по французскому искусству, и вы могли рассчитывать на то, что он поддержит разговор, если, как это часто бывало, я смягчу его. Боб Райт, товарищ Ким по шахте — Ким жил у Райта в Хатуэйте, когда они оба изучали экономику, — появился с двумя дамами из мальтузианской лиги, по одной под руку с каждой. Он купил их в канцелярском магазине на Кенсингтон-хай, они только что пришли с форума о запорах, или это была контрацепция? Члены мальтузианской лиги со своими маленькими желтыми значками, как и суфражистки до них, были честной добычей, если вы были гетеросексуалом. Было общеизвестно, что они проповедовали контроль над рождаемостью, чтобы практиковать свободную любовь. (Во время наших ночных игр в покер во время учебы в Кембридже постоянно спорили о том, носят ли мальтузианцы трусики. Поскольку никто из нас не смог представить свидетельских показаний, этот вопрос так и не был решен к чьему-либо удовлетворению.) Две девушки из Ньюнхэма, от которых разило духами "ватерклозет" (то есть духами рабочего класса), появились на пороге, утверждая, что их пригласил кто-то, чье имя вылетело у них из головы. Смутно узнав ту, что представилась Милдред, она выглядела взвинченной и была выведена из себя, когда одна из мальтузианских леди спросила ее, когда должен родиться ребенок. “Отвали, ха—я не беременна”, - огрызнулась она. “Завтра я сразу же приступаю к голливудской грейпфрутовой диете на завтрак”. Здесь я должен сказать, что простой вид девушек из Ньюнхэма наполнял тех из нас, Кембриджлян, тоской по нашей растраченной впустую юности — одетые в одинаковые белые блузки и плиссированные юбки, они заполняли первые ряды на лекциях в Тринити по диалектическому идеализму Гегеля. В этих священных залах существовала освященная веками традиция, что девочки из Ньюнхэма были дурочками, и ни один мальчик из Тринити, дорожащий своей репутацией, не снизошел бы до разговора с одной из них. Поскольку вечеринка "Добро пожаловать домой" в Кадогане проходила за пределами кампуса как по географии, так и по времени, я подумала, что было бы неплохо поболтать с Милдред, пока она не превратилась в грейпфрут.

Сломал лед: “Тебе не кажется странным, что мужчины пожимают друг другу руки той же рукой, которой они вытирают свои задницы?”

- Но ведь в этом-то и смысл, - весело сказала она.

Я поинтересовался, читала ли она порнографию и непристойности Лоуренса.

“Лоуренс Аравийский написал книгу о порнографии?”

- Это Д. Х. Лоуренс, дорогая.

Когда она призналась, что не знакома с рассматриваемой книгой, я поделился с ней теорией, ходившей по лондонским публичным домам, о том, что порнография - это литература, предназначенная для чтения одной рукой. Воодушевленная румянцем, разлившимся по щекам Милдред Мидленд — реакция, типичная для девушек со скромным университетским образованием, — я поделилась своим искренним убеждением в том, что Муссолини был педиком. Я предположил, что если кто-то действительно хочет отвлечь его от похотливых замыслов в отношении Эфиопии, все, что нужно сделать, - это провести какую-нибудь прекрасную фею по ступеням Капитолия в Риме. Милдред хотела знать, готов ли я пожертвовать собой. “Я такой же патриот, как и любой другой педик”, - сказал я раздраженно.

“Отличное шоу”, - сказала она. “Я выдвину твое имя, если они призовут добровольцев. Кстати, как тебя зовут?”

“Гай Берджесс”.

“Тот Гай Берджесс? О боже, мне неловко, что меня видят разговаривающей с тобой. Все, что у тебя есть, может передаться и мне.

Разговаривая с Милдред, я заметила очаровательного мальчика, поднимавшегося по винтовой лестнице в гостиную. Энтони, который уже разговаривал с упомянутым мальчиком внизу, прошептал мне на ухо, что он безработный актер, работающий билетером в Вест-Энде. Бедняга, казалось, потерялся в суматохе. Актер-билетер, его волосы были зачесаны назад с помощью сладко пахнущей помады, в конце концов, как бы невзначай устремился в мою сторону. Мы ходим вокруг да около в течение подходящего промежутка времени.

- Парень, - сказал я.

“ Джеффри, ” позвал он. - Чем ты занимаешься?

“Я делаю все, что нужно”.

- Я имею в виду по работе.

“ Действительно, работать. В данный момент я взвешиваю несколько вариантов. Я надеюсь зацепить что-нибудь в FO, как почти все в Trinity, я читал экономику, но переключился на политику, когда политика вошла в моду. В какой школе ты учился?”

“ Я этого не делал. Так и не закончил шестой класс.

“Скрытое благословение, я полагаю”, - сказал я. “Слишком много знаний может раздуть мозг”.

“Несомненно, плотские отношения будут исключением из твоего правила”.

“Зависит от того, с кем у тебя плотские отношения”, - сказал я. “Ты хоть в какой-то степени социалист?”

“Я скорее кровожадный либерал, чем социалист”.

“Я понимаю, что в уравнении главное - кровоточащее сердце”, - сказал я. “Умоляю, скажите, что именно вы подразумеваете под либералом?”

“Довольно прямолинейно. Либерал - это тот, кто не испытывает отвращения, когда обнаруживает, что его ближайший друг - скрытый гетеросексуал ”. Он игриво хлопнул меня по плечу, и этого было более чем достаточно, чтобы я сосредоточилась на нем, несмотря на то, что он пролил джин на лацкан моего нового блейзера.

“Я сам не принижаю скрытую гетеросексуальность”, - признался я. “Был известен тем, что время от времени трахался с женщиной, если парень, с которым она была, был достаточно симпатичным”.

“Женщины жалуются, что мужчины думают своими членами. А ты?”

“ Обязан. В этом месяце мне двадцать три, а я уже выебал себе мозги.

В конце концов я улыбнулась определенной улыбкой, и он оскалил зубы в знак согласия и поплелся за мной в туалет в конце коридора, где я выполнила обещание улыбки и сделала ему минет. Я так торопилась, что забыла запереть дверь туалета. Мы занимались этим в душевой кабинке, когда в комнату ворвалась одна из дам Мальтузианской лиги. Она и глазом не моргнула, когда увидела, как я присел на корточки, чтобы не испачкать брюки, обхватив пальцами член во рту. (Я принадлежу к школе фелляции, которая считает, что хорошая работа руками так же необходима, как и хорошая работа языком. Глотание - неотъемлемая часть моей этики.)

“Ты могла бы постучать”, - сердито сказал мой билетер-актер суфражистке.

“Моя высшая вина”, - сказала девушка приторным голосом, загустевшим от виски Энтони Бланта, - “но мне отчаянно нужно поболтать”.

Актер-билетер, застегивающий ширинку, и я, вытирающий губы шелковым носовым платком, вышли из душевой кабины и встали перед представительницей мальтузианской лиги с намерением понаблюдать за ее реакцией на этот конкретный зов природы.

“Не притворяйся, что никогда не видел, как девушка мочится”, - воскликнула она, задирая сзади подол юбки и прыгая с парашютом на сиденье унитаза.

- Нужно уладить старый спор, - объяснил я.

- Какой аргумент? - спросила она, закрыв глаза от блаженства, когда давление в мочевом пузыре ослабло.

“Носят ли такие приверженцы Лиги, как вы, трусики”.

“Мы свободомыслящие в своих поступках, и одежда, которую мы предпочитаем не носить, отражает это”, - признала девушка.

“Без трусиков?” - заключил актер-билетер.

“Без трусиков”, - подтвердила девушка, хватая в охапку туалетную бумагу и промокая себя так ловко, что мы даже мельком не увидели ее свободомыслящую пизду. “ И лифчиков тоже нет, ” добавила она, направляясь к двери, не потрудившись спустить воду в туалете. Она развернулась, держась одной рукой за ручку. “Не то чтобы это что—то меняло для таких мальчиков, как вы, но мы, члены мальтузианской лиги, используем революционную форму женской контрацепции - копию книги Маргарет Сэнгер ”Что должна знать каждая девочка", зажатую между коленями".

Актер-билетер восхищенно вскинул голову. “Вот это выход”, - сказал он.

Я познакомился со знаменитой мадьяркой Литци Фридман, когда Ким наконец появилась с ней в квартире Кадоган, ее одежда и короткие волосы растрепались после поездки на мотоцикле из Мейда-Вейл, веки опухли от ветра, дующего в лицо, губы потрескались так, что никакая помада не смогла бы их восстановить.

- Самое меньшее, что ты мог бы сделать, старина, это снабдить ее парой авиационных очков, - сказал я.

“ Я так и сделал — она потеряла их где-то между Веной и итальянской границей. Я не счел нужным поворачивать б-назад и искать их.

Энтони попытался вмешаться в разговор. “Кто-нибудь видел ”Жертву Авраама" Гаспара Дюге в Национальной галерее?"

Но все внимание было приковано к мадьярской девушке. “Я спрашиваю, она говорит по-английски?” Дон Маклин спросил Кима.

“Я говорю на нем достаточно хорошо, чтобы знать, что означает ”трахнутый", - парировала девушка Фридмана.

Ее отвага не могла не сбить с толку товарищей Ким по Кембриджу. “Как сказала актриса епископу, - воскликнул я, -педерастия - великолепное место, чтобы начать овладевать местным наречием, на котором говорят на этом скипетровом острове”.

Литци провела пальцами по своим волосам цвета смолы. Собрав то немногое, что осталось у нее на затылке, она сняла с запястья резинку и ловко закрепила на ней пучок, трижды пропустив волосы через ленту. Этот жест, такой простой и в то же время такой элегантный, что ни один мужчина не смог бы его совершить, очаровал меня. Если бы она была мальчиком, я бы с удовольствием отпустила волосы и попросила ее дать мне частный урок. Я принесла два стакана чистого джина для Ким и его венгерского. “Чертовски благородно с вашей стороны спасти еврейскую девушку из лап фашизма”, - сказал я ему. “Я сам был бы вполне готов жениться на такой, если бы от меня не ожидали, что я осуществлю этот союз”. Я подмигнула Джеффри. “Не против плотских утех как таковых, если у человека, с которым занимаются сексом, есть подходящий задний проход”.

“Я не спасала еврейскую девушку”, - сказала Ким с явным раздражением. “Мы, кажется, любим друг друга”.

- Это все объясняет, - сухо заметил я.

- Действительно, - согласился Дон Маклин, совершенно не заметив моей иронии.

Как всегда в те дни, разговор быстро зашел о фюрере Германии. “Ходят слухи, что Гитлер заразился сифилисом от еврейской шлюхи в Вене”, - заметил Дон Маклин.

“Я надеюсь, что это правда”, - сказала девушка Фридмана.

Блант крался по краю группы. “На мой взгляд, у Дюге больше таланта, чем у Пуссена, который был его шурином и учителем”.

“Отвали со своим Дюге и Пуссеном, Энтони”, - сказал ему Боб Райт. “Неужели ты не видишь, что мы занимаемся более важными вещами, чем рисование лягушек?”

Потягивая охлажденный джин, мы осматривали зловещий горизонт, видимый из освинцованных окон квартиры в Найтсбридже. Мы все согласились с тем, что поджог Рейхстага был устроен по приказу герра Гитлера, чтобы дать ему предлог сокрушить великую германскую коммунистическую партию. Но мы все были в растерянности, когда не смогли назвать имя молодого голландского коммуниста, взявшего на себя ответственность за это преступление.

“Это Маркус какой-то”, - сказал Дон Маклин.

“ Его зовут Маринус, а не Маркус, ” сказала девушка Фридмана. “Marinus van der Lubbe.”

“Это верно”, - согласился Боб, глядя на мадьярского супруга Ким с вновь обретенным уважением. “Маринус. Храбрый парень”.

“Действительно храбрый парень”, - сказала девушка Фридмана. “Он был осужден судом кенгуру и обезглавлен во дворе тюрьмы”.

— Тот болгарский коммунист, которого обвинили вместе с голландцем... - сказал я.

К явному удовлетворению Кима, девушка Фридмана также назвала его имя. “Димитров. Георгий Димитров”.

“Прочтите его речь перед судьей в ”Таймс"", - сказал Дон Маклин. “Чертово чудо, что немцы признали его невиновным”.

“Решение было принято”, - сказал Ким. “Русские удерживали двух или трех немецких летчиков в качестве заложников против освобождения Димитрова”.

“Возможно, герр Гитлер все еще не контролирует все политические струны Германии”, - сказал Боб Райт.

Девушка Фридмана сказала: “Он контролирует важные струны. У него было большинство в Бундестаге, пока он не исключил депутатов-социалистов и коммунистов, после чего у него было абсолютное большинство. Не сомневайтесь, ничто не остановит его, кроме войны”.

“Похоже, ты взял и женился на амазонке”, - сказал Дон Ким.

“ Ей удалили одну грудь, чтобы лучше натянуть тетиву лука? - Спросила я с притворной невинностью.

“Обе мои груди целы, спасибо”, - сказала девушка Фридмана. “Не могли бы вы проверить их?”

Она действительно взялась пальцами за верхнюю пуговицу своей рубашки. Я действительно верю, что она открыла бы его прямо там, хотя бы для того, чтобы поставить меня в неловкое положение перед моими друзьями.

“Берджессу не нравятся груди”, - заметил Дон с кривой улыбкой. “Я правильно понял, Гай?”

Девчонка Фридман казалась весьма раздраженной всеми нами. “Вы, кажется, легкомысленно относитесь к тому, что происходит в Европе — к тому, что произошло в Вене. Ким относится к этому серьезно. Он был в Берлине через пять дней после того, как рейхстаг сгорел дотла. Он собственными глазами видел чудовище, восставшее из пепла”.

- Не знал, что ты была в Берлине, Ким, - сказал я.

“Я не говорю об этом, потому что не очень п-горжусь тем, как вел себя”, - сказал он.

“ Тебе нечего стыдиться, ” сказала девушка Фридмана с внезапной страстью. “Если бы вы могли видеть его в Вене — разъезжающего на мотоцикле по городу, обманным путем преодолевающего контрольно-пропускные пункты, доставляющего фальшивые документы и одежду ополченцам Шуцбунда, оказавшимся в ловушке в канализации, некоторые из них с гноящимися ранами. Немало тех, кому удалось спастись от фашистских головорезов, обязаны своей жизнью Киму”.

“Она сильно преувеличивает мой с-вклад”, - сказала Ким.

Боб посмотрел на Ким. “ Что все-таки произошло в Берлине? тихо спросил он.

- Выкладывай все начистоту, Ким, - сказал Дон.

“Продолжайте и скажите им”, - сказала женщина Фридмана. (Она явно имела на него большее влияние, чем кто-либо из нас.) “Это даст им лучшее представление о том, что Гитлер и Германия приготовили для всего мира”.

Ким пожал худыми плечами. “В какой-то момент я оказался внутри аптеки. Подъехал грузовик, набитый коричневорубашечниками. Они спрыгнули с заднего сиденья и нарисовали Джуда на витрине магазина. Расположились у двери и прогоняли покупателей. Аптекарем был невысокий мужчина с еврейским именем. Он стоял, пытаясь отдышаться, как будто пробежал стометровку. Он был настолько унижен, что не мог б-заставить себя посмотреть мне в глаза. Не могу сказать, был ли он унижен за себя или за Германию, или за то и другое вместе”.

“ Тогда что? Боб Райт мягко уговаривал.

- Рассказывай дальше, Ким, - попросила женщина Фридман.

У Кима был такой вид, словно он тоже пытался отдышаться. “Когда я вышел из магазина, ” продолжал он дрожащим голосом, “ коричневорубашечники потребовали показать мои п-документы. Когда я предъявил свой британский п-паспорт, один из них спросил, что я делал в еврейском магазине. Я хотел послать этих п-ублюдков к черту. Мне стыдно признаться, но я потерял самообладание. Я знал, что они будут грубы со мной. Я ненавижу насилие. Меня выворачивает наизнанку при виде б-крови. Мне даже не нравятся виды спорта, которые предполагают физический контакт. Поэтому я пробормотал что-то о том, что евреи - это их п-проблема, а не моя. И я пошел своей веселой дорогой. Я ушел, даже н-не оглянувшись на аптекаря в его магазине.

Девушка-мадьярка обняла Кима за талию и притянула его ближе к себе. Боб сказал: “Ты слишком строго относишься к себе. Кто из нас мог бы поклясться, что он отреагировал бы по-другому?”

“Ты бы так и сделал”, - сказала Ким. “Будь то в угольных шахтах или в Кембридже, ты никогда не б-отступал от драки”.

“У тебя хватило наглости поехать в Вену”, - сказал Боб. “У тебя хватило наглости помочь беднягам в канализации”.

- Я н-не помогал еврею-аптекарю в его магазине.

По правде говоря, я нашел маленькую историю Ким трогательной. Подтолкнула человека заглянуть внутрь себя, чего я не часто делал из-за страха того, что могу обнаружить. “Ты не смог помочь еврею-аптекарю в магазине”, - сказал я. “Если бы ты вмешался, то только ухудшил бы его положение, чем оно было”.

“Я надеюсь, что все присутствующие обратили внимание”, - сказал Дон. “Гай Берджесс был уличен в серьезности”.

“Ценю, что ты не распространялся об этом”, - сказал я. “Разрушил мою репутацию козла отпущения”.

*   *   *

Две недели спустя я обедал с Ким в пабе в Холборне. Он работал неподалеку за 4 фунта в неделю подредактором в Обзоре обзоров, неряшливом ежемесячнике, набитом унылыми статьями, позаимствованными из британских и американских журналов. Единственное, что делало его хотя бы наполовину читаемым, - это автомобильная страница, которая и случайные письма редактору, которые, поскольку Review не получал писем, адресованных его редакторам, были написаны Ким под псевдонимами. “Ах, вот что нужно делать, чтобы п-поставить продукты на стол”, - сказал он со вздохом, когда мы проскользнули в кабинку. Пышногрудая женщина вытирала пролитое пиво со стола влажной тряпкой, которой, если ею помахать, можно было наполнить кружку. Она достала блокнот и детский цветной карандаш и переводила взгляд с одного на другого, приоткрыв рот. - Что вам угодно, джентльмены?

- Ты, - сказал я.

Она подавила усталый смешок человека, который все это слышал раньше. - Нам не стоит становиться свежими, не так ли?

“Давайте делать заказ”, - сказала Ким.

“ Что вы предлагаете в качестве марихуаны? - Спросил я.

“У нас есть домашняя приправа, дорогуша. Все это написано на доске крупными первоклассными буквами”.

Каждый из нас ограничился домашним пирогом и пинтой горького.

“ Как твоя мадьярская амазонка пережила изгнание из Мейда-Вейл? - Спросил я.

“Жизнь здесь чертовски скучна, чтобы ее устраивать”, - сказала Ким.

“После Вены Лондон наверняка показался ей немного скучным”, - сказал я. “Она коммунистка?”

“ Очень, ” сказал он. “ Вот по этому-то она и скучает, Гай. Она чувствует, что ее отправили на п-пастбище. В Вене она была в гуще событий. Она была членом районного комитета. Важные товарищи приходили к ней на встречи. Она собирала листовки в секретной типографии и разносила их по коммунистическим ячейкам в жилых домах рабочих”.

“ Тебе следует найти для нее какое-нибудь занятие. Она могла бы раздавать листовки в Гайд-парке, напоминая местным жителям, что конец близок”.

Вчера мы оба участвовали в первомайском параде. Я должен сказать, что это был венский передел. На улицах было, должно быть, тысяч тридцать. Литзи была ослепительно счастлива. Сегодня у нее п-чертов п-день рождения. Я еще не нашел ей п-подарка.

- Сколько ей лет? - спросил я.

-Двадцатьчетыре.

- Ну, ее телу, может, и двадцать четыре, но ее глаза в два раза больше.

“Ты попал в точку - она видела вещи, которые п—предпочла бы выбросить из головы”, - согласилась Ким.

“ Чем занимается твой старик в последнее время? Последние подвиги Сент-Джона всегда были хороши для четверти часа беседы.

“Аааа, он собирается ехать на своем универсале Ford из Джидды в Великобританию через Трансиорданию и Северную Африку. Он планирует перебраться в Европу у Геркулесовых столпов. Я пытаюсь уговорить его написать о путешествиях для Обзора. Я предлагаю назвать это Меккой для Мейда-Вейл. Крутой би-баннер, ты не находишь?

Принесли наши биттеры. Не отставали и марихуаны. Некоторое время мы дегустировали в тишине.

“ Послушай, Ким, твой отец работает на Секретную разведывательную службу Его Величества? Все говорят, что он должен.

“ Насколько я знаю, нет. На "б"-основе с одним или двумя лучшими парнями из его салатных дней, хотя он категорически отказывается называть имена. Что заставляет тебя спрашивать?

“Все эти блуждания по саудовской пустыне, безусловно, подозрительны. Такое впечатление, что он половину времени бодрствования проводит, умасливая Ибн Сауда. Дело вот в чем, Ким, у меня есть волшебная идея. Мы должны стать шпионами.

- Забавно, я думал, ты сказал о шпионах.

- Я сказал “шпионы". Подумайте о преимуществах. Вы могли бы получать стипендию, не так ли? Помогали бы сводить концы с концами, что-то в этом роде. Пейте настоящий кларет вместо трюмной воды, которую здесь подают. И это было бы чертовски гламурно. Подумай обо всех подонках, которых ты можешь затащить в постель на том основании, что трахаешь их ради их секретов ”.

“Для кого мы будем шпионить?”

“Об Адольфе не может быть и речи. То же самое с Бенито. В худшем случае мы всегда сможем шпионить для хозяев поля”. На меня снизошло внезапное вдохновение. “ Или Красные. А как насчет красных?

“ Русские? Ты, конечно, шутишь.

“Но, Ким, они на стороне ангелов — диктатура пролетариата и вся эта чушь. Отдыхал в Москве несколько недель назад. Должен сказать, я ушел под впечатлением”.

- Если что-то в Москве произвело на тебя впечатление, то это была одна из фей, которых ты п-подцепил в “Метрополе”.

“Ты совершаешь очень серьезную ошибку, сводя все к сексу, Ким. Экономика - вот что произвело на меня впечатление. Это работает. Никаких признаков того, что Великая депрессия добралась до Матушки России. Никакой безработицы. Никаких бесплатных столовых. Всеобщее здравоохранение. Никаких забастовок. Ну, никаких забастовок, потому что нет профсоюзов, но нет и профсоюзов, потому что пролетариат владеет средствами производства, какими бы они ни были. Черт возьми, в Москве даже строят метро. Говорят, вы сможете сверять часы по поездам, прибывающим на станции каждую минуту. Говорят, по сравнению с этими станциями Ковент-Гарден будет выглядеть как выгребная яма. Они говорят, что пятилетний план Джо Сталина позволит им сравняться с Германией и Великобританией через, ну, э-э, пять лет”.

“ Им было бы чертовски лучше п- расквитаться с Германией. Скорее всего, через пять лет они будут воевать с гуннами.

“ Тем больше причин шпионить для них. ” Не обращая внимания на доносящийся от стола запах несвежего пива, я наполовину перегнулся через стол. “НКВД - это аристократия Советского Союза”, - сказал я тоном, который театрально можно было бы назвать sotto voce. “Его шпионы - аристократия НКВД”.

“Хорошо принадлежать к аристократии, но что, черт возьми, мы могли им сказать?”

“Ну, для начала, мы могли бы продолжить этот разговор. Обед с главным помощником младшего члена кабинета министров, который сказал то-то и то-то. Чушь в этом роде”.

- Ты шутишь. Улыбка исчезла с лица Ким. - Ты не шутишь. Послушай, Парень, ты несешь сущую чушь. Если бы мы шпионили в пользу красных, мы бы шпионили за Британией”.

“ Вовсе нет. Мы бы помогли единственной стране в Европе, которая противостоит Гитлеру. Мы внесли бы свой вклад в разгром фашизма, тем самым спасая Британию”.

Ким посмеялся над моим предложением. “Шпиона можно пытать”, - сказал он. “Ты думал об этом?”

“ Сначала нужно было бы поймать его. Нас бы никогда не поймали. Кто бы мог подумать, что пара парней из Кембриджа вроде нас будут шпионить в пользу красных ”.

“ Действительно, кто? Полагаю, вы поняли, как предлагать свои услуги. Может быть, отправить письмо в советское посольство? А еще лучше - наденьте петлицу послу Майски во время его утренней прогулки по Кенсингтонским садам”.

“Вот тут-то и появляется твой отец”, - сказал я Ким. “Если он действительно работает на SIS, как мы все думаем, он должен знать личность человека НКВД в Лондоне. Ты мог бы как—нибудь выпытать это у своего отца - скажи ему, что ты пишешь статью для своего Обзора о советских шпионах в Британии. Господи, если бы мы знали имя человека НКВД в Лондоне, то запросто связались бы с ним”.

- Ты сумасшедший, Гай.

“Самое меньшее, что ты можешь сделать, это согласиться подумать об этом”.

- Я совершенно точно не буду думать об этом.

Ким помахала рукой, привлекая внимание служанки, и попросила счет.

Ожидая, когда это произойдет, я набрался смелости затронуть то, что было больным вопросом между нами на протяжении многих лет. — Ким, мы никогда по-настоящему не говорим об этом...

“ О чем тут говорить? Что случилось, то случилось. Это относится к категории пролитого молока.

“Мы оба были под кайфом...”

“ Я никогда не б-винил тебя, Гай. Если я кого и б-винил, так это себя. Ты был верен своей природе.

- Я действительно хочу извиниться за то, что подтолкнул тебя туда, куда тебе было удобно идти.

- Я принял твои извинения задолго до того, как они были принесены.

- А ваш мадьяр знает об этом?

- Она знает, что что-то произошло. Она знает, что такое трахнутый. Она не знает, что это был ты.

“ Это даже хорошо. Я улыбнулся воспоминанию. - Да, ну, вообще-то, в “Метрополе” был один парень.

“ Я так и предполагал. Вся эта внезапная преданность Советской России. Все эти разговоры о том, что б-стали шпионами НКВД.

“ Его звали Игорь. По крайней мере, так он меня назвал. Очень хороший парень. Мы, конечно, трахались.

“ Это было разумно? Они могли попытаться п-шантажировать тебя...

- Кому они могли бы рассказать то, чего еще не знают?

- Я принимаю твою точку зрения.

После этого я пригласил его в забегаловку в переулке через реку от Кремля, где подавали что-то, что выдавалось за еду. Игорь достал бумажный пакет, который дала ему мама. В нем был зеленый лук. Он поделился им со мной, когда принесли предполагаемый борщ. Он говорил о Сталине и метро, которое строил какой-то украинец по имени Хрущев, он говорил о огромных дамбах, которые снабжают электроэнергией гигантские заводы. Это была не пропаганда, Ким. Это была подлинная статья. Он был патриотом. Гордился тем, что он русский, гордился тем, что вносит свой вклад в строительство коммунизма. Когда мы расставались, он назвал меня товарищем. Товарищ по-русски. Товариспарнем, - прошептал он, когда мы проходили мимо мавзолея Ленина. - чтобы ты знал, я подбираю иностранцев в ”Метрополе" и докладываю о том, что они говорят, тайной полиции.

“Вот как Игорь вносит свой вклад в строительство коммунизма?”

“Вы будете смеяться, но мой ответ - да. Игорь делает, что может. От каждого по его способностям. И я понял — как начать это объяснять? — что наше всенощное толкование Капитала в кафе Мэтью, что выходные, которые мы проводили, агитируя за кандидатов-социалистов на железнодорожном мосту в Ромси—Тауне, - все это было воздушным замком. Ты был единственным из нас, кто отправился туда, где наши социалистические идеалы подверглись испытанию. Я восхищаюсь тобой за это, Ким. Искренне. Я не сделал ничего, с чем можно было бы сравнить”.

“ Ты не сказал своего последнего слова. Он огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что его никто не подслушивает. “Между тобой, мной и микрофоном, который должен быть на каждой стене, Парень, я пытаюсь вступить в Коммунистическую партию Великобритании”.

- Вы отправили им заявление по почте?

“ Я сэкономил на п-почтовых расходах. Появился в штаб-квартире центрального комитета партии на Кинг-стрит.

Я был заинтригован. “ Вы просто зашли с улицы? Без рекомендательного письма, без пароля, чего угодно? Что, черт возьми, они сказали?”

“Единственным человеком в поле зрения оказался очень занудный оператор коммутатора. Он переписал мое имя, звание и порядковый номер. Кембриджское социалистическое общество. Вена. Пробормотав что-то о том, что они должны меня вычислить, он попросил назвать имена трех п-людей, которые могли бы за меня поручиться. Надеюсь, ты не поймешь меня неправильно, Гай, но я назвал твое имя, а также имена Дона Маклина и Энтони Бланта.

- Что произошло потом? - спросил я.

Пирог в горшочках, похоже, вызвал у Кима несварение желудка. Он достал из кармана упаковку таблеток "Арм энд Хаммер", предложил мне одну, а когда я отказался, взял одну сам. “Он, казалось, не был особенно п-ошеломлен моей кандидатурой”, - сказал он, его слова были немного невнятными из-за того, что он сосал таблетку во рту. - Сказали, что они свяжутся со мной через шесть недель.

Кажется, я присвистнул. “Шесть недель! Я не уверен, что использование меня в качестве рекомендации отвечало вашим интересам. Что ж, что сделано, то сделано”. Маленькая соломенная корзиночка с чеком лежала на столе. Я взял счет и разделил полученное число надвое. - Что скажешь, приятель, если мы заплатим дудочнику?

Я помню его ответ. “Фокус в том, чтобы не п-платить чертову п-пайперу, не так ли?”

OceanofPDF.com


3 июня 1934 г., ЛОНДОН

Когда англичанин Принимает Предложение, Которое Он не совсем понимает

Я - Теодор Степанович Малый, криптоним Манн, о котором вы, без сомнения, много слышали. Многое из того, что вы услышали, является злонамеренной выдумкой. Позвольте мне внести ясность. Я был направлен в лондонскую резидентуру в 1933 году, сначала в качестве первого заместителя резидента (криптоним Марр), затем, после его внезапного отзыва в Москву и казни, в качестве резидента. В обоих качествах я пытался убедить Московский Центр отказаться или, по крайней мере, сократить усилия по вербовке высокопоставленных британских дипломатов или политических деятелей - то, что мы, профессионалы, называем вербовкой в access — и вместо этого сосредоточиться на долгосрочном проникновении: существовало целое поколение британских интеллектуалов, которые разочаровались в правящих классах после Великой войны, которые начали сомневаться в капиталистической сказке о постоянно расширяющемся пироге, когда безработица резко возросла после краха 29—го, которые тяготели к анализу Маркса неизбежного упадка промышленного капитализма, которые с ростом Гитлеровцы в Германии стали рассматривать Советский Союз как оплот против фашизма. Я даже определил местонахождение эпицентра этого политического сейсморазрушения: оно находилось в священных залах Кембриджского университета в средневековом городе Кембридж, точнее, в одном из нескольких колледжей Кембриджа, Тринити. В первые годы этого десятилетия зарождающееся социалистическое движение в кампусе ограничивалось чтением Daily Worker вслух на собраниях, написанием брошюр и ночными дискуссионными группами, где, если повезет, члены Социалистического общества могли обсуждать девушек-социалисток прямо в постели. С прибытием горстки настоящих пролетариев, а именно полудюжины шахтеров с угольного забоя, которые ели сердцевину вместо яблок, возникла местная коммунистическая ячейка; шахтеры, которые привязывали к поясу бочки с углем и вытаскивали их из душных туннелей, приняли участие в ожесточенной тридцатинедельной всеобщей забастовке 1926 года только для того, чтобы откупиться стипендиями в Кембридже. Шахтеры меня на самом деле не интересовали. Моя идея состояла в том, чтобы завербовать молодых и энергичных представителей высшего класса левой интеллигенции из рядов социалистов и коммунистов, готовых передать свою преданность интернационалистическому антифашистскому движению. Затем мы бы направили их профессиональную карьеру в надежде, что они в конечном итоге станут журналистами с Флит-стрит или младшими клерками Министерства иностранных дел. Если бы мы усердно отбирали талантливых рекрутов, они бы со временем поднялись по служебной лестнице до важных должностей, предоставив нам доступ к мышлению государства, возможно, даже к государственным секретам.

Таково было предположение, которое обдумывал Московский центр со своим обычным отсутствием энтузиазма к оригинальным идеям, когда Гарольд Эдриан Филби буквально упал мне на колени.

Я должен сразу сказать, что имя Филби было мне известно. О его потенциальной вербовке рассказал в Вене молодой товарищ венгерско-еврейского происхождения, работавший в Центре. Ее звали Литци Фридман. В одном из полугодовых отчетов от ее контролера, криптонима Арнольда, упоминался молодой британский социалист из высших слоев общества, только что окончивший Тринити-колледж в Кембридже; женщина Фридман описала его как ярого антифашиста, который проехал на мотоцикле из Великобритании в Австрию, чтобы присоединиться к борьбе против диктатора Дольфуса. Московский центр был достаточно заинтригован, чтобы присвоить англичанину немецкий криптоним Söhnchen (Сонни по-английски) и отправить меня в Вену присутствовать на одной из встреч Арнольда с женщиной Фридман. Я позаботился о том, чтобы расположиться в углу комнаты, заполненном тенью. Я помню, как Литци Фридман хвалил молодого англичанина как убежденного марксиста и быстро обучающегося, человека, способного сохранить секретные вещи в тайне, если Московский Центр решит завербовать его в качестве агента. В Вене Сонни оказался в одной постели с Литци Фридман, где, надо полагать — надеюсь, ради нее самой — он был столь же пылким любовником, сколь и антифашистом. После того, как Дольфусс разгромил австрийскую социалистическую оппозицию, Сонни женился на женщине по имени Фридман в венской ратуше, чтобы она имела право на получение британского паспорта, а затем бежал с ней в безопасный Лондон. Центр, в своей бесконечной мудрости, поручил мне возобновить контакт с Литци Фридман и еще раз разузнать у нее о возможности вербовки в качестве активного агента британского джентльмена, который теперь был ее законным мужем.

Я так и сделал. Я встречался с ней в Лондоне трижды. При первой встрече она посмотрела на меня с нескрываемым любопытством. “Мы встречались раньше?” - спросила она.

- Что заставляет тебя так думать?

“ Это из-за треугольных усов. Мужчина, присутствовавший на одном из моих сеансов с Арнольдом в Вене, был таким же высоким и худым, как вы, и у него были треугольные усы на верхней губе. Это был ты, не так ли?”

“Я никогда не был в Вене”, - ответил я.

Она рассмеялась. - Это был ты, - сказала она. Она махнула рукой. “Неважно”.

Единственное, что изменилось в женщине Фридман с тех пор, как наши пути пересеклись в Вене, были ее волосы — я помню, тогда они были цвета ржавчины, а теперь стали жемчужно-серыми. Я обнаружил, что Литзи Фридман была капризной молодой женщиной, которая приходила на каждую встречу с волосами, выкрашенными в другой цвет. Она призналась, что ей до слез надоели британцы и их классовые различия. Я пришел к выводу, что она стремилась быть полезной интернационалу, но вела себя непредсказуемо (она была вполне способна промотать те небольшие деньги, которые ее муж зарабатывал на обувь) и, насколько я могу судить, незрела в своих марксистских идеях. О, она была достаточно знакома с общими аргументами: диалектический материализм, классовая борьба как двигатель социальных изменений, история как наука, основанная на тезисах, антитезисах, синтезе. Но она была неумелой в анализе, который требовал копания под поверхностью политических событий. Убедить меня в том, насколько страстно она поддерживала Советский Союз, казалось, было ее главным приоритетом. Как я писал в отчете, который я подавал в Московский центр после каждой из наших встреч, я не считал ее потенциально важным участником нашего дела. Ее муж, этот Гарольд Адриан Филби, был (используя британскую идиому) совершенно другим человеком.

Похвалы Фридмана Филби звенели у меня в ушах, когда записка из Центрального комитета Коммунистической партии Великобритании легла мне на стол. Этот самый Филби подал заявление о вступлении в партию. Что касается агентов долгосрочного проникновения, то он был подобран по мерке: молодой, пылкий, идеалист, иконоборец, испытывающий отвращение к грязи, в которую Великие державы превратили Европу после Первой Мировой войны, получивший образование в Кембридже, ориентированный на социализм, принадлежащий к высшему классу и (как я начал понимать) испытывающий соответствующее чувство вины за то, что у него нет честной грязи рабочего класса под ногтями. Он был одним из тех избалованных аристократов, которые выбрасывали огрызки, когда ели яблоки. Кроме того, он был сыном эксцентричного англичанина Гарри Сент-Джона Филби, который принял ислам и уехал жить в Аравию, где, как было известно, был доверенным лицом саудовского монарха ибн Сауда. Считалось, что у Сент-Джона были обычные связи старой школы на Флит-стрит и, возможно, даже в Кэкстон-Хаусе, нервном центре Секретной разведывательной службы Его Величества, известной также как МИ-6. Что касается молодого Филби, то тут можно было получить бонус: подобно великому множеству студентов своего времени, Филби принадлежал к Социалистическому обществу Кембриджского университета, посещал собрания в пивных парах кафе Мэтью, допоздна спорил, есть ли смысл раздавать Daily Worker уставшим рабочим, живущим не по ту сторону железнодорожного моста в Ромси-Тауне; Филби, который, по словам Литци Фридмана, к моменту окончания университета считал себя марксистом, был членом Кембриджской коммунистической ячейки. когда она появилась, но по счастливой случайности так и не присоединился к ней на самом деле, что означало, что его имя будет незапятнанным, как только что отчеканенный полпенни, для неизбежных проверок биографических данных, которые спровоцирует его кандидатура на работу в правительстве или на Флит-стрит.

