# Неизвестный солдат

Джеральд Сеймур

Сеймур Джеральд

Неизвестный солдат

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/neizwestnyjsoldat.shtml

Создан: 25/06/2026, изменен: 25/06/2026, 890k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

Пролог

У меня была жизнь. Она была не лучшей, не худшей, но это была жизнь. Это было тяжело, борьба, но я не жаловался, потому что это была жизнь, которую дал мне Бог. Я был счастлив".

Голос падал. Иногда он затихал, терялся в шуме двигателя фургона, иногда был чуть громче шепота.

"Я был благословлен. Мою жену звали Муна. Нашему сыну было три года, нашей дочери почти год. Они были прекрасными детьми. У девушки были красивые глаза цвета летнего неба ранним утром, и она была бы красавицей. Мы жили в деревне с родителями моей жены, а через четыре дома от нас жили мои родители. У ее отца были поля для коз, а у моего отца был фруктовый сад для яблок и персиков. После нашей свадьбы ее отец сказал, что больше не хочет водить такси, и подарил его мне. С его стороны было великодушно дать мне такси, и я подумал, что однажды у меня будет достаточно денег, чтобы купить вторую машину и нанять водителя. Я на это надеялся. Человек, у которого два такси, - человек состоятельный.

Калеб подумал, что водитель разговаривает, чтобы не заснуть. Остальные спали.

В фургоне воняло выхлопными газами двигателя и маслом, которым они чистили оружие. Никто из них не мылся больше недели. Калеб не мог заснуть, потому что был тесно прижат к водителю, и каждый раз, когда водитель крутил руль или тянулся к рычагу переключения передач, чей-то локоть толкал его в грудную клетку и тряс. Трое его друзей втиснулись на задние сиденья со своими винтовками, реактивным гранатометом и рюкзаком с ракетами; еще трое расположились сразу за ним, прижимая к груди старый заржавленный пулемет пятого калибра, взятый одиннадцать лет назад у российского десантного взвода. Его собственное тело отделяло чеченца от водителя, которого слушал только Калеб.

Мы не думали, что война докатится и до нас. Мы думали, что война идет за города - за Кабул, Кандагар, Джелалабад. Когда-то рядом с деревней был лагерь для иностранцев, но им не пользовались уже два года, и мы не думали, что станем мишенью. Почему мы должны были стать? Это было такое же раннее утро, как и любое другое. Я молился на рассвете в мечети, и имам поговорил с нами, а затем я пошел за дровами для своего отца и для отца моей жены, и я набрал воды из колодца, и вымыл окна такси и его кузов, и я отмерил масло, и затем я сказал своей жене, когда вечером буду дома. Мы беспокоились за нашего сына, потому что он кашлял, но я сказал жене, что попробую днем в городе достать лекарство. В тот день мой отец собирался выбрать козу для забоя, потому что приближался день рождения моей жены, а отец моей жены собирался срубить сухостой с деревьев в садах. Это был такой же день, как и в любой другой, и война была далеко. Я попрощался со своей женой, обнял сына, пока он кашлял у меня на плече, и поцеловал свою девочку. Да простит меня Бог, но я резко разговаривал со своей женой, потому что мокрота моего сына испачкала мою рубашку, и это было бы нехорошо, когда я поехал в город надеяться на пассажиров в моем такси. Я оставил их. Я проехал мимо мечети, мимо полей моего отца, где паслись его козы, мимо фруктовых садов отца моей жены, и когда я спускался с холма, очень медленно, потому что дорога не асфальтированная, а щебеночная, я увидел в небе следы самолетов".

Для чеченца, у которого над правым глазом была кожаная повязка на резинке, а вместо левой руки была хромированная металлическая клешня, Калеб был Абу Халебом. Он и другие мужчины сражались на севере и на равнине к югу от Кабула, а затем к северу от Кандагара, сражались и бежали, когда беда была вот-вот обрушится на них, затем снова сражались и снова бежали. Целую неделю они не отдыхали, почти ничего не ели. Каждому из них, втиснутому в фургон-такси, было трудно смириться с поражением. Теперь они были на плоской равнине, безликую, без деревьев или холмов, без укрытия, и их целью были горы, где, если таков будет их приказ, они, наконец, встанут и будут сражаться из пещер, ущелий и возвышенностей ... если они доберутся до гор.

"Я спускался с холма из деревни, очень осторожно, чтобы не повредить ямы под машиной, и следы от трех самолетов приближались ко мне. Они были очень высоко, и я не мог видеть сами самолеты, только следы, которые они оставляли за собой. В нашей деревне мы мало знали о войне. Все, что мы знали, исходило от имама, у которого был радиоприемник и который слушал радиопередачи руководства из Кабула, но мы были далеко от Кабула. Помню, я был зол на пыль, поднявшуюся с дороги, потому что я только что вымыл окна. Самолеты меня не интересовали. Было хорошее утро, светило солнце ... Я думал, что был благословлен Богом, и думал о празднике в честь дня рождения моей жены. Я пожалел, что резко высказался с ней по поводу моей рубашки.

Его голова качнулась, подбородок поник. Даже если бы Калеб мог уснуть, он бы этого не сделал. Локоть врезался ему в грудную клетку. Но водитель такси, который пользовался только боковыми огнями своего фургона, дважды сворачивал на неровный гравий рядом с асфальтовой площадкой, и каждый раз Калеб хватался за руль, переворачивал его и не давал им съехать с дороги. В пикапе Toyota, с

С пулеметом пятого калибра, установленным над кабиной, они находились в хвосте колонны из пяти машин, направлявшихся в горы. Это была бы случайность, везение, что первые четыре пикапа свернули и проложили путь через старое дорожное заграждение из залитых бетоном бочек с нефтью и не задели мотка незакрепленной колючей проволоки. Их пикап зацепился за нее. Они поехали дальше, услышав скрежет мотка проволоки, и подумали, что потеряют ее. Но этого не произошло. Сначала лопнула передняя левая шина, затем задняя правая. Через километр две шины были разорваны в клочья, и они отделились от колонны, а холод до самого вечера сгущался вокруг них. Произошла ссора. Под гул голосов Калеб сказал, что они должны оставаться у дороги, и чеченец поддержал его. Он был любимцем чеченца.

Четыре часа спустя фургон такси выехал на дорогу. Еще один спор, когда его остановили под дулом пистолета. Они находились за пределами той части Афганистана, которую знали, они были там чужими. Калеб сказал, что им следует воспользоваться водителем, и чеченец снова поддержал его. Три часа спустя, и Калеб печально улыбнулся при мысли об этом, он узнал водителя, ближайших родственников водителя, дальних родственников водителя и деревню, где жил водитель. В жаркой машине он сбросил камуфляжную куртку - широкие брюки, рубашка с длинными рукавами и шерстяная шапка без козырька обеспечивали достаточное тепло.

- Я увидел своего друга Омара. Он шел по дороге из деревни посмотреть, нет ли пастбища ниже по склону. Он хороший человек.

Мы обычно разговаривали и пили кофе вместе, когда я не был в городе на такси. Я сбавлял скорость, когда казалось, что мир взорвался.

Такси съехало с дороги. Если бы я не увидел Омара и не притормозил, чтобы поговорить с ним, такси съехало бы с дороги. Я был бы убит, лучше, если бы меня убили, но на это не было Божьей воли. Я был в двух километрах от деревни, или, может быть, чуть больше, и шум был похож на гром, но сильнее всего, что я когда-либо слышал прежде. Я затормозил, выбежал из машины и лег в канаву рядом с Омаром, опустив лицо в воду. Я думал, от грома у меня разорвется слух ... Потом все стихло. Когда я осмелился посмотреть вверх, я увидел удаляющиеся следы самолетов. Но я не мог разглядеть нашу деревню. Над ней висело огромное облако пыли. Облако шло из лагеря, которым не пользовались уже два года, прямо к моей деревне и мимо нее.

Старый лагерь и деревня были скрыты облаками. И было тихо. Хотите посмотреть фотографию моей семьи?"

Калеб кивнул. Он знал, чем закончится эта история. Ему передали бумажник, и он открыл его. Он увидел удостоверение личности за хрупким пластиком. Фаузи аль-Атех. Он увидел дату рождения. Водителю было двадцать пять лет, на четыре месяца старше его самого.

Там была фотография водителя - выцветшая, черно-белая, вероятно, сделанная в день его свадьбы, - но с растрепанной бородой и жидкими усами. Палец водителя ткнул в фотографию рядом с удостоверением личности. На нем Фаузи аль-Атех стоял во весь рост рядом с худощавой женщиной в темной чадре. Калеб не мог видеть ее лица. Водитель прижимал их сына к плечу, а жена прижимала дочь к бедру. Он держал бумажник на коленях так, чтобы его освещали огни приборной панели.