Я запросил и получил ответной телеграммой разрешение Московского центра попытаться завербовать Гарольда Адриана Филби для работы на советскую разведку. Само собой разумеется, я дал Литци Фридман подробные инструкции убедиться, что за ней и молодым Филби не следили, когда она привела его на ту первую встречу в Риджентс-парке. Она должна была сказать ему только, что у него встреча с кем-то важным. Не более того. Она должна была взять три разных такси, выходя каждый раз до того, как такси достигнет пункта назначения, который она указала водителю. Она должна была использовать улицы с односторонним движением, идя навстречу потоку машин, чтобы сорвать любое наблюдение с автомобиля. Она должна была воспользоваться торговым центром Harrods, войти через одну дверь, подняться на лифте, спуститься по лестнице и выйти на всегда оживленную Бромптон-роуд через другую дверь. Весь процесс должен был занять не менее трех часов.

Что касается меня, я применил свой обычный прием, чтобы избежать слежки. Советское посольство находилось под наблюдением днем и ночью. Я даже заметил мужчин с биноклями и кинокамерами на штативах за жалюзи в окне по диагонали через улицу от нашего главного входа. Вместе с моим водителем и моим секретарем-мужчиной (который прятался в багажнике) я сел в один из наших лимузинов во дворе, и мы выехали через ворота в поток машин. Мой водитель, который был достаточно опытен в технике уклонения, сразу же опознал две машины, следовавшие на приличном расстоянии. Точно следуя моим инструкциям, он не предпринял никаких усилий, чтобы оторваться от них на запруженных улицах. Вместо этого мы пробирались сквозь утренний поток машин в общем направлении Хэмпстеда и его пустоши. Когда показалась пустошь, мой водитель свернул на узкую улицу с односторонним движением, ведущую не в ту сторону. Британский бобби, стоявший в квартале отсюда, начал махать нам рукой, пока не заметил дипломатический номерной знак, после чего удовлетворился тем, что приказал нам свернуть, что мы и сделали. Мой водитель свернул в переулок и припарковался на стоянке за китайским рестораном на время, достаточное для того, чтобы моя секретарша заняла мое место на заднем сиденье, а я достал из багажника зонтик и котелок. Мой лимузин тронулся в одном направлении. Надев котелок прямо на голову, я отправился пешком в другом направлении. Мне не составило труда смешаться с утренней толпой на улице. Я зашел на станцию метро и сел в метро, выходя и возвращаясь по своим следам несколько раз, пока не убедился, что за мной нет хвоста. Тогда и только тогда я направился к станции метро "Риджентс Парк". Выйдя из метро, я неторопливо зашагал через парк в направлении зоопарка на север. Я уселся на парковую скамейку на малоиспользуемой дорожке и посмотрел на свои наручные часы. Было ровно одиннадцать тридцать три. Я увидел женщину-Фридмана, идущую ко мне со стороны Круглого дома, который был открыт в прошлом году для пары горилл. Ох уж эти англичане — если бы они относились к своим рабочим так же хорошо, как к своим гориллам, они могли бы почти понравиться. Худощавый молодой человек на голову выше Литци Фридман шел на шаг или два позади нее и сбоку. Когда они были примерно в двадцати шагах от меня, я поднял указательный палец — условный сигнал, спрашивающий, уверена ли она, что за ними не следили. Она сняла свою соломенную шляпу (я заметил, что ее волосы были выкрашены в платиновый цвет) и обмахнула лицо ее полями — условный сигнал, уверяющий меня, что она приняла соответствующие меры предосторожности и никого не заметила позади себя. Она остановилась, чтобы перекинуться парой слов с молодым человеком. Улыбнувшись ему, она кивнула в мою сторону, затем направилась обратно к зоопарку. Молодой человек подошел. Я встал и протянул руку. - Привет, - сказал я.

Он пожал ее. - Привет.

“Вы будете тем Гарольдом Филби, о котором Литци Фридман отзывалась в восторженных выражениях”.

“ Все, что она тебе рассказала, наверняка было преувеличением. Она не упомянула вашего имени.

“ Это Отто, ” сказал я. Я указал на скамейку, и мы оба сели. - Вы не возражаете, если я буду называть вас Гарольдом?

- Я предпочитаю свое прозвище, Ким.

“ Пусть будет Ким. ” Я достал пачку английских сигарет. - Куришь?

Он выбрал сигарету из картонной пачки. Я поднесла пламя зажигалки к кончику его сигареты, а затем к своей. Дым от наших двух сигарет смешался, пока мы рассматривали друг друга. Филби сказал: “Могу я предположить, что это связано с моим заявлением вступить в Коммунистическую П-партию?”

Женщина-Фридман не упомянула о своем заикании. “Вы вольны предполагать все, что хотите, - сказал я с веселым смехом, - хотя в данном конкретном случае вы были бы совершенно неправы”.

“ А-а-а, да. Понимаю.

- Что ты видишь? - спросил я.

- Я вижу, что в этом рандеву может быть нечто большее, чем кажется на первый взгляд.

Вечером перед встречей с Филби я взял на себя труд записать то, что я скажу, как если бы это был сценарий радиопостановки. Я принял близко к сердцу совет, который когда-то дал мне мой покойный предшественник относительно вербовки агентов: тон был так же важен, как и сами слова. Все, что мне оставалось сделать, сидя на скамейке в Риджентс-парке и щурясь на своего собеседника из-за ослепительного солнечного света, - это сыграть роль, которую я сам себе назначил: я должен был заставить его почувствовать, что он нашел родственную душу и друга на всю жизнь. “Если вы хотите вступить в партию, - начал я, - то, конечно, они примут вас в свои ряды с распростертыми объятиями”.

“Я действительно хочу вступить в партию. Я хочу п- участвовать в борьбе против фашизма и корпоративного капитализма”.

“Борьба происходит на многих уровнях. Вы можете, если захотите, проводить свои дни, продавая Daily Worker в рабочих кварталах. Но, судя по тому, что я слышал от мисс Фридман, это было бы пустой тратой вашего времени и талантов.

Сончен—поскольку сцена, которую я описываю, происходила в Великобритании, мне, вероятно, следует придерживаться английского перевода его псевдонимаСонни —Сонни, казалось, был поражен тем, что я сказал. “Каковы мои таланты?” он требовательно спросил.

Хорошо одетая женщина в юбке до щиколоток спускалась по тропинке, выгуливая собаку на поводке с серебряными звеньями. Я подождал, пока она не окажется вне пределов слышимости. “По происхождению, образованию, внешности и манерам вы интеллектуал. Вы способны слиться с буржуазией и выдавать себя за нее. Если вы действительно хотите внести значительный вклад в антифашистское движение, простое членство в Коммунистической партии Великобритании - не лучший вариант. Тайная альтернатива, которую я предлагаю, будет сопряжена с трудностями и даже опасностью. Но награда с точки зрения личных достижений, с точки зрения реального улучшения положения трудящихся классов мира, будет огромной ”.

Я помню, что он смотрел на свои ботинки, пока я выполняла свои обычные упражнения. Внезапно он поднял на меня свои льдисто-голубые глаза. - Кто вы такой? - спросил я

- Я же сказал тебе, меня зовут Отто.

“Я не б-вчера родился. Если тебе п-угодно, чтобы тебя звали Отто, я буду звать тебя Отто. Но кто ты? Кого вы представляете?”

- А это имеет значение?

Он позволил этому осмыслиться. Момент был неловким, его вопрос повис без ответа — и неотвратим — между нами.

Я могу честно сказать, в какой именно момент Сонни мне понравился как человек; как товарищ. Он мог бы повторить свой вопрос. Он мог бы позволить молчанию затянуться, что было бы еще одним способом настоять на ответе. К его неизменной чести, он пожал плечами. “Полагаю, мне придется довольствоваться обоснованным предположением”, - вот что он сказал.

Я продолжил свою речь. “Вы закончили Кембридж — одно это откроет вам двери в журналистике, на дипломатической службе, даже в Секретной разведывательной службе Его Величества. Я предлагаю вам прикрепить свою звезду к большевистскому проекту наведения пролетарского порядка над капиталистическим хаосом. Присоединитесь ли вы к нам в борьбе против гитлеризма и международного фашизма?”

“Ты должен знать, что я до ужаса боюсь насилия. Меня тошнит при виде б-крови”.

“Кто из нас не боится насилия?”

“ Ты не понимаешь. Скажу тебе откровенно, я не храбрый. Если бы мне угрожали пытками, я бы признался во всем. Я бы назвал имена. Сначала твоя. Я умру от страха, если меня арестуют”.

“Арест может стать чудесным опытом освобождения. Он освобождает вас от страха быть арестованным”.

Сонни пристально посмотрел на меня. - Ты говоришь, исходя из собственного опыта, не так ли?

Я, конечно, говорил о чудесном раскрепощающем опыте моего предшественника, но я не мог рассказать об этом Сонни. Игнатий Рейф, криптоним Марр, жил в страхе быть арестованным НКВД. Его рука дрожала, когда он показал мне телеграмму из Московского Центра, в которой его вызывали домой для консультаций. “Ради Бога, не уезжай”, - прошептал я. В это время мы находились в мужском туалете публичного дома и мочились в соседние писсуары. “Я верный сталинист”, - прошептал он в ответ. “Отказ от поездки только подтвердил бы их подозрения, при условии, что они у них есть”. Через месяц после своего возвращения в Россию Игнатию удалось отправить мне записку через жену шифровальщика, которая оказалась племянницей сестры его жены. Быть арестованным - это удивительно освобождающий опыт, говорилось в нем. Это освобождает вас от страха быть арестованным. Записка не была подписана, но я узнал почерк моего друга. В телеграмме из Московского центра, в которой сообщалось о моем повышении до резидента, также сообщалось, что Игнатий Райф был приговорен к высшей мере наказания и расстрелян как немецкий шпион.

Игнатий, с его круглым польским лицом, польским акцентом и блестящими русскими костюмами, которые были на размер больше его приземистого польского тела, ненавидел все немецкое, начиная с языка и заканчивая Адольфом Гитлером и его тысячелетним рейхом.

В ответ на его вопрос я сказал Сонни: “Я говорю, исходя из долгого и болезненного опыта России при царях”.

“Говорят, что Сталин арестовывал людей в большом количестве”, - заметил он.

“Не верьте всему, что вы читаете в капиталистической прессе”, - предостерег я. “Товарищ Сталин арестовывает только виновных”. Я попытался перевести разговор на более безопасную почву. “Послушай, Ким, если бы тебе угрожала какая-либо опасность, мы бы вывезли тебя задолго до того, как тебя могли арестовать”.

- Куда? - спросиля.

- Ну, в Советский Союз, конечно.

“Я никогда не был в Советском Союзе”.

“ Тебе бы это понравилось. ” я улыбнулся. - Ты бы ему понравился.

Я видел, как он кивал с тем, что можно описать только как рвение. Он никогда не колебался. “Да”, - сказал он.

Я был ошеломлен. Я ожидал, что он задаст дополнительные вопросы, потребует разъяснений, которые мне строго-настрого запретили давать. “Да?” - Спросила я немного недоверчиво. - Ты согласен на мое предложение?

Он рассмеялся. “Честно говоря, я не совсем понимаю, что ты п-предлагаешь, но я не в твоем вкусе носить пояса и подтяжки. Я согласен.

Я взял его за руку, и мы обменялись рукопожатием в знак понимания, которое изменит его жизнь.

И мой.

OceanofPDF.com


4 ИЮЛЯ 1934 г., ЛОНДОН

Где Хадж Признается, что у Него что-то припрятано В рукаве

Ты не узнаешь моего имени. Господи Боже, зачем тебе знать, кто такая мисс Эвелин Синклер? Я никто. Я здесь, потому что я дочь кое-кого, то есть кого-то важного. Мой отец, Хью Синклер, адмирал флота Его Величества (в отставке), является главой Британской секретной разведывательной службы. Отец, благослови господь его сердце, придерживается старой школы вплоть до своих гетр Savile. У него мания секретности. Он общается с горсткой имеющихся у него агентов с помощью того, что профессионалы разведки с любопытством называют мертвыми почтовыми ящиками. (Во имя всего святого, как можно убить букву?) Если отцу плохо с погодой или по другим причинам нездоровится, он поручает мне обслуживать эти почтовые ящики. Имейте в виду, на самом деле я не являюсь оплачиваемым сотрудником SIS, но поскольку наши начальники из Министерства иностранных дел испытывают нехватку средств, это экономит зарплату. Отец, повсеместно известный как Квекс из-за скорости, с которой, как считалось, он выполнял приказы, когда служил на флоте, доводит свою манию секретности до крайности. Он хранит служебные книжки агентов и персонала в нагрудном кармане, по одной карточке на человека. Известно, что он сидит спиной к собеседующему, чтобы скрыть его черты лица. Только потому, что он и Хадж (именно так отец называл Святого Джона Филби с тех пор, как этот потрепанный бородатый арабист принял ислам) были школьными приятелями в Вестминстерском университете и Тринити, он согласился сесть напротив него. Конкретная встреча, о которой я рассказываю, состоялась в гостиной на верхнем этаже Кэкстон-Хауса, полуразрушенного здания в нескольких минутах ходьбы от железнодорожного вокзала Виктория, которое провоняло полуночным маслом и служило SIS штаб-квартирой. На окнах были задернуты плотные шторы, скрывавшие любой намек на дневной свет. Портреты генералов Веллингтона с розовыми щеками, каждый из которых освещался маленьким латунным светильником, были прислонены к стенам, словно для того, чтобы подслушивать разговор. На серебряном подносе стояли графин, наполненный приличным кларетом, и четыре бокала. Помимо Хаджа и отца, присутствовали еще двое (я не включаю себя в их число): заместители отца, полковник Валентайн Вивиан, который знал Филби еще по Индии до Первой мировой войны, и полковник Стюарт Мензис, конногвардеец, которого, по мнению очень немногих, не смущало отсутствие доказательств, что он незаконнорожденный сын Эдуарда VII. (Известно, что дорогой полковник Мензис приходил в ярость, если не использовать шотландское произношение его имени, которое было Миниз.) Что отличало двух помощников отца друг от друга, так это то, что они ненавидели друг друга. Никто из завсегдатаев "Кэкстон Хаус" не мог припомнить, чтобы видел, как они разговаривали друг с другом; они общались с помощью меморандумов, которые обычно сжигали в пепельницах, некоторые, по слухам, перед прочтением. Отцу нравилась атмосфера, которую это создавало. Он говорил, что это поддерживало спокойствие в войсках. Я, как обычно, присутствовал при создании стенографической записи беседы — обо мне не без справедливости говорили, что я являюсь институциональной памятью Секретной разведывательной службы. Для меня не поставили бокала. К счастью. Я всю жизнь была трезвенницей, не говоря уже о том, что являюсь сопредседателем Общества трезвости Кэмдена. За три минуты до назначенного часа Сент-Джон (произносится Син-Джин) Филби материализовался в дверях. На нем был мятый белый костюм с пятнами от еды на лацканах и белые теннисные кроссовки. Сразу после того, как он сел, он развязал шнурки. “Способен ходить по дюнам пустыни неделями подряд”, - пробормотал он. - Чертовы ноги распухают через пять минут в этих ваших асфальтовых джунглях.

Пожалуй, несколько слов о хадже было бы уместно: к своей вечной досаде, он жил в тени Т. Э. Лоуренса — нашего Лоуренса Аравийского, как выразились бы желтые журналисты. И Филби, и Лоуренс внесли свой вклад в изгнание османской орды из Аравии и Палестины. Лоуренс, в частности, покорил воображение публики, когда уговорил Шарифа Хусейна из Мекки восстать против турок, в конечном итоге погнав их на север через Синай и Сирию. Отчасти из-за аргументов, выдвинутых Лоуренсом (в некоторых случаях совершенно бесстыдно в газетных интервью), сын Шарифа, Фейсал, был коронован королем в Дамаске в 1920 году. Лоуренс хотел пойти до конца и посадить принцев из Дома Хашимов на троны в Ираке и Трансиордании, и ФО пришел к его мнению. Филби подумал, что Лоуренс понял это по бассу-экварду (если использовать вежливую версию одного из самых соленых выражений отца). Хадж утверждал, что британцы сделали ставку не на ту лошадь; что они должны были поставить свои деньги на ибн Сауда и его ваххабитских кочевников в Аравийской пустыне, которые жили в палатках на вершине океана нефти. “Заводы, работающие на угле, переходят на нефть”, - говорил Хадж отцу, и его только что подстриженная борода подрагивала от раздражения. “Ошибаюсь ли я, думая, что кили, которые сейчас закладываются, будут приводиться в движение бункерным топливом?”

“Боюсь, это государственная тайна”, - спокойно отвечал отец. - Если бы я сказал тебе, старина, мне пришлось бы убить тебя.

В то время Сент-Джон Филби наградил редкую способность отца к юмору слабой улыбкой. Когда я вспоминаю эту сцену, мне кажется, что отец дружелюбно пожал плечами. В ссоре между двумя крысами пустыни, Филби и Лоуренсом, Квекс так и не был до конца уверен, что его приятель по Тринити ошибся.

Что касается предстоящей встречи: как только с светскими любезностями было покончено, полковник Вивиан, которая занималась портфолио контрразведчика в магазине Отца, похлопала Филби по коленной чашечке. “Вы, вероятно, слышали”, - сказал он.

“Я мельком увидел заголовки, появляющиеся в газетах ”Виктория", - ответил Филби. - Вы знаете больше, чем пишут в газетах?

Отец сказал: “Задача Валентина - знать больше, чем пишут в газетах”.

- Половину он выдумывает, - вполголоса вставил полковник Мензис.

Достучаться до полковника Вивиан было нетрудно. “Я буду продолжать, как будто я этого не слышал”, - сказал он, но он это слышал, и регистр его голоса был не совсем прежним. “Десять австрийских нацистов из 89-го полка СС стояли за вчерашним убийством Дольфуса. Они пробрались в здание канцелярии и застрелили его, когда он поднялся на ноги, чтобы поприветствовать их. Конечно, это была попытка путча. За этим, несомненно, стоял герр Гитлер. Убийцы были задержаны австрийской жандармерией. У меня есть достоверные сведения, что негодяи должны быть расстреляны. Именно благодаря подразделениям ополчения Хеймвера, которые остались верны правительству и атаковали нацистские формирования до того, как они смогли совершить государственный переворот, заговор провалился”.

“Разве этот твой мальчик не рыскал по Вене?” Отец спросил Филби.

“Умчался в Австрию, чтобы отшлифовать свой немецкий после того, как окончил Кембридж. Сразу же после того, как Дольфусс подавил коммунистические беспорядки в феврале прошлого года, он направился прямиком в Британию”.

- Напомни еще раз, как его зовут?

“Ким”.

“ Вот именно. Ким. В честь ”Ким" Киплинга, если мне не изменяет память.

-Да.

- Ожидаете, что он станет шпионом, как Ким у Киплинга, не так ли?

- Я могу придумать участь и похуже.

Отец высказал мнение: “Я не могу”. Полковники Вивиан и Мензис одобрительно рассмеялись. Отец продолжил: “Ваш мальчик поступил умно, вернувшись в Англию. На мой взгляд, один-два неудачных путча не помешают Гитлеру захватить Австрию”.

Филби сказал: “Великобритания совершает колоссальную ошибку, рассматривая Гитлера как главного противника”.

- Вам доводилось читать “Майн Кампф"? - Спросил Филби полковник Вивиан.

“У вас была возможность ознакомиться с условиями Версальского договора?” Филби возразил: “Что может быть более нормальным, чем желание немцев перевооружиться, занять свое законное место в Европе. Австрия - это их задний двор, их комната отдыха, как они сами выражаются”.

“Версальский мирный договор был ценой, которую немцам пришлось заплатить за ведение войны”, - утверждал полковник Вивиан.

“Это была цена, которую им пришлось заплатить за поражение в войне”, - настаивал Филби.

“ Еще кларета? - Спросил отец.

“У меня сложилось впечатление, что мусульмане не пьют”, - заметил полковник Вивиан, когда Хадж принял новую порцию.

“В священном Коране нет запрета на употребление алкогольных напитков”, - сказал Филби. Его было нелегко сбить с толку. “Я не делаю секрета из своего раздражения британской внешней политикой, Хью”, - сказал он отцу. “Я считаю это ошибочным, особенно в той мере, в какой мы выставляем напоказ ужасную декларацию Бальфура, поощряющую сионистскую иллюзию возвращения в Палестину”.

“Вы хотите, чтобы мы приняли этого клоуна Гитлера как равного в Европе?” Спросил полковник Вивиан. Он посмотрел на отца и поднял руки ладонями вверх, как будто высказал точку зрения, которая является решающей в споре.

“Нравится вам это или нет, герр Гитлер является равным”, - сказал Филби. “Если британский истеблишмент считает его клоуном, то это потому, что британская пресса высмеяла канцлера Германии личными насмешками. Британское правительство несет такую же ответственность, как и герр Гитлер, за напряженность в Европе”.

“Ты не видишь решения?” Спросил отец. Казалось, он был искренне ошеломлен грубостью Хаджа. Зная отца, я подозреваю, что он ценил мнения, которые проистекали из эксцентричного темперамента.

“Решение было бы найдено, если бы ФБР не было слишком недалеким, чтобы исследовать его. Что необходимо, так это христианское урегулирование ссоры”.

“Разве мы, христиане, не должны быть обеспокоены отношением Гитлера к евреям?” Поинтересовался полковник Мензис.

“Как воинствующему антисионисту, - ответил Хадж, - мне наплевать, как герр Гитлер обращается со своими евреями до тех пор, пока он не отправит их в Палестину. В конце концов, они его евреи, Стюарт. Филби посмотрел прямо на отца. “Великий враг западной цивилизации - это не герр Гитлер и Германия, это генералиссимус Сталин и Советская Россия”.

Отец сказал: “Я не совсем так смотрю на вещи, старина. Ты одержим Советской Россией. Я был еще в Тринити, где я помню, как ты разглагольствовал об этом парне Троцком и его Петроградском Совете. В каком году это было, Эвелин?

- Девятнадцать ноль пять, отец.

“ О, пять, конечно. Мой предшественник в SIS, Смит-Камминг, тоже был одержим коммунизмом. Пытался свергнуть большевиков после их маленького дворцового переворота — чертовски близок к успеху. Я говорю о авантюре Брюса Локхарта, которая не принесла нам ничего, кроме плохих заголовков о наших бедах. Смит-Камминг посвятил значительную часть крайне ограниченных ресурсов SIS тому, что он считал вероятной советской угрозой мировой революции. Когда я пришел сюда после того, как Смит-Камминг встретил своего Создателя, будь он Проклят, в каком году это было, Эвелин?

- В тысяча девятьсот двадцать третьем, отец.

“ Вот именно, двадцать три. Неспособность вспомнить даты - симптом преждевременного старческого слабоумия, что? Я говорил— что я говорил? Ах, да, что мы продолжали наши более или менее ортодоксальные шпионские усилия, направленные против Советов, пока герр Гитлер не оказался в центре внимания. Учитывая ограничения Ф.О. на наши кошельки, не говоря уже о непоколебимой убежденности Ф.О. в том, что герр Гитлер стал нашим главным противником, мы были вынуждены сменить тактику ”.

- Совершенно верно, - сказал полковник Вивиан.

Отцу не нравилось, когда его прерывали. “Как я уже говорил, мы были вынуждены переключить передачу, то есть перенаправить наши ресурсы из Советской России, чтобы нацелиться на фашистскую Германию”.

“Совершенно неправильно”, - сказал Хадж.

Филби был одним из немногих, кто мог так прямо перечить Отцу. “Как же так?” Квекс спросил достаточно вежливо.

“Будущее доступно тем, кто не боится заглядывать в хрустальный шар”, - сказал Хадж. “Европа движется к новой Великой войне. Советская Россия, с ее безграничной рабочей силой, с безжалостной жаждой завоеваний Сталина, выйдет из нее, чтобы доминировать в Европе. Советы, стремящиеся вернуть утраченные территории, нарядят старые царские аппетиты в коммунистическую идеологию. Революционные движения, финансируемые и поощряемые Советами и, в конечном счете, лояльные Советам, возникнут в самых неожиданных местах. Империя окажется в опасности. Индия отправится туда первой”.

Полковник Мензис внимательно следил за обменом репликами. “ Сент-Джон, чего бы вы хотели, чтобы мы еще не сделали? - спросил он. - спросил он.

“ Можем ли мы предположить, что у вас что-то припрятано в рукаве? Осведомился полковник Вивиан.

Хадж: “Было бы чертовски глупо оказаться здесь, если бы я этого не сделал”.

Отец: “Не могли бы вы рассказать нам об этом?”

Хадж: “Мне придется немедленно убить вас всех, если я это сделаю”.

У меня здесь есть отрывок на полях, который гласит: Всеобщий смех.

Отец: “Ты прервал исследование Пустынной Части Аравии не для того, чтобы что-то скрыть от нас, старина. Выкладывай.”

Далее в моем протоколе собрания приводятся полстраницы стенографических заметок, которые были затемнены Отцом.

Моя минута заканчивается моим замечанием, что отец постукивает кончиками пальцев правой руки по костяшкам пальцев левой, что является для меня тайным сигналом о том, что собеседование подошло к концу. — Простите, что прерываю, отец...

Квекс повернулся ко мне с притворным раздражением. - Что еще, Эвелин?

“ Уже почти четыре. Предполагается, что вы должны быть на ковре у Ф.О. ровно в четыре сорок пять, чтобы обсудить предлагаемое сокращение финансирования SIS. Кажется, я припоминаю, как морской хронометр отца на стене за его столом деликатно пробил восемь ударов, когда я это сказал.

Отец снова повернулся к Хаджу. “Можем ли мы согласиться с тем, что этой встречи никогда не было?”

“ Какая встреча? - спросил Хадж с тем, что можно описать только как заговорщическую ухмылку, которая, если подумать, придавала ему почти человеческий вид. Можно было уловить проблеск того, что женщина могла бы увидеть в этой нетрадиционной фигуре мужчины.

Отец с трудом поднялся на ноги. “Очень мило с твоей стороны заглянуть и поделиться с нами своими взглядами, Сент-Джон. Всегда интересно услышать, каким может быть мир из Джидды ”.

- Слушайте, слушайте, - сказал полковник Мензис.

- Именно так я и думаю, - согласился полковник Вивиан.

Сент-Джон Филби наклонился, чтобы завязать шнурки своих бегунов. - Да, значит, ты бросаешь меня на милость своих асфальтовых джунглей, не так ли?

Отец сказал: “Вполне”.

В этот момент "Моя минута" воспроизводит слова, которые появляются на киноэкране за мгновение до того, как последний ролик фильма выйдет бесплатно: Конец.

OceanofPDF.com


5: ЛОНДОН, ОСЕНЬ 1936 г.

Где Три зайца убиты одним выстрелом

Если о фазе вербовки можно сказать, что она относится к разряду искусства — соблазнение, будь то потенциального любовника или потенциального агента—шпиона, безусловно, является искусством - то, что последовало дальше, лучше всего можно описать как ремесло. Или, точнее, традиция, если использовать термин, который мы, профессионалы, используем. Организация встреч была первым делом. Задействованная традиция была довольно простой. Гарольд Эдриан Филби, псевдоним Ким, криптоним Сонни, и ваш покорный слуга Теодор Степанович Малый, резидент в Лондоне, которого Сонни знал только как Отто, встречались с интервалом в девять-одиннадцать дней (нарушение было мерой предосторожности) в разных местах, с запасными пунктами, если по какой-либо причине один из нас не появится; с телефонными номерами, по которым на новых швейцарских автоответчиках с магнитной лентой можно было оставлять безобидные сообщения, которые я должен был обосновать, прежде чем Московский центр разрешит включить их в Бюджет резиденции. Насколько я помню, первые несколько встреч были посвящены созданию образа, который определяется Августовским Оксфордским словарем английского языка, второе издание 1934 года (экземпляр которого благодаря мне оказался в библиотеке Советского посольства), как роль, которую человек принимает на себя на публике, в отличие от внутреннего "я". Отныне Сонни предстояло играть на публике роль образованного английского джентльмена из высшего класса, который, как и многие его школьные товарищи, заигрывал с социализмом во время учебы в Кембридже; дошел до того, что на мотоцикле поехал в Вену помогать беженцам, спасающимся от нацистской Германии; женился на еврейской девушке, чтобы получить британский паспорт и доставить ее в безопасное место в Англии. С течением времени тот же самый молодой человек образумился в отношении политики, то есть превратился в правоцентристского консерватора, который ничего так не хотел, как заняться карьерой и семьей и жить дальше. Мы выработали общие направления на наших первых занятиях, а детали - на последующих. Я обнаружил, что Сонни быстро учится — часто случалось, что я начинал предложение, а он видел, к чему оно клонится, и заканчивал его за меня.

Он держал меня в курсе прогресса, которого добивался в создании своей персоны. Он перебрал свои книги и избавился от тех, которые могли бы идентифицировать их владельца как человека с левыми симпатиями. Он отменил подписку на Daily Worker и вместо этого подписался на лондонскую "Таймс" с ее неопределенно прогерманской ориентацией. Чтобы придать убедительности своему новому консервативному образу, Сонни присоединился к Англо-германскому братству, группе, организованной для улучшения отношений между Англией и Германией, зайдя так далеко (при моей поддержке), что стал часто посещать посольство Германии в Лондоне; используя свои полномочия заместителя редактора Review of Reviews, у него было несколько бесед с послом Германии герром Риббентропом, во время которых Сонни старательно повторял мантру своего отца о необходимости христианского урегулирования британо-германских разногласий. Самое главное, Сонни начал разрывать связи со своими друзьями-леваками из Кембриджа.

Я поручил Сонни приложить усилия, чтобы наладить лучшие отношения с человеком, которого он неизменно называл своим святым отцом, сент-Джоном Филби, который был не очень доволен, когда его сын оказался в Лондоне женатым на венгерской еврейке-по совместительству коммунистке. Ким написал своему отцу бессвязное письмо, в котором объяснил свои симпатии к левым неуместным юношеским идеализмом и описал свои беседы с Риббентропом. Это сработало так удачно, что Кима и его жену пригласили пожить в лондонской квартире его отца. Именно в этот момент я дал Сонни его первое шпионское задание.: Я поручил ему просмотреть бумаги его отца, чтобы выяснить, нет ли какой-либо связи между Сент-Джоном и шефом британской секретной разведывательной службы, таинственным адмиралом Синклером. Сонни прошел этот начальный тест с тем, что англичане называют цветами ВДВ: Он принес мне копии трех писем, скопированных Сонни мелким почерком, каждое подписано кем-то по имени Хью, что, как я знал, является христианским именем адмирала Синклера. Очевидно, они с Сент-Джоном были знакомы по Вестминстеру и Тринити-колледжу в Кембридже. В одном из писем Хью рассказал Сент-Джону об общих друзьях тех дней. К сожалению, в письмах не содержалось никаких государственных секретов. В последнем из трех, датированном совсем недавним временем, адмирал Синклер пригласил Сент-Джона зайти в Кэкстон-Хаус выпить, когда он в следующий раз окажется в Лондоне. Из того, как было сформулировано приглашение, я понял, что Сент-Джон Филби не был действительным сотрудником британской секретной разведывательной службы, но, учитывая его тесные отношения с саудовским правителем ибн Саудом, скорее случайным консультантом.

Вторым заданием Сонни — одной из самых важных миссий в шпионском бизнесе — было предположить, кого из его старых друзей по Тринити-колледжу можно завербовать для работы на коммунистический интернационал и, в конечном счете, на сам Московский центр. Ким явился на нашу следующую встречу со списком, написанным на обратной стороне конверта простым книжным кодом (номер страницы, номер строки, номер буквы) Я научил его. Это было невозможно расшифровать, если не знать, по какой книге он работал. В данном конкретном случае это был экземпляр романа Хилтона "Затерянный горизонт", который подарил ему отец, когда Сонни вернулся из Кембриджа. И Сонни, и я были очарованы рассказом о мифической гималайской утопии под названием Шангри-Ла. (Я помню, как он шутил, что, если его когда-нибудь разоблачат как советского шпиона, он хотел бы быть эксфильтрированным в Шангри-Ла. Будучи убежденным коммунистом, я заверил его, что сталинская Советская Россия была самым близким к Шангри-Ла местом на земле.) У меня до сих пор хранится конверт Ким, который в расшифрованном виде гласит:

Дональд Маклин

Гай Берджесс

Энтони Блант

Джон Кэрнкросс

Сонни знал их всех по социалистическому кружку в Кембридже. Когда мы просматривали список на одном из наших заседаний, он описал Маклина (которому сразу же присвоили криптоним Сирота) как ярого марксиста и одного из первых организаторов кембриджской коммунистической ячейки. Сонни, похоже, считал, что Маклин - наш лучший выбор: двадцати двух лет от роду, вырос на острове Тайри у побережья Шотландии, получил первую степень в Кембридже по иностранным языкам и, казалось, был обречен на блестящую карьеру в Министерстве иностранных дел.

Я обсудил Маклина с моим заместителем в Резидентуре, Анатолием Горским, криптоним Kapp, затем отправил в Московский центр меморандум с родословной Маклина и нашей оценкой того, что в соответствии с моей стратегией долгосрочного проникновения мы должны попытаться завербовать его. Когда Московский центр не ответил, я начал задаваться вопросом, не заблудилась ли моя телеграмма. Я отправил ее во второй раз. Ответ, который пришел в тот вечер, был кратким на грани грубости.

Откуда: Центр Москвы.

Кому: Теодор Степанович Малый.

Тема: Вербовка сироты лондонским резидентом.

Ссылка: Ваша телеграмма от 12 ноября 1936 г.

Разрешение получено. Попробуйте, но если молоко свернется, вам придется его выпить.

Насколько мне известно, никто не предполагал, что работа в Московском центре имеет что-то общее с прогулочным круизом.

Я поручил Сонни завербовать Маклина. Поначалу он сопротивлялся. “Как, черт возьми, мне поднять этот вопрос так, чтобы не скомпрометировать себя, если он скажет ”нет"?"

“Из того, что вы мне рассказали, я думаю, что он достаточно марксист, чтобы забыть о состоявшемся разговоре, если решит отказаться”, - сказал я.

“ Я никогда раньше не делал ничего подобного. Что мне сказать?

“Скажи то, что я тебе сказал: Вы можете продавать Daily Worker на углах улиц или присоединиться к общей борьбе с фашизмом”.

“Ей-богу, я попробую”, - сказал Сонни. И он попробовал. Он поехал в Кембридж и пригласил Маклина поужинать в местный ресторан. Подготовить подачу оказалось проще, чем Сонни предполагал. Маклин подозревал, что сам Филби был завербован Советами, и сказал об этом. Как еще объяснить его недавнее прекращение контактов с кембриджской тусовкой? Сонни разыгрывал свои карты, как говорят англичане, в "спенсере". Он ни в чем не признавался, но и не отрицал этого. И когда он перешел к делу — когда он спросил Маклина, не хочет ли тот присоединиться к борьбе против фашизма, —Сирота (так я теперь называл его в своих отчетах Московскому центру) просто улыбнулся. “На кого вы работаете?” спросил он. “На Коминтерн? Третий Интернационал? НКВД? Как в дешевых газетах с Флит-стрит называют Центр Москвы?”

Сонни сказал мне, что он улыбнулся в ответ и сказал “Все вышеперечисленное”, как будто отвечал на вопрос с несколькими вариантами ответов в кембриджской викторине.

Эти двое, очевидно, расхохотались.

Именно так Маклина и завербовали.

Гай Берджесс, второе имя в первоначальном списке Сонни, было совсем другим делом. Сам Сонни выразил серьезные сомнения по поводу найма Гая Берджесса. Будучи студентом, Берджесс (которому присвоили криптоним Maiden) поразил своих современников и профессоров широтой своего интеллекта настолько, что был избран в элитное Кембриджское общество апостолов. Любопытно, что на недавнем обеде с Кимом Берджесс зашел так далеко, что предложил им с Сонни стать советскими шпионами.

- Что ты сказал? - спросил я.

- Я сказал ему, что он сумасшедший.

- Так это и было?

“Зная Гая, вполне возможно, что он выдавал серьезную идею за шутку”.

“Если предположить, что он захочет работать в Московском центре, подчинится ли он дисциплине?”

“Я н-обязан сказать тебе, что этот Парень - enfant terrible”, - ответил Сонни. “Он ездил на демонстрации левых в своем Roadster, выезжая на тротуар и заводя двигатель, чтобы разогнать контрдемонстраторов. Это чудо, что его не арестовали. Суть п-проблемы в том, что парень выставляет напоказ свою гомосексуальность при каждом удобном случае. Нужен опытный советский контролер, чтобы обуздать его ”.

“В том, чтобы быть гомосексуалистом, могут быть преимущества”.

- Я не уверен, что понимаю вас.