- Они все были мертвы. Моя жена, мой сын и моя дочь были мертвы.

Мои родители были мертвы, как и родители моей жены. Имам был мертв.

Семья Омара была мертва. Днем над городом пролетел вертолет, но не приземлился. Мы похоронили всех мертвых, которых смогли найти, но были еще те, до кого мы не добрались, но кого мы чувствовали по запаху. Я думаю, Бог был добр ко мне, потому что мы похоронили мою жену, моего сына и мою дочь, а также родителей моей жены, но мы не нашли моих отца и мать. Прошло шесть дней, прежде чем пришла помощь, иностранцы в солдатской форме. Это были американцы, и они дали денег Омару и мне. Я сохранил свои деньги, да простит меня Бог, но Омар бросил их деньги обратно к их ногам, и они избили его, а затем увезли на своих грузовиках. Я остался. Там были я, несколько собак и козы, которые паслись в полях. Я поехал на такси в город.

Перед ним вспыхнул прожектор, его луч отразился от пыли, покрывшей ветровое стекло.

Он увидел фигуру человека, гротескно отброшенную тень вперед, винтовку у бедра, руку, высоко поднятую над симметричной формой шлема.

Возможно, водитель запаниковал. Возможно, ужас приковал его ногу к акселератору. Возможно, он никогда не сталкивался с полуосвещенным силуэтом американского солдата.

Микроавтобус пронесся мимо солдата. На мгновение он оказался свободен.

Бумажник, зажатый в руке Калеба, был невидим, его нельзя было потрогать. Позади него раздались крики пробужденного смятения, и в его руку впился коготь, когда чеченец попытался удержаться на ногах. Когда фургон развернуло на дороге, боковые огни осветили распростертые фигуры мужчин в камуфляжной форме рядом с асфальтом. Калеб услышал крики, затем по фургону ударили первые выстрелы.

Он мельком увидел широко раскрытые от ужаса глаза на лице водителя, а затем ...

секундой позже - почувствовал тепло, когда кровь мужчины брызнула ему на щеки и бороду.

Потерявший управление фургон съехал с дороги, один раз перевернулся с боку на бок, затем остановился. Дверь распахнулась, и Калеба швырнуло поперек туловища и головы водителя, дыхание вышибло из легких. Стрельба продолжалась. Пули забарабанили по кузову фургона. Крики ворвались в его уши. "Следите за ублюдками - не подходите, блядь, близко - осторожно, ребята, осторожно - бейте ублюдков". Еще один бесконечный грохот автоматической стрельбы прошелся по фургону. Калеб прижался к земле между камнями, которые помешали ему упасть с двери. Прошло больше двух лет с тех пор, как он слышал слова на этом языке.

Это было из его прошлого, из отвергнутой культуры. Мгновение тишины, затем низкий стон из фургона. Последний грохот выстрела заглушил стон.

Он лежал на земле, его зубы стучали, рот был набит сухой землей. Луч прожектора осветил фургон. Он видел людей, когда они были при смерти, измученные лица людей в окопах, когда над ними пролетали вертолеты, людей, которых вели через футбольное поле к перекладине ворот, где висела петля, людей, которые последовали за Северным альянсом и израсходовали все свои боеприпасы, все свои гранаты, а теперь столкнулись с беспощадными захватчиками. Луч прожектора оторвался от фургона и приблизился к нему, казалось, прижался к нему, затем удержал его. Если его должны были застрелить, то это был подходящий момент. Им нужен был заключенный? Или еще один труп?

Он услышал молодой голос, визгливый от возбуждения: "Сержант, один живой. Вон там, один из ублюдков жив".

Он ждал выстрела. Единственной частью его жизни, промелькнувшей в его сознании, были последние два года - потому что давнее прошлое было забыто.

Он услышал ответный крик, более далекий и встревоженный. - Следи за ним, малыш, следи за ним поближе. Он шевельнет руками, стреляй в него. Я иду. Будь осторожен, не рискуй.

Халев был его прошлым, и его стерли. Он был Абу Халебом, и это было его настоящим. В руке у него был раскрытый бумажник с фотографией таксиста, его жены и детей, а также удостоверение личности Фаузи аль-Атех. Его мозг со скоростью маховика работал ради его будущего и выживания, и его спасательным кругом была фотография, которая почти соответствовала его лицу.

OceanofPDF.com

Глава Первая

Самолет сделал вираж на последнем круге, затем его нос опустился, и он начал снижение.

Голос над ним был громким, перекрикивал возросший шум двигателя. Говорю тебе, это было путешествие из ада".

Чей-то голос рявкнул в ответ: "Вы хотите делать это каждую неделю, сэр, тогда вы вроде как привыкнете к аду".

Это из-за ведра с дерьмом, не так ли? От этого запаха я не могу избавиться.

Я бы сказал, сэр, что необходимость подтирать им задницы хуже, чем запах.

Его игнорировали, возможно, он вообще не существовал. Он был таким же грузом, как ящики, загруженные с ними в транспортный самолет после того, как он и еще четверо были закреплены на стальном полу. Возможно, с начала путешествия прошло четыре дня, а может, и пять. Он не знал. Они приземлялись три или четыре раза для дозаправки.

Теперь самолет нырнул. Он знал, что это последний этап. Если бы не удерживающие его ремни, он соскользнул бы по полу фюзеляжа, а затем врезался бы в препятствие. Он не двигался, не мог. Он сидел на маленькой подушке из тонкого пенопласта, но заклепки на полу были слишком заметны, чтобы подушка могла защитить его зад. А подушка была влажной от мочи, которую он пролил во время плохой Охраны - это тюрьма Пол-и-Чарки, - и вы собираетесь бросить их туда. Это не подлежит обсуждению".

- Может быть, вы не понимаете, капитан, но я был с этими оборванцами последние четыре дня, всю дорогу от Гуантанамо. Мне нужна раскладушка.

- Вы что, не слышите, лейтенант? Высадите этих неудачников в "Пол-и-Чарки", потом вернетесь сюда и найдете койку. Понял?"

- Да, сэр.

Завязался вторичный спор. - Сержант, я везу этих людей в город. С них сняли наручники. Я хочу, чтобы их снова надели.

- Не могу сделать, сэр.

- Это приказ. Наденьте на них наручники.

- Извините, сэр. Как старший сержант, я имею право распоряжаться всем оборудованием ВВС. Такое оборудование не покидает моего поля зрения, не покидает этот самолет. Наручники, цепи, ушные вкладыши, маски для рта, защитные очки и подушки являются собственностью военно-воздушных сил.

-Черт возьми. ..'

- Извините, сэр. Да, и одиннадцать сотен часов - это время взлета. К тому времени вам лучше вернуться, если хотите, чтобы вас подвезли. Удачи, сэр.

Он знал эту книгу. Он провел под стражей двадцать месяцев. Он знал, как эта книга была написана. Аргументы его не позабавили, и он сидел неподвижно, опустив голову. Когда с его глаз сняли защитные очки, он держал их закрытыми. Он не подал ни малейшего знака, что понял хоть слово из услышанного им спора. Подъехала машина, подрулила вплотную к открытому хвосту, и дверца открылась. Чьи-то руки подняли его. Теперь его глаза были открыты, но он не смотрел по сторонам. Спотыкаясь, он соскользнул вниз по хвосту, и свежесть воздуха подхватила его. Насколько он помнил, это был первый раз, когда он вдохнул свежий воздух с тех пор, как он был с чеченцем, его другом и остальными на длинной прямой дороге, где у пикапа лопнули шины. В фургоне такси не было чистого воздуха, и когда его выбросило из засады, его окутала вонь кордита, затем вонь врага в бронетранспортере и запах тюрьмы предварительного заключения, который сменили на ведро с дерьмом из самолета. В лагере не было чистого воздуха, даже на тренировочной площадке.

Он втянул воздух. Его должны были отвезти в Кабул и бросить в Пол-и-Чарки. Он знал эту тюрьму: ему доводилось водить туда для допросов заключенных, бойцов Северного альянса, которые сражались против "Аль-Каиды" и талибана, - но это было давно. Глубоко в тайниках его памяти, разделенной с Пол-и-Чарки, хранилось смутное видение дороги от базы Баграм в город. Если бы он добрался до Пол-и-Чарки, он был бы мертв ... И он вернулся домой не для того, чтобы умирать. Его подняли в фургон с закопченными окнами. Водитель зевал, рукой смахивая сон с глаз. Морской пехотинец с винтовкой на заднем сиденье ворчливо освобождал место для заключенных. Когда офицер сел на переднее пассажирское сиденье, водитель ухмыльнулся и протянул ему батончики шоколада с нугой. Они уехали, а за ними последовал открытый джип с пулеметом, установленным на кронштейне позади водителя.

Он помнил базу как место призраков и руин. Он помнил ее заброшенной и разграбленной. Не поворачивая головы, он увидел новые сборные блоки и палаточные городки, затем ворота, увенчанные колючей проволокой, обложенные по бокам мешками с песком, охраняемые людьми в боевой форме. Он воспрянул духом. Двадцать месяцев он существовал в вакууме времени и информации. Это изменилось. Ворота охранялись, что говорило ему о том, что все еще существует вероятность враждебных действий на пятидесяти километрах дороги - через плоскую и безликую сельскохозяйственную местность - между базой в Баграме и столицей Кабулом. Когда часовые подняли засов на воротах базы, пулемет на джипе с шумом взвел курок. Они оставили дуговые фонари и проволоку по периметру позади, и водитель включил радио, поймал передачу о вооруженных силах и широко улыбнулся, видя дискомфорт офицера.

Насколько он помнил, потребуется самое большее час, чтобы добраться до окраин города. Его единственной надеждой была открытая местность. Они миновали деревню. Полицейский проигнорировал табличку "Не курить" в кабине и закурил сигарету.Водитель поморщился.

Если бы он был в тюрьме Пол-и-Чарки, если бы его допрашивали афганские службы безопасности - крутые ублюдки из Северного альянса, - он бы провалился.

Он был бы мертв. Воспоминания о дороге стерлись в его памяти. Деревня, какой он знал ее более двадцати месяцев назад, промелькнула в свете фар. Справа виднелись два разрушенных строения, выпотрошенных при более раннем освещении. Там были открытые поля и кустарник . . .

Затем, если ему не изменяла память, по обе стороны дороги росли деревья. Его пальцы играли с острым краем пластикового браслета на запястье. Он кашлянул, на него не обратили внимания, и он кашлянул снова. Офицер раздраженно обернулся, и сигаретный дым окутал его лицо.

Он выглядел жалким и съежился, затем указал вниз. Глаза офицера проследили за тем, куда он указал, на свой пах. Водитель тоже обернулся, чтобы посмотреть.

- Черт возьми, чувак, - заскулил водитель. - Не здесь, не в моей машине. Я не позволю ему мочиться в мою машину.

Водитель не стал дожидаться согласия полицейского. Он резко затормозил, съехал на гравий и остановился.

- Я сажаю в эту машину генералов с одной звездой. Я не позволю, чтобы в нее мочились.

Полицейский вылез из машины, бросил сигарету и открыл заднюю дверцу. Он вылез, и рука полицейского поддержала его. Он благодарно улыбнулся. Он подошел к обочине и понял, что за ним наблюдают люди в джипе, у которых был установленный взведенный пулемет. Он сошел с дороги в кустарник. Он повозился с застежкой-молнией на комбинезоне. Позади него от чирканья спички зажглась еще одна сигарета. На его спине заиграл луч фонарика. Он был напряжен. Он не знал, сможет ли бежать после четырех дней в самолете и месяцев в лагере. Если он доберется до Пол-и-Чарки, он будет мертв ... Он бежал. Факел отлетел от него, когда он плелся. Его ноги налились свинцом. Он уже задыхался, когда добрался до первого из деревьев. В ушах у него прозвучал одиночный выстрел. Он услышал крики и голос офицера.

- Нет, не надо, он не стоит того, чтобы его убивать ...

Он бежал, тяжело дыша, хватая ртом воздух, пытаясь выставить ноги вперед.

-... он всего лишь водитель такси.

Он выключил свет и почувствовал свободу. Он бежал, пока не упал, затем оттолкнулся и побежал снова.

Над горами взошел рассвет, и горные вершины на востоке превратились в острые воронки солнечного света. Луч света упал на проволоку, натянутую спиралью по периметру ограды Баграма - обширной военной базы, первоначально построенной советами, в часе езды на запад через равнину к Кабулу

- и рассекал ночную мглу, блестел на ярких крышах из гофрированного железа отремонтированных зданий, выхватывал бледные лица солдат, бредущих во сне в душевые, сжигал дым, поднимающийся в неподвижном воздухе из кухонных труб, освещал тусклый камуфляж транспортных самолетов, припаркованных на перронах, затем отбрасывал тени от углов крыльев и хвостовых оперений двух маленьких самолетиков, выкрашенных в белый цвет, которые с трудом вытаскивали и выкатывали из-под брезентовых навесов.

Они были как игрушки в мире мужчин. Команды людей, не одетых в военную форму, навалились всем весом на небольшие крылья и направили самолеты к проселочной дороге, ведущей к главной взлетно-посадочной полосе. Они пригнули головы, когда мимо них на полной взлетной мощности пронесся бомбардировщик. Эти два самолета отличались от всех остальных, взлетавших со взлетно-посадочной полосы Баграма. Длина: двадцать шесть футов и восемь дюймов. Размах крыльев: сорок восемь футов и шесть дюймов. Высота над измазанным маслом асфальтом: шесть футов и один дюйм. Ширина фюзеляжа: (в самом широком месте) три фута и восемь дюймов, (в самом узком месте) один фут и одиннадцать дюймов. Они казались такими хрупкими, изнеженными - танцовщицы балета по сравнению с бригадой в тяжелых ботинках, которая с визгом неслась по взлетно-посадочной полосе. Каждый самолет оснащался одним двухлопастным толкающим винтом с изменяемым шагом, способным развивать максимальную скорость 127 миль в час и минимальную скорость семьдесят пять миль в час, когда требовалась экономия топлива. Что посторонний на базе, несведущий в современных технологиях, первым делом заметил бы в этих двух самолетах, так это то, что передняя часть, где должно было быть стекло кабины для обзора пилота, была покрыта сплошной белой краской. Чего он не мог знать, так это того, что самолеты, беспилотные летательные аппараты, считались теми, кто знал, самым грозным оружием в арсенале оккупирующей державы. Они казались такими невинными в своей ярко-белой раскраске, такими безобидными, но их звали Хищник.

Рассветный свет упал на молодого мужчину и молодую женщину, быстро идущих прочь от замаскированного трейлера, припаркованного рядом с брезентом, с которого наземная команда выкатила "Хищников", обозначение MQ-1. Они миновали спутниковую тарелку, установленную на втором прицепе, прицепленном к закрытому фургону без опознавательных знаков.

Марти был одет в мешковатые коричневые шорты, футболку с изображением бурого медведя из Йеллоустонского парка и шлепанцы. На ней были джинсы с потертыми краями и заплатками на коленях, свободная простая зеленая толстовка, которая была мятой, как будто она спала в ней, и пара старых кроссовок.

Его глаза были скрыты толстыми линзами в металлической оправе, кожа была бледной, волосы - копной неопрятных локонов мышиного цвета. Его телосложение было тщедушным. Лиззи-Джо была выше, но полнее из-за веса, так и не сброшенного после родов. Ее темные очки были закреплены на макушке дикой копны каштановых волос, собранных на затылке экстравагантной желтой лентой. Незнакомец, увидев их, не догадался бы, что вдвоем они контролировали Хищника.

По темпераменту они не могли быть более разными: он был тихим, замкнутым, она - шумной, буйной. Но два общих фактора связывали их в их отношениях: оба работали в Агентстве, получали приказы из Лэнгли и не подчинялись военному режиму, который контролировал базу; оба по-разному поклонялись силе и подлости Хищника, версии MQ-1. Первоначально, когда их направили в Афганистан, на базу Баграм, они находились во внутреннем комплексе, используемом Агентством, и жили бок о бок с командами Агентства и федералами, которые содержали блок содержания за двойным внутренним забором из колючей проволоки с отдельными помещениями для сна, приема пищи и отдыха - кокон апартеида для элиты, отделявший их от сотрудников ВВС и подразделений морской пехоты. Поначалу они не были частью общей жизни огромной базы. Но война подходила к концу, находить цели "Аль-Каиды" было все труднее, и старые дисциплины были отброшены.

Лучшие завтраки в Баграме подавались на базе морской пехоты. У морской пехоты были лучшие повара, лучшее разнообразие блюд, лучший кофе. А хорошего завтрака им хватило бы на весь день в удушающей жаре Наземного пункта управления.

Его удостоверение личности было прикреплено к поясу. Ее, более вызывающее, было прикреплено к футболке между грудей. После того, как часовой пропустил их через ворота на территорию базы морской пехоты, они присоединились к очереди в столовую.

Перед ними лейтенант ворчал на старшего сержанта. Они слушали, закатывая глаза друг на друга, развлекаясь.