“Говорят, что очень многие англичане из высшего класса — в правительстве, в парламенте, в банковской сфере, в прессе — гомосексуалисты или, по крайней мере, бисексуалы. Агент разведки-гомосексуалист может с таким же успехом соблазнять цели, как, скажем, красивая женщина-агент. Профессиональные оперативники разведки называют это медовой ловушкой. Я поговорю о Берджессе со своими коллегами в резидентуре.”

Прежде чем мы смогли прийти к решению, этот парень Берджесс заставил нас действовать. Очевидно, у него было шестое чувство к тонкостям работы под прикрытием, потому что он быстро понял, что и Сонни и Сирота разрывают связи со своими товарищами-социалистами из Кембриджа. Он напрямую затронул эту тему с Сиротой, сказав Маклину, что подозревает, что что-то затевается. “Вам, ребята, меня не одурачить — изображать из себя раскаявшихся социалистов, ставших консерваторами. Вы с Филби что-то замышляете”. Маклин, раздраженный, сказал ему: “Заткнись, будь добр. Я все еще тот, кем был. Большего сказать не могу”. Берджесс сказал: “Нет необходимости говорить больше. Вы с Ким работаете на Москву ”. Я могу вам сказать, что он вытянул из Маклина достаточно информации, чтобы приехать в Лондон и повидаться с моим человеком Филби. “Я сложил два и два”, - воскликнул Берджесс, согласно подробному отчету о беседе, предоставленному Сонни.

- Вы приехали в четыре? - спросил я.

“Я, безусловно, видел”, - сказал Берджесс. “Нужно быть глухонемым, чтобы не заметить этого. Ты и Дон Маклин были завербованы Советами. Признайся, Ким. Ты помнишь, что это я первым предложил шпионить в пользу русских? Как, во имя нашей долгой дружбы, ты можешь перейти этот Рубикон, не взяв меня с собой? Я чувствую себя обязанным сказать вам, что считаю крайне нелояльным с вашей стороны оставлять меня здесь.

Именно так Гай Берджесс попал на работу.

Месяцы после прихода Филби на борт — я бы сказал, два года — были посвящены его обучению как шпиона. В нашем Советском Союзе будущим агентам дается четыре года круглосуточного обучения в секретном тренировочном лагере, прежде чем их отправляют на оперативную работу. Внедрение агента во враждебную среду, которую для нас представляла Англия, является огромной проблемой как для учителя (в данном случае для меня), так и для ученика; мне пришлось охватить четырехлетнюю учебную программу на полугодичных встречах, каждая из которых длилась сорок пять минут. В дополнение к изучению различных простых методов шифрования и секретного письма (Московский Центр предпочитал использовать мочу в качестве чернил, в отличие от британцев, которые предпочитали лимонный сок), ему пришлось овладеть искусством затеряться в толпе даже при ее отсутствии; стать незаметным. Для этого у него был природный талант; в любой данной группе людей Сонни был последним, кого можно было принять за агента шпионажа. Он должен был усовершенствовать искусство удостоверяться, что за ним не следят, не предупреждая человека, который мог следить за ним, о том, что он удостоверяется, что за ним не следят. Все приемы профессии, так сказать. Скучный материал, но необходимый советскому шпиону, действующему в капиталистическом окружении, регулярно встречающемуся со своим руководством, в конкретном случае Филби, пытающемуся объяснить ярко выраженный след левого толка юношеским энтузиазмом и зарекомендовать себя как солидного консервативного гражданина Великобритании.

В течение этого инкубационного периода Филби подавал заявки на различные должности низкого уровня в правительстве, в частности, в Министерстве иностранных дел, а позже и на Флит-стрит в надежде, что ему предложат должность, которая приведет к карьере журналиста. Ни одно из этих заявлений даже не дошло до стадии собеседования. Когда я проанализировал ситуацию с товарищами из Резидентуры, мы пришли к выводу, что Филби, должно быть, внесен в какой-то черный список. Мы исключили возможность того, что британская разведка знала, что он был завербован нами; в таком случае он был бы арестован. Мы также исключили возможность того, что его карьере мешало левое кембриджское прошлое; и Маклин, и Берджесс, несмотря на то, что у них были такие же биографические данные, как у Филби, похоже, стояли ногой в дверях Министерства иностранных дел. Что сузило проблему до участия Филби в социалистическом-коммунистическом движении в Вене во время дела Дольфуса и, в частности, его женитьбы на венгерско-еврейской женщине, известной как коммунистическая активистка (и, возможно, подозреваемой в том, что она была агентом Народного комиссариата внутренних дел).

Ближе к концу 1936 года я разработал план действий, который позволил бы нейтрализовать оба этих препятствия одним ударом.

“ Боже мой, Мозес! Я правильно расслышал? Ты хочешь, чтобы я пошел куда?

“Испания”.

“Мой святой отец взял меня с собой в путешествие по Мавританской Испании, когда я был подростком. Может быть, было бы немного сомнительно возвращаться сейчас, когда бушует гражданская война?”

“ Но в этом-то и смысл твоего ухода, Ким. Что может быть естественнее, чем молодой выпускник Кембриджа, застрявший в карьерной колее в качестве подредактора еженедельного обзора и начинающий самостоятельно работать журналистом-фрилансером? Распродайте свои книги и пластинки, чтобы объяснить, как вы финансируете поездку. Возможно, вы могли бы попросить у своего отца небольшую ссуду — он профинансировал вашу поездку в Вену, не так ли? Вы могли бы писать статьи с фронта. Опубликуйте свой заголовок в лондонских газетах. Если вы будете вести себя прилично, одна из крупных газет — возможно, даже The Times— наймет вас постоянным корреспондентом. Твоя карьера будет на подъеме. Никто не знает, чем ты можешь закончиться. В Министерстве иностранных дел, даже в Секретной разведывательной службе Великобритании, немало людей, которые начинали как журналисты ”.

Филби начал понимать достоинства моей идеи. “Освещение войны могло бы быть захватывающим. Я признаю, что мое сердце на стороне республиканцев — немало моих товарищей по Кембриджу записались в Международную бригаду "Б" и сражаются против фашистской фаланги в Испании. Было бы чертовски чудесно, если бы их истории попали в газеты.

“Ты бы не вел репортаж со стороны республиканцев, Ким. Ты бы вел репортаж со стороны Франко”.

“Вы хотите, чтобы я написал о фашистах!”

“ Безусловно. Есть десятки известных журналистов, освещающих республиканцев — американец Хемингуэй, венгр Капа, англичанин Оруэлл. Вам было бы трудно конкурировать с ними. Но поскольку журналистов, ведущих репортажи с националистической стороны, так мало, ваши репортажи, скорее всего, попали бы на первые полосы газет. Они были бы бесстрастными, непредвзятыми, уравновешенными, даже слегка профранкистскими, что развеяло бы любые подозрения, что в глубине души вы коммунист и просоветчик. Ваша лояльность британскому правительству была бы видна в печати. Запомните мои слова, Ким: двери для вас откроются”.

Филби задумался над этим. “А как же Литци?” - спросил он.

- А как же Литци? - спросил я.

- Она поедет со мной в Испанию? - спросил я.

- Было бы лучше, если бы она осталась в Лондоне.

- Но это повлекло бы за собой расставание.

Когда я не сразу ответил, Филби сказал: “А-а-а. Я достаточно туп, чтобы не понимать, что ты п-замышляешь.

“Что я замышляю?”

“Так или иначе, ты хочешь, чтобы я ушел из Литци. Освещение войны в Испании убило бы двух зайцев одним выстрелом. Закрасьте мое социалистическое прошлое правоцентристским лоском, Марк п-заплатил за мой брак с известным коммунистом”.

“Три зайца одним выстрелом, Ким. У нас есть информаторы на стороне республиканцев, но почти ничего на стороне Франко. Как англичанин с репутацией друга главного спонсора Франко, Германии, вы были бы в идеальном положении для получения информации о боевых порядках Франко, о передвижениях войск, о технике и пилотах, которые Гитлер и Муссолини предоставляют фашистам”.

Я помню, что во время этого разговора мы сидели на скамейке напротив новой электростанции Баттерси на Киртлинг-стрит. Был обеденный перерыв. Мужчины в одинаковых котелках, водруженных на головы, прогуливались по тротуару. Мальчик в бриджах продавал газеты на углу, выкрикивая заголовки пронзительным певучим голосом. Эдуард планирует отречься от престола, чтобы жениться на разведенной американке Симпсон. Бросая вызов Лиге Наций, Гитлер усиливает контроль над Рейнландом. Я был в котелке и балансировал зонтиком на коленях. У меня сохранился неизгладимый образ Ким, которая лущит арахис, чтобы покормить голубей, бродящих по канаве. Он надолго сосредоточился на голубях. Наконец он спросил: “Как, по-твоему, они учатся есть орехи, а не скорлупу?”

“Болезненный опыт”.

“Это совпадение — это моя альма-матер. Школа п-п-болезненного опыта”. Он кивнул, как будто принял решение. - Конечно, мне нужно будет поговорить с Литци.

- Я уже говорил с Литци.

Он удивленно повернулся ко мне. “ Когда? Она ни словом не обмолвилась мне об этом.

“ Она все еще находится под дисциплинарным взысканием Центра. Я проинструктировал ее не делать этого. Мы встретились на прошлой неделе в чайной в отеле на Брук-стрит. Я объяснил ей, что у меня на уме для тебя. Литци - хороший солдат, хороший коммунист. В английской поэзии есть строчка, которая прекрасно описывает ее: Служат и те, кто только стоит и ждет. Когда мы разговаривали, она сказала, что видела надпись на стене, когда вы сказали ей, что согласились быть завербованным — она поняла, что вам и ей рано или поздно придется расстаться. Она понимает, что является для вас обузой, тормозом в вашей карьере. Она понимает, что это должно прекратиться, если ты хочешь быть полезным интернационалуантифашистов. Люди поняли бы, что вы женились на еврейке, чтобы спасти ее от преследований. Люди поймут ваше решение оставить ее, как только она окажется в безопасности в Англии ”.

“Мне нужно все это хорошенько обдумать”, - сказал он.

- Во что бы то ни стало, подумай об этом хорошенько.

- У меня действительно есть выбор?

Я схватила его за руку. “У вас есть выбор — вы можете совершить прыжок и внести важный вклад в общее дело, или вы можете вступить в Коммунистическую партию Великобритании и” — тут я указал на мальчика, разносящего газеты на углу, — “выкрикивать заголовки ”Дейли Уоркер" для неграмотных шахтеров".

Когда Сонни появился на нашей встрече одиннадцать дней спустя, у него был англо-испанский словарь. Он пролистал страницу, которую загнул, и прочитал то, что написал на полях: “Война в Испании для информирования о войне”.

-Большое спасибо, - ответил я.

*   *   *

К началу 1937 года я считал Сонни достаточно опытным торговцем, чтобы он мог уехать в Испанию. При нашей последней встрече, на скамейке в Риджентс-парке, где мы впервые встретились, я дал ему лист очень тонкой рисовой бумаги. В колонке слева я перечислил то, что нас интересовало: танки, грузовики, ремонтные базы, аэропорты, бомбардировщики, истребители, артиллерия, минометы, пулеметы, батальоны, полки, дивизии, немецкие или итальянские советники, немецкие или итальянские пилоты. В правой части я перечислил безобидные слова: потому что, в конце концов, погода, невероятно, вкусно, закат, обед, что-то в этом роде. Я поручил ему отправлять любовное письмо раз в неделю мадемуазель Дюпон по адресу 79 Rue de Grenelle в Париже. Каждое пятое слово в письме должно быть кодовым. Если бы он хотел сообщить, что видел восемнадцать танков на ремонтной базе, пятым словом в письме было бы 18, десятым было бы потому что, пятнадцатым, погода. Время от времени его вызывали в один из французских городков по ту сторону границы, куда приезжали иностранные корреспонденты, чтобы избежать цензуры при подаче репортажей. Там он должен был встретиться со своим полевым контролером Александром Орловым, криптонимом Швед. Орлов сидел в местном вокзальном кафе, когда церковные колокола пробили полдень. На нем была панама с опущенными полями, чтобы прикрыть глаза, и он читал новый американский журнал под названием News-Week. Швед должен был допросить Филби и снабдить его свежими кодовыми листами, наличными и инструкциями. “Я могу обещать вам, что Московский центр считает это задание высокоприоритетным”, - сказал я. “Важные товарищи в советской столице будут наблюдать за тем, как вы справитесь”.

- Они так и сказали?

“ В этом не было необходимости. Назначение Орлова, одного из наших самых опытных полевых агентов, вашим контролером говорит само за себя. Я знаю Орлова лично. Он был героем войны — он отличился, сражаясь в составе Двенадцатой Красной Армии на Польском фронте после большевистской революции. Пусть вас не пугают его манеры. Он грубый, рассудительный парень, но верный член партии и стойкий товарищ. Вы можете доверить ему свою жизнь”.

Я помню, как Сонни провел большим пальцем по списку на левой стороне тонкого листа рисовой бумаги. - Похоже, мне придется это сделать.

OceanofPDF.com


6: САЛАМАНКА, ИСПАНИЯ, ДЕКАБРЬ 1937 г.

Инглиш Обнаруживает, Что Выхода Нет, Кроме Как Вверх

В том, чтобы быть знаменитой актрисой театра и кино, есть обратная сторона, которая соответствует моему профессиональному описанию — джентльмены просто предполагают, что вы играете роль не только на сцене, но и за ее пределами. Инглиш, как я окрестил его в тот момент, когда услышал его шикарное британское заикание, должно быть, подумал, что так оно и есть. Я заметил его за обеденным столом в Гранд-отеле в Саламанке, военном штабе Франко, - он мало говорил, еще меньше ел, посасывал таблетки, которые доставал из маленькой жестянки, и все это время курил одну из тех мерзких французских сигарет, которые так любят рабочие классы. Казалось, он был загипнотизирован немецкими военными советниками, разодетыми в пестрые наряды Гилберта и Салливана, которые ели за длинным столом, отведенным для них в центре столовой. Полковник Вольфрам фон Рихтгофен, двоюродный брат легендарного немецкого аса времен Великой отечественной войны Манфреда фон Рихтгофена, развлекал группу молодых пилотов "Мессершмиттов" из легиона "Кондор", изображая руками два самолета, сцепившихся в смертельном воздушном бою. Время от времени кто-нибудь из итальянских пилотов "Фиата" за соседним столиком вскакивал на ноги, чтобы поднять тост за своих немецких товарищей. Сбросив накинутую на плечи шинель, Рихтгофен, начальник штаба легиона "Кондор", привставал со стула, чтобы ответить на приветствие. Только когда мы перешли к кофе и бренди, инглиш, казалось, вообще заметил мое присутствие. Он поднял свои изумительно голубые, как яйца малиновки, глаза и устремил их на меня, как будто между нами уже существовало соглашение; как будто было предначертано, что мы станем близки. Когда мы, наконец, остались одни после ужина — наш хозяин, Рэнди Черчилль, рассчитывавший, что фунт стерлингов превзойдет испанскую песету, ушел пересматривать счет, — Инглиш окликнул меня сквозь шум ресторана: “Так какую роль ты п-играл сегодня?”

-Что,прости?

- В какой роли? Кем ты пытался быть?

- Это чертовски самонадеянный вопрос, который задаешь человеку, которого не знаешь.

Заметив озорной блеск в его глазах, я раздраженно дернула плечом. “Я пыталась быть канадской актрисой, которая удерживает мужчин на расстоянии вытянутой руки благодаря нотке зимы в ее голосе, ироническому изгибу губ, когда она улыбается”.

“Вы действительно репетировали перед м-зеркалом?”

- Кто ты, черт возьми, такой?

“ У тебя это очень хорошо получается, холодный голос, ироничный изгиб, искажающий в остальном восхитительную улыбку. У меня возникло неприятное ощущение, что даже расстояние вытянутой руки d может быть слишком близко к пламени для комфорта. Ну, вот и все. Мне пора.

“ Кто это был? - Спросил я хозяина, когда он вернулся. - Англичанин по диагонали напротив меня?

“Дорогая девочка, это Филби. Он корреспондент Times в Испании. Он что, опять сунул ногу в рот? Говорят, на Востоке говорят, что с закрытым ртом ноги не встают, но наш Филби живет по другому вероучению. Он страдает совершенно отвратительной привычкой говорить то, что он думает”.

Через несколько дней я снова столкнулся с английским. Помню, на мне был облегающий свитер-водолазка в рубчик и брюки-джемперы с высокой талией, похожие на те, что Марлен Дитрих смоделировала для журнала Эдны Чейз Vogue. Он был одет в повседневный вельветовый костюм с галстуком и наигрывал “Давай сделаем это, давай влюбимся” Коула Портера на пианино в баре на цокольном этаже Гранд-отеля. Вокруг него собралась стайка иностранных корреспондентов и их подружек. Те, кто знал песню, пели обрывками. “Это делают мотыльки на ваших коврах, зачем нужны шарики от нафталина?” Каким-то образом стена из тел расступилась, и он увидел меня. Игра внезапно прекратилась. Инглиш пробирался сквозь толпу, пока не оказался передо мной. “ Известно, что я п-сносно изображаю нашего господа и монарха, Джорджа Шестого. Мы п-оба заикаемся. Не хотите ли послушать?

“Нет”.

“Аааа, остерегайтесь актрис, затаивших обиду. Вы не оценили, расстояние вытянутой руки d может быть слишком близко к пламени для комфорта.”

-Незнал.

“ Могу я загладить свою вину? Угостить тебя змеиным укусом?

- Змеиный укус?

“ Выпить. Из стакана. Через соломинку, если п-предпочитаете. Он протянул лапу. “ Филби. Ким Филби”.

Я посмотрела на его руку, думая, что это может быть змея, которая может укусить, затем, смеясь, сдалась и приняла ее. “Рэнди Черчилль рассказал мне, кто ты такой. Ты освещаешь Испанию для газетенки Джеффри Доусона. Помните, я читал ваше сообщение в "Таймс", когда Франко захватил Хихон — я предположил, что наш специальный корреспондент в Испании имел в виду вас. Что-то о полотенцах, вывешенных из окон в знак капитуляции, что-то о пустых магазинах, безмолвном населении. Звучало почти так, как будто ты сам был там ”.

“Я был там. Я описывал то, что видел”. Он понял, что все еще цепляется за мою руку, и резко отпустил ее. “Я тоже знаю, кто ты”, - объявил он несколько неловко. Фрэнсис Добл, Крольчиха для своих приятелей, которой перевалило за тридцать пять, но никто точно не знает, с какой стороны, избалованная дочь канадского банкира, избалованная бывшая жена второстепенного баронета, избалованная актриса кино и театра, сыгравшая главную роль вместе с идолом утренника Айвором Новелло в “Ирокко" Неэля Кауарда. Согласно фото-шоу, говорят, что у тебя восхитительная фигура. Он побаловал себя долгим нахальным осмотром моего тела. “Я бы сказал, что P-Picture Show попал в точку”.

- Ты сделал домашнее задание.

Он изобразил улыбку. Из нас двоих именно Инглиш обладал более очаровательной улыбкой — она могла растопить самую ледяную обиду. “Домашняя работа - это то, чем я зарабатываю на жизнь”, - вот что он сказал.

Стремясь поддержать свою часть разговора, боюсь, я начал что-то лепетать. “В "Сирокко" Айвор Новелло гонялся за мной вокруг стола, пока не повалил на пол и не растянулся на мне, страстно двигая бедрами. Боже милостивый, мне сказали, что Айвор предпочитает мальчиков, но на сцене он мог обмануть меня. Я чувствовал его попрошайничество у себя в паху ”.

- Ты должен рассказать мне побольше о p-panhandle Айвора Новелло, - сказал Инглиш, беря меня за локоть и подталкивая к свободному столику в дальнем конце бара.

Мужчина, которого я никогда раньше не видел, обратился к инглишу, преградив ему путь и положив дрожащую ладонь на его рубашку. “Ты неотесанный человек, Филби”, - сказал он довольно громко, его слова звучали невнятно, изо рта несло алкоголем. “Я прочитал ваши депеши, в которых утверждается, что республиканские мины, а не фашистские зажигательные бомбы уничтожили Гернику. Вы предали своих друзей из Кембриджа, которые погибли, защищая республиканские окопы, вы предали великое демократическое дело этого столетия. Вы находитесь не на той стороне истории”.

Я увидел, как пальцы на правой руке Инглиша сжались в кулак, и подумал, что он собирается ударить мужчину. “Ты пьяна”, - сказал он, подавляя свои эмоции, протискиваясь мимо него и увлекая меня за собой. Он на мгновение обернулся. “Я в точности такой, каким всегда был”, - сказал он.

- И что бы это могло быть? - крикнул мужчина нам вслед.

- Сын моего святого отца, - сказал Инглиш так тихо, что я уверен, что я был единственным, кто его услышал.

“Извините за это”, - сказал он, когда мы уселись за столик лицом друг к другу.

- Частоэто случается?

“П-люди сильно переживают из-за гражданских войн. Вот почему в остальном здравомыслящие люди заканчивают тем, что убивают друг друга из-за нескольких квадратных ярдов земли ”.

- Вы сильно относитесь к этой войне?

“У меня нет мнения ни в ту, ни в другую сторону. Мне п-платят за то, чтобы я описывал то, что я вижу. А как насчет тебя?”

“Я не националист. Я роялист. Я выступаю за победу Франко в расчете на то, что он восстановит монархию Бурбонов”.

“Говяжий фарш. Если эль Каудильо де ла Ультима Крусада, как называет себя Франко, восстановит монархию, он сам посадит свою задницу на трон”.

- Я могу только надеяться, что вы неправильно истолковываете его намерения.

-Что привело вас в Испанию?

“Случайный ветер". Я случайно встретил короля Альфонсо в Лондоне, это было вскоре после того, как он отправился в изгнание в 1931 году. Он появился на одной из моих вечеринок с шампанским после театра. У него было лицо животного, но сердце испанца. Он без умолку говорил об испанских быках, об испанской музыке, об испанских женщинах. Мое увлечение Испанией восходит к моей дружбе с Альфонсо. Когда в прошлом году эта тема снова всплыла, он предложил мне приехать и посмотреть самой. Я напомнил ему, что бушует гражданская война, но он также рассмеялся и сказал, что насилие также характерно для Испании. Короче говоря, я приехал посмотреть сам. С тех пор я здесь. А как насчет тебя? Как тебя выбросило на этот берег?”

“Точно так же, как я оказался в Вене несколько лет назад — несколько моих товарищей по Кембриджу уговорили меня поехать. Продал свои книги и пластинки p-pay my way, на несколько месяцев стал фрилансером, написал одну статью, которая привлекла внимание моих наставников в The Times. Они предложили мне эту должность. Вот так я и оказался в военной штаб-квартире Франко в Саламанке ”. Инглиш посмотрел на меня так, как на меня редко смотрели раньше. - Вот так я и оказался за одним столиком с самой красивой женщиной Испании.

Я услышала свой шепот: “Держу пари, ты говоришь это всем девушкам”.

Он невинно улыбнулся. “ Я говорю это некоторым из них. В твоем случае это правда.

Дайкири появились на столе как по волшебству. До меня дошло, что Инглиш заказал их еще до того, как я согласилась присоединиться к нему за "змеиным укусом". За застенчивой улыбкой скрывалось самодовольство. Я помню, как спросила: “Могу ли я предположить, что ты больше не боишься обжечься о мое пламя?”

“Я все еще боюсь твоего пламени, но мне нравится жить в д-опасности”.

“ Рэнди рассказал мне о твоей опасной жизни, ” заметил я. - Он сказал, что тебя чуть не поставили к стенке и не застрелили в Кордове.

- Рэндольф, как всегда, вышивал.

“Что же произошло в Кордове?”

“Я пошел туда по наитию, когда увидел рекламный плакат с рекламой боя быков. Я совершил ошибку, не потрудившись получить пропуск в зону ограниченного доступа. Поздно ночью в мою комнату ворвались двое парней из Гражданской гвардии, вооруженные винтовками и штыками. Они обыскали мой саквояж и комнату, пока я одевался. Затем они отвели меня в местную тюрьму. Офицер, который явно имел зуб на англичан из-за того, что мы отказались от чести установить дипломатические отношения с националистами Франко, приказал мне вывернуть п-карманы. Вот тогда-то я и вспомнил о листе рисовой бумаги, исписанном кодами, сложенном в жестянку с таблетками от несварения желудка "Арм энд Хаммер", который лежал у меня в кармане. Если бы они обнаружили это, я бы попал в настоящую переделку”.

- Что, черт возьми, ты натворил?

Я вытащил бумажник из заднего кармана брюк и бросил его на стол. Двое солдат и их офицер набросились на него. Пока они проверяли мои журналистские удостоверения, мне удалось скатать сложенный рис в шарик кончиками пальцев. Потом я сунул его в рот, как таблетку от несварения желудка, и сосал, пока оно не растворилось ”.

Я отхлебнул дайкири. - Конечно, я не верю ни единому слову о том, что ты сосешь код.

Инглиш улыбнулся. - Я пытался произвести на тебя впечатление.

- Зачем тебе это понадобилось?

Улыбка исчезла. - В надежде произвести на тебя впечатление.

Я признаю, что питаю слабость к мужчинам, которые не ходят вокруг да около. “Давай сделаем это”, - сказал я, стащив немного текстов Коула Портера.

“ Прелестно. Давай.

- В моей комнате или в твоей?

“Шахта находится прямо под немецким контингентом. Лифты ночью не работают. Те, кто пилотирует "Хейнкель-45", отправляются в четыре утра бомбить позиции республиканцев ”.

- Мой - рядом с итальянскими пилотами, но они не уходят раньше шести.

Инглиш сказал: “К шести мы уже должны были бы заснуть”.

Он был недалек от цели. К шести я уже сбилась со счета, сколько раз мы занимались любовью. Мы сидели в постели и курили (мои старые золотые сигареты; я не выносила запаха его "Голубых голов"), когда услышали, как итальянские пилоты в носках прошлепали по коридору к лестнице. Звук их перешептывания по-итальянски заставил нас обоих захихикать. “Ты хороший рассказчик”, - сказал я. “История с кодексом в Кордове — чем больше я думаю об этом, тем больше это кажется правдой”.

“Я могу быть убедительным, когда стараюсь”.

- Вы были не настолько убедительны, как все предполагают, что корреспонденты Times работают на британскую секретную разведывательную службу. Рэнди Черчилль убежден, что ты сестренка. Ты шпион, англичанин?”

“Нет”.

- Если бы это было так, ты бы мне сказал?

“Нет”.

- Это возвращает нас к тому, с чего мы начали.

- Мы никогда не сможем п- вернуться к тому, с чего начали, Фрэнсис.

Это было так близко, как он когда-либо подходил к признанию в любви.

Его история о том, как он сосал код, словно таблетку от несварения желудка, не давала мне покоя. По мере того как с течением времени наши жизненные линии переплетались — у каждого из нас были свои комнаты в Гранд-отеле, но он проводил большинство ночей в моей, когда не был в разъездах, — я начал понимать, что у англичанина действительно есть тайная жизнь. Это то, что женщина интуитивно знает о мужчине. О, он сильно пил, хотя пил с лучшими из них — нужно было делить постель с Инглишем, чтобы понять, что он пьян. Нет, нет, это было нечто большее, чем его зависимость от алкоголя. Вместо того, чтобы я держала его на расстоянии вытянутой руки, он держал меня на расстоянии вытянутой руки. Я смогла подойти к нему совсем близко, прежде чем наткнулась на то, что я привыкла считать его невидимой стеной.

Я пытался проникнуть в нее, перелезть через нее или обойти ее, но безуспешно. Через несколько недель после начала нашего романа я попробовал другой подход. - Кем ты восхищаешься? - спросил я. - Спросил я.

-Почему ты спрашиваешь?

“Вы можете многое рассказать о человеке, которым он восхищается. Государственные деятели? Спортсмены? Моряки? Бизнесмены? Игроки? Писатели? Альфонсы?”

Он немного поразмыслил над этим вопросом, потягивая в сотый раз джин и потирая край стакана указательным пальцем, пока тот не издал тихий стон. “Я восхищаюсь скалолазами”, - наконец сказал он.

“Это, безусловно, креативно. И почему именно скалолазы?”

“Как только они начинают карабкаться по склону утеса, мне говорят, что пути назад нет, выхода нет, кроме как вверх. Если у тебя ослабнут колени, если твои руки или n-образный нерв сдадут, у тебя нет выбора, ты должен продолжать карабкаться ”.

- Это то, как ты видишь жизнь в целом?

Казалось, мой вопрос поразил его, как будто он мельком увидел ту сторону себя, которую раньше не замечал. - Теперь, когда вы упомянули об этом, я полагаю, что так оно и есть.

К декабрю 1937 года война, которая, как говорили, опустошала Пиренейский полуостров, стала для меня довольно абстрактной. Я никогда не слышал, чтобы стреляли из винтовки в надежде убить или покалечить ближнего человека, поэтому я был неспособен вызвать в воображении образ окопов, заполненных солдатами, расстреливающими ряды атакующих солдат. Как я ни старался, я не смог взглянуть на войну глазами Инглиша. Надо отдать ему должное, он попытался просветить меня. Он рассказал об ужасных эпизодах погромов, совершенных как со стороны националистов, так и со стороны республиканцев. Я помню одну историю о жене коммунистического лидера, которую изнасиловали все члены расстрельной команды перед казнью. Мы даже поссорились из—за этого - я утверждал, что у англичан нет возможности узнать, была ли эта история правдивым описанием зверства или пропагандой. Он возразил, что его источник безупречен, но, конечно, отказался назвать его имя.

У Инглиша была привычка подкрепляться джином перед посещением ежедневного брифинга, проводимого пресс-атташе генерального штаба на четвертом этаже отеля, и он воспринимал все, что там говорилось, с долей скептицизма. Он играл в пелоту дважды в неделю с начальником военной цензуры Пабло дель Валем в надежде получить сенсацию. Единственное, что он получил за свои хлопоты, - это мышечные судороги. Время от времени ему удавалось выезжать на места, когда националисты снимали поводок, на котором держали журналистов, но его и его коллег повсюду сопровождала команда сотрудников пресс-службы Франко, и им разрешалось брать интервью только у заранее отобранных солдат или офицеров-националистов. Инглиш обменивался военными историями со своими друзьями из Четвертого сословия за столиком, зарезервированным для иностранных корреспондентов в баре на цокольном этаже отеля. Я часто присутствовал при этом, но мне было трудно следить за разговором, поскольку он был пронизан военным жаргоном и ссылками на незнакомую географию. Я действительно понял, как выразился Эрни Шипшенкс из Reuters, что почерк был на стене: никто из сотрудников штаба Франко не думал, что республиканцы могут одержать победу, не говоря уже о том, чтобы цепляться за территорию, которую они удерживали. Один из сыновей Муссолини, Бруно, командовал итальянской бомбардировочной эскадрильей — меня представили ему на коктейле, посвященном первой годовщине прибытия мавританской армии Франко в Испанию. Я помню, что он говорил примерно то же самое, хотя его злорадный тон был отвратителен.

За несколько дней до того, что оказалось одним из самых холодных рождественских праздников на моей памяти, в Гранд-отеле царило оживление. Ко всеобщему изумлению, республиканцы — как предполагалось, подстрекаемые своими советскими советниками — захватили столицу провинции Теруэль. Инглиш указал мне ее на карте. Он находился в глубине страны, на средиземноморской стороне полуострова, и был обведен красным кружком одним из немецких или итальянских авиаторов, бомбивших его. За столом корреспондентов разгорелись жаркие дебаты о достоинствах республиканской кампании. Все сошлись на том, что быстрая пропагандистская победа может поднять падающий моральный дух, но не приведет к стратегическому преимуществу. Робсон из The Daily Telegraph действительно был в Теруэле, когда националисты впервые захватили его. Поскольку иностранным журналистам было отказано в разрешении посетить Теруэльский фронт, значительная часть местного колорита в английских заметках исходила от Робсона: Теруэль был мрачным городом, окруженным стенами, с сибирскими зимами; солдаты подбрасывали сломанную мебель в костры, чтобы растопить снег для питьевой воды; обе стороны могли ожидать больше потерь от обморожения, чем от пуль; тот, кто удерживал Ла-Муэлу, возвышающийся над городом холм, мог рассчитывать на победу в битве. Депеши Инглиша были настолько подробными, что он даже получил телеграмму от Ральфа Дикина, иностранного редактора Times, с комплиментами. Другой постоянный посетитель корреспондентов, Эд Нил из Associated Press, утверждал, что у него есть источник в генеральном штабе националистов, который сообщил, что Франко, не желая допустить республиканцам даже незначительного триумфа, собрал огромную армию на Теруэльском фронте. Именно Нил проинформировал нас о контратаке националистов. После того, как смягчили (какое отвратительное выражение) республиканцев самым сильным артиллерийским обстрелом за всю войну, солдаты-националисты взяли штурмом позиции республиканцев. Бои бушевали в центре города вокруг церквей Сантьяго и Санта-Тереза. Динамитеросвыдержали шквальный огонь и взорвали республиканские танки Т-26, окопавшиеся вокруг арены для боя быков в пригороде. Когда Теруэль благополучно вернулся в руки националистов, представители прессы Франко наконец-то вышли на первый план.

Теруэль. Даже сейчас, спустя много времени после свершившегося факта, от этого известия у меня стынет кровь в жилах, и не из-за битвы, о которой я знаю немногим больше того, что было в заголовках газет. Нет, у меня кровь стынет в жилах, потому что я лично был знаком с пятью жертвами Теруэльской кампании. Абстрактная гражданская война стала тошнотворно реальной.

Вот отчет Инглиша о поездке в Теруэль в самом конце декабря, который я слышал дюжину раз, если слышал его один раз. Я могу честно сказать, что до тех пор, пока наши пути не разошлись, примерно через два года после нашей встречи, разговоры о поездке — со мной, с другими корреспондентами, с посетившими нас членами парламентской комиссии, однажды с сотрудником посольства Германии, который играл die Wacht am Rhein на пианино, стоявшем в баре, — казались единственным способом прожить день на английском языке. Или в ночь, которая последовала за этим.

Инглиш ехал в машине с четырьмя завсегдатаями бара в подвале Гранд-отеля: Робсоном из Daily Telegraph, Шипшенксом из Reuters, Эдом Нилом из AP, страдающим избыточным весом и вечно сидящим на диете, и очень молодым и очень забавным фотографом из Newsweek Брэдишем Джонсоном. Они впятером отправились в путь в такую ослепительную метель, что им удалось удержаться на дороге, только следуя за задними фарами машины сотрудника пресс-службы, которая, в свою очередь, следовала за задними фарами армейского грузовика снабжения. Инглиш был одет в пальто арабского принца, подаренное ему отцом; снаружи оно было ярко-зеленым, с подкладкой из меха рыжей лисы. Ледяной ветер пронесся по пустошам Арагона вокруг Теруэля, когда журналисты проезжали через деревни, заполненные солдатами, направляющимися на фронт, и мирными жителями, спасающимися от битвы. Группа остановилась пообедать в столовой импровизированного посадочного поля, где участок дороги использовался в качестве взлетно-посадочной полосы. Из окна туалета Инглиш мог разглядеть солдат, откалывающих лед с крыльев истребителей "Фиат". В деревне Коуде, к северу и западу от Теруэля, Инглиш убедил пресс-компаньонку Франко позволить ему взять интервью у раненого офицера, хромающего в тыл. Проходя мимо колодца с водой, Инглиш случайно заглянул в него и увидел, что он заполнен мертвыми телами — гражданскими или военными, он не мог разобрать, так как они были занесены снегом. Короткий разговор, который ему удалось завести с раненым офицером, был заглушен артиллерийской батареей в ста ярдах от него, обстреливавшей позиции республиканцев.

Проехав мимо Коуде, Инглиш, который был за рулем, притормозил рядом с сугробом и отошел справить нужду рядом с мертвой лошадью, чьи замерзшие ноги торчали в небо. Его описание того, как он пытался расстегнуть пуговицы на ширинке своих брюк, будучи в варежках, до сих пор вызывает у меня слезы на глазах. В конце концов он снял одну варежку, расстегнул пуговицы и быстро натянул варежку обратно, опасаясь, что его пальцы обморозятся при минусовой температуре. Вернувшись к двухдверному автомобилю, Инглиш обнаружил, что потерял место впереди. Брэдиш разливал ром по жестяным кружкам. “ Заходи с холода, ” позвал он. Инглиш обошел машину и сел со стороны пассажира. Шипшенкс выдвинул свое сиденье вперед, и Инглиш втиснулся на заднее сиденье рядом с Эдом Нилом. По-видимому, шла оживленная дискуссия о том, были ли зимы в Арагоне холоднее, чем в титьках ведьмы, но поскольку никто не мог заявить, что лично сталкивался с титьками ведьм, вопрос остался в подвешенном состоянии. Брэдиш завел мотор, чтобы активировать небольшой обогреватель. Прежде чем он успел завести машину, гигантская рука подняла ее в воздух, а затем опустила обратно на землю. Инглиш никогда не слышал взрыва республиканского снаряда, который приземлился (так ему позже сказали) рядом с капотом. Он помнил только пронзительную тишину, а затем тихие стоны. Солдаты взломали двери машины, которые были изрешечены осколками. Брэдиш Джонсон с почерневшим лицом безжизненно вывалился головой вперед на дорогу. Бедный Шипшенкс, сидевший рядом с Джонсоном, хватал ртом кислород и задыхался, потому что не мог насытиться. Его голова была разорвана; то, что Инглиш принял за мозговое вещество, вытекало наружу. Солдаты вытащили Робсона и Инглиша на дорогу, а затем вытащили Эда Нила с заднего сиденья. Его левая нога была разорвана до кости металлическими осколками. Инглиш, у которого из глубокой раны на голове текла кровь, прижал рукавицу к собственной ране, чтобы остановить кровотечение. Он склонился над Нейлом, губы которого складывались в слова. Наконец ему удалось прошептать: “Сделай мне одолжение, пригляди за моей пишущей машинкой, ладно?”