Лейтенант, смертельно усталый и невнятный, как будто он почти не спал, сказал:

Я просто чувствовал себя таким чертовым идиотом. Я никогда не думал, что этот маленький ублюдок заставляет меня бежать. Что я должен был делать? Прикончить этого маленького засранца? Это казалось неправильным ... Он был свободен - бесполезен для нас, ничем не рисковал, но у меня было его имя в деле, и мне было поручено передать его в Пол-и-Чарки. Говорю вам, мне повезло только в том, что люди, которые были там, в тюрьме, они даже не прочитали имен, не пересчитали, просто затолкали внутрь тех четверых, которых мы привели. Я просто чувствовала себя такой дурой, попавшись на этот старый трюк с желанием пописать. Просто какой-нибудь простачок, и на свободе - после того, где он был, в клетке в Гуантанамо, с чего бы ему хотеть бежать?"

- Не беспокойтесь об этом, сэр - я имею в виду, он ведь не был бен Ладеном, не так ли?

Ты сказал, просто какой-то таксист.

Они, Марти и Лиззи-Джо, оделись скромнее, чтобы подчеркнуть, что они не военные. Неприятности в армии всегда были забавными.

Это было хорошее начало дня.

Полчаса спустя, когда "Рассвет" набрал полную мощность и рассеял туман, на Наземном посту управления Марти взял "Хищницу" - Первую леди -

сошел с подиума, управляя маленьким джойстиком для компьютерной игры на скамейке над коленями. Carnival Girl, второй корабль, был резервным и оставался на земле до тех пор, пока в этом не возникнет необходимости. Лиззи-Джо забарабанила пальцами по клавишам консоли и наблюдала, как замелькали первые картинки, а затем появились на экранах над ней. Миссия в тот день заключалась в разведке над горами Тора-Бора на юго-западе. Птица поднялась в оптимальных условиях при слабом северо-восточном ветре на высоту пятнадцать тысяч футов. Она протянула руку, похлопала его по плечу и указала на центральный экран, который показывал изображение с камеры на животе в режиме реального времени. Она хихикнула. - По пути в гараж, чтобы забрать свое желтое такси ... Э?

Под камерой, четкая и четко сфокусированная на серовато-коричневой осыпи, фигура в оранжевом комбинезоне бежала, но медленно. Марти поморщился - не их дело. Хищник охотился на более мясную добычу.

Фигура в оранжевом костюме споткнулась, упала и побрела дальше. Затем поле зрения камеры переместилось вперед, и он исчез.

- Как ты думаешь, на что это похоже в Гуантанамо?

- Не знаю, и мне все равно, - пробормотал Марти уголком рта.

Я поднимаюсь на высоту семнадцать тысяч футов, это будет наша предельная высота ... О'кей, О'кей, я полагаю, Гуантанамо было бы немного страшновато.

Рентгеновский лагерь в Гуантанамо.

Это был конец первой недели, и он учился. Он не провалил самое сложное испытание. Труднее всего было не ответить, когда ему в ухо проорали приказ на английском, . Никакого движения, никакого повиновения, пока приказ не будет переведен на пушту или не будет сделан жест, указывающий, что он должен сделать.

Число прибывших в лагерь было так велико, что им потребовалась неделя, чтобы разобраться с ним. Чьи-то руки схватили его и поставили прямо перед белым экраном. Чей-то кулак взял его за подбородок, приподнял его, и он уставился в камеру.

Вспыхнул свет. Его снова схватили и повернули так, что его голова оказалась в профиль к объективу, и свет вспыхнул еще раз. Кулаки схватили его за руки, и он, шаркая, вышел за дверь и оказался перед столом. Цепи были туго затянуты на его лодыжках, а руки скованы за спиной; наручники были прикреплены к цепи, обвитой вокруг его талии. Они снова закрыли ему рот маской. Солдат плотного телосложения, с распухшим животом и бритой головой, взглянул на номер, написанный несмываемыми чернилами у него на лбу, затем порылся в груде папок на столе. Рядом с ним сидела женщина средних лет, ее седеющие волосы были прикрыты распущенным шарфом.

- Ладно, парень, начнем с самого начала. Имя?

Он смотрел прямо перед собой и заметил первый проблеск нетерпения в глазах солдата.

Женщина перевела на пушту.

Чеченец сказал, что, если они попадут в плен, американцы убьют их. Они будут пытать их, а затем расстреляют. Они будут насиловать их женщин и закалывать штыками их детей. Чеченец сказал, что лучше умереть с последней пулей и последней гранатой, чем попасть в плен к американцам.

Я Фаузи аль-Атех. Я водитель такси. Я...

- Ты отвечаешь только на мои вопросы. Мне нужны ответы только на то, о чем я спрашиваю. Понял меня?

Она быстро перевела.

Его избили в первом лагере, куда его привезли. Ему не давали спать. На него посыпались вопросы с применением кулаков. В его ушах ревел шум, из громкоговорителей доносились пронзительные, воющие звуки. Ему в лицо светили фонари, и если он падал в изнеможении, его пинками возвращали в вертикальное положение и заставляли снова стоять. Затем его посадили в самолет. Он не знал и до сих пор не знает места назначения. Целую неделю он находился в проволочной клетке, в блоке клеток, и если человек разговаривал через проволочную сетку с заключенным рядом с ним, приходили охранники, кричали и уводили свою жертву прочь. В клетках были молитвенные коврики и ведра. Он узнал об этом, наблюдая за мужчинами, которых привели в лагерь вместе с ним, и от тех, кто уже был там. Некоторые дрались, вырывались, плевали в охранников, и их за это пинали ногами. Некоторые рухнули, потеряв ориентацию, и их погрузили на носилки на колесиках, привязали ремнями и увезли, он не знал, куда. Его обыскали, он стоял голый, пока пальцы в пластиковых перчатках залезали ему в уши, рот и задний проход, но он не сопротивлялся. Когда ему было труднее всего, каждый раз, когда было хуже всего, он перебирал в памяти каждую фразу, каждое слово из истории таксиста, каждую деталь и каждый факт из жизни таксиста.

- Послушай сюда, мальчик. Ты заключенный Соединенных Штатов Америки. Ты содержишься в лагере Рентген в заливе Гуантанамо. Вы, вероятно, не знакомы с географией, но залив Гуантанамо - это военная база под контролем Соединенных Штатов на острове Куба. Вы классифицируетесь не как военнопленный, а как участник незаконных вооруженных действий. У вас нет никаких прав. Вы будете содержаться здесь до тех пор, пока мы считаем вас угрозой для нашей страны. Вас будут допрашивать здесь, чтобы мы могли узнать всю степень вашей причастности к Аль-Каиде. Мой совет вам - сотрудничать со следователями, когда вы предстанете перед ними. Отказ от сотрудничества приведет к суровым мерам наказания.

В лагере Рентген ты - забытый человек, ты исчез с лица земли. Мы можем делать с тобой все, что захотим. Ты можешь думать, что все это дурной сон, мальчик, и что ты скоро отправишься домой - забудь об этом.

Голос переводчицы бубнил ему в ухо, как будто это была привычная рутина, как будто слова для нее ничего не значили.

Позади себя он услышал топот сапог, затем почувствовал, как что-то пристегнуто к его правому запястью.

- Уведите его.

Его отвели обратно в блок клеток. На его лице играли мухи, но он не мог отмахнуться от них, потому что его руки были прикованы цепями. Цепь на лодыжках ограничивала его шаг, и охранники тащили его так, что ему приходилось подпрыгивать, чтобы не поцарапать пальцы ног о гравий. Его провели по проволочным коридорам, покрытым зеленой пленкой. Он не имел представления о размерах лагеря, но отовсюду до него доносились стоны людей, у которых помутился рассудок. Он понимал невнятные слова охранников, что они будут есть в этот день, какой фильм они посмотрят вечером, но не подавал никаких признаков своего понимания. Он думал, что если они узнают, что он был Халебом, который стал Абу Халебом, то однажды на рассвете его вытащат и расстреляют или повесят.

Он думал, что все будет так, как сказал чеченец: следователи, когда он предстанет перед ними, будут пытать его. Его единственной защитой было имя таксиста и жизнь таксиста - каждая деталь того, что ему рассказали, когда он устало раскачивался в передней части фургона, была защитой от страха.

Его привели в клетку. Он осознал ненависть охранников. Они ничего так от него не хотели, как того, чтобы он дрался, пинался, плевался и давал им повод избить себя. Цепи были сняты с его лодыжек и талии, а наручники на запястьях расстегнуты. Его грубо втолкнули в клетку. Он присел на корточки, прижавшись к задней стенке рядом с ведром, и немного ветра с моря проникало сквозь проволоку по бокам клетки. Он поднес правое запястье к глазам. Он увидел свою фотографию на пластиковом браслете, регистрационный номер US8AF-000593DP, свой пол, рост, вес, дату рождения и свое имя.

Он попытался вспомнить все, что касалось Фаузи аль-Атех. Это была единственная ниточка, за которую он мог уцепиться.

Рассвет разгорался все ярче.

Впереди Калеб увидел серо-голубую полосу гор. Вершины отделяли от неба участки снега, увенчанные пучками облаков.

Его непосредственной целью была возвышенность. Он пересек пустынную голую местность, изрезанную низкими выступами скал. До пленения, до двадцати месяцев заключения в камерах Гуантанамо - сначала в так называемом лагере Рентген, а затем перевода в недавно построенный постоянный лагерь Дельта - он гордился своей способностью бегать или передвигаться форсированным маршем. Когда он с гордостью служил в бригаде 055 вместе с саудовцами и йеменцами, кувейтцами, египтянами и узбеками, он был одним из самых приспособленных. Двадцать месяцев в клетке - Фаузи аль-Атех, водитель такси, - лишили его ног сил, сократили вместимость легких. Если бы он не был дома, если бы ему не нужно было возвращаться в ряды своей семьи, он не смог бы передвигаться с такой скоростью по голой, усыпанной камнями земле. В тренировочном лагере чеченец, который завербовал его, всегда заставлял его первым проходить курсы рукопашного боя, снижающие выносливость, потому что чеченец знал, что он преуспеет и установит стандарт для других новичков. Афганистан был единственным домом, который он знал, а бригада 055 была единственной семьей, которую он признавал. Все, что касалось жизни до тренировочных лагерей, было изгнано из его памяти; ее не существовало. В течение двадцати месяцев его выводили на два сеанса в неделю по пятнадцать минут"

упражнение. Его ноги были скованы, шаги спотыкались и были короткими в пределах длины цепи. За каждую руку его держало по охраннику, и его сандалии ступали по утоптанной грязи дорожного поля во дворе. За эти двадцать месяцев его девять раз провожали на сто ярдов к блоку для допросов. Мышцы его ног атрофировались, но он все равно бежал.

Он всхлипнул от боли. Перед другим человеком - инструктором в тренировочном лагере, арабом из бригады 055, охранником или дознавателем в лагере Рентген или лагере Дельта - он никогда бы не показал, как ему больно. Он был один. Боль отдавалась в ногах, в мышцах икр и бедер. Казалось, что неработающие мышцы кричат, когда он рванулся вперед. Когда он много раз падал, то ободрал кожу на коленях и локтях, и кровь запачкала хлопок его комбинезона.

Воды не было, и в горле у него пересохло. Легкие втягивали все более теплый воздух. Единственный раз он остановился, когда добрался до изрытой колеями дороги и лег в кустарнике рядом с ней, вдыхая аромат полевых цветов. Он подождал, пока утихнет сердцебиение, прислушиваясь, не появится ли машина, человек или козий колокольчик. Когда он ничего не услышал, только шум ветра, он пересек дорогу и пошел дальше.

Где-то впереди, у подножия гор, была семья, по которой он тосковал.

Над афганскими горами, иранским массивом суши и пропастью Оманского залива тот же рассвет вставал над бескрайней пустыней из соляных равнин и острых, как бритва, дюн из охристого песка. Пустыня, самый большой песчаный массив на Земле, граничила на севере с провинцией Саудовской Аравии А1 Неджд, на востоке - с богатым нефтью регионом Аль-Хаса, в котором расположен нефтеперерабатывающий комплекс недалеко от города Ад-Даммам и штатов Объединенных Арабских Эмиратов, на юге - с холмами Омана и Йемена, на западе - с саудовскими горами хребта Асир. Подгоняемые ветрами, пески пустыни постоянно перемещались, образуя новые вершины и узоры, а огромная территория шириной в тысячу километров и глубиной в шестьсот километров постоянно обжигалась свирепым солнцем. Кочующие племена бедуинов, которые одни могли существовать в лишениях пустыни, называли это место Руб-аль-Хали, Пустой квартал.

Низко упавший рассветный свет заиграл на крыльях красного дерева охотящегося орла. Он освещал темную верхнюю шерсть крадущейся лисицы и выделял следы тушканчиков, которые могли бы стать пищей как для лисицы, так и для орла. Там блестел еще влажный комок мокроты, выплюнутый верблюдом, который прошел мимо два дня назад. Свет падал на черную точку между расщелинами скал, где возвышенность возвышалась над западной частью песков.

За исключением тех нескольких минут, когда солнце всходило на востоке, вход в пещеру был скрыт. Из него вышел человек и заморгал, когда яркий солнечный свет ослепил его после ночи, проведенной в полутемном помещении. Позади него, в глубокой темноте, заработал бензиновый генератор и кашлянул, прежде чем двигатель заработал. Он выплюнул застрявшие между зубами отходы и закурил первую сигарету за день.

Оглядев пространство, он увидел одинокого часового, сидящего на корточках в расщелине под входом в пещеру, с винтовкой, небрежно лежащей у него на коленях. Он затушил сигарету, затем положил окурок в маленькую жестяную коробку; позже он вместе с другими отходами отправится в яму, вырытую в песке, а затем будет засыпан. Он свистнул часовому, который повернул голову, мрачно улыбнулся, затем покачал ею. Перед ними была только пустыня, а не опасность.

- Тихо позвал он обратно в пещеру.

Появились другие.

Когда пещеру нашли впервые, когда было принято решение, что она достаточно глубоко углублена в склон для их нужд, для определения направления на священный город Мекку использовали компас. В памяти каждого из них запечатлелась черта, когда они в полумраке вышли из пещеры на небольшой участок утоптанной земли между камнями. Они одновременно опустились на колени.

Среди пяти столпов их веры было требование молиться пять раз в день. Фаджр был первой обязательной молитвой на рассвете. Преклонив колени, они молчали, каждый был погружен в свои мысли, но общим для них была мольба к своему Богу о том, чтобы им была дана возможность отомстить, шанс нанести ответный удар по растущей мощи их врага. И обычным явлением среди них также был вид загнанных людей с осунувшимися лицами, худощавым телом, измученными духом.

О пещере знали очень немногие. В ней находился спутниковый телефон, но он покрылся пылью и не использовался. Генератор был способен подзаряжать батареи портативного компьютера, но он также оставался бездействующим. Раз в неделю или реже, если ситуация с безопасностью была сложной, через пустыню прибывали доверенные курьеры с сообщениями, едой и водой. Все те, кто находился в пещере, на кого охотились, изводили и приговаривали, знали, что их фотографии и биографии были занесены в списки наиболее разыскиваемых лиц на интернет-сайтах, и они знали размер - миллионы проклятых долларов - вознаграждения, которое будет выплачено за информацию, которая точно укажет местонахождение их логова, за их поимку или за их смерть.

Через несколько минут, когда взойдет солнце, тень от входа в пещеру исчезнет.

Много часов спустя взошел тот же рассвет, на этот раз медленно разгорающийся свет, просачивающийся сквозь темные облака цвета оружейного металла, которые были достаточно плотными для второго сильного снегопада. Это был последний день аренды коттеджа, и через три часа Джед Дитрих должен был погрузиться в машину и повернуться спиной к диким озерам Висконсина. Было слишком поздно, чтобы по-настоящему надеяться подцепить приличного муски, но это было то, о чем он мечтал последние восемь месяцев службы далеко на юге. Он взял с собой Арни-младшего и оставил Бриджит собирать вещи и убираться в салоне. Ночной холод оставил после себя первый снег в виде замерзшей слякоти на земле, а вода вокруг понтонных причалов, где были пришвартованы лодки, покрылась тонкой коркой льда.

Он проверил спасательный жилет своего сына, затем свой собственный и увидел, что пятилетний ребенок дрожит от холода. Им предстояло недолго пробыть на воде, но он не мог упустить последний в этом году шанс поймать хорошую рыбу.

В лодке Джед ободряюще улыбнулся сыну, завел двигатель и устремился к более глубокой воде, лед потрескивал на носу.

Там, где работал Джед Дитрих без сопровождения Бриджит и Арни-младшего, было солнце, теплая вода и идеальные условия для ловли спортивной рыбы, но патрулирующая береговая охрана не разрешала прогулочным лодкам выходить из гавани, а пляжи были недоступны для военнослужащих и гражданских лиц, поскольку береговая линия была перекрыта инфракрасными лучами наблюдения и тепловизорами. Там он мог только смотреть на море, а не ловить в нем рыбу ... Они пытались завести еще детей, брата или сестру для Арни-младшего, но им не повезло, и это была недостаточная причина, чтобы проводить с ребенком все драгоценные часы, которые это было возможно. Он сбавил обороты двигателя чуть больше, чем на холостом ходу, выбросил приманку и выпустил с ней леску, чтобы она ушла на глубину. Затем он бросил маленькую блесну, без особой надежды на то, что стригун, окунь или сосунок окажутся более голодными, чем муски, и ободряюще подмигнул мальчику. Пока они плыли по озеру под густыми и темными облаками, они разговаривали на рыбьем наречии - так, как разговаривал с ним Арни-старший, когда он был ребенком, - о большеротых монстрах с рядами острых зубов и рекордным весом, затонувших рифах и скальных стенах, где могут собираться муски, об их привычках и образе жизни. Маленькому мальчику понравился этот разговор. Когда Джеда не было дома, и компанию ему составляли только фотография Бриджит и Арни-младшего и телефонные звонки, когда малыш, казалось, навсегда лишался дара речи, он наслаждался воспоминаниями об этих моментах.