Военная машина скорой помощи доставила пятерых журналистов на перевязочный пункт в Санта-Эулалии. Робсону и Брэдишу Джонсонам объявили смерть. Шипшенкс так и не пришел в сознание. Хирурги сделали все возможное, чтобы спасти ногу Нила, после чего они сделали все возможное, чтобы спасти Нила, когда началась гангрена. Он умер поздно вечером следующего дня. Что касается Инглиша, то, как только врачи зашили рану и перевязали ему голову, с медицинской точки зрения он был здоров, как пресловутая скрипка. Я, конечно, ничего не знал обо всем этом, пока в первый день 1938 года, который пришелся на двадцать шестой день рождения Инглиша, он не появился в столовой отеля с повязкой на голове и засохшей кровью на пиджаке. - Мне б-б-чертовски нужно б-б- выпить, - сказал он.

Его руки дрожали так сильно, что ему пришлось использовать их обе, чтобы поднести бокал с бренди к губам.

Должно быть, было около полуночи, прежде чем он полностью перестал дрожать. Лежа рядом с ним в постели, наши бедра соприкасались, я чувствовала, как он утверждает контроль над своим телом. Когда он затих, я прошептала ему на ухо: “Твои сильные стороны очевидны. Твои слабости - нет”.

- Я не п-позволяю себе слабостей.

Я думал об этом все то время, которое потребовалось, чтобы выкурить половину сигареты. Наконец я сказал: “Конечно, это и есть твоя слабость”.

“Аааа. Я вижу твою точку зрения, Фрэнсис”.

Английский, конечно, в одночасье стал сенсацией. Сначала его фотографии появились в местных испанских газетах, затем история о корреспондентеTimes, который обманул смерть, в то время как его окружение было убито, распространилась по Англии и Континентальной Европе. В баре отеля совершенно незнакомые люди подходили и пожимали ему руку. Оглядываясь назад, я вижу, что эта новообретенная слава, возможно, способствовала нашему отдалению. До дела в Теруэле я был знаменитостью в этой паре. Британцы или канадцы иногда узнавали меня по одному из моих фильмов — обычно "Водяные цыгане" или "Темно-красные розы"— и просили автограф. Теперь, когда британцы или канадцы — или французы, или итальянцы, или немцы, или голландцы, если уж на то пошло — обращались к англичанам, он быстро представлял меня: “Вы наверняка узнаете Фрэнсис Добл”, - говорил он, и чаще всего меня удостаивали вежливой улыбкой или небрежным кивком, прежде чем собеседник возвращался к англичанке, которая явно занимала центральное место. О, пожалуйста, не делай поспешных выводов, что я ревновала. Честно говоря, я не верю, что способна на ревность. Я полагаю, это просто потому, что мое эго требовало определенной подпитки, и, как и большинству актрис среднего возраста, мне было неловко, когда я этого не получала.

Мы с Инглишем ссорились чаще, чем обычно, из-за смехотворно незначительных вопросов, таких как, кто первым предложил тот или иной ресторан, почему он всегда приходил ко мне в номер (после Теруэля немецкие пилоты вставали в то же время, что и итальянские, и в любом случае мы так устали, что никогда не слышали, как они шумят в коридоре), и почему меня никогда не приглашали к нему. Все эти маленькие этапы распадающихся отношений достигли апогея, когда однажды субботним утром, вскоре после возвращения Инглиша из Теруэля, партнер Инглиша по pelota, начальник военной цензуры Пабло дель Валь, позвонил. (Говоря о том, что это воспринимается как должное, он позвонил в мой номер и без всяких объяснений потребовал говорить по-английски.) Пока Инглиш держал трубку подальше от уха, я уловил разговор. “Филби, я заеду за тобой в шесть вечера”. “Но мы не должны играть в pelota до вторника”, - сонно заметил Инглиш. По телефонной линии разнесся истерический смех Дель Вала. “Это не имеет никакого отношения к пелоте, в которой ты в любом случае несчастлив. Генералиссимус Франко наградит вас за ваши героические действия на поле боя в борьбе с безбожным коммунизмом”.

Мы с Инглишем поспорили, стоит ли мне сопровождать его, он настаивал, я отказался, но я сдался, хотя бы для того, чтобы пожать руку великому лидеру, который, как я ожидал, восстановит монархию в Испании. В тот вечер мы нашли дель Вала нетерпеливо ожидающим на эллиптической подъездной дорожке отеля, его черный автомобиль Mercedes-Benz возглавлял внушительную колонну машин, заполненных журналистами. Он был немного взволнован, увидев меня под руку с Инглишем, но я нырнула на заднее сиденье прежде, чем он успел произнести хоть слово. Недовольно покачав головой, дель Валь занял свое место рядом с водителем. Нас сопровождал полицейский до самого дворца в Бургосе, который Франко использовал как дом и штаб-квартиру. В итоге мы практически пробежали через ряд огромных комнат, заполненных офицерами армии и ВВС, сидящими, как школьники, за маленькими партами, и большой бальный зал с художниками на строительных лесах, восстанавливающими фрески на потолке, пока не добрались до вестибюля, где грубоватого вида мужчины в одинаковых блестящих черных костюмах обыскивали меня по-английски, а женщина с бейджиком, который идентифицировал ее как санитарного офицера, обыскала меня. (Она не стеснялась на виду у всех мужчин поглаживать мою грудь.) Нас провели в круглую комнату без окон, с военными картами, прикрепленными к стенам. Стайка журналистов столпилась позади нас. Трое мужчин в форме склонились над картой, разложенной на большом столе. Я понял, что тот, что пониже ростом, был генералиссимусом Франко во плоти. Дель Валь кашлянул в манжету. Франко поднял глаза, неуверенный в том, чего от него ожидают. Молодой офицер с золотой нашивкой адъютанта подошел и что-то прошептал ему на ухо. “Пенсе, что ты делаешь в венеции”, - громко сказал Франко. -Привет, экселенсия, - сказал Дель Валь. Франко пожал плечами. “ Вас зовут харсерло. Молодой офицер протянул Франко маленькую деревянную коробочку. Он открыл его и достал то, что оказалось Красным Крестом за военные заслуги. Генералиссимус пересек комнату, перешел на английский, встал на цыпочки и с некоторым трудом приколол медаль к нагрудному карману своего вельветового пиджака. Взорвались фотовспышки. Франко пробормотал короткую речь, из которой я не разобрал ни слова. Инглиш поблагодарил генералиссимуса по-английски. Дель Вал перевел фразу за фразой на испанский. Франко кивнул и потянулся, чтобы пожать руку Инглиша. Снова щелкнули фотовспышки. Инглиш начал представлять меня: “Пожалуйста, познакомься с моей подругой, канадской киноактрисой Фрэнсис”, но Франко уже вернулся к карте на столе.

На следующий вечер в подвальном баре Гранд-отеля состоялась импровизированная вечеринка. Корреспонденты из дюжины или около того стран столпились вокруг Инглиша, каждый размахивал своим экземпляром местной или региональной газеты с фотографией Инглиша с явно застенчивой улыбкой на лице, украшенной Эль Каудильо, размазанным по первой полосе. Билл Карни из New York Times попросил англичанина рассказать о его впечатлениях от Франко. “Сказать по правде, все закончилось в мгновение ока”, - ответил он. “У меня не было возможности составить впечатление”. Рэнди Черчилль похлопал Инглиша по спине. “Отличная работа, старина. Твои хозяева из британской Секретной разведывательной службы обязательно повысят тебе зарплату — они будут в восторге, если увидят, как один из их оперативников пожимает руку Франко. Откроются двери, которые до сих пор оставались закрытыми. Генералы-националисты проведут вас в свои комнаты с картами и укажут на расположение своих войск. Ей-богу, любая разведывательная служба в мире сочла бы это крупным переворотом”.

Инглиш посмеялся над предположением, что его наняла SIS. “Я не работаю ни на какую разведывательную службу, тем более на британцев. Так что никто из них не может претендовать на государственный переворот”.

“Если ты проглотишь это, - сказал Рэнди Карни, понимающе подмигнув, - у меня есть на продажу несколько первоклассных болот в графстве Голуэй, которые тебя заинтересуют”.

Около полуночи я потянул Инглиша за локоть. “Не задерживайся слишком долго”, - сказал я ему. “Я устал”.

“Не думаю, что я приду сегодня вечером”, - сказал он. “Сам немного п-перебрал”.

- Ты всегда можешь прийти просто поспать.

Он выдавил из себя одну из своих восхитительных улыбок, из тех, что способны растопить самую ледяную неприязнь, когда ты впервые испытываешь ее. “Я загляну в другой раз”, - сказал он.

Боюсь, раздражение взяло верх надо мной. — Не повезло тебе, англичанин, - огрызнулся я. - Я не опустился до того, чтобы в другой раз заглядывать в свою постель.

OceanofPDF.com


7 АПРЕЛЯ 1938 г., БИАРРИЦ

Где Александр Орлов, Криптоним Швед, Обнаруживает, Что Англичанин Вооружен

Я слышал разговоры о том, что вполне профессиональная британская секретная разведывательная служба вместе со своими американскими кузенами, возмутительно дилетантским Управлением стратегической службы, используют конспиративные квартиры или безопасные гостиничные номера для тайных встреч, в то время как мы, русские, предпочитаем общественные места, исходя из теории, что чем более людное место, тем легче остаться незамеченным в толпе. Вам будет забавно узнать, что ремесло не имеет ничего общего с этими предпочтениями. По моему опыту, который состоит из двух десятилетий тайной деятельности, британцы и американцы снимают конспиративные квартиры, потому что деньги прожигают дыру в карманах их брюк. Наш НКВД, заложник своих пролетарских корней, считает копейки. Российский контролер, который, кстати, входит в мои нынешние должностные обязанности, ухватился бы за возможность опросить своих агентов под крышей, хотя бы для того, чтобы уберечься от дождя. Ради всего святого, не цитируйте меня, но проблема в Центре Москвы. Проблема в ублюдках с пятого этажа Лубянки, которые изучают наши расходные ведомости, как шимпанзе, выискивающие вшей в волосах своих отпрысков, — эти бюджетные комиссары отказываются разрешать аренду конспиративных квартир или безопасных гостиничных номеров, когда, не тратя ни рубля, мы, как они утверждают, прекрасно можем встречаться с агентами на улице. В парках, в кафе, на автобусных или железнодорожных станциях и тому подобном. Однажды, когда я снял комнату в Париже, чтобы допросить секретаршу главы кабинета в канцелярии премьер-министра Франции Даладье (она наотрез отказалась встретиться со мной на Лионском вокзале), шифровальщика советского посольства подняли с постели в два часа ночи, чтобы разобраться с молниеносной телеграммой (с пометкой "Срочный приоритет", что означало, что ее нужно было расшифровать сразу же, как только она поступит), адресованной мне. Сукин сын шифровальщик передал это сообщение, наклеенное полосками поперек чистой страницы в своей записной книжке в стальной обложке, с безжалостной ухмылкой. “Вниманию Александра Орлова”, - начинался меморандум простым текстом. “5000 французских франков, которые вы потратили на номер в отеле "Мерис" в прошлом месяце, вместе со 100 франками чаевых консьержу, были вычтены из вашей заработной платы. Будьте так любезны, в точности следуйте рекомендациям Центра. Обращаем ваше внимание на подпункт Kh Правила 7 стандартной процедуры работы агента: Встречи с агентами под прикрытием должны проводиться в общественных местах”.

Придурки, жадные до копеек!

Все это объясняет, что я делал на террасе захудалого кафе для рабочих за железнодорожным вокзалом во французском курортном городке Биарриц, в панаме с опущенными полями, прикрывавшей глаза от полуденного солнца, пил дешевую анисовую водку, притворяясь, что читаю американский журнал Newsweek (купленный в папетерии в Бордо на мои собственные деньги), в котором я спрятал новые коды и наличные. Англичанин, как обычно, был невыносимо пунктуален. Когда он уселся в кресло напротив меня, колокол на церковной башне на другой стороне площади возвестил о наступлении полудня. На нем были поношенные вельветовые брюки, пустынная куртка цвета хаки и потертый шелковый шарф, небрежно повязанный вокруг шеи. Марлевая полевая повязка защищала рану на голове от мелкой песчаной пыли, поднимавшейся с тротуара при каждом порыве ветра. Его лицо казалось похудевшим, глаза с более тяжелыми веками, чем я помнил. Он выглядел так, словно только что вышел из ночного запоя. Он выглядел так, словно ему не помешал бы отпуск, а это то, чего у шпионов никогда не бывает. Я сделал мысленную заметку, чтобы передать своему начальству: агент Московского центра знал, что Сонни платит пайперу за ведение двойной жизни.

- И тебе доброго утра, Александр, ” сказал он. Он помахал ладонью, привлекая внимание официантки, и заказал американский кофе. “Или следует сказать ”п-добрый день" сейчас, когда перевалило полдень?" - спросила я.В-

Мне было неудобно вести светскую беседу. “Или, или”, - заметил я.

Англичанин вытащил из кармана куртки маленькую металлическую жестянку, наполненную таблетками. Он предложил мне одну, и когда я погрозила пальцем, он осторожно выбрал таблетку и отправил ее в рот. “Хроническое несварение желудка”, - сказал он. “Испанцы используют слишком много оливкового масла при приготовлении пищи. В Б-стране Басков запах кухни чувствуется за километры. Представьте, какой хаос р-производит в пищеварительном тракте среднестатистического британца ”.

“Представь себе”, - согласился я. “Как твоя рана на голове?”

В рану попала инфекция. Испанским хирургам пришлось вскрыть рану и промыть ее, прежде чем залить настойкой йода и зашить обратно. Красное на марле - это йод, а не кровь. У меня иногда бывают мигрени, которые я лечу аспирином и алкоголем ”.

Худенькая девочка-подросток, почти теряющаяся в белом фартуке до щиколоток, поставила на стол перед Филби стакан кофе и второй стакан воды. Он положил себе два кубика сахара, затем рассеянно размешивая кофе, огляделся по сторонам. Очень низкорослый священник, державший высоко над головой деревянное распятие, вел по диагонали через площадь двойную шеренгу школьников, каждый из которых был одет в одинаковые синие халаты и держался за плечо идущего впереди ребенка. Филби рассматривал их так пристально, что я подумал, не напомнило ли это ему сцену из его собственного детства.

Вдохновленный видом распятия, я спросил: “Как к вам относится католическая Испания?”

“Как еретик, которым я и являюсь. Ужасная правда, которая не вызывает симпатии у моих испанских друзей, заключается в том, что я скучаю по маврам — мне жаль, что их загнали обратно в Северную Африку. Их поэты, их архитекторы, их ученые просветили католическую Испанию”. Он наклонился ко мне и, понизив голос до хриплого шепота, сказал: “Александр, газеты Франко полны историй о процессах по п-чистке, о казнях в Москве. Они злорадствуют, что революция пожирает своих детей — Зиновьева, Каменева, Рыкова, даже Б-Бухарина, человека, которого сам Ленин называл любимцем п-партии. Что происходит? Как вы это объясните? Может ли быть доля правды в обвинениях в том, что эти гиганты революции были иностранными агентами?”

Со временем я ни на минуту не задумывался над этим вопросом жизни и смерти. Чистка партии, начавшаяся в начале десятилетия, со временем распространилась и на ряды нашего НКВД. Немало моих коллег на местах были отозваны в Москву; некоторые были признаны виновными в том, что были иностранными агентами, и пострадали от последствий — пули в затылок. Другие просто исчезли. Что бы я сделал, если бы внезапно получил телеграмму с вызовом домой для консультаций? Я бы наложил в штаны — не пойти было бы так же опасно, как и уйти. У НКВД длинная рука — не раз я был такой длинной рукой. Я полагаю, что я всегда мог бы решить эту дилемму, перебежав на Запад, но это привело бы к тому, что моя семья — моя жена и дочь, мои родители, мои братья и сестры, дяди и тети — подверглись бы наказанию. (В глазах Народного прокурора родственник врага народа также является врагом народа.) Если до этого когда-нибудь дойдет, мне придется придумать план защиты своей семьи. Англичанин пристально наблюдал за мной, ожидая ответа на свой вопрос. “С оперативной точки зрения, - сказал я ему, - каждый должен рассматриваться как потенциальный иностранный агент”.

“А как насчет меня? Как ты думаешь, я мог бы б-быть иностранным агентом?”

“Я храню эту возможность в файле в одной доле моего мозга”.

- Тогда зачем, ради всего святого, вы встречаетесь со мной?

Я видел, что мои ответы заставляли его чувствовать себя неловко. Этот парень из Кембриджа, который запинался во время разговора, явно доводил себя до крайности, шпионя в пользу Советского Союза. И все же … и все же в нем можно было уловить малейший намек на более глубокие течения, на преданность, лежащую за внешней преданностью нам. Возможно, семье? Друзьям? Своему привилегированному классу? В Англию? “Я встречаюсь с вами, ” наконец сказал я ему, - потому что вы наш главный агент в Испании. Московский центр доверяет вам. Я тоже”

- Ты так мило не торопился с ответом.

“Я все время наслаждаюсь отдыхом. Как и хороший ночной сон, это привычка, которая способствует долголетию”.

“Да, хорошо, но вы уклонились от моих вопросов об испытаниях p-purge. Были ли Зиновьев, Каменев, Рыков, Бухарин агентами иностранной п-державы, замышлявшей заговор против Сталина?”

“Я не в состоянии знать, действительно ли они готовили заговор против товарища Сталина или просто намеревались это сделать”, - сказал я. “Но я верю, что они сделали бы это, если бы могли — борьба за власть в Кремле, начавшаяся со смерти Ленина в 1924 году, к сожалению, все еще продолжается. Товарищ Сталин ожидает, что война с немецкими фашистами начнется самое позднее в 1943 году. Он мудро обеспечивает свой тыл, чтобы избежать удара в спину, когда начнется война”.

“Аааа, я начинаю понимать, почему ты всегда сидишь лицом к окну кафе — ты боишься удара ножом в спину, ты следишь за тем, что происходит у тебя за спиной, не подавая виду”.

Я хмыкнул в знак согласия. “Это обычная уловка, которая не стоит Московскому центру ни копейки”, - сказал я.

- Я не совсем уверен, что понимаю.

Я решил не объяснять. “ Каким маршрутом вы сюда добирались? - Спросил я.

Поездом до Сан-Себастьяна, затем на грузовике Красного Креста добрался до Байонны и сел на новый трамвай до Биаррица. По пути мне пришлось провести ночь в Бильбао — железнодорожная ветка после Бильбао была перерезана оползнем. Я разговорился с немецким военным атташе в баре моего отеля. Приятный парень. Heinrich von something.” Филби кончиками пальцев порылся в нагрудных карманах своей пустынной куртки, но не смог найти того, что искал. “ Б-черт возьми, он дал мне свою визитную карточку, но я, кажется, куда-то ее положил. Встреча с кем-то, кто разговаривал с послом Риббентропом, произвела на Генриха такое впечатление, что он пригласил меня поужинать в офицерской столовой на аэродроме недалеко от города. Проезжая мимо огромного ангара, я увидел, как летчики собирают несколько истребителей, которые, казалось, были отправлены в больших ящиках. Атташе сказал мне, что это последняя модель Вилли Мессершмитта — Bf 109f с двигателями мощностью 1100 лошадиных сил. Он хвастался тем, что они могут облететь российские истребители, которые республиканцам удалось поднять в воздух”.

- Он упоминал о вооружении 109-й?

“ Нет. И я не спрашивал. А должен был?

Я покачал головой. “ Ты поступил умно, не сделав этого. Ты должен быть осторожен, чтобы не показаться чрезмерно любопытным. Я не спеша потягивал анисовку. “В любом случае, с новыми 109-мя или без них, война против Франко проиграна”.

- Это то, что думает Московский Центр?

“ Именно так думает весь мир. Силы, собранные Франко под националистическими знаменами — монархисты, фашисты, священники, кадровые армейские офицеры — контролируют страну Басков и тяжелую промышленность Бильбао. Вы сами сообщали, что Франко мог собрать пять армий при поддержке примерно четырехсот самолетов.

“У республиканцев все еще есть Барселона и ее порт”, - сказал Филби. “Товарищ Сталин мог бы направить туда массу вооружений...”

Зная меня, я бы улыбнулся одной из своих понимающих улыбок. Я сказал: “Товарищу Сталину понадобятся эти массы вооружений для защиты Советской России, когда начнется война с Германией. Единственная надежда республиканцев - оставаться в своих окопах и пытаться продержаться до тех пор, пока не разразится европейская война, и в этот момент гири на весах, возможно, сдвинутся ”.

Я был поражен выражением лица Филби. Он выглядел искренне огорченным. Очевидно, настал момент поднять деликатный вопрос о специальном задании Московского Центра. “Есть еще одна надежда для наших друзей-республиканцев и их союзников-коммунистов...”

-Да?

Филби провел пальцем под шарфом, как будто тот натирал ему шею. Я думал, шелк не натирает, но тогда откуда я знал? У меня были только вызывающие зуд шерстяные шарфы. Я сказал: “Генералиссимус Франко - единственная надежда республиканцев”.

- Прошу п-прощения?

Я не смог сдержать смех. Специальное задание, которое Москва поручила мне передать Сонни, было явно нелепым. И все же у меня не было другого выбора, кроме как сделать то, что мне сказали. — Если бы он внезапно умер...

“Почему Франко внезапно умер?” Я заметил, как тяжелые веки Филби открылись, когда он понял, к чему это клонится. Он наполовину перегнулся через стол. “ Как мог Франко внезапно умереть? прошептал он.

- Кто-нибудь может его убить.

“ Ты, конечно, не предполагаешь, что этим кем-то могу быть я? Он недоверчиво уставился на меня. “ Так и есть, не так ли? Какой зануда. Ты на самом деле просишь меня убить Франко!”

Отсутствие у него искушенности действовало мне на нервы. “Я тебя ни о чем не спрашиваю. Специальные задания не исходят от диспетчеров на местах. Я гребаный посредник, передающий приказ из Московского Центра. Поумней, Ким. Специальное задание такого рода могло исходить только от самого товарища Сталина”.

“Имею ли я на это право? Джо Сталин хочет, чтобы Ким Филби убил Франсиско Франко?”

“Настало время рассказать вам о том, как работают подобные вещи”, - сказал я. Что я и сделал. Через некоторое время. Рассказ обычно начинается с того, что товарищ Сталин поздно вечером смотрит кинофильмы со своими закадычными друзьями из Политбюро на Ближней подмосковной Даче. Примерно на втором или третьем ролике он может сделать небрежное замечание, которое затем продвигается по цепочке командования, приобретая авторитет и актуальность с каждым пересказом.

Кивая, как будто подчеркивая мои предложения, англичанин выслушал меня. “Как вы можете быть в этом уверены?” - требовательно спросил он. “Вы встречались с товарищем Сталиным? Вы знаете его лично?”

“Я работал на него во время нашей гражданской войны в городе, который мы теперь называем Сталинградом. Он был крепким орешком, как говорят американцы”.

“Я полагаю, что выражение ”крепкий орешек.

“ Бисквит. Бисквит. Он такой же крепкий, как чахлые деревья в арктической степи. В Сталинграде несколько из нас объединили наши ресурсы и купили ему красивую 9-миллиметровую "Беретту" по случаю особого события, подробности которого я не буду вдаваться. Товарищ Сталин чрезвычайно гордился своим итальянским пистолетом — он всем показывал богиню с обнаженной грудью, выгравированную на его стволе. В Сталинграде он носил пистолет, заткнутый за широкий пояс кителя. Я помню, как он однажды сказал, что спал с ним на столике рядом со своей кроватью.

“Единственное, чем я вооружен, - сказал мне Филби, - это юмор и трепет. У меня даже нет пистолета. Я бы не знал, как им пользоваться, если бы знал.

- Ты наводишь его и нажимаешь на спусковой крючок.

“Если бы я когда-нибудь направил пистолет на другого человека, даже на такого богопротивного, как Франко, я бы закрыл глаза, чтобы не видеть пролитой крови. Если я закрою глаза, то не смогу ударить по широкой стене сарая, забыть о мужской груди ”. Он пожал плечами так, как пожимают плечами англичане, то есть лениво приподнял плечо, как будто экономно расходовал энергию. “Однажды, когда я был ребенком, я видел, как у моего отца текла кровь из пореза на руке. Мы гуляли по базару в Дамаске. Знаете, что я сделал? Меня п-стошнило над п-шикарной джеллабой в лавке портного. Единственный способ, которым мой святой отец мог утихомирить этого мерзавца, - это купить его. В течение многих лет он дразнил меня по поводу того, что потратил хорошие сирийские пиастры на предмет одежды, который был мне слишком велик. Я подозреваю, что мое хроническое несварение желудка, возможно, даже заикание, восходят к Дамаску. Я воспринял историю о том, что джеллаба слишком велика, как метафору ”.

- Ты не соответствовал представлению твоего отца о том, каким должен быть сын.

- Что-то в этом роде.

Я помню, как подумал, что мне нужно успокоить взъерошенные перья англичанина. Я помню, как сказал: “Тебе не обязательно на самом деле убивать Франко, Ким. Вам нужно только сделать вид, что вы занимаетесь организацией покушения. Присылайте мне отчеты о мерах безопасности, как будто вы серьезно относитесь к специальному заданию. К тому времени, как Москва поймет, что вы не собираетесь убивать Франко, республиканские армии будут разбиты, положив конец гражданской войне. Франко, испанский диктатор в резиденции, будет недосягаем во дворце в Мадриде, и Москва обратит свое внимание на угрозу, находящуюся ближе к дому: Адольфа Гитлера”.

Филби сидел и в замешательстве качал головой. Очевидно, до него не дошли мои слова. “Я не имею ни малейшего представления о том, как можно кого-то убить, Александр. Отто никогда не обучал меня этому в Лондоне. Я разгадал простые коды, я занимался тайнописью, я научился определять, когда кто-то следит за тобой, я неплохо умел затеряться в толпе даже в отсутствие толпы. Ничего об убийствах. Как они ожидают, что я это сделаю? Ножом? Возможно, п-пистолетом? Аааа, п-ядом. Конечно, п-ядом. Предполагается, что шпионы искусны в п-отравлении п-людей. Или, возможно, они хотели бы, чтобы я его придушил. Знаете, он довольно невысокий, хотя, если подумать, довольно мускулистый. Не знаю, смогу ли я это провернуть. Предполагая, что я был готов к этому, что я должен был сделать — задушить парня одним из своих шнурков, который, пожалуй, был единственной п-личной вещью, оставленной мне чертовыми телохранителями, когда я был в одной комнате с Франко?”

Я потянулась через стол, чтобы схватить его за запястье. - Возьми себя в руки, Ким.

Две особенно привлекательные девушки, француженки, судя по их обнаженным плечам, от которых текли слюнки, прогуливались мимо фонтана в центре площади, взявшись за руки, и их смех разносился по булыжникам. Солнечные лучи, косо падавшие на продуваемых ветром апостолов из песчаника на церковном карнизе, делали их длинные платья прозрачными. Филби заметил, что я разглядываю что-то в витрине кафе, и проследил за моим взглядом. Он восхищенно хихикнул. Я услышал, как он сказал: “Полагаю, в свое время ты убивал людей”.

Я не был уверен, было ли это утверждение или вопрос. Подумав, что эпизод, который мог бы быть взят из какого-нибудь двадцатифранкового карманного детективного романа, но не отвлек его, я сказал: “Месяц назад я был в дешевом отеле в Ницце, когда в мой номер ворвались два французских детектива”.

- Что ты сделал? - спросил я.

“ Я спал в нижнем белье, когда над головой включилась лампочка. Я сел, усиленно моргая, чтобы убедиться, что мне это не снится. Мне это не снилось. Они оба стояли в изножье кровати, широко расставив ноги в ортодоксальной огневой позиции, направив пистолеты мне в солнечное сплетение. Я узнал их пистолеты — у каждого в кулаке были зажаты 6,35-миллиметровые обоймы, которые эти гребаные французы называют Le Français. Я поднял руки ладонями наружу и посмотрел на свой собственный пистолет — прелестный маленький P8 Luger Parabellum — в кобуре, висевшей на спинке стула вне досягаемости руки. Они проследили за моим взглядом. Это была их роковая ошибка. Я спал с двуствольным американским "Моссбергом" под одеялом. Я сам отпилил стволы, чтобы рисунок выстрела был более равномерным и было трудно промахнуться с близкого расстояния. Я застрелил их насмерть, по одному стволу на каждого ”. Я запустила пальцы в волосы, которые всегда стригла в стиле, популярном среди унтер-офицеров Красной Армии. “Зрелище было не из приятных, я буду первой, кто признает. На обоях с изображением пасущихся на лугу овец было изрядное количество крови. Тебя бы наверняка вырвало. Я оделся, вылез в окно и выбрался на улицу по одной из тех новомодных стальных пожарных лестниц, которые сейчас устанавливают в общественных зданиях ”.

“ Каково это? Застрелить кого-то до смерти?

“Это чертовски приятнее, чем быть застреленным насмерть”.

Филби допил остатки своего американского кофе, который, должно быть, уже остыл, хотя это, похоже, его не беспокоило. Он потянулся за моим экземпляром Newsweek. - Я так понимаю, это для меня.

“ Ты найдешь новый кодовый лист, прикрепленный к страницам, вместе с теми звонкими монетами, которые я смог выжать из придурков на пятом этаже. Продолжайте адресовать свои открытки мадемуазель Дюпон на рю де Гренель, 79 в Париже”.

Филби указал челюстью на тонкую картонную коробку на стуле рядом со мной. Она была перевязана розовой лентой. “Это тоже для меня?”

“Нет, нет. Это халат для моей жены. У британского дизайнера Капитана Молине есть магазин в Биаррице. Хочешь услышать что-нибудь смешное? Я узнал одного из покупателей, когда покупал это — это был Теодор Александрович, великий князь, бежавший из Петрограда после прихода к власти большевиков и обосновавшийся на роскошной вилле на берегу моря недалеко от Биаррица. Чувственная юная красавица, которую в конце концов подогнали под платье, купленное великим герцогом, определенно не была его женой”.

Я не сказал англичанину, откуда мне это известно. Я не хотел утомлять его историей о проститутках, нанятых мной в местном maison close, и о моей постоянной борьбе с жадными до копеек придурками в Москве, которые решили, что зарплата, которую я платил девушкам, относится к личным, а не профессиональным расходам.

Филби ухмыльнулся. - Возможно, вы могли бы шантажировать великого герцога.

Я усмехнулся в ответ. - Возможно, у тебя все-таки есть будущее в шпионаже.

OceanofPDF.com


8 ИЮЛЯ 1938 г., ГИБРАЛТАР

Где мистер Филби из The Times Сожалеет о том, что он не вегетарианец

Лондонский резидент отправил меня куда-то, полагая, что нет ничего более незаметного, чем встреча старых товарищей по Кембриджу по поводу того, что Ким называла "змеиным укусом", и отель "Рок", расположенный на полпути вверх по склону в Гибралтаре, откуда открывается забавный вид на гавань внизу и проливы за ней, был более или менее удобным местом для нас обоих. На стойке регистрации я обнаружил телеграмму, ожидавшую меня. “Значит, вы мистер Гай Берджесс?” - поинтересовался консьерж. “Я был бы им, если бы мог им быть”, - выпалил я в ответ. Он выглядел смущенным. - Это да? - Да, это “да”. Он протянул мне бланк Western Union с надписью, наклеенной полосками поперек него: "Ким, похоже, отстает от графика на два дня, что связано с тем, что деревня Винароз на полпути между Валенсией и Барселоной попала в горячие руки Франко, разрезав Республику надвое". The Times, решив, что эта стратегическая победа заслуживает публикации, отправила на место происшествия своего специального корреспондента. Я не собирался слоняться по отелю "Рок" с вдовствующими святыми матронами, которых в любой момент можно было найти на террасе, затянутых в жесткие корсеты и смотрящих на Африку в надежде, что она исчезнет, если они будут смотреть на нее достаточно долго. Если бы я задержался поблизости, учитывая, что я был приспешником Министерства иностранных дел на секретном задании (что я отказался отрицать, когда консьерж предположил, что это так), один из них действительно мог бы завязать со мной разговор. Нет, нет, упреждающий удар явно требовался. И логичной целью был Альхесирас, расположенный на другом берегу залива. Я бывал там раньше, мне не терпелось освежить свои воспоминания. Там был район города, который местные называли Холмом, и кабаре под названием "Анальный канал", которым управляли два шотландских педика. Немощеная улица кишела ублюдочными сорванцами, которые подбирали выброшенные окурки и, если они еще горели, докуривали их до своих грязных ногтей. Все официанты были красивыми мальчиками—португальцами, одетыми в облегающие французские матросские костюмы - полосатые рубашки, облегающие брюки—клеш, синюю шапочку с красной помпадуркой - и благоухающими восхитительно дешевыми духами. Вы могли бы заказать любое из них плюс бутылку разбавленного шампанского за дополнительную плату плюс пять фунтов стерлингов. Две совершенно обнаженные лесбиянки, их губы и половые губы были выкрашены в малиново-красный цвет, боролись на ковре, расстеленном на маленькой авансцене. Общая идея, по-видимому, заключалась в том, чтобы привести вашу противницу в полубессознательное состояние, а затем вернуть ее к жизни с помощью отвратительной демонстрации реанимации от рта до губ. Я буду первым, кто признает, что был измотан до полубессознательного состояния, когда два дня спустя такси высадило меня у подножия отеля "Рок".

“Ты выглядишь так, словно прошел через войну”, - сказала Ким.

У него все еще была небольшая марлевая повязка, приклеенная пластырем к глубокой ране на голове — все, что осталось от похожего на тюрбан одеяния, видимого, когда в лондонских газетах появилась фотография нашего английского героя войны. “Очевидно, это ты прошел через войну, старина”, - заметил я, когда мы уселись на соломенные стулья вокруг стола в дальнем конце террасы, в пределах видимости, но вне пределов слышимости вдовствующей бригады. Ким достал одну из своих дурно пахнущих французских сигарет, которые отпугивали комаров, так он утверждал, когда курил одну за другой в Кембридже. Коробок спичек выскользнул у него из пальцев. Он наклонился, чтобы поднять его, попутно осматривая нижнюю сторону стола.

- Я вижу, вы немного освоились в Испании, - сказал я.

“Человек живет и учится, или это должно быть учится и живет?”

Я кладу свой сложенный номер "Фотопост" на стол. “ Как поживает твой супруг-мадьяр? - Спросил я.

Ким небрежно взяла его, чтобы просмотреть фотожурналистику, попутно положив в карман конверт с восемьюдесятью фунтами стерлингов и новыми кодами, напечатанными на рисовой бумаге. “Когда я видел ее в последний раз, а это было несколько месяцев назад, она, казалось, совсем запуталась”, - сказал он.

Должно быть, я прочистил горло, как мне говорили, я делаю перед тем, как сообщить неприятные новости. - Боюсь, я принес вам довольно печальную весть, - сказал я.

-Да?

“Наш лондонский резидент Отто вызван обратно в Москву”.

- П- возможно, это было для обычных консультаций.

- Его жене было приказано вернуться вместе с ним.

“Аааа”. Ким пропустила это мимо ушей. “Что ты об этом думаешь?” спросил он.

“Что касается всех слухов о процессах по чистке в Москве...”

“Несомненно, эти слухи являются капиталистической пропагандой”, - сказал он.

Наверное, я пожал плечами. “ Где дым, там и огонь. На мой взгляд, Сталин был бы идиотом, если бы не очистил тыл от ”пятой колонны" до начала войны с Германией".

“Отто - не представитель пятой колонны”.

“ Думаю, что нет, и в этом случае ему не причинят вреда в Москве. Я довольно хорошо узнал Отто, когда он проводил меня по этапам в Лондоне. Порядочный парень, стойкий коммунист, чертовски хороший резидент, профессионал до мозга костей. Последний раз я видел его в пабе в Сохо. Он появился в котелке и с зонтиком — как я понял, это была его маскировка, чтобы помешать придуркам из МИ-5, пытавшимся проследить за ним. Я сказал ему, что ему следовало бы стать настоящим боровом и сбрить треугольные усы над верхней губой — поскольку в Лондоне не было двух таких усов, которые выделяли бы его из толпы. Он сказал, что его отец участвовал в большевистской революции и носил треугольные усы, это была своего рода семейная традиция. Старый хрыч даже назвал мне свое настоящее имя. Это Теодор. Теодор Малый”.

“Он проделал такую великолепную работу по вербовке нас, что трудно представить, что Московский Центр может п-иметь против него”.

- Мне следовало бы думать, что вы - улика номер один для обвинения.

-Приходи еще.

“В тот вечер в Сохо он выпил целую бутылку водки и распустил волосы. Он признался, что тот, кого Московский Центр имел против него, - это вы”.

- Ты не хочешь объяснить это по буквам, Парень?

- Вы познакомились со шведом через границу в Биаррице два месяца назад.

“ Было ближе к трем. Неважно.

“ Швед ознакомил вас с боевым порядком националистов. Он ознакомил вас с последней моделью "Мессершмитта", предназначенной для связи с Франко. Он передал вам новые коды и немного наличных. Затем он заговорил о специальном задании.

“Даже ему пришлось рассмеяться, когда он поднял эту тему, настолько это было нелепо”.

“Приказ такого рода мог исходить только от Сталина”, - сказал я.

“ Швед рассказал мне, как все это работает. Сталин, который, по-видимому, не ложится спать допоздна и пьет, как грузинский мужик, мог бы сказать что-нибудь о том, что война в Испании была проиграна, и единственная надежда заключалась в том, что мы сможем убить Франко. Коллега по политбюро повторил бы это одному из своих приспешников на следующее утро, после чего приказ пошел бы по цепочке ”.

“И все же, если это связано со Сталиным...”

- Как бы ты убил Франко, Гай?

“ Я не получал специального задания. Ты получил. Как тебе разобраться. А также побег.

“Не могу поверить, что два старичка из Кембриджа ведут такой разговор. Ты знаешь, меня подташнивает при виде б-б-крови. Б-черт возьми, одно дело шпионить для хороших парней, и совсем другое - начинать расправляться с парнями, которые им не нравятся.

“Господи, не злись на меня. Я всего лишь посыльный”. Несколько святых матрон посмотрели в нашу сторону, но я взмахом тыльной стороны ладони показал, что им лучше созерцать Африку. - Что тебе сказал швед?

“ Он сказал, что я должен вести себя так, словно полон энтузиазма. Я должен с таким же рвением выполнять приказы, как только пойму, как это делается. Он сказал мне, что я должен доложить о мерах безопасности Франко, как будто у меня было твердое намерение убить его. Он сказал, что к тому времени, когда они поймут, что я не справляюсь с заданием, война закончится, и Франко в Мадриде будет вне досягаемости ”.

- Вы, по крайней мере, составили отчеты о службе безопасности Франко?

“ Вообще-то, да. Франко окружен верными андалузскими телохранителями, которые были с ним с тех пор, как он возглавлял испанский контингент в войнах Риф в Марокко. Я подробно описал процедуру подачи заявления на получение пропуска для входа в правительственное здание — нужен p-паспорт и два документа, удостоверяющих личность. Когда Франко покидает дворец в Бургосе, в его кортеже от двенадцати до пятнадцати одинаковых автомобилей. По пути машины обгоняют друг друга. Даже если бы вы знали, на какой машине выехал Франко, у вас не было бы никакой возможности узнать, в какой из них он был три минуты спустя ”.

“Я где-то читал, что Сталин делает то же самое”. Я понизил голос, чтобы святые матроны не решили, что мы были интереснее Африки. “Теодор сказал мне, что отправил дюжину телеграмм в Москву о вашей ситуации. Если он попал в горячую воду, он попал туда, защищая вас. Он сказал им, что вы талантливый молодой британский аристократ, который считает себя марксистом и работает на международное коммунистическое движение по совести, а не из-за денег или страха. Московский центр, очевидно, ответил примерно так: Только у пролетариата есть совесть. Теодор настаивал, что вы проделали отличную работу, ведя репортажи со стороны фронта Франко. Он утверждал, что, несмотря на всю вашу преданность и готовность служить общему делу, вы не были обучены мокрой работе и не могли выполнять приказ об убийстве. Я боюсь, что ему придется объяснять все это лично на Лубянке, даже когда мы сидим здесь, среди земных удобств отеля "Рок". Новый резидент, когда он был заместителем Теодора, подписал многие телеграммы своего босса о вас, о чем он горько сожалеет. Он боится, что его хорошее мнение о вас будет направлено против него.

- Откуда вы знаете эти подробности?

“Я обнаружил, что Теодора отозвали, когда я пришел на встречу в Риджентс-парк — это было в двух шагах от зоопарка, — и обнаружил на его месте другого мужчину. ‘Не пугайтесь", - сказал он. "Я ваш новый резидент. Моего предшественника отозвали в Москву’. Он представился как Горски. Я понятия не имею, христианское это имя, или фамилия, или, если уж на то пошло, настоящее имя. Тема быстро перешла к вам. Он знает, что мы старые приятели по Кембриджу. Он сказал мне, что я должен приехать в Гибралтар, чтобы объяснить вам смену караула...

“Кстати, Парень, почему я встречаюсь с тобой в Гибралтаре, а не со Шведом в Биаррице, как обычно?”

Вполне вероятно, что в этот момент я вздохнул. “По моему опыту, вторая туфля неизбежно падает”.

“ О какой п-чертовой туфле мы говорим? Шведа поймали? Он мертв?

“ Боюсь, все гораздо хуже. Это прямо там, наверху, с собачьим завтраком. Он перебежал на Запад.

Я помню, как Ким смотрела на кильватерный след, сохраняющийся в проливах еще долго после прохождения кораблей, словно для обозначения каналов входа и выхода в Средиземное море. “Я рад видеть, что ты воспринимаешь это так спокойно”, - заметил я.

Он повернулся ко мне. “Все это часть Великой игры”, - сказал он. “Когда мы подписывали контракт, мы понимали, что иногда будет твердый сыр”.

- Горски решил, что рано или поздно вы услышите об этом шведе, поэтому послал меня рассказать вам. Он подумал, что будет лучше, если вы услышите это от нас. У плохих новостей есть и положительная сторона. По словам Горски, швед отправил письмо Джо Сталину перед тем, как дезертировать. Он оставил жену и ребенка на Французской Ривьере; он оставил после себя множество родителей, братьев и сестер, дядей и тетей в Советской России. В своем письме швед напомнил Сталину, что ему известна личность каждого советского агента в Европе. Он лично работал на местах с большинством из них. Он сказал Сталину, что, если с его семьей ничего не случится, он никогда не раскроет имена советских агентов западной разведке”.

Ким принял это кивком. - Когда швед сменил пальто?

“ Примерно двенадцатого числа этого месяца, насколько мы можем судить. Однажды он был в своих меблированных комнатах в Каннах, на следующий день его там не было. Остается только догадываться, как он перевернулся.

Ким, как всегда, быстро перешел к сути проблемы. “Как мы можем быть уверены, что швед выполнит свою часть этой дьявольской сделки?” - спросил он.

- Ну, во-первых, мы сидим здесь, на террасе отеля “Рок". Ни ты, ни я не были арестованы.

- А что, если они решат пытать его?

Я думал об этом. “Я никогда не сталкивался со шведом. Ты сталкивался. Однажды я видел, как он кормил голубей арахисом на соседней скамейке, когда встретил Отто — мускулистого парня с коротко остриженными волосами. Никто, с кем ты не захотел бы столкнуться в темном переулке. Или освещенный переулок, если уж на то пошло. Отто указал на него на случай, если нам со шведом когда-нибудь понадобится встретиться. Оглядываясь назад, я вижу, что швед позабавил Отто. Он сказал, что швед был тем, кого старые большевики называли мясоедами. Что, по-видимому, означало, что он был готов убивать, готов быть убитым.

- Говорят, никто не выдерживает пыток.

-Кто такие они?

-Они авторы шпионских романов.

- Что они знают, сидя за партами с видом на пейзаж страны, где наибольшая угроза жизни и здоровью - ха-ха?“

Ким не удержалась от смеха. - Что любой из нас знает, сидя здесь, на террасе отеля “Рок”?

Я задал Киму вопрос, который не давал мне покоя с тех пор, как я узнал о дезертирстве шведа. - Что бы вы сделали, если бы подумали, что вас раскрыли?

- Я бы сбежал ради этого.

- Ты бы поехал жить в Советскую Россию?

“Отто, казалось, думал, что это самое близкое к Шангри-Ла место на земле. Россия меня бы устроила, если бы я был уверен, что смогу заказать книги в Bowes and Bowes of Cambridge и банки таблеток от несварения желудка Arm и Hammer в Harrods. В любом случае ссылка в самую холодную степь Сибири была бы предпочтительнее двадцати лет за решеткой в Уормвуд-Скрабс.

- Вы вернетесь в Англию, когда закончится война в Испании?

“Мои хозяева в ”Таймс" хотят, чтобы я освещал войну, которая, похоже, вот-вот разразится в Европе".

Ужас из ужасов, одна из святых матрон материализовалась у моего локтя. Она сжимала в руках номер "Вегетарианских новостей", открытый на странице с фотографией Ким, украшенной Франко. “Пожалуйста, простите за вторжение, ” сказала она, “ но я узнала вас по фотографии. На самом деле вас узнала моя подруга миссис Кроулвитерс. На самом деле миссис Кроулвитерс не была уверена, что вы - это вы, пока не заметила рану на голове. Вы тот джентльмен из ”Таймс" на этой фотографии, не так ли?"

“Так и есть”, - заявил я, думая поставить Ким в затруднительное положение. “Возможно, вы могли бы попросить его поставить автограф на вашем экземпляре”.

“Но именно поэтому я и пришла!” Она повернулась к Ким. “Не могла бы ты?”

“Кому я должен это отметить?”

- “За миссис Бейшор" вполне подошло бы. Мои соседи в Ли-он-Си обвинят меня в том, что я дал волю своему воображению, когда я скажу им, что на самом деле разговаривал с вами лично на террасе отеля ”Рок".

Ким достал из внутреннего кармана своего пиджака авторучку и жирным почерком написал: “Очаровательной миссис Бейшор из Эссекса, с глубоким уважением, Х. А. Р. Филби, отель ”Рок", Гибралтар, июль чего-то там 1938 года".

- Можно мне задать личный вопрос, мистер Филби?

Ким одарил своего собеседника слабой улыбкой, какой викарии англиканской церкви регулярно одаривают неверующих. - Будь, будь, - сказал он.

Миссис Бейшор более или менее дышала ему в затылок. - Вы, случайно, не вегетарианец?

Ким вздрогнула, как будто что-то вспомнила. “Я была такой какое-то время, когда жила в Вене. С сожалением вынужден признаться, что я закоренелый вегетарианец, что, несомненно, усугубило мое хроническое несварение желудка ”.

Миссис Бейшор легонько коснулась его запястья кончиками пальцев. Жест был на экваториальный градус долготы меньше, чем чувственный. “Никогда не поздно начать с чистого листа”, - призналась она. Она запрокинула голову, обнажив очень накрахмаленный воротничок там, где должна была быть шея, и объявила голосом, который должен был быть слышен по ту сторону Африканского пролива: “Вегетарианка или нет, вы сделали мой день лучше, мистер Филби”.

“А вы, дорогая леди, сделали моим”, - ответил он.

OceanofPDF.com


9 ноября 1939 г., ЛОНДОН

Где Хадж Снаряжает Своего Мальчика для Фальшивой войны

Мистер Руперт Херрик-Хоу

Отдел Обслуживания клиентов

Торговый центр Harrods

Бромптон - Роуд

Район Кенсингтон

Лондон

Третье ноября 1939 года

Сэр,

Пожалуйста, оплатите с моего счета перечисленные ниже товары и отправьте их моему сыну Гарольду Филби, Отель Коммерс, Аррас, Франция:


Один стандартный набор для шитья Ополченцев

Одна стандартная аптечка первой помощи для ополченцев

Два тюбика растительного масла для загара Daggett & Ramsdell

Два больших тюбика мази Johnson & Johnson от ожогов

Беруши, которыми пользуются офицеры Королевского военно -морского флота во время артиллерийских тренировок в море

Одна каска британской пехоты общего выпуска с надписями “ВОЙНА” и “РЕПОРТЕР”, напечатанными крупными белыми буквами спереди

Один общий противогаз британской пехоты вместе с запасным фильтром Cellucotton

Две упаковки, каждая из которых содержит двенадцать банок таблеток Arm & Hammer от расстройства желудка. Я рассчитываю, что вы выставите мне счет по сниженной цене за многократную покупку жестяных банок Arm & Hammer, которые не далее как вчера рекламировались на обочинах автобусов, проезжающих через площадь Пикадилли.

Один экземпляр карманной книги "Саймон и Шустер" номер 1 от парня по фамилии Хилтон, озаглавленной "Потерянный горизонт", благоприятное упоминание об этой книге появилось в позапрошлом уик-энде в разделе культуры The Times.


Я был бы признателен, если бы вы вложили в посылку подарочную карту со следующей пометкой: “От хаджа, который спас вас от гнева разъяренного портного на базаре Дамаска, купив испачканную джеллабу, которая, если подумать, теперь должна быть вам впору”.


Ты не служишь

Гарри Сент-Джон Бриджер Филби, эсквайр.

Мейда -Вейл

OceanofPDF.com


10 мая 1940 г., КАЛЕ

Где специальный корреспондент "Таймс" мистер Филби обвиняется в предательстве короля и Страны

Май того или иного 1940 года

Мистер Ральф Дикин, эсквайр

Иностранный редактор

Таймс

Лондон


Мой дорогой мистер Дикин,

Вот отчет, который вы просили о моем пребывании в британских экспедиционных силах во Фландрии.

Когда гражданская война закончилась и Франко железной рукой правил страной из Мадрида, я покинул Испанию в августе 39-го и отправился через Пиренеи в заросшую деревню на севере Франции, которая считала себя заросшим городком: Аррас, где разместился генеральный штаб британских экспедиционных сил. Разведывательный отдел BEF, чопорная гордость капитанов и полковников запаса, настолько недавно мобилизованных, что некоторые из них все еще были одеты в гражданские рубашки с перламутровыми запонками и лакированные туфли, равнодушно отнесся к моему присутствию. Казалось, их что-то встревожило в моем резюме, но поскольку на его картонной обложке был штамп “Только для отвода глаз”, я не смог определить, что именно наболело. Я могу только предположить, учитывая, что Советы подписали пакт о ненападении с нацистской Германией в прошлом году, что парней из разведки отпугнуло то, что я была замужем за австрийским коммунистом: в их головах плясали видения того, как я сотрудничаю с "Красным дьяволом". В итоге мне пришлось три недели прохлаждаться в Hotel du Commerce в ожидании аккредитации — безболезненная интерлюдия, я признаю, поскольку бар был заполнен шотландским виски мистера Джона Уокера для высокопоставленных офицеров BEF, расквартированных в отеле. К тому времени, когда я получил необходимую справку с “Особой миссией, предоставленной генеральным штабом в целях журналистики”, Великобритания и Франция выполнили свои договорные обязательства и объявили войну Германии после того, как Гитлер вторгся в Польшу. Когда мне удалось получить разрешение на прогулку по свекольным полям Фландрии в поисках объявления войны Британией, я не смог найти его по той простой причине, что его там не было. Американские авторы заголовков стали называть восемь месяцев между объявлением войны и блицкригом через Бельгию и Францию “Фальшивой войной". Немцы, проявив несвойственный им юмор, окрестили это “Ситцкригом”. Французы, пораженные нелепостью противостояния, окрестили его “Военной дракой”. Пилоты Королевских ВВС, которые ежедневно разбрасывали пропагандистские листовки над Германией, придумали “Войну конфетти”.

Как бы это ни называлось, это был странный промежуток времени — 110 британских и французских дивизий, окопавшихся вдоль бельгийской и французской границ, сидящих на своих постелях, глядя через нейтральную полосу на 23 немецкие дивизии (основная часть немецкой армии, как говорили, была задействована на Востоке), и никто ни с одной из сторон не сделал ни единого выстрела в гневе.

Мне потребовалось два с половиной месяца, чтобы отправлять ежедневные запросы в пресс-службу, расположенную двумя этажами ниже моего номера в отеле, прежде чем я обнаружил в своем почтовом ящике сложенную желтую квитанцию, разрешающую мне присоединиться к группе журналистов, которых повезли на экскурсию по легендарной Линии крепостей Мажино, за которой французы предлагали отразить нападение гуннов, если они когда-нибудь нападут. Мы отправились в Мец в четыре часа следующего утра, оказавшись в вагоне третьего класса, битком набитом французскими призывниками в шинелях цвета хаки, возвращающимися из отпуска. Билл Ширер из CBS выпросил интервью у их командира, бородатого парня с бамбуковой палкой, зажатой под единственной рукой (другая была отстрелена в Первую Великую войну), который хвастался, что его люди быстро расправятся с гуннами, как только доберутся до фронта. Услышав это, младшие офицеры зааплодировали; рядовые, чистившие апельсины, запах которых в закрытых железнодорожных купе неизменно вызывал у меня тошноту, продолжали распевать свои непристойные песни. На центральном вокзале Меца мы были переданы в руки сотрудников французской прессы, которые загнали нас, как школьников на однодневную экскурсию, в кавалькаду знаменитых лимузинов месье Ситроена traction avant, перекрашенных на время в коричневые и оливково-зеленые камуфляжные полосы, как будто это могло сделать их невидимыми для немецких пилотов, патрулирующих мосты через Мозель на старинных бипланах Fokker, также раскрашенных в коричневые и оливково-зеленые камуфляжные полосы.

Переехав Мозель, "Ситроены" проехали через виноградники, простиравшиеся до горизонта, и в конце концов остановились на краю луга, где к кольям, вбитым под углом в землю, были привязаны три аэростата наблюдения. На полевой трапезе в палатке — увы, тоже раскрашенной камуфляжными полосами, что несколько охладило наши гражданские аппетиты, — сержантский состав, щеголяющий в одном из этих нелепых французских поварских колпаков, разложил сэндвичи с рилеттами и охлажденные бутылки местного майского вина, сдобренного перловкой и ломтиками ананаса. (Несколько членов нашей пресс-группы открыто говорили о переходе к “Лягушкам”.) Используя свой пиджин-френч, мне удалось разговорить воздухоплавателя, который поднимался в воздух ранее в тот же день. Довольно приятный парень по имени Сикст как-то там. Он был недавним выпускником французской военной академии Сен-Сир и выглядел слишком молодым, чтобы пользоваться прямой бритвой. Я спросил его, заметил ли он признаки жизни за немецкой линией Зигфрида, находясь в воздухе на своем наблюдательном шаре. Изучая слова “ВОЙНА” и “РЕПОРТЕР”, напечатанные на передней части моего пехотного шлема, с тем, что можно описать только как недоумение, он признался, что единственным предметом, представляющим военный интерес, который он видел, был наблюдательный шар Hun. Представьте себе это, мистер Дикин: к тому времени война продолжалась — сколько? — большую часть четырех месяцев, и два воздухоплавателя, возможно, были единственными по обе стороны фронта, кто мельком увидел врага. Когда я вспоминаю эту решительную военную битву, мне вспоминается соучастие этих воздухоплавателей, находящихся примерно в десяти милях друг от друга, причем немец, по всей вероятности, так же молод, как и его французский коллега (поскольку только молодые люди, не знающие опасностей войны, добровольно летают на аэростатах наблюдения), оба они используют карманные зеркальца, чтобы поймать взгляд друг друга солнечными бликами, прежде чем их наземные команды с наступлением ночи затащат их внутрь, как раздутых свиней на длинном поводке.

Я не буду утомлять вас подробным описанием крепости Мажино, которую мы посетили — полагаю, вы видели ее в кинохронике Пате дюжину раз. Достаточно сказать, что наличие цветочных клумб и огородов на французской стороне не делало обстановку менее удручающей. У солдат, обслуживавших крепость, которые месяцами жили под землей, были лица шахтеров с угольной шахты — зрачки их глаз были уменьшены до булавочных уколов, кожа была мертвенно-бледной из-за отсутствия солнечного света. Все, что имело значение в крепости, происходило под землей: мужчины ели, спали, прелюбодействовали (к лазарету крепости были прикомандированы медсестры "Круа Руж"), испражнялись, смотрели кинотеатры в аудитории на сто мест; все это в сооружениях, взорванных из недр земли, искусственных бункерах, соединенных узкими проходами со ступенями, вырубленными в камне, и освещенных голыми электрическими лампочками через каждые несколько ярдов. Если подумать, то именно такой, по нашему представлению, должна быть жизнь на подводной лодке: подавляющее большинство экипажа живет при искусственном освещении внутри корпуса, лишь немногим счастливчикам удается подняться в боевую рубку и увидеть море. В данном случае те немногие счастливчики, которые находились на поверхности в гигантской башне крепости, смотрели в перископы, сфокусированные на том, что выглядело как система вражеских траншей, обложенных мешками с песком. Если в укреплениях на расстоянии футбольного поля и были немцы, я никогда не видел их, когда мне давали очередь в один из перископов.

Вернувшись в наши "Ситроены", мы помчались по грунтовым дорогам к огромному подземному хранилищу в нескольких милях за линией фронта. Наши французские сопровождающие старались убедить нас, что линия непобедимых крепостей, построенная по приказу их военного министра Мажино, никогда не будет испытывать недостатка в припасах — мы шли бесконечными проходами между гигантскими штабелями артиллерийских снарядов, больничными койками, нагроможденными одна на другую, деревянными ящиками, набитыми винтовочными и пулеметными патронами, коробками консервов, даже ящиками с обычным вином, предназначенными для употребления (как я предположил) рядовыми призывниками. На одном из перекрестков в огромном ангаре мы наткнулись на довольно высокого французского полковника, увлеченного жарким спором с довольно невысоким капрал-майором. Полковник, одетый в кожаную куртку с поясом и танкистский шлем, с сигаретой, покачивающейся в губах, в толстых армейских чулках, надетых поверх ботинок до колен, чтобы не поскользнуться на льду, оказался командиром 507-го танкового полка, расквартированного в резерве на значительном удалении от Линии Мажино. Выяснилось, что полковник, некто К. де Голль, согласно металлической табличке с именем, приколотой непосредственно к его нагрудному карману, искал гусеницы для танков, которые были доставлены на склад Мажино, несмотря на тот факт, что на Линии Мажино не было ни одного французского танка. “Крепости месье Мажино совершенно бесполезны”, - сказал нам раздраженный полковник, к большому замешательству наших сопровождающих из прессы. “Немцы не будут атаковать их, они просто обойдут их. В следующей войне будут использоваться танки, и выиграет та сторона, которая более мобильна. Чтобы быть мобильными, дорогие месье, моим танкам нужны гусеницы!” Капрал-майор, по рукаву которого стекали следы гашиша, указывающие на то, что он был профессиональным военным, стоял на своем, отказываясь передать гусеницы де Голлю без письменного приказа в трех экземплярах, подписанного комендантом сектора. Нахмурившись, показывая, что у него закончились аргументы и терпение, де Голль пристегнул подбородочный ремень шлема своего танкиста, сложил большой и указательный пальцы в виде пистолета и направил его на военные медали на груди капрал-майора. “ Разломайте вашу идентификационную бирку пополам, ” приказал полковник, как будто пистолет был настоящим. (На бирках, которые носили на браслете, дважды было выбито имя солдата; если он погибал на поле боя, половину бирки отрывали и прибивали гвоздями к его гробу.) Сбитый с толку капрал-майор не был уверен, воспринимать ли пальцы полковника как шутку или угрозу. Он посмотрел на нас, надеясь, что мы проясним ситуацию, затем, пожав плечами, проштамповал квитанцию и махнул тыльной стороной ладони в сторону ящиков с танковыми гусеницами. Люди де Голля быстро погрузили их на два грузовика. Сам Де Голль втиснулся в коляску мотоцикла и, махнув кулаком в знак того, чтобы грузовики следовали за ним, умчался со своим призом.

Имейте в виду, мистер Дикин, фальшивая война чертовски лучше настоящей. В перерывах между случайными вылазками на свекольные поля и мрачные крепости Мажино я околачивался возле Hotel du Commerce, объедаясь (на ваш шиллинг) страсбургской фуа-гра в Порто, запивая закусками арманьяк, играя в покер до рассвета. Помимо беспорядков на подземном складе, единственными стычками, свидетелями которых я лично был до того, как танки герра Гитлера нанесли удар, были стычки между нашей группой иностранных корреспондентов в Аррасе и сотрудниками пресс-службы BEF, которые сочли простое упоминание в депеше о погоде над Фландрией равносильным государственной измене. В одном памятном случае мое пребывание под палящим солнцем вызвало гнев дежурного цензора BEF, полковника запаса с пучками волос на скулах, которые, казалось, были смазаны маслом axel grease. Медная табличка с именем на его столе гласила: М. Р. Протеро, исполняющий обязанности главного цензора. “Ты шпионишь в чью-то пользу, Филби”, - раздраженно заявил он, зачеркивая оскорбительную фразу толстым черным маркером. Челюсти полковника запаса задрожали, когда он выдохнул на свою драгоценную цензорскую печать и проштамповал то, что осталось от моей депеши, чтобы ее можно было отправить из сарая телеграфиста "Ниссен" на крыше отеля "Коммерс". “Под палящим солнцем в самом деле!” Полковник Протеро кипел от злости. “Именно это должны знать пилоты гуннских люфтваффе, чтобы атаковать наши позиции во Фландрии”.

“Пилоты люфтваффе Хана в данный момент довольно заняты бомбардировками Варшавы, которая находится примерно в тысяче миль отсюда”, - заметил я.

У этого конкретного полковника запаса был склад ума маленькой собачки, которая вцепляется зубами в манжету ваших брюк. “Вы работаете на кого-то помимо "Таймс", Филби”, - настаивал он. “Будьте уверены, я докопаюсь до сути. Кто нанял вас для предоставления информации о погоде?”

“Правда”, - сказал я. “”Под палящим солнцем" на самом деле является кодовой фразой для обозначения "У BEF заканчивается растительное масло для загара Daggett и Ramsdell Herbal".

“Ваше легкомысленное отношение к серьезному делу было замечено против вас”, - заявил полковник Протеро. “Предоставление гуннам информации о погоде, которую они могут получить, просто подписавшись на The Times, должно рассматриваться как предательство короля и страны”.

Я пересказываю этот эпизод, мистер Дикин, чтобы вы поняли, с чем столкнулись военные репортеры— пользуясь именем моего святого отца — во время освещения боевых действий во Фландрии. Кульминационным моментом нашего пребывания в Hotel du Commerce была организация лотереи, в которой решалось, закончится ли Фальшивая война со стоном или с треском. Мы разместили в отеле всех тридцать семь журналистов, а также разношерстную компанию из начальства, метрдотелей, руководителей ресторанов, таксистов, портье и телеграфистов, которые выиграли в лотерею по три фунта с человека.

Парни, которые поставили свои деньги на взрыв, и я в том числе, выиграли.

10 мая, в пятницу, если мне не изменяет память, началась перестрелка: немецкие танковые дивизии прорвались через Арденнские леса, чтобы полностью обойти Линию Мажино и атаковать Бельгию и Францию с непредвиденного направления. В Лондоне премьер-министру Чемберлену, который, как известно, размахивал зонтиком, обещая “мир в наше время” после Мюнхенской конференции с герром Гитлером, хватило здравого смысла подать в отставку. У короля Георга VI хватило здравого смысла заменить его бывшим первым лордом Адмиралтейства Уинстоном Черчиллем. У меня хватило здравого смысла покинуть Отель дю Коммерс на один прыжок раньше вторгшихся бошей, которые в короткие сроки прорвали фронт BEF и направились к Ла-Маншу, фактически разделив армии союзников надвое. Это было, как все теперь понимают, началом ужасного разгрома, которое должно быть расценено как единственное худшее поражение британского оружия в истории. Мы, военные репортеры, бежали из Арраса в муниципальном омнибусе, реквизированном представителями прессы генерального штаба, которые сочли своим долгом лично сопровождать нас. Следующие дни прошли как в тумане, состоящем в равной степени из пыли, поднимающейся над дорогами Северной Франции, и паники, исходящей от орд мирных жителей, спасающихся бегством, многие на полуразвалившихся велосипедах, другие тащили фермерские тележки, доверху нагруженные их мирским имуществом. Мы проезжали через заброшенные деревни, кишащие обезумевшими собаками, брошенными своими хозяевами — они были привязаны к заборам, и за многие мили было слышно, как они воют от голода. Наши лучшие парни усмиряли их, одна пуля на собаку. Мы мчались по загородным мостам, пока армейские инженеры прикрепляли к сваям взрывчатку. Каким-то образом мы добрались до Амьена только для того, чтобы быть поднятыми с постели перед рассветом, чтобы бежать в Булонь. В этом городе царил бедлам. Солдаты из дюжины стран расположились бивуаками на улицах, беженцы верхом на лошадях, велосипедах или пешком запрудили дороги, ведущие из сельской местности. Местная полиция патрулировала всю ночь, чтобы предотвратить разграбление заброшенных домов. Время от времени по городу разносились ружейные залпы, порождая слухи о высадке немецких десантников на футбольных полях, прилегающих к школам. Поскольку телеграфные линии с Англией были отключены, я даже не смог отправить депешу с описанием сцен, свидетелем которых я был, не то чтобы они прошли мимо цензуры, особенно если бы я упомянул погоду.

Поскольку мы не могли работать, некоторые из нас взяли напрокат лимузин отеля и отправились поиграть в гольф на знаменитых полях для гольфа в Ле-Туке. По пути нас подстерег П. Г. Вудхаус, у которого был коттедж неподалеку. Обрадованный тем, что оказался в компании англичан, Пелхэм угостил нас напитками в местном кафе. Он сказал нам, что он и его жена считали немцев цивилизованными парнями, несмотря на пропаганду обратного, и не собирались присоединяться к массовому исходу. К счастью для нас, мы остановились выпить, потому что вскоре распространился слух, что танки Гудериана достигли передней девятки соединений. Услышав это, мы тут же отказались от всякой мысли о гольфе и отправились в Кале (полагая, как язвительно заметила Марта Геллхорн из Collier's Weekly, что сможем вернуть лимузин отеля после войны). Дело в том, что я пожалел, что не поехал в Туке — представьте себе сенсацию, если бы я обнаружил, что немецкие командиры начали войну с клюшками для гольфа в своих танках и приостановили блицкриг, чтобы сыграть еще один раунд.

В Кале я разговорился с несколькими младшими офицерами из одного из этих элитных подразделений, кажется, "Стрелков королевы Виктории". Они вели разведку в поисках зданий для обороны в районе порта. Им сказали, что Черчилль отдал приказ удерживать Кале насмерть и они были готовы выполнить это, за исключением того, что они не знали, где находится их генерал, они не были уверены, кто командует и когда будет выгружена их тяжелая техника. Полагаю, именно тогда я понял, что вся эта заваруха — линия Мажино, Фландрия, штаб-квартира ВВС в Аррасе, Амьен, Булонь, Кале, пляжи Дюнкерка на побережье — была колоссальной лажей. Гитлер годами тренировал свои "Штуки" и танки, в то время как мы размахивали зонтиками. Если в этой истории и есть положительный момент, так это то, что нам, похоже, удается эвакуировать десятки тысяч наших мальчиков с пляжей Дюнкерка, хотя, как отметил Черчилль, войны не выигрываются отступлением.

Мне выделили место на том, что выглядит как одно из последних рыбацких судов, вышедших из гавани Кале — я печатаю это на своем надежном портативном устройстве Underwood на тесном камбузе, где, на самом деле, воняет дизельным топливом. Французский капитан планирует отчалить сегодня вечером с отливом и надеется добраться до Дувра до рассвета, чтобы избежать встречи с пилотами люфтваффе, преследующими пикантные цели в ла-манше. Трудно поверить, что завтра утром я буду в Англии, а завтра вечером, если повезет, в Лондоне. По правде говоря, я чувствую себя чертовски виноватым, спасая свою шкуру и оставив винтовки королевы Виктории охранять гавань. Но мое чувство вины не помешало мне согласиться на койку, когда ее предложили. Как ни странно, полковник запаса М. Р. Протеро, тот самый, который обвинил меня в предательстве короля и страны, описывая погоду над Фландрией, является моим попутчиком. “Ты выглядишь знакомо”, - сказал он, увидев, как я спускаюсь по трапу на камбуз, мой шлем с надписью "Военный репортер" прикреплен к аптечке за моей спиной и лязгает о нее. Полковнику Протеро, казалось, было трудно сфокусировать на мне взгляд. В его глазах был отсутствующий взгляд, который я так часто видел у контуженных солдат в Испании.

- Филби из “Таймс", ” сказал я, протягивая лапу. Он не пожал ее. Я даже не уверен, что он заметил этот жест.

Спустя долгое время, в течение которого он грыз внутреннюю сторону щеки, он спросил: “Мы встречались?”

- Да, во Фландрии.

“ О боже, Фландрия. Это было в Первую Великую войну или в эту?

- Думаю, вот этот.

“Я надеюсь, вы меня выслушаете — я помню события достаточно хорошо, но часто не уверен, в каком порядке они происходили”.

“Каковы бы ни были новости с фронта, я полагаю, что дома в той же лодке не мало людей”, - сказал я.

“ А ты? Что ж, мизери действительно ценит компанию. Скоро мы отправляемся в Дувр. Я скорее думаю, что прибытие состоится после отъезда”.

Он не улыбнулся, и я поняла, что он не пытался шутить.


С уважением,

Г. А. Р. Филби

OceanofPDF.com


11 июня 1940 г., ЛОНДОН

Где мистер Филби обещает сохранять невозмутимое выражение лица для фотографии на Своем удостоверении личности

Выглядя не в своей тарелке, как это бывает у мужчин, когда они приходят на свидание с женщинами, которых они никогда прежде в глаза не видели, англичанин забрел во двор отеля "Сент-Эрмин" на Кэкстон-стрит, недалеко от вокзала Виктория, и неуверенно огляделся. Он увидел меня, сидящую в маленькой нише возле занавески, которая вела в коридор, ведущий в уборную, но ни на секунду не допустил возможности, что его свидание было со мной, хотя я была единственным человеком в поле зрения, если не считать его отражения в зеркале. Я был седовласым и пожилым, если не придавать этому особого значения. Он взглянул на свои наручные часы, пожал плечами и повернулся, чтобы уйти. В этот момент я сунул два пальца между губами и свистнул — очаровательному трюку, которому мой покойный брат Найджел научил меня, когда мне было двенадцать, и который с тех пор сослужил мне хорошую службу, останавливая наемные экипажи в дождливые дни. Х. А. Р. Филби обернулся в крайнем замешательстве. Я поманила его указательным пальцем. “ Пожалуйста, выпейте со мной чаю, - крикнула я через всю комнату. “ Я мисс Макси, ваша четырехчасовая. Я уже наливал вторую чашку чудесного зеленого чая из Китая, запасы которого Сент-Эрмин вряд ли пополнит, если европейская война перекинется на Азию, как я предполагал. - Вы принимаете сахар, мистер Филби?

Он устроился на сиденье лицом ко мне. - Я не п-помню.

“ Что ж, вы действительно доставляете удовольствие, мистер Филби. Я не могу вспомнить, когда в последний раз я так сбивала с толку представителя мужского пола нашего вида, что он забывал, добавлял ли он сахар в чай ”.

“ А-а-а, да. Два п-пожалуйста.

“ Хорошо. Оно вернулось к тебе.

“Я скорее ожидал...” Он позволил этой мысли проскользнуть сквозь пальцы.

“Дорогой мальчик, выкладывай, чего ты ожидал”.

- Я не совсем уверен, чего я ожидал.

Позвольте мне помочь вам в ваших расспросах. Вы не вчера родились. Когда ваш иностранный редактор в The Times, очень раздражительный мистер Дикин, предположил, что кто-то жаждет взять у вас интервью о военной работе, вы, должно быть, поняли, что Секретная разведывательная служба оценивает вас. Но ты ожидал кого-то помоложе.

То, что он не ответил, было достаточным ответом.

- Вы, конечно, ожидали увидеть джентльмена, - сказал я.

Мое зрение уже не то, что раньше, но я могла бы поклясться, что заметила румянец на его румяных щеках. “Я не знала, что дамы работают в … кто бы ни нанял вас, - сказал он.

“Кроме должностей секретаря”.

“ Ты пытаешься п-поставить меня на б-пятую точку. Должен признать, тебе это удается.

“В эти дни я с благодарностью принимаю любые маленькие успехи, которые встречаются на моем пути”.

Он отхлебнул чаю. “Я п-предполагаю, что вы высокопоставленный офицер — они вряд ли послали бы п-секретаршу проверять потенциального рекрута. Я на самом деле не продумывал это до конца, но, должно быть, предполагал, что выше определенного ранга это будет похоже на армейский офицерский корпус ”.

“Типы мужских туалетов. Джентльмены, которые писают в солидные писсуары Armitage Shanks, все время сосредоточившись на потолке, чтобы не мельком увидеть вилли за соседней дверью ”.

-Вполне.

“ Что ж, по крайней мере, мы преодолели барьер ваших предубеждений. Если ты собираешься прийти к нам работать, ты должен научиться смотреть на вещи непредвзято”.

- Должным образом принято к сведению, мисс Макси.

Обо мне думают как о человеке, который мало улыбается, но я подозреваю, что тогда я, возможно, нарушил это правило, усмехнувшись. Очевидно, я был главным в этом разговоре; он пошел туда, куда я его направил. “Твой отец, кажется, очень хочет, чтобы ты поступил на службу”, - заметил я.

- В данном случае, мисс Макси, вы лучше меня знакомы с желаниями моего отца.

- Он замолвил словечко, хотя, признаюсь по секрету, не он выдвигал вашу кандидатуру.