На данный момент Джед Дитрих был спокоен. Ему было тридцать шесть лет, он работал специалистом по HumInt в штате Разведывательного управления Министерства обороны.

На солнце, у чистого Карибского моря, где он не мог ловить рыбу, то же самое умиротворение ускользало от него.

Он был высоким, хорошо сложенным, следил за собой и думал, что Арни-младший скоро наберет форму после него, будет полезен в футболе или софтболе и вскоре сможет самостоятельно управлять такой лодкой.

Арни-младший был его постоянной навязчивой идеей, точкой сосредоточения в рабочей нагрузке, которая теперь была утомительной, бессмысленной, занудной. Слишком часто там, на далеком юге, когда голос переводчика скулил у него в ухе, он думал о своем ребенке и обнаруживал, что его внимание ускользает от цели.

На воде, в тишине, которую окружали только детская болтовня и шум мотора, он почувствовал, как напряжение покидает его. Он чувствовал себя хорошо. Неважно, что там не было рыбы ... И тут его сын завизжал, выгнув удочку дугой. Они оба смеялись и кричали, и вытащили девятидюймового мелкозубого окуня, затем вернули его в воду, потому что Джед научил своего мальчика уважать добычу. Они рыбачили еще час. Больше никаких дублей, никаких откусов, но это не имело значения -

покой был тотальным. Они полетят в Вашингтон и поживут несколько дней у Арни-старшего и Вильгельмины, затем Бриджит вернется в квартиру с одной спальней, которую они снимали недалеко от Пентагона, а он отправится вспомогательным рейсом в Пуэрто-Рико, а оттуда в Гуантанамо.

Перемирие нарушила Бриджит. Она стояла на причале в своей ветровке, махала рукой и звала их заходить ... Праздник закончился. Впереди у него был лагерь, заключенные, монотонность, пресмыкающиеся ответы и затертая рутина хождения по земле, которая уже измучила его. Лагерь, казалось, позвал его, и он отвернулся от сына и тихо выругался, но малыш не увидел бы его раздраженного хмурого взгляда и не услышал бы непристойности. Лагерь Дельта оттащил его назад.

*

Прошел день и ночь. Еще один рассвет, еще один день, еще одна ночь, а затем выглянуло солнце.

Он проснулся. Калеб почувствовал, как кто-то резко дернул его за рукав комбинезона, дергая и настойчиво. Горячее дыхание коснулось его щек. Он открыл глаза и замахал руками.

Собаки попятились. Они были худыми, но их глаза блестели от возбуждения, шерсть встала дыбом. Зубы угрожающе обнажились. Он перекатился с боку на ягодицы, и они отступили еще дальше, все время рыча на него. Один, посмелее остальных, метнулся к его левой лодыжке и зацепил кожу под краем комбинезона, но он сделал выпад, и тяжелая сандалия ударила его в челюсть достаточно сильно, чтобы тот потерял мужество. Затем самая старая из собак с пожелтевшими клыками и поседевшей шерстью запрокинула голову и завыла.

Ночью он увидел тусклые огни деревни. Он, пошатываясь, добрался до ближайшего здания ярдов на сто и рухнул. Он лег на грязь и камни рядом с изгородью из подстриженных колючих кустов, услышал голоса и понял, что у него не хватит сил пройти последнюю сотню ярдов от изгороди до ближайшего здания - и заснул. Сон унял боль, пронзавшую каждую мышцу его тела. Если бы не собаки, тянувшие его, Калеб проспал бы до рассвета, пока солнце не поднялось высоко.

За лабиринтом небольших огороженных полей он разглядел дюжину низких домов из сырцового кирпича с плоскими крышами. Собаки настороженно наблюдали за ним, но на предупреждающий вой ответа не последовало: двери оставались закрытыми. Сбоку от домов общины, отделенный от них, находился комплекс, обнесенный стеной из камней и кирпичей - новых, как ему показалось, - а над стенами на шестах развевались яркие флаги белого, красного и зеленого цветов, и Калеб знал, что это недавно построенное кладбище, усыпальница людей, похороненных как мученики.

Если он хочет найти свою семью, Калебу нужны еда, вода и одежда, а также ему нужна помощь.

Он попытался подняться, но колени подогнулись, и он снова растянулся на земле. Со второй попытки он смог встать. Его ноги были в агонии, а также руки, плечи и грудь.

У него не было выбора, кроме как приблизиться к деревне. Он наклонился, поднял камень и запустил им в самую старую собаку, вожака стаи. Решение было принято: он должен приблизиться к деревне. За всю свою известную ему жизнь - два года и затем двадцать месяцев - решения никогда не давались ему с трудом. Он был слишком слаб, чтобы обойти деревню, чтобы оттянуть критический момент контакта. Он должен был верить и надеяться.

Он знал, что его прибытие вызовет панику. В лагерях Рентген и Дельта следователи сказали ему, что сила А1

"Каида" в Афганистане была сломлена навсегда, и он поверил им и в то, что лидеры его семьи бежали; это была история, которую они рассказали, чтобы побудить его признаться в причастности и контактах

... но он был всего лишь водителем такси, Фаузи аль-Атех, и он ничего не знал.

Чтобы вернуться к своей семье, он должен отправиться в деревню и надеяться на помощь.

Собаки бросились за ним по пятам. На полпути к деревне, шатаясь, не в силах идти ровным шагом, он увидел женское лицо в окне ближайшего дома. Она увернулась, и чем ближе он подходил к дому, тем громче становилась какофония лая. Открылась дверь.

В дверном проеме показался полуодетый мужчина, пробудившийся ото сна, с винтовкой, вскинутой к плечу.

Жизнь Калеба в тот момент висела на волоске.

Он знал, что в некоторых деревнях арабов из бригады 055 ненавидели, считали высокомерными иностранцами. Теперь его могли застрелить или связать и продать обратно американцам. Он выпрямил спину и улыбнулся. Он заговорил на языке, который выучил, на языке, которым пользовался в лагере Рентген и лагере Дельта, на языке Фаузи аль-Атех.

Он поприветствовал человека, направившего на него винтовку. - Мир тебе.

Ответ был подозрительным и неохотным. "Да пребудет с вами мир".

Калеб знал это оружие. Он мог снять его с завязанными глазами при свете дня или в темноте и собрать заново. Предохранитель был снят, палец лежал на спусковом крючке, а не на предохранителе. Он стоял на своем и протягивал руки, исцарапанные от бесчисленных падений; он показал, что у него нет оружия. Ствол винтовки опустился, затем опустился. Он склонил голову в позе смирения, но не выказал страха. Подобно собакам, этот человек ассоциировал страх с обманом. Калеб тихо попросил гостеприимства, крова и помощи.

Не отрывая глаз от Калеба, мужчина выкрикивал указания старшему ребенку. Калеб понял его. Ребенок вел, Калеб следовал за ним, мужчина позади него. Сарай магазина был кирпичным, обмазанным грязью. Ребенок открыл тяжелую дверь и выбежал. Калеб вошел внутрь. Он увидел коз и их корм, лопаты с длинными ручками и... Дверь за ним захлопнулась, темнота сомкнулась вокруг него, и он услышал, как дверь запирается. Окон не было. Снаружи мужчина теперь сидел на корточках со своей винтовкой, наблюдая за дверью, пока ребенок ходил за деревенскими старейшинами.

Он сидел на ковре из сена, и козы терлись о него носами. Они могли убить его и закопать тело на деревенской свалке, или продать, или они могли помочь ему.

Он заснул.

Позже Калеба разбудил звук открывающейся двери.

Он, пошатываясь, вышел на яркий солнечный свет и сел, скрестив ноги, на землю перед подковой деревенских мужчин. Самые старые мужчины были в центре. Он рассказал свою историю. Они могли ненавидеть арабов из "Аль-Каиды", они могли сражаться бок о бок с ними. Он говорил правду такой, какой знал ее. Его голос был мягким и без колебаний. Их лица были бесстрастны. Пока он говорил, высоко над головой пролетел вертолет. Его присутствие угрожало деревне. Если бы они продали его, деревня была бы богата так, как и не снилось никому из соплеменников. С того момента, как он протянул правую руку и показал им пластиковый браслет со своей фотографией, именем Фаузи аль-Атех и номером US8AF-000593DP, он знал, что ему поверили. Он был высок для араба, но у него была смуглая кожа, и за время своего пребывания в их стране он хорошо выучил их язык. Они слушали, как завороженные, но только в конце его рассказа, когда он наклонил голову, показывая, что признает, что его жизнь находится в их руках, что он знает, что его не застрелят и не продадут.