- Могу я спросить, кто выдвинул мою кандидатуру?

“Нет”.

“Аааа”.

На самом деле его кандидатуру выдвинул его старый приятель по "Тринити" Гай Берджесс, которого мы переманили из ФБР несколькими неделями ранее. В условиях бушующей на континенте войны и того, что SIS отчаянно расширяет свой штат, чтобы справиться с ней, мы регулярно просили новобранцев порекомендовать друзей или коллег, которые могли бы иметь квалификацию для того, что эвфемистически называлось военной работой. Первое имя на карточке, которую дал мне мистер Берджесс, было Гарольд Эдриан Рассел Филби. Его описывали как человека, говорящего на нескольких иностранных языках и знающего Европу как свои пять пальцев. Любопытное выражение лица. Я сам не знаком с ладонями ни одной из своих рук. Я случайно оказался в Святая святых Кэкстона на шестом этаже, представляя мистера Берджесса полковнику Мензису, который был назначен начальником SIS после смерти адмирала Синклера в 39-м, и мимоходом упомянул, что буду проверять мистера Гарольда Филби. “А, вы имеете в виду Кима”, - сказал полковник Мензис. “Я знаю его людей. Вестминстер. Кембридж. Тринити. Хорошего британского происхождения. Хотя отцовская семья — ха! Помнится, адмирал прозвал его Хадж — это что-то вроде характера, что ли?

Обычно считается, что свидетельство из Святая Святых равносильно тому, что одна нога стоит в дверях. Но, как и мой покойный шеф, адмирал Синклер, упокой господь его душу, я принадлежал к старой школе. Что означало, что мистер Филби все еще был другой ногой за дверью. По заведенному порядку я пропустил его кандидатуру мимо длинных носов наших кузенов из МИ-5, которые прислали мне протокол, настолько краткий, что я могу процитировать его полностью по памяти:

От: мистера Монтегю Смоллвуда, подразделение безопасности МИ-5

Кому: мисс Марджори Максс, подразделение МИ-6 по подбору персонала

Тема: Гарольд Адриан Рассел Филби, он же Ким

1. Против ничего не записано.

- Еще чаю, мистер Филби?

- Спасибо, нет, мисс Макси.

“ Хорошо. Давайте поговорим о Турции, как говорят янки. Мы знаем все о ваших кембриджских похождениях — о вашем членстве в пресловутом Социалистическом обществе, о вашей агитации за кандидатов-социалистов в Ромси-Тауне. Мы знаем о вашей поездке на автомобиле в Вену, чтобы помочь беженцам, спасающимся от нацистской Германии. Боже Милостивый, ты действительно проехал на мотоцикле от Англии до Вены?”

Он наклонился вперед. - Это был “Даймлер” с одним из их новых авиационных двигателей V—twelve...

“Не следует говорить человеку больше, чем он или она может воспринять, мистер Филби. Это еще кое-что, о чем вам следует помнить, если вы придете к нам работать ”.

- Я принимаю все это во внимание, мисс Макси.

“ Как я уже говорил, мы не держим на вас зла за ваши выходки. Мы придерживаемся широкого мнения, что у тех, кто не является революционерами в свои двадцать, нет сердца, а у тех, кто остается революционерами в свои тридцать, нет головы. Боже милостивый, если бы мы исключили наем сотрудников, у которых был роман с Марксом в их растраченной впустую юности, нам пришлось бы вести войну с Женским вспомогательным отрядом. Мы, конечно, знаем о вашей женитьбе на мисс Фридман. По-моему, довольно неплохое представление с вашей стороны. Еврейская девица в бедственном положении. Ты are все еще женат на ней, не так ли?

“ Действительно. Мы оба подумали, что будет б-лучше оставаться в браке, пока Гитлер угрожает Европе.

“Каковы ваши настоящие отношения, помимо того, что вы состоите в браке?”

- Прошу п-прощения?

“ Вы спите вместе? Вы совокупляетесь?

“ Вы обескураживающе прямолинейны, мисс Макси. Мы не спали вместе с тех пор, как я уехал освещать войну в Испании для ”Таймс"."

- Когда и где вы в последний раз видели мисс Фридман?

В Париже. Во время того, что газеты стали называть Фальшивой войной. Я освещал действия британских экспедиционных сил из Арраса. Литци - мисс Фридман — встретилась со мной за завтраком в La Coupole. Она пришла попробовать продать два маленьких уголька итальянского художника по имени Модильяни. Наша встреча прошла в высшей степени цивилизованно. Она появилась со своим любовником. Порядочный человек. Журналист, я так понимаю. Георг какой-то там.

“Хонигманн”.

-Что,прости?

- Его звали Георг Хонигманн.

“Аааа. Звучит примерно так. Они с Литци говорили друг с другом по-немецки”.

“Это тоже звучит примерно так. Он коммунист?”

“ У меня нет ни малейшего представления, мисс Макси. Хотя, зная Литци, который во многом коммунист, он вполне мог бы им быть”.

- Вы хотите сказать, что все ее любовники были коммунистами?

“ Я не предлагаю ничего подобного. Конечно, моя неспособность следить за любовницами моего бывшего любовника не станет черной меткой против меня ”.

- Вы коммунист, мистер Филби? - спросил я.

“Боже мой, нет”.

“ Это вопрос, который я обязан задать. Мы прочитали все статьи, опубликованные The Times от ее специального корреспондента в Испании. Очевидно, что вы не питали особых симпатий к республиканской стороне. В одной статье вы оправдывали националистическую бомбардировку доков Барселоны на том основании, что там разгружались советские припасы. В другом вы предположили, что республиканские мины, а не бомбы с зажигательной смесью националистов стали причиной разрушения города Герника”.

- Должен признаться, я польщен вашим вниманием к деталям моего досье.

- Пока вы были в Испании, у вас была другая связь.

“ Вы имеете в виду канадскую актрису Фрэнсис Добл. Мы спали вместе. Мы совокуплялись. На самом деле, часто.

“ Рад это слышать, мистер Филби. Мисс Добл коммунистка?

Мистер Филби беззвучно рассмеялся. “Фрэнсис находится справа от Франко, то есть она роялистка, которая с нетерпением ждет возвращения Альфонсо на трон, с которого он сбежал, когда в 1931 году была провозглашена Испанская республика”.

“Какие у вас сейчас отношения?”

“Мы занимаем отдельные двухместные кровати в отдельных номерах в разных отелях в разных городах в разных странах. Она решила переждать войну в П-Португалии. Половой акт любого рода, особенно сексуальный, в таких обстоятельствах затруднен”.

“Мне нравится ваша смелость, мистер Филби. Похоже, вы пережили Фальшивую войну, не говоря уже о последующей войне со стрельбой, в прекрасном настроении.

“ Только что разобрался. До сих пор не могу понять, почему французы протянули свою Линию Мажино вдоль границы с Германией, но остановились, когда достигли Бельгии, оставив северный фланг страны ужасно незащищенным ”.

“Они предполагали, что танки герра Гитлера не смогут преодолеть Арденнский лес”, - сказал я.

“ Французы поняли это ужасно неправильно, не так ли? Н - но все это уже история.

“ "Прошлое - это пролог", - сказал я. “ Извините, но у меня нет привычки цитировать Шекспира. На днях видел Джона Гилгуда в "Буре". Эта фраза засела у меня в голове.”

“Действительно, то, что п-прошло, скорее всего, является п-прологом”.

“Я полагаю, что это, должно быть, показалось концом света кому-то вроде вас, кто был свидетелем разгрома”.

“Это был конец света, который мы знали”, - сказал он. Кажется, я помню, как он смотрел в сторону, его взгляд был сосредоточен на горьких воспоминаниях. “В отелях постояльцы перестали оставлять обувь за дверями своих номеров, чтобы ее чистили, пока они спят - никто не знал, будут ли гости, или обувь, или чистильщики обуви все еще в городе утром”.

“ Между Австрией, Испанией и Францией вы повидали немало насилия, мистер Филби. Он кивнул в знак мрачного согласия. Я сменил тон разговора на: “У тебя хватит духу на большее?”

- Я ненавижу насилие, мисс Макси.

“ Это заявление. Это не ответ на мой вопрос.

- Я не способен кого-либо убить, если ты к этому клонишь.

“Никто не ожидал, что ты убьешь кого-то голыми руками. Но могли бы вы предать агента пыткам и почти верной смерти ради достижения конкретных целей?”

- Вы спрашиваете меня, оправдывает ли цель средства.

- Я такой и есть.

- Да, в определенных ситуациях определенные цели оправдывают определенные средства.

“ Хорошо сказано, мистер Филби. Добро пожаловать во вторую по древности профессию в мире.

“Аааа. Мне нужно будет опубликовать уведомление в ”Таймс ".

Я позабочусь об этой детали за вас. Считайте, что вы в отпуске по уходу за садом. Явитесь в Кэкстон-Хаус между зданиями Бродвея и этим отелем в понедельник в семь. За стойкой у двери будут двое охранников. Они будут ожидать вас. Покажите им свой паспорт, распишитесь в их бухгалтерской книге. Они отправят вас в комнату, где вас сфотографируют для удостоверения личности. Постарайтесь сохранять невозмутимое выражение лица перед фотографом. Я съеживаюсь, когда вижу, как коллеги улыбаются мне с удостоверений личности ”.

“ Я не допущу этой ошибки, мисс Макси. ” Он откашлялся. — Мне неприятно поднимать банальный вопрос о зарплате...

Я позволил себе прервать его. “ Материальные вопросы редко бывают банальными. Ваша зарплата будет составлять пятьдесят фунтов в месяц, о которых вы не обязаны сообщать в Налоговую инспекцию.

- Можете ли вы дать мне представление о том, что я буду делать, когда поднимусь на борт?

“ Думаю, вы присоединитесь к своему другу мистеру Берджессу, который совсем недавно перешел к нам из ФО. Его назначили в отдел D. "Д" означает Разрушение. Он возьмет вас под свое крыло, покажет вам мужскую комнату, покажет, где можно взять запасную бумагу для печати и угли. Вы двое присоединитесь к команде полковника Гранда — они набирают несколько серьезных талантов, в том числе мистера Хью Тревор-Роупера, мистера Малкольма Маггериджа, мистера Грэма Грина. Вы все проведете мозговой штурм по поводу того, как мы могли бы саботировать немецкие железнодорожные линии. Мы ищем слабые места в немецкой системе снабжения, которые могут быть атакованы партизанами с воздуха или с земли. Железнодорожные мосты. Ключевые развязки. Сортировочные станции. Что-то в этом роде. В то же время вы будете изучать профессиональные приемы — простые шифры, методы секретного письма ...”

“Искусство затеряться в толпе даже в ее отсутствие”.

“Я впечатлен, мистер Филби. Я вижу, у вас природный талант к разведывательной работе. В дальнейшем, когда вы освоитесь, я не сомневаюсь, что с вашим знанием Пиренейского полуострова вы прекрасно впишетесь в контрразведку.

Я заметил официанта у входа во внутренний дворик и сделал знак, чтобы он добавил чай к нашему счету. Филби беспокойно заерзал на стуле. - Могу я задать последний вопрос, мисс Макси?

- Пожалуйста, сделай это.

“ Есть ли какое-нибудь руководство, которое я мог бы прочесть? Что-нибудь вроде того, как стать шпионом Секретной разведывательной службы?

“Дорогой мальчик, возьми " Эшендена" Сомерсета Моэма. Он расскажет вам все, что вам нужно знать, и еще кое-что ”.

OceanofPDF.com


12 ДЕКАБРЯ 1940 г., ЛОНДОН

Где мистер Берджесс выпускает Кота из мешка в Служебной записке


Старый козел Ким,

Чертовски чудесно быть сотрудником Секретной разведывательной службы Его Величества. Толпе задирок не требуется много времени, чтобы догадаться, что у человека есть тайная жизнь. Когда они спрашивают, что я подразумеваю под военной работой, я понимающе улыбаюсь. Я самый маленький, более общительный с парнями, у которых есть допуск к секретной работе. Я бормочу что-то о Кэкстон-Хаусе, и если у них есть хоть малейшее представление, что бы это могло быть, я включаю в разговор раздел D, хотя я никогда не говорю, что D означает Разрушение. В конце концов, я поклялся хранить тайну. У меня в голове не укладывается, как тебе удалось сохранить невозмутимое выражение лица, когда тебя сфотографировали для удостоверения личности. Мне было трудно сдержать усмешку, хотя двое или трое из моих самых близких друзей заметили блеск в моих глазах. Господи, как волнующе не иметь возможности поговорить о том, чем ты зарабатываешь на жизнь! Если говорить откровенно, шпионаж - это афродизиак. (Лучше держи это в секрете, пока мисс Макси не завалили кандидатами.) Вдобавок ко всему, мы помогаем выиграть эту кровавую войну, ты и я, Ким. Когда я трахнулся с одним из взломщиков кодов в Блетчли-парке и он проговорился о дате немецкого вторжения в Советскую Россию, я подумал, что действительно вношу свой вклад, как и ты, когда уезжал в Вену.

Ты скажешь нашему общему другу на скамейке в парке, что это я получил дату от взломщика кодов, когда будешь передавать ее?

Послушай, Ким, не забудь сжечь эту записку немедленно, как только прочтешь ее.


Парень

OceanofPDF.com


13 января 1941 ГОДА, ЛОНДОН

Где советский резидент Горский Доказывает, Что он Все - таки шпион

Мои товарищи по резидентуре Советского посольства не могли припомнить более холодной зимы. Некоторые шутили по поводу того, что их направили на восток, в Сибирь, а не на запад, в Великобританию. Из-за ледяной погоды, охватившей Лондон, замерз пруд для купания джентльменов на Хайгейтской стороне Хэмпстед-Хит. Молодые люди в спортивных костюмах и их подружки в шерстяных леггинсах и расклешенных юбках до бедер проводили воскресный день, катаясь на коньках. - А в России они катаются на коньках? - Спросил Сонни. Он сидел на траве, прислонившись спиной к старому дубу, в пальто с поднятым воротником, застегнутом на все пуговицы до шарфа на шее, шляпа покоилась на колене, голова была повернута к арктическому солнцу.

“Так и есть”, - сказала я, опускаясь на землю рядом с ним, прислонившись спиной к тому же дереву. Я наклонился к нему и прикурил сигарету от уголька той, что была у него во рту. На мгновение наши лица оказались совсем близко. Я почувствовал алкоголь в его дыхании. “У нас есть парк имени покойного Максима Горького”, - сказал я. “Москвичи катаются на коньках, когда пруд в парке замерзает. Ночью некоторые держат горящие факелы. Полиция зажигает костры в мусорных баках на краю пруда, чтобы конькобежцы могли согреть руки. Старые бабушки разносят горячее вино из термосов. Тебе бы понравилось”.

- Вино? - спросил я.

“Место происшествия”.

“Надеюсь, я никогда этого не увижу”, - сказал Сонни. “Это означало бы, что мое прикрытие раскрыто, и я бы сбежал”.

- До этого не дойдет, если мы все будем осторожны, - сказал я.

Сонни отхлебнул из фляжки. Вытерев мундштук о ладонь, он предложил мне выпить. Я понюхала его, прежде чем оттолкнуть его руку. - Пахнет настоящим виски, - заметила я.

“ Это виски, ” подтвердил он. “ Хорошая штука. Б-скрепленный. Выдерживаются в деревянных бочонках в течение десяти лет, как указано на этикетке.

“Где вы ее берете? В советском посольстве у нас есть только русская водка”.

- Государственная тайна, - сказал он с невеселым смешком.

“Вам следует быть осторожнее с употреблением алкоголя”, - сказал я.

“ Я говорил тебе в прошлый раз, когда ты поднимал эту тему, что мне нужен мой рацион. Успокаивает нервы. Каждый в Кэкстон-Хаусе прячет б-бутылку в б-нижнем ящике своего стола. Никто не замечает, что от тебя пахнет виски, потому что у них самих изо рта пахнет виски. Я думаю, они бы заметили, если бы я не пил”.

“Виски на черном рынке дорогое. Наверняка вам трудно сводить концы с концами, если вы пропиваете большую часть своей зарплаты”.

“Мой святой отец, который на время обосновался в Великобритании, несмотря на непрекращающийся дождь, из-за которого у него подагра, время от времени подкладывает мне сотню фунтов”.

“Могу я предложить вам перейти на водку? Она дешевле. И ее нельзя обнаружить в вашем дыхании”.

“ Вы проявляете личный интерес к своим агентам. Не могли бы вы предложить диету, которая помогла бы мне немного избавиться от внутренней трубки на талии? Повернувшись ко мне, Сонни смущенно ухмыльнулся. “Не поймите меня неправильно, я действительно ценю вашу заботу, не говоря уже о вашем профессионализме. Скажите мне кое-что, Анатолий, вас действительно зовут Горски? Гай Берджесс предположил, что это псевдоним.

“Государственная тайна”, - сказал я. “Но я поделюсь ею с вами. Горский был фамилией моего деда, но не моего отца и не моя. При царях второго сына всегда призывали в армию, поэтому семьи, в которых был второй сын, отдавали его на откуп семье без сыновей, и имя было изменено. Вот так дедушка Горский избежал военной службы при царе Александре Третьем”.

Лезвие одного из фигуристов пробило тонкий лед, и его левая нога погрузилась в воду по щиколотку, вызвав взрыв смеха у других фигуристов. В голых ветвях над нашими головами каркали галки, словно в насмешку. Я изучал Сонни, пока он делал очередной глоток виски. В двадцать девять лет у него была прекрасная фигура — худощавый, несмотря на то, что он утверждал, что у него на талии есть внутренняя трубка, загорелый даже зимой, с багровым следом военного ранения на лбу сразу над солнцезащитными очками. “Что ты читаешь?” Спросила я, кивая на книгу у него на коленях.

“”Гнездо благородных" Тургенева в переводе Гарнетта", - сказал он.

“Я знаю его Мнение и детей. Вы не говорите по-русски, не так ли? Тебе следует выучить. Это богатый язык. "Отцы и дети" означает Отцы и сыновья. В этом романе Тургенев изобрел термин "нигилизм". Я не могу понять, как человек, который ни во что не верит, может смотреть на себя в зеркало, когда бреется. Я понимаю фашиста лучше, чем нигилиста, — по крайней мере, фашист во чтоверит”..............

- Мне сказали, что ты п-вернулся в Москву.

“ Тот, кто тебе это сказал, должен был следить за своим языком. Я навещал семью.

- Не знал, что у тебя он есть.

“Ты многого не знаешь. Так будет лучше. Разделение на части”.

- Когда вы были в Москве, вы видели Отто?

“ Нет. Наши пути не пересекались.

“ Что случилось с Отто? Почему его внезапно отозвали в Москву?

- С Отто ничего не случилось. Я слышал, что его повысили до капитана и отправили во Второе Главное управление. Это то, о чем мечтаютрезиденты. Кто-то упомянул, что он жил в деревне под Москвой и ездил на работу.

- Значит, он в добром здравии?

Я кивнул. - Почему бы ему не быть в добром здравии?

- Мне нравился Отто.

“ Ты ему понравилась. ” Я прочистила горло. - Что у тебя есть для меня сегодня?

“ Думаю, что-то очень важное. Дата немецкого вторжения в Советскую Россию. Оно назначено на рассвет двадцать второго июня.

Я всегда старался не реагировать, когда опрашивал агентов. Но, боюсь, в этом случае с моих губ сорвался свист. “Двадцать второго июня! Это невероятный самородок. Откуда ты это знаешь?”

“ Гай Берджесс узнал это от парня, который работает со взломщиками кодов в Блетчли-парке. Они читают сверхсекретный трафик Ultra в Германии”.

“Обязательно передайте нашу признательность мистеру Берджессу. Это будет зашифровано и отправлено в Москву до конца дня. Я ожидаю, что это будет немедленно доведено до сведения товарища Сталина”.

“ Это еще не все. Они разослали руководителям отделов Кэкстон-Хауса меморандум "только для посторонних". Мой позволил мне взглянуть на него. Это подтвердило июньскую дату, которую мне передал этот Парень. В нем упоминался боевой порядок Германии: 4,5 миллиона военнослужащих из нескольких держав Оси, 600 000 моторизованных транспортных средств и 750 000 лошадей сосредоточены вдоль 2900-километрового фронта вторжения”.

“ Там перечислены дивизии поименно? Сказано ли, какие из них были бронетанковыми?

“ Боюсь, что так оно и было, но мне пришлось приложить все усилия, чтобы запомнить цифры, которые я вам дал, без названий подразделений. Я действительно помню дивизию ”Дас Рейх", если это тебе поможет.

- Если бы у вас была камера Minox, которую я вам предложил, вы, возможно, смогли бы сфотографировать страницу.

“Я категорически отказываюсь приносить в Кэкстон-Хаус шпионскую камеру. Я не буду рисковать. Я не собираюсь заканчивать тем, что буду наблюдать за фигуристами в Парке Горького. Послушайте, сотрудники службы безопасности проводят выборочный личный досмотр п-людей, входящих и выходящих. На днях они обнаружили, что один из аналитиков аэрофотосъемки держал в руках свернутый журнал о лагере нудистов, те самые, где гениталии нанесены аэрографом. Полковники, которые руководят Секретной разведывательной службой Его Величества, довольно пуритане, и их отношение к делу отфильтровывается — журнал "Нудист" был упакован в пакет для сжигания, а беднягу отправили в подразделение фоторазведки в Исландии, как я слышал ”.

“С названиями подразделений или без них, это жизненно важная информация. Вы и ваши друзья испытаете удовлетворение, узнав, что вносите свой вклад в разгром гитлеризма в Европе”.

“Потерпит ли Гитлер поражение в Европе? Переживет ли Советский Союз немецкий блицкриг, или Россия будет разгромлена так же, как были разгромлены Бельгия, Франция и Голландия?”

Я не мог поверить, что он задает этот вопрос. “Ким, Ким, мы сделаем больше, чем просто выживем. Мы соберем наши силы — будут произведены массы танков и самолетов, орды солдат будут подготовлены к битве за Уральскими горами. Мы нанесем сокрушительный удар, который отбросит нацистских захватчиков обратно к Берлину. Мы схватим Гитлера и проведем его в цепях по Красной площади”.

“Как сказала бы моя дорогая мама, из твоих уст в Божье ухо”.

Я был несколько озадачен. “Я не верю в Бога”, - отрезал я. “Я верю в Красную Армию. Я верю в Сталина”.

“У меня есть еще один самородок”, - сказал он. “Помнишь того американца, о котором я тебе рассказывал? Тот, кого ОСС послало поучиться у нас основам?

- Энглтон?

“ Это тот самый. Джим Энглтон. Вообще-то, довольно обаятельный парень. Но, надо отдать ему должное, не вчера родился. Быстро учится. Я бы не удивился, если бы увидел, что он руководит их OSS через двадцать лет. Мы стали приятелями. У нас вошло в привычку забираться на крышу, чтобы наблюдать, как немецкие бомбардировщики B-bombers атакуют Лондон. Это адское зрелище. Наши гигантские прожекторные лучи пересекают ночное небо. Время от времени один из них прикрепляет немецкую моль к нижней стороне облака. Затем наш "ай-ай-ай" приступает к работе. Небольшие взрывы, каждый из которых горит с силой спичечной головки, проходят свой путь вверх по балке, пока один не разорвется непосредственно под фюзеляжем. Крыло отваливается, мотылек неуклюже переваливается на бок и выскальзывает из поля зрения прожектора. Мне не нравятся гунны, но все равно я не мог не представить себе отчаявшихся людей, пробивающихся к люкам, чтобы спастись от корпуса, падающего мертвым грузом, как подстреленная птица ”.

- Ваши симпатии неуместны.

“ Вполне. Любопытно, что именно это сказал Энглтон. Мы с ним разговорились о войне. Я сказал ему, что, по моему мнению, она продлится десять лет. Он сказал, что ни за что. Он сказал, что это закончится через сорок четыре, самое позднее через сорок пять. Я спросил, почему он так думает. Когда он не ответил, я понял, что он не собирается мне ничего рассказывать, если только не будет уверен, что я уже это знаю, поэтому я рискнул — спросил его, не о том ли новом атомном устройстве d. ”

- Что он сказал? - спросил я.

Энглтон пристально посмотрел на меня. ‘ Откуда вы об этом знаете? ’ требовательно спросил он. Я сказал ему, что в моем отделе общеизвестно, что наши ученые были прикомандированы к американцам, чтобы помочь им создать атомную бомбу.

“И?” Я настаивал.

Сонни пожал плечами. “Энглтон, казалось, был удивлен, обнаружив, что я причастен к этой информации. Он сказал, что немцы тоже работают над таким. Он сказал что-то о гонке за использованием урана-235 для запуска цепной реакции. Он сказал, что американцы занимаются этим делом и доберутся туда первыми. Он сказал, что у них уже есть люди, определяющие цели. Он сказал, что война закончится на следующий день после того, как будет сброшена первая бомба. Он сказал, что атомная бомба заставит Джо Сталина передумать о завоевании Италии и Франции после окончания европейской войны”.

“ Он действительно сказал, что бомба заставит Джо Сталина передумать? Через мгновение я пробормотал: “Это должно убедить сомневающихся ...”

- Какие сомневающиеся?

Я заговорил не в свою очередь. Когда я не ответил, Сонни повторил вопрос. “О каких сомневающихся мы говорим?”

“В Москве очень мало товарищей, которые думают, что вы слишком хороши, чтобы быть правдой. Их беспокоит, являетесь ли вы искренним коммунистом и верным агентом Центра. Ты, Ким? Верен Москве, Сталину, коммунизму?”

“Это последнее, что я ожидал услышать от тебя, Анатолий. Не после того риска, на который я пошел. Только не после всей той информации, которую я передал Отто, а теперь и тебе.

“Что заставило вас стать коммунистом?”

“Я читал Маркса. Любое чтение Маркса ведет к социализму. Социализм - это половина успеха. Я обратился к коммунизму, потому что это был полный боров. Это вооружило меня для борьбы с неравенством, которое всегда вызывало у меня отвращение”.

“Прости, что мы пошли по этому пути. Я не сомневаюсь в твоей преданности. Другие...”

Сонни был явно раздосадован. “Я никому ничего не должен доказывать”, - заявил он. Он рассмеялся про себя. - Кроме моего святого отца, конечно.

Я тоже рассмеялся. “ Святой Джон Филби. Конечно.

К нам подошел молодой человек в выцветшем желтом спортивном пальто. В одной руке он держал за лезвие скейт, а в другой - незажженную сигарету. - Не затруднит ли кого-нибудь из вас, джентльмены, прикурить?

“ А что случилось с другим коньком? - Спросил Сонни.

- У меня только один скейт, - сказал он. Он переводил взгляд с одного на другого. Мы с Сонни оба курили. - Совпадение?

“У меня была только одна спичка”, - сказал я.

“ Прошу прощения? Вы, джентльмены, отказываетесь дать парню прикурить?

- Так и есть, - сказал я.

“Ну, не для того, чтобы переедать с пудингом, а чтобы трахнуть вас обоих”, - сказал молодой человек. Он ушел, качая головой. Я видел, как он наклонился к зажженной спичке, которую держал конькобежец, стоявший на суше.

“ Зачем ты это сделал? - Спросил Сонни.

“Он работает на меня”, - сказал я. “Он держал в руках один скейт, а не два, чтобы сообщить мне, что он не заметил никого подозрительного у пруда. Он говорил мне, что путь свободен.

“Б-черт возьми!” Сказал Сонни. “Ты действительно шпион, Анатолий!”

- Ты что, думал, это была игра?

“ Игра. Да, полагаю, что играла.

OceanofPDF.com


14 ИЮЛЯ 1941 года в МОСКВЕ

Где бывший младший лейтенант, а ныне старший лейтенант Ю. Модинская посещает Ближайшую Дачу

Итак, это я, Елена Модинская, аналитик разведки, которая брала интервью у лондонского резидента Теодора Степановича Малого за несколько минут до его казни. Это было в 1938 году. Я не забыл тот эпизод. Для меня это как будто произошло вчера. В то время мне было поручено дело англичанина № 5581, и с тех пор я работаю над ним под руководством моего начальника отдела пятого отдела второго главного управления, в то время старшего лейтенанта (ныне капитана) Гусакова. Я сама в прошлом году получила звание старшего лейтенанта, что сделало меня самой высокопоставленной женщиной во втором главном управлении. Моя бабушка по материнской линии, которая была одной из первых женщин-комиссаров в славной Красной Армии во времена революции, гордилась бы мной, если бы она была еще жива.

Если позволяет погода, я обычно хожу пешком из квартиры, которую делю с отцом в коммунальной квартире недалеко от станции метро "Маяковская", с ее замечательной мозаикой в виде рыбьих глаз на потолке, по улице Горького в свой кабинет в тюрьме на Лубянке. Если идет снег или особенно холодно, скажем, минус десять или ниже, я езжу на метро. Очень редко я и несколько подруг разорялись на такси до универмага ГУМ или Московского государственного цирка на Цветном бульваре (который был разбомблен подлыми немцами в день открытия войны, месяц назад, хотя наши товарищи по цирку никогда не пропускали ни одного представления). Но этот вечер ознаменовался первым разом в моей жизни, когда я оказался в лимузине "Зил". Двое сотрудников службы безопасности Лубянки, сидевшие впереди, были, как говорится, верхушкой торта. Я находился сзади между капитаном Гусаковым и его непосредственным начальником, начальником пятого отдела второго главного управления старшим полковником П. Судоплатовым. Я знаю, в это трудно поверить, но, помимо того факта, что мы направлялись на запад по Московскому шоссе, никто из нас понятия не имел, куда мы направляемся, пока мы не услышали, как один из сотрудников службы безопасности упомянул Ближайшую Дачу. “Ближняя дача в Кунцево - это место, где товарищ Сталин проводит выходные”, - прошептал мне на ухо капитан Гусаков. “Что бы вы ни делали, ” сказал мне старший полковник Судоплатов, - не поддавайтесь нервозности, если окажетесь в присутствии товарища Сталина. Известно, что нервные люди заставляют его нервничать, поскольку он опасается, что им есть из-за чего нервничать. Вероятно, там будет глава нашего НКВД товарищ Берия вместе с несколькими членами Политбюро. Игнорируйте всех, кроме товарища Сталина. Посмотри ему в глаза, поговори с ним напрямую, изложи свое дело точно так же, как ты изложил его нам на Лубянке”.

Примерно через десять-двенадцать минут после последнего из новых кирпичных жилых домов, возвышающихся на фермерских полях вокруг Москвы, "Зил" свернул на дорогу без опознавательных знаков, которая сразу же нырнула в густой лес белых сосен. За первым поворотом мы подъехали к караульному помещению, охраняемому пограничными войсками НКВД, вооруженными автоматическим оружием. Водитель опустил стекло и обменялся несколькими словами с офицером, который сверился с таблицей и махнул нам, чтобы мы проезжали. Мы миновали сетчатый забор с двойным периметром, и мне показалось, что я услышал лай собак, патрулирующих между двумя заборами. Мы миновали две идеально круглые поляны в лесу, на каждой из которых стояла батарея зенитных орудий. Солдаты, обслуживавшие их, сняли рубашки и бездельничали на мешках с песком вокруг орудий. Через несколько мгновений мы добрались до овальной подъездной дорожки и остановились перед одноэтажной дачей, выкрашенной в зеленый цвет, с распахнутыми некрашеными деревянными окнами, словно для того, чтобы проветрить комнаты. Постельное белье и подушки были разбросаны по нескольким подоконникам. Можете смеяться, не важно, но мое сердце забилось быстрее при мысли, что я смотрю на простыни, на которых спал товарищ Сталин. Капитан охраны открыл заднюю дверцу "Зила" и провел нас троих на дачу через ряд больших полупустых комнат, в центре каждой из которых стояла огромная русская керамическая печь. Стены во всех комнатах были из некрашеного дерева. Ради товарища Сталина я был рад это видеть, поскольку известно, что пары древесины улучшают качество воздуха, которым мы дышим. Мы подошли к двойной двери в конце узкого коридора, которая вела в конференц-зал. В нем стоял большой и толстый прямоугольный стол, уставленный бутылками минеральной воды "Боржоми" и простыми кухонными стаканами. Товарищ Берия, невысокий мужчина в кителе НКВД и с моноклем в одном глазу, председательствовал в дальнем конце зала. Он указал нам на три свободных места напротив него. Несколько важных на вид товарищей сидели по бокам стола. Единственным, кого я узнал, был украинец Н. Хрущев, фотография которого появлялась в "Правде" каждый раз, когда городские власти открывали новую станцию метро.

В стене позади товарища Берии открылась маленькая дверца, которую я даже не заметил, и появился мужчина. Он тяжело опустился в кресло слева от товарища Берии. Потребовалось мгновение, прежде чем до меня дошло, кто был последним прибывшим. Это был, конечно, сам товарищ Сталин, хотя он совсем не был похож на того Сталина на фотографиях или картинах, которые висели в каждом кабинете на Лубянке. Он был одет в военную гимнастерку, которая не скрывала живота, натянутого на золотые пуговицы форменного кителя. Лицо у него было рябое, словно от оспы, кожа цвета воска. Его левая рука, частично искалеченная в результате революционной деятельности до 1917 года (так обычно считалось), безвольно свисала из плечевой впадины, левая рука была засунута в карман гимнастерки. Его знаменитые усы стали пепельно-серыми. Его плечи поникли от беспокойства, и я мог только представить, в каком напряжении он находился, сталкиваясь с варварским немецким вторжением на нашу родину, когда от каждого решения зависели десятки тысяч жизней. (Ежечасные сводки по радио говорили о том, что наши мужественные солдаты отстаивают свои позиции на Западном фронте, даже отбрасывая захватчиков на нескольких участках, но вытянувшиеся лица на Лубянке, где наши товарищи были информированы лучше, чем широкая общественность, рассказывали более мрачную историю. Поговаривали даже об эвакуации столицы из Москвы в город дальше на восток, но я не мог поверить, что до этого дойдет.)

Товарищ Сталин нетерпеливо кивнул товарищу Берии, который сказал: “Старший полковник Судоплатов, вы поставили свои инициалы, капитан Гусаков, вы подписали заключения старшего лейтенанта Модинской относительно англичанина, который был впервые завербован НКВД в 1934 году. Товарищ Сталин лично заинтересован в этом деле и хочет услышать выводы старшего лейтенанта Модинской из первых уст, как говорят крестьяне”.

Старший полковник Судоплатов ткнул меня локтем в ребра. Я поднялся на ноги и посмотрел товарищу Сталину в глаза. “Уважаемый Иосиф Виссарионович”, - начал я. (Я читал статью в ", в которой сообщалось, что соратники товарища Сталина должны были обращаться к нему с этим более коллегиальным титулом. Я подумал, что произведу хорошее впечатление, если сделаю это без приглашения.) “Англичанин, безусловно, является агентом британской секретной разведывательной службы, частью дьявольского плана по проникновению в Московский центр и скармливанию нам дезинформации, искажающей наше мировоззрение и препятствующей нашей способности бороться с врагами советского государства”.

“Доказательства”, - отрезал товарищ Берия. “Доказательства”.

“ Я начну с корней англичанина, ” сказал я. “Его отец, Гарри Сент-Джон Филби, официально, в интервью, опубликованных в малоизвестных бюллетенях и местных газетах, выступает за то, что он называет христианским решением немецкой проблемы, таким образом освобождая британию, францию и немцев для борьбы с тем, что он считает главным противником, Советским Союзом. Крайне маловероятно, что сын настолько отошел от отцовского образа жизни, что стал бы работать секретным агентом на этого главного противника ”. Я извлек недавнюю телеграмму из материалов дела № 5581 и прочитал ее вслух: “Эта телеграмма от лондонского резидента в Московский центр датирована 24 декабря 1940 года: Сонни...” Я быстро взглянул на уважаемого Иосифа Виссарионовича и вставил: “Сонни — криптоним англичанина”.

Уважаемый Иосиф Виссарионович пробормотал: “Я не слабоумный, старший лейтенант Модинская”.

— В мои намерения не входило предлагать...

- Прочтите телеграмму.

“Сонни был завербован британской секретной разведывательной службой. Он был назначен в Отдел D по уничтожению, подразделение, задачей которого является выявление слабых мест в немецкой системе снабжения ”. Я посмотрел на уважаемого Иосифа Виссарионовича. “Правдоподобно полагать, что нашему предполагаемому агенту, завербованному в 1934 году, затем посчастливилось устроиться на работу в печально известную "Таймс оф Лондон" для освещения гражданской войны в Испании со стороны Франко, после чего в 1940 году этот же агент предположительно был завербован Секретной разведывательной службой, которая имеет репутацию руководителя одной из самых компетентных разведывательных операций в мире. Не вызывает доверия тот факт, что в SIS работают идиоты, которые не заметили утечки государственных секретов в Москву. Я должен настаивать на том, что возвышение англичанина в рядах SIS — несмотря на его социалистическую деятельность в Кембриджском университете, несмотря на его брак с женщиной, широко известной как член Австрийской коммунистической партии, — было неправдоподобно быстрым. Если принять во внимание самый последний отчет Филби, датированный 18 июля 1941 года, то он был приписан к элитному подразделению контрразведки, которым руководит полковник Феликс Каугилл и которое известно тем немногим инсайдерам, которые осведомлены о его существовании, как Пятый из шести отделов, что соответствует МИ-6, административному обозначению Секретной разведывательной службы. Согласно Филби, Пятый раздел был сосредоточен на проникновении в немецкие и итальянские шпионские организации и снабжении их дезинформацией, которая достигла бы германского верховного командования, даже самого Гитлера. Я полагаю, что если они способны проникнуть в немецкие и итальянские шпионские организации, то у них есть возможность проникнуть и в нашу шпионскую службу. Я предполагаю, что предполагаемая вербовка Филби Московским центром в 1934 году лежит в основе этого проникновения ”.

Товарищ Берия что-то пробормотал вполголоса уважаемому Иосифу Виссарионовичу, который поджал губы и пожал плечами. Товарищ Берия сказал вслух: “История с корнями - это чистая догадка”.

Оглядываясь назад, я поражаюсь своей смелости. “Кто из нас знает сына, который далеко отошел от корней своего отца?” - Спросил я.

Уважаемый Иосиф Виссарионович фыркнул. “Я знаю одного. Я. Мой отец был сапожником, который тратил большую часть своей зарплаты на алкоголь. Меня бы удивило, если бы я обнаружил, что он знал значение слова пролетариат”. Уважаемый Иосиф Виссарионович махнул здоровой рукой в мою сторону. “У вас наверняка есть более конкретные замечания, старший лейтенант Модинская”.

- Да, - согласился я.

“Она делает”, - с тревогой сказал капитан Гусаков. “Ради Бога, сделай их”, - проинструктировал он меня.

“В этом зале редко вспоминали оБоге”, - сказал товарищ Берия, сидевший во главе стола. Уважаемый Иосиф Виссарионович почти улыбнулся.

В 1934 году лондонский резидент Теодор Степанович Малый, криптоним Манн, попросил у Московского Центра разрешения связаться с англичанином, и, когда это разрешение неохотно было предоставлено, он завербовал его на скамейке в одном из больших парков Лондона. После возвращения в Москву Малый признался, что был немецким агентом. Он был приговорен к высшей мере наказания. Я беседовал с ним за несколько минут до его казни. Он ничего не сказал, чтобы разубедить меня в том, что англичанин также был агентом иностранной державы. Здесь следует отметить, что лондонская резидентура была выгребной ямой государственной измены. Предшественник Малого, Игнатий Рейф, криптоним Марр, был расстрелян как иностранный агент. Анатолий Горский, криптоним Капп, преемник Малого, подписавший многие телеграммы резидента в Московский центр в защиту англичанина, был отозван в Москву в прошлом году и является объектом продолжающегося расследования — есть сильное подозрение, что он, как и два лондонских резидента до него, является иностранным агентом. Учитывая упорную защиту Горского о неспособности англичанина убить Франко, я не удивлюсь, если в ходе расследования будут предъявлены уголовные обвинения и получено признание ”.

Уважаемый Иосиф Виссарионович относился к товарищу Берии. “Кто приказал англичанину убить Франко?”

“Это был не столько приказ, сколько предложение”, - объяснил товарищ Берия. “Я слышал, как однажды вечером вы упомянули, что единственное, что могло спасти ситуацию в Испании, - это смерть Франко. Я взял на себя смелость передать ваш комментарий ...”

“Как можно ожидать, что журналист, обученный собирать разведданные, будет выполнять мокрую работу?” - вопрошал уважаемый Иосиф Виссарионович.

Товарищ Берия выглядел взволнованным. “Я могу сказать, что от него не ожидали, что он убьет самого Франко, а только выявит бреши в его системе безопасности, чтобы более опытные оперативники могли организовать это дело”.

Я почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног. Неспособность англичанина предпринять ни малейшей попытки устранить Франко была основой моего дела против него. “Есть еще больше доказательств, уважаемый Иосиф Виссарионович”, - сказал я. Боюсь, что мой голос дрожал. Я постарался унять дрожь, положив обе ладони на плоскую поверхность стола.

Уважаемый Иосиф Виссарионович нахмурился. “Вы, кажется, нервничаете”, - заметил он.

“Я просто устал”, - сказал я. “Я не спал большую часть ночи, работая над своим отчетом”.

Мне показалось, или усы уважаемого Иосифа Виссарионовича действительно дернулись, как у кошки, играющей с мышью? - Продолжай, - сказал он.

“Когда англичанин впервые заявил, что был завербован SIS семь месяцев назад, мы задали ему один вопрос: ‘Назовите нам имена агентов SIS в Советском Союзе’. Вскоре после этого он ответил, — я впервые обвел взглядом присутствующих за столом; несколько участников отвели от меня глаза, — что в Советском Союзе не действуют агенты SIS. Никаких британских агентов? Никаких британских сетей? Что мы можем сделать с этим ответом в свете тысяч людей, которые признались в том, что были британскими агентами и понесли высшую меру наказания за свое предательство?”

Я повернулся к уважаемому Иосифу Виссарионовичу. Он открывал запечатанную бутылку "Боржоми" и аккуратно наполнял стакан минеральной водой. Он приподнял усы пальцем левой руки и сделал глоток, затем деликатно промокнул губы тыльной стороной манжеты, посмотрел на товарища Берию и склонил голову набок. Очевидно, товарищ Берия узнал этот жест. “Это все, старший лейтенант Модинская?” - крикнул он через стол.

“ Есть еще один показательный момент в образе жизни англичанина, ” сказал я. “По словам лондонского резидента, Сонни сильно пьет. Кажется, у него есть бесконечный запас виски с черного рынка по 4 фунта за бутылку, что, учитывая его потребление, составляет примерно 20 фунтов в неделю, и все это при предполагаемой зарплате в 50 фунтов в месяц. Вдобавок ко всему он много тратит в публичном доме "Герцог Йоркский" на Джермин-стрит. И он продолжает свое членство в клубе джентльменов под названием "Атенеум", где, как говорят, время от времени обедает. Необходимо задать вопрос: откуда берутся деньги? Я предполагаю возможность — я бы зашел так далеко, что сказал бы о вероятности— что англичанину платят вдвое или втрое больше 50 фунтов стерлингов, которые он требовал, потому что он является агентом SIS по дезинформации. Прожитие нескольких жизней и несколько обманов также объясняли бы запойное пьянство ”.

Сталин помахал в воздухе искалеченной рукой, как бы говоря, что он не был поражен тем, что я сказал.

Я глубоко вздохнул. — Что подводит меня к Александру Орлову...

“Криптоним швед”, - вставил уважаемый Иосиф Виссарионович. Очевидно, он был знаком с содержанием материалов дела № 5581.

“Швед, который был оперативным контролером англичанина, когда Сонни смог пересечь испанскую границу и попасть во Францию для допроса, перешел на сторону американцев три года назад в этом месяце. Несмотря на это, англичанин так и не был арестован. Как и два его близких друга из Кембриджа, криптонимы Мейден и Сирота, которые были, по предложению англичанина, завербованы нашей службой. Это наводит на подозрение, что все трое могли быть британскими ”кротами", скармливающими нам дезинформацию ".

Уважаемый Иосиф Виссарионович спросил: “Вы знали шведа лично?”

— Я никогда не встречался с ним, уважаемый...

Он прервал меня. “ Да. Я знаю его по революции. Он еврей — Фельдбин, если мне не изменяет память, — но я никогда не держал на него зла за это. Есть и хорошие евреи. Феликс Дзержинский завербовал шведа в качестве чекиста и привел его ко мне на встречу. Когда я отправился в Сталинград, чтобы усилить наше сопротивление белым, швед был одним из чекистов, на которых я полагался. Мы окружили отступивших слабовольных командиров, связали их по рукам и ногам и столкнули с баржи в Волгу. После этого наши командиры прекратили отступление. В ознаменование этого события швед и несколько его друзей-чекистов подарили мне красивую итальянскую "Беретту". Она до сих пор у меня — я храню ее в ящике рядом с кроватью. Наши пути со Шведом время от времени пересекались на протяжении многих лет. Если они пересекутся снова, я прикажу расстрелять его за государственную измену. Но можно сказать, что он был железным человеком, человеком чести. Когда он перешел на сторону американцев, он прислал мне письмо через Берию, в котором говорилось, что, если я не трону его семью, он не тронет мою, поскольку моя семья - это наши агенты, с которыми он работал в Европе. Я не тронул ни волоска на головах его народа. Это объясняет, почему англичанин — ваш Сын, а также двое других, Девушка и Сирота — все еще на свободе.

Н. Хрущев поднял палец, как это делает ребенок в классе. “Я помню шведа по периоду подавления кулачества на Украине”, - сказал он. “Широкие плечи. Стрижка в военном стиле. Большевик до мозга костей. Никому и в голову не приходило, что однажды он перейдет на сторону врага”.

“Уважаемый Иосиф Виссарионович, даже если бы швед не выдал Западу личность англичанина и других наших агентов, он передал бы им продукт, то есть детали, которые англичанин предоставил Московскому центру. Я сам изучал продукт так, как будто не знал, откуда он взялся — отчеты разведки о том, что немецкое вооружение поступает к Франко, о немецких инструкторах, обучающих пилотов Франко управлять новейшими "Мессершмиттами-209", об установке на "Хейнкель-111" нового бомбового прицела. Даже ребенок мог бы сузить круг источников до дюжины или около того британских журналистов, освещающих войну со стороны националистов, затем еще больше сузить круг до того, в каких городах вы смогли бы идентифицировать предполагаемого советского агента. Гарольд Филби в Саламанке. Если я могу сделать это в Москве, немыслимо, чтобы хваленая британская секретная разведывательная служба не смогла прийти к такому же выводу в Лондоне. Есть только одно правдоподобное объяснение тому, что им не удалось арестовать Сонни: он агент SIS по дезинформации ”.

Я заметил, что уважаемый Иосиф Виссарионович украдкой поглядывал на ладонь своей правой руки, набивая табак в чашечку трубки. Мне пришло в голову, что он использовал старую уловку, к которой прибегали бюрократы, когда хотели, чтобы вы думали, что они говорят экспромтом, а не по записям. “Англичанин сообщил нам, что гитлеровское вторжение на родину произойдет на рассвете двадцать второго июня”, - сказал он. “Кроме того, он сообщил нам, что 4,5 миллиона военнослужащих держав Оси, 600 000 моторизованных транспортных средств и 750 000 лошадей вторгнутся на 2900-километровом фронте. Его информация была точной.

“Уважаемый Иосиф Виссарионович, совершенно очевидно, что в интересах Англии сообщить нам дату гитлеровского вторжения, чтобы мы могли лучше противостоять захватчикам, чтобы мы и отвратительные немцы изматывали друг друга в бесконечных битвах, что было вечной мечтой британцев с момента создания Советского государства”.

“Уважаемая старший лейтенант Елена Модинская, ” сказал Иосиф Виссарионович, понизив голос до хриплого шепота и источая то, что можно описать только как сарказм, - мне сообщили, что вы аналитик разведки. Мне не сообщили, что вы также являетесь авторитетом в международных делах и специализируетесь на мотивации капиталистических правительств. Он зажал трубку в зубах и наклонился к товарищу Берии, который держал зажженную спичку над чашей. Голова уважаемого Иосифа Виссарионовича скрылась за облаком табачного дыма, когда он сказал остальным за столом: “Вопреки наивному мнению старшего лейтенанта Модинской, в британских интересах было, чтобы гитлеровская военная машина сокрушила Советский Союз так же, как она сокрушила Бельгию, Голландию и Францию. Хорошо известно, что английский высший класс, который является правящим классом, тайно прогермански настроен и не так уж тайно антиеврейски настроен. После разгрома Советского Союза Гитлер был бы занят управлением завоеванными странами Европы и добычей их ресурсов — бензина с Кавказа, зерна с Украины. У него не было бы причин вторгаться в Англию. Он и английский высший класс быстро достигли бы взаимопонимания. Британский фашист Мосли стал бы премьер-министром. Король Эдуард, который провел медовый месяц в Германии после того, как отрекся от престола, чтобы жениться на разведенной американке Симпсон, будет возвращен на трон. Старший лейтенант Модинская совершенно неправильно понимает значение предупреждения, полученного нами от англичанина. Может быть только одно объяснение такого неправильного прочтения: она полна решимости дискредитировать агента Сонни. Что вызывает подозрение, что она сама может быть иностранным агентом ”. Уважаемый Иосиф Виссарионович повернулся ко мне. “Скажите откровенно: на кого вы работаете? На немцев или англичан?”

Я с трудом обрел дар речи. “ Я работаю во имя коммунистической мечты, ” наконец выдавил я. “ Я работаю на Советский Союз. Я работаю на вас, уважаемый Иосиф Виссарионович”.

Уважаемый Иосиф Виссарионович развеселился, как будто услышал частную шутку. Товарищ Берия и Н. Хрущев рассмеялись вместе с ним, как будто были посвящены в шутку. Остальные за столом присоединились к ним, хотя я сомневаюсь, что они понимали, над чем смеются.

“Англичанин передал другие секреты, которые свидетельствуют о том, что он был законным советским агентом”, - продолжил уважаемый Иосиф Виссарионович. “Он сообщил нам, что американцы в сотрудничестве с британскими физиками пытаются расщепить атом в надежде создать атомную бомбу к 1944 или 45 году. Он сказал нам, что британцы взломали сверхсекретный код Германии Ultra, благодаря которому они узнали подробности планов Гитлера вторгнуться на территорию Советского Союза. Он рассказал нам о секретном британском устройстве, установленном вдоль их побережья, под названием радар — оно выглядит как гигантская пружина и излучает радиоволны, которые могут своевременно предупреждать об атаках немецких бомбардировщиков, поднимать эскадрильи истребителей и защищать цели. Он передал нам то, что британцы знали о боевом порядке немцев, об их потерях в людях и технике в польской и французской кампаниях, о дефектной броне на их Panzerkampfwagen One, о более тяжелой броне, которая ограничивает мобильность и автономность Panzerkampfwagen Two ”.

“Уважаемый Иосиф Виссарионович, ” сказал я, мой дрожащий голос повысился не более чем до шепота, - со стороны Великобритании корыстно предоставлять нам информацию о недостатках немецкой армии. После поражения британского экспедиционного корпуса во Фландрии, после унизительного отступления из Дюнкерка кошмар Лондона заключается в том, что мы заключим сепаратный мир с гитлеровцами, если вы, уважаемый Иосиф Виссарионович, придете к выводу, что англичане слишком слабы, чтобы защитить свой остров от немецкого вторжения”.

Уважаемый Иосиф Виссарионович сказал: “Товарищи, нам повезло, что среди нас есть человек, который является не только авторитетом в международных делах, но и одним из ведущих мировых экспертов по военной теории”.

Н. Хрущев хихикнул. “Мы должны считать, что нам повезло”.

Уважаемый Иосиф Виссарионович посмотрел на капитана Гусакова, сидевшего слева от меня. - Вы, Гусаков, подписали выводы Модинской.

Капитан Гусаков с усилием поднялся на ноги. “Товарищ Сталин, было бы преувеличением сказать, что я согласился с ее выводами. Моя контрподпись означает, что я подтвердил, что в ее отчете точно цитируются телеграммы, разговоры и события, представленные в материалах дела 5581. Ее выводы - ее личное дело ”.

- Вы обвиняете меня в преувеличении? - потребовал уважаемый Иосиф Виссарионович.

— Я подбирал слова, не задумываясь...

“Возможно, вы подписали выводы Модинской, не подумав”. Уважаемый Иосиф Виссарионович повернулся к старшему полковнику Судоплатову, который также неуклюже поднялся на ноги. В комнате было так тихо, что я слышал, как уважаемый Иосиф Виссарионович посасывает мундштук своей трубки. “Вы, Судоплатов, подписали работу Гусакова, поставив свою инициальную букву ”С" в правом верхнем углу каждой страницы выводов Модинской".

Старший полковник Судоплатов прочистил заметно пересохшее горло. “Я подписывал рапорты Модинской, на которых стояла подпись капитана Гусакова. Я могу заявить, что это был один из сотен документов, которые попадали на мой стол в любой конкретный день. Мой инициал никоим образом не подтверждает ее фактические выводы, только то, что методы изучения материалов дела № 5581 были подтверждены подписью опытного офицера НКВД”.

“И мой рабочий стол”, - огрызнулся уважаемый Иосиф Виссарионович. “Вам не приходит в голову, что через него каждый день проходят тысячи документов?”

Старший полковник Судоплатов склонил голову. “При всем уважении, товарищ Сталин, в мои намерения не входило предлагать иное”.

И тут произошло нечто любопытное, чего я не могу объяснить, могу только пересказать. К огорчению старшего полковника Судоплатова, он начал икать — сдавленные вздохи, из-за которых казалось, что он давится костью в горле. Сталин посмотрел на товарища полковника почти сочувственно. “Прекратите”, - сказал он голосом, не лишенным доброжелательности. И старший полковник Судоплатов так и сделал. Он тут же перестал икать.

Уважаемый Иосиф Виссарионович немного подождал, чтобы убедиться, что икота прекратилась. Затем он сказал: “Когда я подписываю свои инициалы ‘С’ в правом верхнем углу страницы, Судоплатов, это означает, что я согласен с содержанием”. Уважаемый Иосиф Виссарионович наклонился вперед и постучал мундштуком своей трубки по столу, чтобы подчеркнуть мысль, которую он высказал. “Позвольте мне привести вам пример. Последнее, что каждый вечер приносит товарищ Берия, - это список вредителей и предателей, которые должны быть расстреляны на следующее утро. Иногда я провожу черту через имя человека, который, как я знаю, оказал исключительные услуги революции и родине. Когда я подписываюсь буквой ”S" в правом верхнем углу страницы, это означает, что я согласен с исполнением ".

Уважаемый Иосиф Виссарионович откинулся на спинку стула и обратил внимание на товарища Берию. “За мои деньги, они все заодно. Что подразумевает, что они должны утонуть или выплыть вместе. Если Модинская хочет, чтобы мы пришли к выводу, что ценный оперативник разведки является агентом западной дезинформации, нужно спросить, что стоит за такой интерпретацией. Если Гусакова подпишет свои выводы, если Судоплатов поставит свои инициалы в правом верхнем углу...”

Уважаемый Иосиф Виссарионович пожал плечами, как бы говоря, что у него нет особого выбора в данном вопросе, и закончил свою мысль на том, что я счел грузинским. Товарищ Берия осторожно кивнул. “Я придерживаюсь того же мнения, товарищ Сталин. Это попахивает заговором вредителей”.

Поездка обратно в город прошла в тишине, характерной для гробниц. Два агента службы безопасности, которые болтали и смеялись по дороге, не произнесли ни слова. Летняя темнота, насыщенная московской сыростью, которая, как считается, благотворно влияет на цвет лица женщин, опустилась на город. Далекие красные вспышки освещали горизонт — гитлеровцы бомбили заводы по производству боеприпасов, — но взрывы были слишком далеко, чтобы их можно было услышать. К тому времени, как мы добрались до проспекта за Лубянкой, улицы опустели, на окнах квартир были опущены жалюзи от воздушной тревоги. Гигантское здание, в котором, как гласит история, до славной революции располагалась страховая компания, нависло над нами, заслоняя небо и его звезды. Водитель миновал главный вход с богато украшенными двойными дверями, ведущими в большой двор, через который мы обычно входили и выходили. Дальше по проспекту "Зил" остановился перед металлическими дверьми поменьше, и водитель дважды нажал на клаксон. Металлические двери со скрежетом распахнулись, и "Зил" с приглушенными фарами въехал во двор, куда привозили заключенных. Капитан Гусаков наклонился вперед. “Вы перепутали двери”, - сказал он.

Водитель с открытым крестьянским лицом повернулся на своем сиденье. “Никакой ошибки не было, товарищи офицеры”, - заверил он нас. Он выглядел искренне смущенным. “Мы думали, вы поняли — вы все арестованы”.

OceanofPDF.com


15 января 1942 ГОДА, МОСКВА

Где бывший старший лейтенант Ю. Модинская Отказывается от Последней Сигареты

“Хитрость заключается в том, чтобы увеличить громкость записи до пяти. Когда вы говорите в микрофон, стрелка должна прыгать, но не в красную зону. Если он переходит в красную зону, значит, вы установили слишком высокую громкость записи ”.

“Когда мне понадобится ваша помощь, заключенная Модинская, я попрошу об этом. [Пауза] Проверка раз, два, три. Похоже, сейчас это работает. Я начинаю допрос.

“ Да, непременно сделайте это. Мы не хотим заставлять товарищей ждать в склепе.

“ Тебе не обязательно говорить таким тоном. Для меня это тоже испытание.

“ Я понимаю, что ты, должно быть, чувствуешь. Я был по вашу сторону магнитофона в одном памятном случае, собственно говоря, в этой самой комнате”.

“ С тех пор, как вы ввели новое правило — заключенным, приговоренным к пожизненному заключению, следует предлагать последнюю сигарету. Вот, возьмите одну ...

- Я не курю.

“Чтобы мне не сделали выговор, не могли бы вы подтвердить на пленке, что я предложил сигарету, а вы отказались”.

“ Вы предложили сигарету. Я отказался.

“ Хорошо, давайте начнем. Допрос государственного преступника номер SH семь ноль семь один ноль восемь. [Пауза] Заключенная Модинская, хотите ли вы зарегистрировать какие-либо жалобы на обращение с вами после вашего ареста?”

“Эти ножные кандалы впиваются в мои лодыжки, которые опухли и инфицированы”.

“Кандалы на ногах и запястьях обязательны для осужденных заключенных. [Пауза] Вы знаете, где вы находитесь?”

Итак: вы тратите свое дыхание на глупые вопросы. Я разочарован, но не дезориентирован. Я узнал эту комнату в тот момент, когда меня привели сюда из тюремного блока. Я узнал ее узость, голость, высокий потолок, деревянный стул с прямой спинкой, который можно найти на любой порядочной советской кухне. Я узнал трехногий табурет, на который мне велели сесть. Сначала я узнал свет цвета пепла и тяжесть свинца, сочащийся через щель окна высоко в стене. Если в комнате будет пахнуть неприятным, но не поддающимся идентификации запахом, я буду последним человеком в мире, который узнает об этом, поскольку мои носовые проходы были заблокированы, когда один из тюремщиков сломал мне нос в ночь моего ареста. Отвечая на ваш вопрос: я нахожусь на одном из нижних этажей тюрьмы на Лубянке, где допрашивают государственных преступников. Я даже узнаю визг фрикционных тормозов, когда троллейбусы останавливаются под нами на площади Дзержинского. [Пауза] Боже милостивый, если бы только все крики, которые достигали моих ушей в этом здании, исходили от фрикционных тормозов”.

“Заключенная Модинская, товарищи охранники видели, как вы разговаривали со стеной своей камеры. Я напоминаю вам, что разговоры в тюремном блоке являются грубым нарушением правил с серьезными последствиями ”.

“На Лубянке заключенные, нуждающиеся в сочувствии, часто заканчивают тем, что разговаривают со стеной. Если бы стена ответила, я мог бы понять ваше беспокойство — это составило бы разговор. До сих пор стена в моей камере, без сомнения, осведомленная о ваших правилах, хранила молчание ”.

“Заключенная Модинская, вы признаны виновной в том, что являетесь британским агентом, и приговорены специальным трибуналом к высшей мере наказания. Вы должны быть расстреляны сразу же после окончания этого допроса”.

“Одежда, которая была на мне в ночь ареста, превратилась в лохмотья. Мне понадобится подходящая одежда”.

- Подходящая одежда?

“ Платье. В шкафу в квартире, которую я делю с отцом, есть длинное серое платье. У него скромный бархатный воротник, застегивающийся на пуговицы, и длинные рукава с кружевными манжетами. Мне также понадобится чистое нижнее белье, чистые чулки.”

“ Я не понимаю. Платье должно подходить для чего?

- Ты что, совсем тупой?

“Заключенный в вашем деликатном положении должен остерегаться оскорблять чекиста”.

“Как однажды заметил осужденный Малый, человек, находящийся в нескольких минутах ходьбы от того, чтобы получить крупнокалиберную пулю в затылок, не теряет сна из-за оскорбления чекиста. [Пауза] Одежда должна подходить для похорон”.

“Похорон не будет. Казненных заключенных хоронят в общей могиле”.

“Нельзя казнить заключенных в январе. Невозможно подготовить общие могилы, когда земля замерзла”.

“Это Союз Советских Социалистических Республик Первого секретаря Сталина, а не Китай Чан Кая-шека. Наши рабочие оснащены землеройными машинами, которые способны рыть канавы на полях за Новодевичьим кладбищем в самые холодные зимы”.

“Я молю Бога, чтобы они не смешали мужчин с женщинами в этой вашей общей могиле. Представь, что тебя заставляют вечно лежать рядом с каким-то мужчиной, которого ты при этом даже не знаешь. [Пауза] В ночь ареста я была девственницей, но товарищи следователи положили этому конец бутылкой водки. Они били меня кулаками в грудь, все время крича, что я должна признаться. ‘Только подпишите признание, и ваши неприятности закончатся", - кричали они снова и снова. ‘Признайтесь в чем?’ Я спросил. Троцкисты никогда не приказывали мне убивать уважаемого Иосифа Виссарионовича. Мне никогда не приказывали портить производство хлеба, бросая осколки стекла в мешки с мукой. Я никогда не был завербован британской секретной разведывательной службой для дискредитации англичанина. ‘Я бы, конечно, подписал вашу бумагу, если бы был виновен в этих преступлениях", - сказал я им. [Пауза] Не думаю, что они меня услышали.

- Заключенная Модинская, вы помните, какое звание вы имели до ареста?

- Я был старшим лейтенантом пятого отдела второго главного управления НКВД и, как и вы, подчинялся капитану Гусакову.

“ Покойный капитан Гусаков. Специальный трибунал признал его виновным в том, что он был британским агентом. Позавчера он был казнен.

- Значит, я слышал, как капитана Гусакова тащили по коридору, он хныкал, как ребенок, умоляя о пощаде между всхлипываниями.

- Он не облегчил жизнь товарищам в склепе.

“Товарищи в склепе не облегчили смерть капитана Гусакова”.

“Заключенная Модинская, вы знаете, кто я?”

“ Все во втором главном управлении знают, кто вы такой. Ты - Нина Петровна, почтовая шлюха, которая проспала путь в секретариат пятого отдела и закончила тем, что работала научным сотрудником у тогдашнего старшего лейтенанта Гусакова, когда меня повысили до аналитика разведки. О вас ходили легенды за то, что вы представляли совершенно безграмотные протоколы допросов. Мы обычно читали их вслух в коридоре для развлечения, когда вас там не было ”.

“Ты абсолютно полон решимости усложнить себе жизнь”.

“Поскольку по окончании этого допроса меня должны казнить, я не вижу, как я могу усложнить себе жизнь”.

“Товарищ Берия сам инициировал этот допрос в надежде, что вы сделаете то, что отказывались делать в течение пяти месяцев вашего официального допроса — признаетесь в том, что являетесь агентом британской секретной разведывательной службы, объясните, почему они так стремятся дискредитировать англичанина. Ваш непосредственный начальник, капитан Гусаков, сознался. Его непосредственный начальник, покойный полковник Судоплатов...

“ Поздно! Его тоже казнили?

“Полковник Судоплатов отправился в склеп, надо сказать, с достоинством, ступая на своих двоих, отказавшись, как и вы, от последней сигареты на том основании, что вдыхание табачных паров может повредить его легкие”.

- Кто бы мог заподозрить старшего полковника Судоплатова в наличии чувства юмора?

“ У меня есть его подписанное признание, если хотите взглянуть. Он назвал вас и Гусакова агентами британской СИС. Он сказал, что все трое из вас были проинструктированы вашим куратором, вторым секретарем посольства Великобритании в Москве, не оставлять камня на камне в ваших попытках дискредитировать англичанина”.

“ Нет смысла показывать мне признание полковника. Я больше не могу читать. Мой правый глаз не может сфокусироваться, а левый настолько разбит, что я вижу черные точки, когда открываю его ”.

“Если бы вы признались, вашим следователям не пришлось бы обращаться с вами как со свидетелем враждебной стороны. Вы все еще можете признаться, заключенная Модинская. Я могу обещать вам, что ваш приговор будет пересмотрен на самом высоком уровне с учетом вашей многолетней партийной работы и вашего признания. [Пауза] Пожалуйста, будьте так добры, объясните, почему вы отказываетесь признаваться.

“Я не признаюсь, потому что я не виновен в том, что был британским агентом. Я не признаюсь, потому что отказываюсь пятнать коммунизм, давая ложные показания против себя. Я не признаюсь, потому что убежден, что англичанин является агентом SIS по дезинформации. Как коммунист, как член партии с момента окончания академии НКВД, как убежденный сталинист, я обязан разоблачить англичанина, чтобы наши государственные органы не были заражены навозом, который он распространяет”.

- Можете ли вы привести хотя бы один пример дезинформации, которую англичанин передал в Московский центр?

“Мы спросили у него имена британских агентов, работающих на Секретную разведывательную службу Ее Величества в Советском Союзе. Он ответил, что их нет. Ни одного. Он сказал, что SIS недофинансировалась своей материнской организацией, Министерством иностранных дел. Он сказал, что в любом случае SIS была сосредоточена на гитлеровской Германии и Италии Муссолини, а не на Советском Союзе”.

“Как вы можете быть уверены, что это ложь?”

“Как я могу быть уверен, что это ложь? Несомненно, мы с вами живем на разных планетах. И капитан Гусаков, и старший полковник Судоплатов были казнены, и я был приговорен к смертной казни, все мы были виновны в том, что были британскими шпионами. Поскольку наша советская система правосудия непогрешима, это означает, что англичанин лгал, когда утверждал, что у британцев не было агентов в Советском Союзе ”.

“ Значит, вы признаете, что являетесь британским агентом? Будьте осторожны с ответами. Вы находитесь в неловком положении. Если вы заявите, что ваше осуждение как британского шпиона было ошибкой, если вы убедите нас, что вы, капитан Гусаков и старший полковник Судоплатов не являетесь британскими агентами, англичанин будет говорить правду. Это означает, что ваши попытки дискредитировать его равносильны вредительству, а каждый советский ребенок знает, какое наказание полагается за вредительство. С другой стороны, если вы признаете, что являетесь британским агентом, это будет означать, что вы были правы с самого начала, когда говорили, что англичанин лгал нам, когда утверждал, что у СИС нет шпионской сети в Советском Союзе. Но то, что вы правы относительно англичанина, не поможет вам, если вы признаете, что являетесь британским агентом ”.

“Я заблудился, куда бы ни повернулся”.

“Ваша единственная надежда на спасение - довериться товарищу Сталину и его органу государственной безопасности, на который вы недавно работали. Ни товарищ Сталин, ни его Народный комиссариат внутренних дел не способны совершать ошибок. Вы должны доверять нашему суждению, которое основано на восприятии реальности товарищем Сталиным. После тщательного изучения добросовестности англичанина — я полагаю, вы знакомы с содержанием досье № 5581 — мы пришли к выводу, что агент, известный под криптонимом Сонни, верен в своей преданности международному коммунизму и Советскому Союзу; что он был верен с момента его вербовки нашим лондонским резидентом в 1934 году; что секреты, которые он передал своим различным кураторам, являются подлинными, самым последним из которых является дата подлого нацистского нападения на нашу родину ”.

“Мне нужно время подумать...”

“Скажу вам откровенно, заключенная Модинская, - говорит одна женщина другой, - на вашем месте я бы ужаснулась перспективе неминуемой казни”.

“Я вне ужаса, товарищ следователь. Я помню, как товарищи охранники, коренастые мужчины в заляпанных кожаных фартуках поверх формы НКВД, вышли из склепа, чтобы забрать допрошенного мной заключенного. Они курили толстые сигареты и нервно смеялись. С тех пор эти же люди постоянно появляются в моих кошмарах”.

“Пленка подходит к концу катушки. Мое время с тобой почти истекло”.

- Ради Бога, не уходи.

- Допрос может быть продолжен только в том случае, если я получу признание.

- Какая вам польза от признания невиновного товарища?

- Как только у нас на руках будет ваше признание, вопрос о невиновности или виновности не имеет значения.

- Дело в моей невиновности.

Что я могу сказать, чтобы убедить тебя в обратном, преодолеть твое упрямство? Послушай … [Пауза] Ты слышишь шаги в коридоре? Это могут быть только товарищи, которые поднимутся из склепа, чтобы забрать тебя.

“Оооо, мне am страшно. (Пауза.) Я должен говорить с тобой как можно дольше”.

“Заключенная Модинская, сам товарищ Сталин разоблачил дьявольский план дискредитации Сонни. Сам товарищ Сталин разоблачил предателей. Конечно, вы не придаете такого же значения своей мании невиновности, как непоколебимой вере товарища Сталина в вашу виновность”.

“Я [неразборчиво]”.

- Ты должен говорить громче.

“Я [неразборчиво]”.

- Кто-то вставил ключ в дверь.

“О Боже, да. Вы, безусловно, правы. Я должен быть виновен, если уважаемый Иосиф Виссарионович считает меня виновным. Как могло быть иначе? Подумать только, мы застрелили Теодора Степановича Малого, не угостив его последней сигаретой, и он говорил правду о том, что англичанин был настоящим советским агентом. Я признаюсь. Я признаюсь, что не была девственницей. Я признаю, что троцкисты приказали мне убить уважаемого Иосифа Виссарионовича. Я признаюсь, что вредил производству хлеба, бросая осколки стекла в мешки с мукой”.

- А англичанин? - спросил я.

“ Да, да, прежде всего англичанин. Признаюсь, я состою на службе у британской секретной разведывательной службы. Я признаюсь, что оклеветал англичанина, чтобы дискредитировать подлинного советского агента, сообщающего нам из самого сердца британской тьмы...”

OceanofPDF.com


16 июля 1945 года, ЛОНДОН

Где Хадж пишет Третий акт Шпионской драмы

Дорогой полковник Мензис стал тем плечом, на которое я оперся, когда мой отец, адмирал Синклер, скончался в декабре 39-го. О, если бы только он дожил до этого дня: Гитлер и Муссолини мертвы, нацисты объявили о безоговорочной капитуляции, мировая война, опустошившая Европу, закончилась. Здесь, в Лондоне, спустя примерно четыре недели после капитуляции Германии, группы молодых джентльменов и леди все еще бродят по улицам, распевая “Поцелуй меня на ночь, сержант-майор”, которую отец часто напевал себе под нос, когда брился.

Это был полковник Стюарт Мензис, старый итонец, Королевская конная гвардия со знаком отличия за храбрость при Ипре, который стал начальником Секретной разведывательной службы Его Величества после безвременной кончины отца. Я убежден, что это назначение было встречено всеобщими одобрениями (возможно, за исключением полковника Вивиан, ветерана индийской полицейской службы в ремнях и подтяжках и второго заместителя отца, которому пришлось довольствоваться портфелем контрразведчика). В те первые трудные месяцы с бедным полковником Мензисом обращались как с надоедливым пасынком его хозяева из Министерства иностранных дел, которые, по словам адмирала, были пленниками мировоззрения девятнадцатого века, считавшего шпионаж (в противоположность дипломатии) несущественным инструментом в Большой игре, извечном соперничестве между Россией, Великобританией и Францией за контроль над Гиндукушем. Можно сказать, что шпионаж вступил в свои права после Мюнхена, когда даже филистеры в ФБР посчитали, что он может быть полезен для прогнозирования и сдерживания амбиций Гитлера в Европе.

Как и адмирал до него, полковник Мензис спокойно воспринял враждебность Министерства обороны. Он был воплощением доброты, когда мы с ним носились по Хэмпстеду и Кенсингтону, чтобы я мог опознать мертвые почтовые ящики, которые отец сам обслуживал за день до своей смерти. Вернувшись в Кэкстон-Хаус, я расшифровала картотеки, которые отец носил с собой в нагрудном кармане (я единственная, кто мог разобрать его почерк), где перечислялись его агенты-шпионы, по одному агенту на карточку: там была мешанина шифровальщиков иностранных посольств и почтовых клерков, два посла Южной Америки, капитан норвежского грузового судна, кумир бразильского утренника, горстка шведских и испанских бизнесменов, ливанский меняла, индианка, притворяющаяся магараджей, хозяйка того, что мы, англичане, называем публичным домом. , еврейский торговец алмазами, имеющий партнеров в Южной Африке, Бечуаналенде и Голландии. О, я не должен упускать из виду принцессу Лихтенштейна, которая утверждала, что поддерживала связь со своими королевскими кузенами в различных славянских королевствах Европы, Бог знает каким образом. Насколько я помню, полковник Мензис, чей прямой взгляд выдавал определенную душевную невинность, оторвался от своих записей вскоре после смерти отца. “Само собой разумеется, Мисс Синклер, вы будете оставаться на вас, ведь наши институциональной памяти. Кому можно доверить вести протоколы сверхсекретных встреч, если не вам?”

По правде говоря, я испытал только огромное облегчение, подчинившись мольбам полковника Мензиса. Имейте в виду, я по-прежнему не получал гонорара, но благодаря пенсии моего отца за звание флагмана я мог без особых трудностей сводить концы с концами. И я не представляла себя доживающей до тех дней, когда Провидение оставило меня готовить чай и пышки для старых дев Общества трезвости в Кэмден-Тауне. “Я буду только рад не отрывать носа от точильного камня”, - сообщил я полковнику. И я это делал в течение хаотичных недель блица, когда SIS расширялась в геометрической прогрессии и нам выдавали табельное оружие для отражения немецких десантников, которые могли приземлиться на крышу Кэкстон-Хауса; в течение волнующих месяцев после вторжения в Нормандию, когда красные стрелки на гигантской военной карте, отмечающие продвижение наших армий, медленно приближались к Берлину; в течение этих последних нескольких дней, когда кровь, пот и слезы уступили место звону церковных колоколов в каждом районе и графстве.