Самый старый деревенский житель подошел к нему, поднял на руки и повел на кладбище.

Годом ранее боевики были убиты в дне пути от деревни, их поймали пешком и на открытом месте вертолеты. Молодые мужчины деревни на мулах привезли сюда их тела. Они были похоронены с почестями. . . Бойцы были Шухадаа, мучениками во имя Бога. Их тела покоились на кладбище, их души были в Раю.

В тот же день посыльный покинул деревню с именем Абу Халеба в голове, наряду с именем чеченца, чтобы отправиться в горы, в лагерь военачальника.

В тот вечер был убит козленок, выпотрошен и освежеван, а также разожжен костер. Калеба накормили и напоили соком.

В ту ночь его оранжевый комбинезон бросили в догорающий костер, и он ярко горел. На нем была одежда молодого человека из деревни.

На той неделе он был защищенным гостем деревни, пока старейшины ждали инструкций о том, как осуществить поездку по возвращению Калеба в его семью. И он не знал, как долгим будет это путешествие, или куда оно его приведет, или к какой судьбе - но он знал, что совершит это путешествие.

OceanofPDF.com

Глава Вторая

Тело и лицо Калеба были залиты светом. Люди вокруг него бросились врассыпную.

Неделя в деревне пролетела незаметно. Он отдохнул, затем напряг свои силы и отправился в холмы над деревней, чтобы размять мышцы ног и расширить легкие. Он хорошо поел и знал, что жители деревни использовали драгоценные запасы мяса, риса и муки, чтобы прокормить его. Когда он покидал деревню, его сопровождали вооруженные люди; он никогда не терял их из виду. Он знал, что кодексом этих людей был пухтунзвали, и в нем было два принципа: обязанность оказывать гостеприимство незнакомцу без надежды на ответную услугу называлась мальмастия; обязанность сражаться насмерть, чтобы защитить жизнь незнакомца, нашедшего убежище среди них, называлась нанавати.

Дважды за эту неделю высоко над ними пролетали группы вертолетов. Однажды вдалеке он увидел движущееся облако пыли и подумал, что это боевой патруль вражеских бронетранспортеров. Соплеменники держались ближе к нему - они будут сражаться насмерть, чтобы спасти его жизнь, потому что он был их желанным гостем. Слепой старик, сидевший верхом на осле, которого вел мальчик, пришел в деревню днем седьмого дня с ответом на послание. В ту последнюю ночь в деревне они снова пировали, израсходовав еще больше своих драгоценных запасов. Никакой музыки и танцев, но двое мужчин постарше рассказали истории о боях против русских, а он предложил свои истории о боях против американцев. Пламя костров осветило их, и старик, слепой путешественник, прочел боевую поэму, которую все выслушали в тишине. В конце прошлого вечера, когда огонь в камине догорал, он понял, что все взгляды были прикованы к нему, и он видел в тени крадущиеся движения женщин и знал, что они тоже наблюдали за ним. Ему дали белоснежную мантию, и он встал, поднял ее через голову, через плечи и позволил ей упасть так, что она окутала его. Он не знал собственной ценности для семьи, но деревенские мужчины и женщины понимали это, и они смотрели на него, когда он стоял в мантии, пока последние языки пламени костра демонстрировали их благоговейный трепет перед ним. Каждый из деревенских мужчин подходил к нему, обнимал его, целовал в щеки. Он был избранным.

На следующее утро старик повел Калеба на полдня ходьбы от деревни. В том месте, где тропа, ведущая к горному перевалу, заканчивалась, он держал руку Калеба мертвой хваткой скелета. Слезы потекли из его мертвых глаз, и он оставил его. Он просидел час на камне, потом наблюдал, как небольшая колонна людей и мулов выходит из ущелья. Несколько сказанных слов, несколько кислых жестов - и он пошел дальше вместе с ними. Девять дней он был с ними, пока они с большой осторожностью вели его прочь от деревни на запад. Они держались предгорий, но также поднялись выше, где ночной воздух был морозным. С самого начала он знал, какой груз они хранят в набитых мешках, привязанных к спинам мулов. Он чувствовал запах семян опиума. Они были злодеями, он не видел милосердия в их лицах. У них на поясе висели кривые ножи, которыми они могли изувечить его. С момента их неохотного приветствия Калеб сомневался, что они признают кодекс пухтунвали. Они неохотно делились едой, не разговаривали с ним и не проявляли никакого интереса к его личности. Если бы он отступил, он не думал, что они стали бы его ждать. Он никогда не жаловался, никогда не сбивался с темпа марша, никогда не боялся их.

Но на восьмой день он почувствовал малейшее размягчение - во время вечернего привала ему бросили лишний кусок вяленого мяса сверх его собственного рациона, и ему передали флягу с водой, только что наполненную горным потоком; позже в его сторону бросили дополнительное одеяло, когда он лежал между камнями, пытаясь укрыться от мокрого снега. Он чувствовал, что прошлой ночью завоевал их уважение. Когда серый свет из-под мокрых облаков рассеялся, он увидел, что все четверо наблюдают за ним, как и жители деревни, - как будто что-то выделяло его из толпы. Он не знал, кто выделил его из толпы и по какой причине. В то девятое утро он почувствовал напряжение между ними. Днем они шли медленнее, и один из четверки был на четверть мили впереди, на самом дальнем расстоянии, на котором можно было услышать его пронзительный, отчетливый свист. В тот вечер они держали ружья наготове и с новой нервозностью рассказывали о предстоящих опасностях, когда они приблизятся к иранской территории.

С величайшим подозрением они приблизились к границе, где должно было состояться рандеву, за доставку которого им заплатили, где были частые и хорошо вооруженные пограничные патрули.

Они находились в овраге, двигаясь медленно, чтобы стук копыт мулов был потише, когда вспыхнул свет и осветил их.

Калеб поднял руки. Луч отразился от белой одежды, теперь испачканной потом, грязью и кровью из царапин на его руках.

Голос окликнул его из-за источника луча - сначала на пушту, затем на арабском, ему было приказано выйти вперед.

Калеб не мог видеть за пределами света. Он шел, высоко подняв руки. Позади себя он услышал шаги людей и мулов. В голосе была властность - команда отразилась от стен оврага вокруг него. Стоя перед собой, он должен вытянуть правую руку так, чтобы было видно запястье. Луч света скользнул по пластиковому браслету и фотографии и высветил имя таксиста, напечатанное печатными буквами. Его потянули вперед и приказали лечь. Он лег на камни дорожки. Прозвучала последняя команда на языке, которого он не знал. Краем глаза он почувствовал, как луч фонаря переместился дальше ... Затем заработал пулемет.

Трассирующие пули пронеслись над ним, шесть-семь выстрелов, затем секундная пауза, затем снова стрельба. Раздались два ответных выстрела, взрыв одной гранаты из гранатомета и тишина.

Ответил пулемет. Люди, которые сопровождали его последние девять дней, оказались в ловушке между стенами оврага. Калеб извивался всем телом, делая вид, что зарывается в камни и грязь тропинки. Мимо него быстрым маршем пронеслись сапоги, и он услышал последние выстрелы, которые должны были прикончить людей и избавить мулов от дальнейшей боли.

Ботинки вернулись за ним. Сзади в мантию врезался кулак, и его подняли на ноги. Кто-то схватил его за правую руку, и он почувствовал пальцы на пластиковом браслете.

- Не за что. - В голосе не было никакой заботы.

Не в упрек, а на самом деле, Калеб сказал: "Они относились ко мне с уважением, с вежливостью, они делились со мной своей едой. Они привели меня.

Теперь он увидел человека, который приветствовал его, офицера в опрятной форме с начищенным ремнем. К поясу была прикреплена кобура. Он почувствовал запах кордита. Офицер был щеголеватого телосложения, а над его верхней губой торчали подстриженные усы. Судя по отметинам на погонах, Калеб подумал, что он, по меньшей мере, майор, возможно, полковник. Офицер провел его мимо солдат к двум грузовикам и "Мерседесу" с затемненными стеклами. Водитель выскочил из "Мерседеса" и обежал сзади, чтобы открыть заднюю дверь. Офицер щелкнул пальцем, призывая Калеба следовать за ним.

"Мерседес" тронулся с места.

Подпрыгивая на сухой дороге, на пониженной передаче, они выехали из оврага и направились к равнине за ним. Предложили пачку сигарет, но Калеб отказался. Офицер прикурил сигарету, затем поддержал пламя зажигалки. Его тонкие пальцы подняли запястье Калеба, и он осмотрел пластиковый браслет. - Кто такой Фаузи аль-Атех? - спросил я

- Он был водителем такси. Он мертв.