Колючий голос полковника Мензиса прервал мои воспоминания о прошлом. “ Мисс Синклер, ” прорычал он, показав свое ангельское лицо в дверях моего кабинета. - Сегодня днем мне понадобятся ваши услуги. Тот парень, которого твой отец называл Хадж, кажется, приедет в четыре.

Моя институциональная память оказалась на высоте. “Вы, должно быть, имеете в виду арабиста Сент-Джона Филби”, - сказал я.

“ Это тот самый. Будем надеяться, что он вычесал вшей из своей бороды, что? Не могли бы вы привести протокол нашей встречи с ним в 34-м, чтобы я мог пошевелить своей памятью ”.

Мне не потребовалось много времени, чтобы найти протокол в стальном шкафу для документов, на установке которого настояли сотрудники службы безопасности в моем кабинете. Я сразу же принес его в гостиную полковника наверху. Он сменил обстановку со дня рождения отца. Плотный занавес, который так любил адмирал, был заменен венецианскими жалюзи, хотя и закрытыми днем и ночью; разношерстная свора королей и королев подслушивала со стен вместо генералов Веллингтона; большие настенные часы с электрическим приводом громко отбивали секунды там, где когда-то морской хронометр отца деликатно отбивал часы в море. “Я полагаю, это то, что вы ищете”, - сказал я, протягивая полковнику машинописный текст протокола, о котором идет речь.

Он прочитал это по диагонали, как мы говорим в сфере шпионажа. “Кажется, в конце есть пробел”, - объявил он. Я протянул ему свои оригинальные стенографические записи "Минуты". Половина страницы была зачеркнута.

- Кто это сделал? - требовательно спросил он.

“Отец”.

-Почему? -спросиля.

“ На самом деле я не знаю. Полагаю, он не хотел оставлять бумажный след.

Он снял телефонную трубку с рычага. “Миссис Мортимер, будь добр, попроси капитана Нокса внизу, в научном отделе, бросить свои дела и зайти.

Мгновение спустя раздался стук в дверь. - Войдите, - позвал полковник Мензис.

-Сэр?-спросиля.

“ Что вы об этом думаете, Нокс? - Спросил полковник Мензис, протягивая мне стенографические записи.

- Да ведь это было замазано толстым маркером, не так ли?

“ Я вижу это, чувак. Ты можешь разобрать, что написано черным маркером?

- Я бы так и подумал.

- Как ты это сделаешь? - спросил я.

“Я думаю, что поднесу бумагу к очень яркому свету и сфотографирую ее, затем поработаю над печатью негатива, чтобы немного больше подчеркнуть надпись на каждом позитиве”.

- Сколько времени это займет?

- К тому времени, как вы вернетесь с ленча, я должен подготовить его для мисс Синклер, чтобы она его напечатала.

- Кстати, какой у тебя допуск, Нокс?

- Я имею право читать все, что может прочитать премьер-министр, сэр.

“Я не уверен, что он имеет право читать эту статью”.

“ Я понимаю, что вы имеете в виду, полковник. Я не стану пытаться расшифровать стенографию под черным маркером.

- Хороший человек, Нокс.

Нокс был верен своему слову. Вот последняя часть протокола. Я выделил курсивом половину страницы, которую отец затемнил:

Хадж: будущее доступно тем, кто не боится заглядывать в хрустальный шар. Европа приближается к новой Великой войне. Советская Россия, с ее безграничной рабочей силой, с безжалостной жаждой завоеваний Сталина, выйдет из нее, чтобы доминировать в Европе. Советы, стремящиеся вернуть утраченные территории, нарядят старые царские аппетиты в коммунистическую идеологию. Революционные движения, финансируемые и поощряемые Советами и, в конечном счете, лояльные Советам, возникнут в самых неожиданных местах. Империя окажется в опасности. Индия отправится туда первой.

Полковник Мензис: Что бы вы хотели, чтобы мы сделали, Сент-Джон, чего мы еще не делаем?

Полковник Вивиан: Можем ли мы предположить, что у вас что-то припрятано в рукаве?

Хадж: Было бы чертовски глупо оказаться здесь, если бы я этого не сделал.

Отец: Не могли бы вы рассказать нам об этом?

Хадж: Мне придется немедленно убить вас всех, если я это сделаю.

Общий смех.

Отец: Ты прервал исследование Пустынных земель Аравии не для того, чтобы утаить что-то от нас, старина. Выкладывай.

Хадж: Мы должны поманить англичанином у них под советским носом и побудить их завербовать его. Не просто любой англичанин, а кто-то из высшего класса, кто-то в элегантном школьном галстуке, кто-то, кто, по мнению русских, может втереться в Истеблишмент. Видите ли, нам не нужно проникать в Московский Центр, нам нужно только позволить Московскому Центру думать, что он проник в нашу Секретную разведывательную службу. Тогда мы сможем кормить их всякой всячиной, пока коровы не вернутся домой, а иногда и настоящим секретом, который они смогут проверить. Возможностям, которые откроются перед нами, нет конца. Мы можем проникнуть в мозг Сталина и думать за него, мы можем манипулировать его решениями. Если мы добьемся успеха, сталинский НКВД станет полностью принадлежащим нашей SIS.

Отец: Я полагаю, у вас есть на примете кандидатура.

Хадж: Вообще-то, да. Мой мальчик, Ким. Он был создан для Великой игры. Я заставил его пофлиртовать с коммунизмом в Кембридже, чтобы утвердить свою марксистскую добросовестность. Когда он окончил университет, я отправил его в Вену, чтобы он разглагольствовал о том, что Homo Sovieticus справляются с историческими вызовами, в то время как он сам участвовал в неизбежном коммунистическом мятеже против Дольфуса. Он телеграфировал мне, чтобы я получил разрешение жениться на одном из местных агентов Московского центра и доставить ее в безопасное место в Лондоне. Неудивительно, что русские клюнули на наживку. Можно сказать, заглотили крючок и грузило. Советский НКВД завербовал моего мальчика на скамейке в Риджентс-парке месяц назад.

Отец: Сент-Джон, правильно ли я понимаю, что ты хочешь сказать нам, что твой сын Ким - советский агент?

Хадж: Они так думают. Мы должны позволить русским продолжать верить, что у них есть агент, который может проложить себе дорогу в Министерстве иностранных дел или на Флит-стрит. Со временем они начнут доверять ему. В какой—то момент - скажем, после того, как он заработает репутацию дипломата или журналиста, — вы можете завербовать его в Секретную разведывательную службу Его Величества. Русские в центре Москвы будут открывать бутылки игристого, что, на самом деле, забавный способ празднования — однажды, когда я пил советское шампанское, оно было вкуснее несвежего пива. Подумай о возможностях, чувак. Подумайте о дезинформации, которую мы можем им скормить, подумайте о том, что мы можем узнать просто из вопросов, которые задают его советские кураторы. Мы сможем выяснить то, чего они не знают.

Полковник Мензис: Возмутительно, что?

Полковник Вивиан: Уму непостижимо.

Отец: Действительно, возмутительно. Но наполнен потенциалом повлиять на то, как Советы видят мир. Можем ли мы согласиться с тем, что эта встреча так и не состоялась?

Хадж: Какая встреча?

*   *   *

Сент-Джон Филби появился у дверей полковника Мензиса ровно в назначенный час. На нем все еще были потертые теннисные кроссовки, но остальная часть его одежды была прямиком с блошиного рынка на Портобелло-роуд: темный, в тонкую полоску, поношенный двубортный костюм с потертым галстуком Вестминстерской школы, завязанным на Адамовом яблоке, и кончиком того, что я принял за фильтр противогаза Cellucotton, торчащим из нагрудного кармана.

“ Вы выглядите подтянутым, ” заметил полковник Мензис, приветствуя Хаджа у дверей Святая Святых, пожимая ему руку и одновременно втягивая в комнату. “Вы, наверное, помните полковника Вивиана”, - добавил он. “Он все еще присматривает за нашим отделом контрразведки, который должен быть прямо по вашей линии, не так ли?”

- Отличный день, - заметил полковник Вивиан, наливая кларет в три маленьких бокала и предлагая один посетителю.

“Отличный день для тех, кто не видит дальше кончика своего носа”, - сказал Сент-Джон. Он осторожно поставил свой бокал на низкий столик, опустился прямо на диван и потянулся, чтобы развязать шнурки. “Спрашивай меня, наши проблемы только начинаются”.

“ Каким образом? Поинтересовался полковник Мензис.

“Армия Жукова опередила нас до Берлина. Красная Армия взяла Варшаву, Будапешт, Софию и Прагу. Я не думаю, что Сталин вернет своих мальчиков домой в ближайшее время. Учитывая, что американцы отказались от Европейского театра военных действий, чтобы сосредоточиться на НПВС, ничто не стоит между двенадцатимиллионной Красной Армией и Ла-Маншем. У дяди Джо может возникнуть искушение организовать парад победы, который завершится на французских пляжах напротив наших белых скал в Дувре ”.

“Мы рассматривали такую возможность”, - сказал полковник Вивиан. — Мы поручили вашему сыну снабдить их фальшивой информацией, призванной испортить аппетит Сталина: аэродромы в Британии и Ирландии забиты бомбардировщиками В-29, бомбардировщики вооружены новым атомным взрывным устройством, которое американцы вчера испытали в пустыне Нью-Мексико, даже списком из пятисот советских городов, которые мы планируем стереть с лица земли, если воздушный шар взлетит.

Филби-старший откинулся на подушки дивана. - Я так понимаю, мой мальчик заслужил свое содержание здесь.

Полковник Мензис просиял. “Ким был рожден, чтобы быть шпионом. Он привязался к шпионажу, как рыба к воде. Я не знаю, как он удерживает различные сюжетные линии в своей голове, но это так. Я могу сказать вам, что, несмотря на его юные годы, он стал восходящей звездой Пятого отдела, экспертом в области контрразведки. Большую часть войны он руководил нашей иберийской операцией ”.

Полковник Вивиан сказал: “Американцы были настолько впечатлены вашим мальчиком, что откомандировали одного из своих блестящих новобранцев УСС, только что окончившего Йель, изучать контрразведку у его ног. Парня зовут Хесус Энглтон”.

Полковник Мензис погрозил пальцем. “ Его звали Джеймс Энглтон. Иисус был его вторым именем.

- Как скажешь, - пробормотал полковник Вивиан.

Старая вражда между двумя полковниками никогда не давала о себе знать.

Полковник Мензис проигнорировал своего заместителя. “ Вы получите удовольствие от последних новостей, Сент-Джон. Как только стало видно окончание войны, мы начали небольшую контрразведывательную операцию в Советской России. Смена направления, что ли? Назвали это девятым отделом. Решил поставить Ким у руля этого нового тендера”.

“Русские, вероятно, не могли поверить в свою удачу, когда Ким сообщил своему куратору об этом задании”, - сказал полковник Вивиан. “При взгляде из Москвы они подумают, что у них есть свой ”крот", руководящий нашей антисоветской операцией".

- Янки знают о том, что Ким двойной агент?

- Мне кажется, он подходит под категорию тройного агента, - заметил полковник Вивиан.

И снова полковник Мензис не обратил внимания на своего начальника контрразведки. “Не считая Ким, только мы трое в этой комнате” — полковник Мензис заметил меня, сидящего в стороне и делающего заметки в блокноте — “или я должен сказать, что мы вчетвером, да, с присутствующей здесь мисс Синклер, только мы четверо знаем настоящую историю”.

Полковник Вивиан, занервничав, налил себе еще кларета. “ Не всегда все шло гладко, имейте в виду. В конце тридцатых в Московском центре была упрямая женщина-аналитик, которая была убеждена, что ваш мальчик снабжает их дезинформацией.

Полковник Мензис закончил рассказ за него. “Какое-то время все шло своим чередом. Аналитик представила свои выводы нескольким избирательным округам в Центре Москвы, что вызвало сомнения в лояльности вашего мальчика Советам. В конечном итоге она была дискредитирована, мы не уверены почему, мы не уверены кем. Единственное, что мы знаем, это то, что в какой-то момент она была осуждена за попытку покушения на Сталина и расстреляна”.

“Все это подводит меня к третьему акту”, - сказал Хадж.

“ Третий акт? Дорогой друг, если нам немного повезет, мы сможем продолжать гастроли этого шоу бесконечно, - сказал полковник Вивиан.

“Я много думал над этим”, - сказал Филби-старший. “Мы не должны рассчитывать на то, что русские будут вечно обманываться. Если НКВД будет чем-то похож на вашу Секретную разведывательную службу, там появится новое поколение аналитиков, продвигающихся по служебной лестнице. Один из них захочет сделать себе имя. Нет лучшего способа, чем разоблачить британского агента. Он проанализирует все телеграммы Кима, начиная с 1934 года, когда он сказал тогдашнему резиденту, который позже был вызван обратно в Москву и расстрелян, что он просмотрел мои личные бумаги и не нашел никаких доказательств того, что я работал на Секретную разведывательную службу ”.

- Это было правдой, - заметил полковник Вивиан.

“Это было достаточно правдиво, чтобы пройти проверку”, - согласился Хадж. “Но тщательный анализ покажет, что большинство так называемых секретов, которые передал мой мальчик, либо служили британским интересам — например, когда он сообщил Сталину дату, выбранную Гитлером для немецкого вторжения в Советскую Россию, — либо были откровенной ложью. Возьмем, к примеру, ситуацию с аэродромами в Британии и Ирландии, забитыми бомбардировщиками В-29, вооруженными этой новомодной атомной штуковиной. Русские в конце концов поймут, что это было неправдой. А опытный аналитик повысит вероятность того, что мой мальчик знал, что это неправда, когда передавал информацию своему куратору, что наводит на мысль о том, что он двойной агент ”.

- Разве это не должно быть “тройным агентом”? Вмешался полковник Вивиан.

И полковник Мензис, и мистер Филби пристально посмотрели на полковника Вивиана, который в замешательстве почесал щеку. Полковник Мензис снова повернулся к Хаджу. - Пожалуйста, закончи свою мысль, Сент-Джон.

— Я говорил, что, когда возникнет достаточно сомнений, чаша весов склонится против моего мальчика, и подозрение в том, что он двойной агент — да, я думаю, что “двойной агент” более точный термин - начнет укрепляться.

“То, что вы нам рассказали, весьма тревожно”, - признал полковник Мензис. “Можем ли мы нанести упреждающий удар?”

“Мы можем и должны”, - сказал Хадж. “Я думаю, срок годности агента, ведущего две жизни, составляет примерно десять лет. Ким пришла на работу в ваш магазин в 1940 году. Если моя догадка верна, мы можем продолжать в том же духе еще пять лет ”.

- И что же тогда? - спросил полковник Вивиан.

“Задолго до 1950 года мы могли бы устроить разоблачение моего мальчика как давнего советского агента”.

Полковники уставились на Хаджа, потеряв дар речи.

— Должен ли я понимать, что вы предполагаете... - пробормотал полковник Вивиан.

- Вы, конечно, разыгрываете нас, - сказал полковник Мензис.

Я видел, что мистер Филби, казалось, был вполне доволен собой. “Я никогда не был более серьезен”, - заявил он. “Это должно быть достаточно просто. Американцы смогли расшифровать фразы из старых зашифрованных советских дипломатических телеграмм, указывающие на то, что один из их агентов внутри ФО, находясь на службе в британском посольстве в Вашингтоне, навещал свою беременную жену в выходные дни в Нью-Йорке. Это приведет непосредственно к старому приятелю Ким по Кембриджу Дональду Маклину...”

“ Вы хотите, чтобы мы разоблачили Маклина! Полковник Вивиан воскликнула.

“В конце концов, он настоящий советский агент”, - напомнил Хадж своим слушателям.

- Справедливое замечание, - пробормотал полковник Мензис.

“Мой мальчик, ” продолжал Филби-старший, - в ходе своей контрразведывательной деятельности обнаружил бы, что американцы приближаются к Маклину. Он мог бы послать Гая Берджесса предупредить Маклина, чтобы тот бежал. Если Ким удастся напугать Берджесса, возможно, он потеряет самообладание и побежит с Маклином. Мы избавились бы от двух советских шпионов, не испытывая неловкости при предъявлении доказательств против них на публичном судебном процессе. Когда эти двое всплыли в Москве, американцы обратили внимание на моего мальчика — в конце концов, он был их товарищем по Кембриджу с начала тридцатых. Наверняка кто-нибудь вспомнит, что именно Берджесс выдвинул имя Кима для вербовки в SIS. А как еще Маклин мог быть предупрежден о побеге, если не Ким?”

Полковники ухватились за слова Хаджа, как будто он пересказывал сюжет шпионского романа. “ Тогда что? - Спросила полковник Вивиан, слегка задыхаясь.

“Вам, конечно, пришлось бы уволить Кима. Ваши следователи пропустили бы его через пресс, но он бы все отрицал. ‘Я, давний советский агент по проникновению? Смешно!’ Любые улики против моего мальчика — его провалившиеся операции, агенты, которыми он руководил, были схвачены русскими, — можно списать на простые совпадения. Учитывая сомнения американцев, Кима придется отправить на пастбище. Возможно, он мог бы вернуться к журналистике. Да, почему бы и нет? Журналист, освещающий Ближний Восток, который он хорошо знает, скажем, из Бейрута. Русским потребуется некоторое время, чтобы переварить все это. В один прекрасный день вы могли бы вспомнить одну—единственную деталь - свидетеля, который клянется, что Ким пытался завербовать ее в качестве советской шпионки, что—то в этом роде, - которая делает дело против Ким неопровержимым. Ему будет предоставлен выбор: признать свое предательство и вернуться к Советам или отправиться в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. В этот момент он тоже будет баллотироваться. У русских будет план эвакуации именно на такой случай. Мой мальчик объявится в Москве, где его встретят как героя. Его примут в Сердце Тьмы, в Московском центре на Лубянке. Русские были бы дураками, если бы не воспользовались навыками Кима. Он стал бы старшим офицером советской разведки, с которым консультировались бы по прошлым и текущим операциям, просили проверять потенциальных агентов проникновения, приглашали высказать свое мнение о потенциальных целях”.

Оба полковника откинулись на спинки своих кресел, не в силах произнести ни слова. Каждый уставился на свои ботинки с дельфийской сосредоточенностью. Молчание длилось вечность. Полковник Вивиан первым обрел дар речи. “Вы, очевидно, предполагаете, что Ким согласится с этим сценарием”, - сказал он. В конце предложения он повысил голос, превратив его в вопрос.

Хадж одарил полковников одной из своих кривых улыбок. “Мой мальчик живет ради Великой игры. Он стремится стать важным игроком в ней. И он делает то, что велит ему его святой отец. Всегда делал и всегда будет делать”.

Оба полковника сидели и качали головами. - То, что вы предлагаете, Сент-Джон, - сказал полковник Мензис, - выходит за рамки возможного.

- Именно так я и думаю, - с непривычной горячностью согласился полковник Вивиан.

Хадж наклонился и начал завязывать шнурки своих бегунов. “Почему, скажите на милость, это выходит за рамки возможного?”

“Начнем с того, - сказал полковник Мензис, его голос понизился до раздраженного скрипа, конногвардейские бакенбарды взъерошились от запаха правдоподобного ответа на поставленный им вопрос, - кто бы в это поверил?”

OceanofPDF.com


ЭПИЛОГ: БЕЙРУТ, ЯНВАРЬ 1963 г.

Где англичанин бежит в Советскую Россию с десятью банками таблеток от несварения желудка Arm & Hammer в карманах

В полночь российское грузовое судно "Долматова" бесшумно сняло канаты лебедкой с кнехтов бейрутского пирса и выскользнуло из гавани. Только позже агенты британской разведки в столице Ливана заметили, что грузовое судно вышло в море, не приняв груза и не дождавшись отлива. Когда нос корабля накренился на первую волну, единственный пассажир, англичанин, поднялся по трапу к мешкам с флагами на корме мостика. Матрос в грязном комбинезоне и толстой клеенке поднимал большой флаг с изображением серпа и молота - хлопая на ветру, как ружейные выстрелы, он, казалось, давал англичанину советское гражданство, поднимаясь по фалу к рее.

Пассажир оглянулся через корму на огни ливанской столицы. Перед его мысленным взором они, казалось, бормотали азбукой Морзе на удаляющемся горизонте, примерно так же, как он заикался, когда говорил. Он задавался вопросом, какое сообщение они могли посылать. Прищурившись, ему показалось, что он различает тусклые огни друзской деревни на склоне холма над Бейрутом, где его отец доживал свои последние дни в скромном коттедже. Англичанин приезжал сюда почти каждый уик-энд, и они проводили бесчисленные часы, греясь на солнце в деревянных креслах с откидной спинкой в маленьком саду, обсуждая, как может закончиться Великая Игра. Когда пришел конец, англичанин похоронил своего отца на мусульманском кладбище под деревней, отметив это место, как это делают мусульмане, маленьким камнем. Поскольку на камне не было выгравировано имени, никто не узнал бы, где похоронен Сент-Джон теперь, когда его сын ушел.

Англичанин, ближневосточный корреспондент двух лондонских газет, The Observer и The Economist, бежал из Бейрута на один шаг раньше, чем британские агенты прибыли арестовывать его как советского шпиона. Он покинул город, прихватив с собой одежду, два толстых шерстяных свитера, надетых один поверх другого, запасную пару очков для чтения, десять маленьких баночек таблеток от несварения желудка Arm & Hammer и сильно потрепанный экземпляр карманной книги Simon & Schuster № 1, "Потерянный горизонт" Джеймса Хилтона, которую его отец прислал из Harrods в 1939 году взамен издания в твердом переплете, утерянного им во время гражданской войны в Испании. Англичанин использовал как издание Lost Horizon в твердом переплете, так и издание в мягкой обложке для целей шифрования (номер страницы, номер строки, номер буквы), когда общался со своими советскими контролерами. Он рассчитывал таким же образом поддерживать связь с друзьями своего отца в Лондоне и после того, как доберется до Москвы.

В качестве шпиона англичанин чертовски хорошо зарекомендовал себя. Ему удавалось вести двойную жизнь — или лучше тройную? — большую часть двух десятилетий. Его карьера резко оборвалась в начале 1950-х, когда Секретная разведывательная служба Ее Величества откомандировала его в Вашингтон в качестве британского связного с ЦРУ. Американские взломщики кодов были в процессе разоблачения Дональда Маклина, приятеля англичанина со времен учебы в Кембриджском университете, как советского агента. Англичанин сразу попал под подозрение и был выслан из Америки, а затем месяцами допрашивался следователями SIS, которые швыряли ему в лицо каждую проваленную разведывательную операцию, каждого подставленного агента. Он до боли в плечах все отрицал. Поскольку у них не было неопровержимого доказательства, они не могли выдвинуть против него обвинения без признания. SIS была вынуждена уволить его, поскольку американцы отказались разговаривать со своими британскими кузенами, пока этот конкретный англичанин состоял у них на жалованье. Через приличный промежуток времени он вернулся к карьере, которую начал в Испании во время гражданской войны: журналистике. Так он стал корреспондентом по Ближнему Востоку в Бейруте.

Когда огни ливанской столицы скрылись в полутени, там, где суша встречается с морем, англичанин повернулся и посмотрел вперед, на падающие на берег соленые брызги, пытаясь представить себе жизнь, которая ожидала его в советской Шангри-Ла.

Согласятся ли русские на сценарий, который состряпал его святой отец?

Поверят ли они, что Секретная разведывательная служба Ее Величества появилась в Бейруте с последним кусочком головоломки, неопровержимым доказательством того, что он на самом деле был давним советским агентом по проникновению?

Примет ли московский центр его в Сердце Тьмы в качестве высокопоставленного офицера советской разведки?

Разрешат ли ему заказывать книги в Bowes & Bowes of Cambridge и банки таблеток от несварения желудка Arm & Hammer в Harrods?

Будет ли в Великой Игре, в которую так увлеченно играл англичанин, третий акт?

Неужели для шпионов и скалолазов действительно не было другого выхода, кроме как наверх?

OceanofPDF.com


КОДА: НАСТОЯЩАЯ ШПИОНСКАЯ ИСТОРИЯ

Где Автор книги "Молодой Филби" объясняет, почему идея о том, что Ким Филби мог быть двойным агентом — или это должно быть тройным?—Не является надуманным

Зиму 2000 года я провел в Иерусалиме, занимаясь исследованиями для романа, действие которого происходит на Ближнем Востоке. Однажды вечером я ужинал со своим большим другом Зевом Биргером, в то время руководителем Иерусалимской книжной ярмарки. Он сыграл важную роль в том, чтобы познакомить меня с тогдашним премьер-министром в отставке, а ныне президентом Израиля Шимоном Пересом, с которым я в конечном итоге сотрудничал над книгой бесед. Зев, который, как говорили, знает всех важных людей в Израиле, ни с того ни с сего спросил меня, есть ли в стране кто-нибудь, с кем я хотел бы встретиться, но с кем я еще не встречался. Я сказал ему, что на самом деле так и было. Это был давний мэр Иерусалима Тедди Коллек, к тому времени ушедший на пенсию.

На следующее утро позвонил Зев и сказал, что договорился о встрече. В полдень 31 января 2000 года я появился в офисе Тедди Коллека в Иерусалимском фонде на Ривка-стрит. Мистер Коллек, грузный мужчина, которому тогда было восемьдесят девять, куривший тонкие сигары, жестом пригласил меня сесть за стол напротив и спросил, зачем я хочу его видеть. Он посмотрел на меня сквозь профессорские очки-половинки, сползшие у него на нос. Я объяснил, что знаком с его биографией: он вырос в Вене и был активен в тамошних социалистических кругах в начале 1930-х годов. Мне было любопытно узнать, встречал ли мистер Коллек молодого выпускника Кембриджа в Вене по имени Ким Филби. Мистер Коллек сказал, что все в левацком сообществе Вены были знакомы с Филби в те дни, что он сам знал его в лицо. Я спросил, знал ли мистер Коллек также Литци Фридман. Да, сказал он, он знал Литци достаточно хорошо, чтобы поздороваться с ней; в Вене, продолжал он, все знали, что она коммунистка, и многие предполагали, что она какой-то советский агент. Я спросил, известно ли мистеру Коллеку, что Филби и женщина Фридман поженились в Вене после того, как канцлер правого толка Дольфусс подавил социалистов и коммунистов в 1934 году. Он снова сказал, что да, общеизвестно, что Филби женился на Литци, чтобы получить ей британский паспорт. И затем, к моему удивлению, он добавил, что широко распространено предположение, что Литци Фридман, должно быть, завербовала Филби в качестве советского агента.

Ни с того ни с сего мистер Коллек начал рассказывать мне другую историю:

Когда в 1948 году зародилось еврейское государство, Моссад, израильское ЦРУ, стремилось связаться с новым Центральным разведывательным управлением США, но люди из ЦРУ, полагая, что в Моссад могли проникнуть советские агенты, выдававшие себя за еврейских беженцев, держали израильтян на расстоянии вытянутой руки. После неоднократных просьб американцы наконец уступили и согласились на первую предварительную встречу. Это был Тедди Коллек, работавший на Моссад, которого отправили в определенный номер в отеле "Статлер" в Вашингтоне для установления контакта. Человеком, представлявшим ЦРУ на той первой встрече, оказался не кто иной, как легендарный шеф контрразведки Джеймс Хесус Энглтон.

Несколько слов о Джеймсе Энглтоне: Только что окончив Йельский университет в начале 1940-х, он поступил на службу в американскую разведывательную организацию военного времени, Управление стратегических служб, и был направлен в Лондон учиться контрразведке в Секретной разведывательной службе Его Величества. Именно старший и более опытный Ким Филби, восходящая звезда SIS, взял молодого американца под свое крыло. Эти двое быстро подружились, спали вместе на раскладушках в здании SIS во время немецкого блица, забирались на крышу, чтобы наблюдать за налетами немецких бомбардировщиков на Лондон. После окончания войны в Европе Энглтон перешел к руководству операциями УСС в Италии, а когда в конце 1940-х годов президент Трумэн создал Центральное разведывательное управление, Энглтон стал начальником его контрразведки.

Когда Тедди Коллек и Энглтон встретились в "Статлере", они поладили и стали хорошими друзьями. По словам мистера Коллека, у них были близкие отношения. мистер Коллек привез Энглтону, чьим хобби было выращивание орхидей, редкие израильские орхидеи с фермы, принадлежавшей Ротшильдам, и пообедал с Энглтоном и его женой Сисели в их доме в Вашингтоне. И, конечно, они регулярно сотрудничали по вопросам разведки.

Перенесемся в начало 1950-х: когда холодная война была в самом разгаре, мистер Коллек приехал в Вашингтон, чтобы навестить своего друга Энглтона в зданиях ЦРУ, старых казармах времен Второй мировой войны на берегу Отражающего бассейна. “Я шел к офису Энглтона, - сказал мне Коллек, когда я брал у него интервью в Иерусалиме, “ когда внезапно заметил знакомое лицо в другом конце коридора. Ошибки быть не могло. Я ворвался в кабинет Энглтона и сказал: ‘Джим, ты никогда не догадаешься, кого я увидел в коридоре. Это был Ким Филби!’ И я рассказал ему о Вене, женитьбе на Литци Фридман и подозрении, что Филби, возможно, был завербован ею в качестве советского агента. И я сказал: ”Раз коммунист, значит, всегда коммунист".

Пораженный, я спросил мистера Коллека, были ли это его точные слова. “Да”, - сказал он. “Я сказал ему:”Раз коммунист, значит, всегда коммунист".

Я спросил, отреагировал ли Энглтон. “Нет, Джим никогда ни на что не реагировал. Тема была закрыта и больше никогда не поднималась”.

Когда мистер Коллек заметил Филби в конце коридора, он служил в Вашингтоне связным между британцами и их американскими коллегами из ЦРУ и ФБР. Ким встречался со своим старым приятелем из Лондона Джимом Энглтоном почти ежедневно. Они регулярно обедали вместе в джорджтаунском баре по пятницам.

“ Что произошло после того, как вы рассказали Энглтону о Филби и Вене? - Спросил я.

У меня сохранилось воспоминание о том, как мистер Коллек сосредоточился на пепле, грозящем упасть с кончика его сигары. “Ваша догадка так же хороша, как и моя”, - ответил он.

Мое предположение лежит в основе молодого Филби.

В течение долгой карьеры Энглтона, которая закончилась, когда он был уволен директором ЦРУ Уильямом Колби в 1975 году, шеф контрразведки был одержим возможностью советского проникновения. Сотрудники ЦРУ, свободно говорившие по-русски или имевшие имена, звучащие по-русски или по-польски, попали под удачу. Тесты на детекторе лжи проводились направо и налево; не все прошли. Карьера была разрушена тенью сомнения Энглтона. Потенциальным перебежчикам отказывали из-за опасений, что они могут быть советскими агентами дезинформации. В конечном счете все советско-российское подразделение ЦРУ было уничтожено, а его операции против Советского Союза сорваны из-за одержимости Энглтона советским проникновением. Узнал ли Энглтон о подозрительном прошлом Филби (Кембриджское социалистическое общество, Вена, Литци Фридман) от Тедди Коллека или знал это уже, немыслимо, чтобы он позволил Филби ступить ногой в святилище ЦРУ, если только ...

Если только он лично не обратился к Филби, или Филби все это время был британским агентом, снабжавшим Москву дезинформацией. В конце концов, лучшим способом проникнуть в советское Сердце Тьмы было бы заставить Московский Центр думать, что он проник в западные спецслужбы. В этот момент британцы и американцы, по словам моего персонажа Хаджа, могли скармливать Советам дезинформацию до тех пор, пока коровы не вернутся домой.

Когда Дональд Маклин, которого могли разоблачить как советского агента, сбежал в Москву (вместе с Гаем Берджессом, который, очевидно, в последний момент не выдержал и поехал с ним), прикрытие Кима Филби было раскрыто. Вынужденный SIS уйти в отставку в июле 1951 года, он закончил тем, что работал корреспондентом по Ближнему Востоку в двух лондонских газетах, The Observer и The Economist, в Бейруте. После того, как он, в свою очередь, бежал в Советский Союз в 1963 году, Энглтон намекнул своим коллегам из ЦРУ, что в истории Филби было нечто большее, чем казалось на первый взгляд. Предположение было явно корыстным. Но было ли что-то еще?

Тедди Коллек умер 2 января 2007 года.

Тайна абсолютной лояльности Филби продолжает жить.

OceanofPDF.com


ГЛАВНЫЕ ПЕРСОНАЖИ ЭТОЙ КНИГИ

Элина Модинская: Аналитику советской разведки, которой поручено изучить досье англичанина, дело № 5581 Комитета государственной безопасности.

Литци Фридман: Коммунистическая активистка венгерского происхождения, агент Московского центра в Вене в то время, когда австрийский канцлер Дольфус разгромил австрийских социалистов и коммунистов в 1934 году.

Гарольд Адриан Рассел Филби: молодой марксист из Кембриджского университета, получивший прозвище Ким в честь легендарного вымышленного шпиона Киплинга, который оказался в Вене в 1933 году в поисках приключений, причины верить, товарищества, привязанности, любви, секса.

Гай Берджесс: Блестящий, нетрадиционно настроенный левый одноклассник Кима по Тринити-колледжу в Кембридже, который получал внутреннее удовольствие, выставляя напоказ свою гомосексуальность.

Теодор Степанович Малый: Лондонский резидент Московского центра, который, используя псевдоним Отто, завербовал англичанина, предложив ему тайную альтернативу неграмотным шахтерам, публикующим заголовки Daily Worker.

Мисс Эвелин Синклер: Незамужняя дочь адмирала, которая знала местонахождение почтовых ящиков своего мертвого отца и считалась институциональной памятью Секретной разведывательной службы Его Величества.

Гарри Сент-Джон Бриджер Филби: Эксцентричный отец Кима Филби по прозвищу Хадж, который принял ислам и уехал жить в Аравию, но не отставал от своих старых школьных приятелей в Лондоне.

Фрэнсис Добл: Банни для своих друзей, канадская актриса кино и театра, сыгравшая главную роль в фильме Неэля Кауарда "Сирокко", но по-настоящему овладевшая собой на вечеринках с шампанским после театра; ярая роялистка, она поддерживала Франко во время гражданской войны в Испании, веря, что он вернет на трон ее друга, изгнанного короля Альфонсо.

Мисс Марджори Максс: Ветеран-вербовщик Секретной разведывательной службы Его Величества, старая дева лет семидесяти, которая могла свистом подозвать наемный экипаж и была обескураживающе прямолинейна при проверке потенциальных агентов-шпионов.

Анатолий Горский: человек из НКВД, который сменил Отто на посту резидента в Лондоне и руководил кембриджскими агентами, включая Кима Филби.

OceanofPDF.com


ТАКЖЕ ОТ

РОБЕРТ ЛИТТЕЛЛ

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

Эпиграмма на Сталина

Порочный круг

Легенды

Компания

Возвращаю Кошку

Приглашенный профессор

Агент на Месте

Шпион из прошлого и будущего

Революционер

Любитель

Сестры

Подведение итогов

Россия - матушка

Октябрьский круг

Приятная Причина

Дезертирство А.Дж. Левинтера

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

Ради будущего Израиля (совместно с Шимоном Пересом)

OceanofPDF.com


Об авторе

РОБЕРТ ЛИТТЕЛЛ - автор шестнадцати предыдущих романов и научно-популярной книги "Во имя будущего Израиля", написанной совместно с президентом Израиля Шимоном Пересом. Он был награжден английским Золотым кинжалом и книжной премией Los Angeles Times за свою художественную литературу. Его роман "Компания стал бестселлером New York Times и был экранизирован в телевизионном минисериале. Он живет во Франции.

OceanofPDF.com


Это художественное произведение. Все персонажи, организации и события, изображенные в этом романе, являются либо продуктом воображения автора, либо используются вымышленно.

МОЛОДОЙ ФИЛБИ. Авторское право (C) 2012, Роберт Литтелл. Все права защищены. За информацией обращайтесь в St. Martin's Press, Пятая авеню, 175, Нью-Йорк, Нью-Йорк, 10010.

www.thomasdunnebooks.com

www.stmartins.com

Дизайн обложки : Эрвин Серрано

Фотографии для обложки: Человек от Марка Оуэна / Arcangel Images; Москва и Биг Бен от Shutterstock

Библиотека Конгресса внесла печатное издание в каталог следующим образом:

Литтелл, Роберт, 1935–

Молодой Филби: роман / Роберт Литтелл.—1-е изд.

п. см.

ISBN 978-1-250-00516-8 (твердый переплет)

ISBN 978-1-250-01365-1 (электронная книга)

1. Филби, Ким, 1912-1988 — Художественная литература.   2. Офицеры разведки — художественная литература.   3. Биографическая фантастика.   4. Шпионские истории.   I. Название.

PS3562.I7827Y68 2012

813'.54—dc23

2012035373

eISBN 9781250013651

Первое издание: ноябрь 2012 г. OceanofPDF.com