-Вы взяли его фамилию?

- Я так и сделал.

- Вас привезли под его именем в американский лагерь в Гуантанамо.

-Да.

- Следователи в Гуантанамо не опровергли вашу версию о том, что вы были водителем такси?

- Они этого не сделали.

- Это замечательно. - По лицу Калеба пробежал смех. - Итак, я рассматриваю две возможности. Ты победил лучших следователей в Гуантанамо. Тебя выпустили шпионить. Я вешаю шпионов, я хороший друг тех, кто побеждает американцев . . . Что мне в тебе сразу нравится, так это то, что ты не задаешь вопросов без приглашения. Я приглашаю тебя".

- За что их убили? - спросил я.

Голос стал жестче. - Их убили не потому, что они были торговцами наркотиками, преступниками, они умерли, потому что были свидетелями. То, что их осудили, свидетельствует о важности, с которой к вам относятся, - я не знаю, кто вы, почему вас так ценят. Они видели ваше лицо".

- То же самое сделали жители деревни, у которых я пробыл неделю.

Сигарета была затушена. Офицер откинул голову назад, и его дыхание выровнялось. Калеб думал, что через несколько минут он уснет ... Он думал о деревне и доверии ее жителей.

Анонимно этот офицер передавал название деревни американским агентам, и над ней кружили бомбардировщики, и смерть сыпалась дождем с высоких небес - потому что там они видели его лицо. Он подумал о слепом старике и помолился своему Богу, чтобы старик, который не мог видеть его лица, остался жив.

- Куда мы направляемся? - спросил я.

Офицер пробормотал: "Вы отправляетесь туда, где от вас будет польза, если вы не шпион".

- Я боец.

"Мерседес" увез его далеко в Иран, и ночь была почти на исходе, когда они добрались до виллы с высокими стенами, где тяжелые ворота из листовой стали открылись, пропуская его внутрь.

Он стал на запятнанный кровью шаг ближе к своей семье.

Ночь опустилась на далекую пустыню. Взошла луна, усеянная узорами звезд, и тишина была абсолютной.

Два верблюда, на одном из которых сидел бедуин, двигались по песку пустыни, быстро удаляясь от обрыва и входа в пещеру. Было доставлено сообщение и отправлен ответ.

Далеко в глубине пещеры, при свете свечей, поскольку генератор выключался на ночь в целях экономии топлива, мужчина возился с внутренностями нового чемодана Samsonite, который был куплен семь недель назад на открытом рынке района Бир-Обейд в Сане, столице Йемена; на пограничных блокпостах солдаты хрипло смеялись, когда увидели, что бродячий туземец привез домой из пустыни сверкающий новенький чемодан, и позволили ему пройти и уехать в пустыню. Руб аль Хали. Мужчина, работавший над чемоданом, устанавливая печатную плату за подкладкой футляра, не обращал внимания на тихие разговоры вокруг. Он обладал знаниями, полученными в пражском университете по специальности "Инженер-электронщик".

В полумраке салона у него заболели глаза. Он ничего не знал о том, куда отвезут чемодан, когда его работа будет закончена, но генерал-эмир, который кашлял рядом с ним, потому что у него воспалилась грудь, сказал ему, что человек, который будет нести чемодан, начал свое путешествие, чтобы добраться до них. Ему также сказали, что опасности этого путешествия, которое все еще предстояло этому человеку, были огромны.

Но времени было мало - все в пещере знали это. За ними охотились, они отступали. Время утекало, как песок сквозь пальцы.

- Здравствуйте, мне сказали, что вы доктор Бартоломью. Это правда?

Он стоял на краю комнаты, больше похожий на подглядывающего на вечеринке, чем на участника. Он не заметил ее приближения. Он редко присоединялся к духу вечеринки, предпочитая оставаться с краю, прислушиваясь к разговорам, но не внося в них свой вклад. Его бокал был рядом с рукой, но стоял на книжных полках. Он расплескал саудовское шампанское, когда его трясли за руку, оставив на дереве запачканное кольцо. Кольцо волновало его так же мало, как и саудовское шампанское. Его всегда подавали рано на вечеринках для эмигрантов в Эр-Рияде - смесь яблочного сока, американского сухого имбиря и свежих листьев мяты; ломтики огурца плавали с кубиками льда. Он мог бы ходить на подобные вечеринки каждый вечер недели, если бы захотел, мог бы смешаться со знакомой толпой работников аэрокосмической отрасли, нефтяников, медиков и их жен, а также медсестер, которые присутствовали там для украшения. Разговоры вокруг него были обычной тупо-нудной чепухой - о стоимости аренды многоквартирных вилл, качестве местной рабочей силы, жаре, стоимости импортных продуктов питания.

Он не заметил, как она подошла.

"Доктор Сэмюэл Бартоломью, или Барт, для многих, кто меня знает, и для очень немногих, кто меня любит".

Он понял, что она загнала его в ловушку. Припертый к стене, он был свободным агентом на вечеринке, теперь он столкнулся лицом к лицу. Система hi-fi включала громкую музыку, как будто сочетание ее ритма и безалкогольного шампанского могло заставить гостей поверить, что они получают удовольствие ... Она отличалась от медсестер и жен.

Она блокировала любой выход, и ее поза, с немного расставленными ногами, почти пугала его. И это было помехой. Как он всегда делал на вечеринках, он внимательно прислушивался к обрывкам информации. Он втягивал в себя малейшие неосторожности, был рассказчиком историй и откровенностей, и его скрытое существование было единственным удовольствием, которое он получал от жизни: оно давало ему силу. Ему было сорок семь лет. При крещении его назвали Сэмюэлем Алджерноном Лейкером Бартоломью - его отец брал двухнедельный отпуск в год, одну из-за Гилдфордского фестиваля крикета, другую - из-за ежегодного контрольного матча "Овал", а третье имя он получил в честь игрока в крикет, который что-то сделал австралийцам в год своего рождения. Будучи школьником, с пухлыми щеками и отвисшим животом, он терпеть не мог организованный спорт. Его максимой, тогда и сейчас, было не бегать, если он мог ходить, не ходить, если он мог ездить верхом. Другие участники вечеринки бегали трусцой по тротуарам вокруг стен комплекса ранним утром, пока жара не стала невыносимой, или занимались в спортзале с кондиционером. Его покойный отец верил, что крикет дает человеку кодекс достойной дисциплины на всю жизнь - он перевернулся бы в гробу, если бы узнал, что его сын предал оказанное ему доверие.

- Я Бетани Дженкинс.

- Рад познакомиться с вами, мисс Дженкинс.

Барт всегда придерживался старомодных манер ... Это было началом его третьего года работы врачом общей практики в Королевстве. Он выступал связующим звеном между пациентами с реальными или воображаемыми симптомами и дорогостоящими иностранными консультантами в Медицинском центре имени короля Фахда, специализированной больнице и исследовательском центре имени короля Фейсала или глазной больнице имени короля Халида. Он передал их дальше и получил часть гонорара, выровнял ситуацию и был вознагражден. Он не уловил сути разговора справа от себя: двое мужчин из подразделения аэрокосмического программного обеспечения британской компании на полном серьезе обсуждали отказ бортового радара на ударном самолете "Торнадо", проданном ВВС. Он попытался переключиться на разговор, но она протянула ему руку.

Он вяло пожал ее, но она держала его за руку слишком крепко, чтобы он мог проигнорировать ее.

- Я договорился о встрече с вашей секретаршей на пару дней. Я приехал с юга, завтра еду в Бахрейн, немного пройтись по магазинам, а потом заеду повидаться с тобой перед возвращением.

- Буду с нетерпением ждать этого, мисс Дженкинс.

Похоже, с ней было не так уж и плохо. Она отличалась от других женщин в комнате: сильно загорела, ее ноги и лодыжки, руки и запястья, лицо под коротко остриженными светлыми волосами обветрилось от ветра и солнца. "Под тридцать", - подумал он, но очевидная жизнь на свежем воздухе состарила ее кожу. Другие женщины в комнате спасались от воздействия солнца, мазались защитными кремами, когда им приходилось выходить на улицу, носили платки и зонтики. И она отличалась еще и в одежде - другие женщины носили коктейльные платья, но на ней была чистая, но не отглаженная блузка и бесформенная джинсовая юбка, висевшая на бедрах. Она была коренастой, но ему показалось, что под блузкой и юбкой не было никаких складок, только мускулы. Другие женщины носили золотые цепочки, кулоны и браслеты, купленные на базаре, но у нее не было украшений.

- Не возражаете, если я кое-что скажу, доктор Бартоломью?

- Барт, пожалуйста, не стесняйся. - Он прервал разговор из-за сбоя радара в полете. Он мило улыбнулся. - Пожалуйста, говорите, что хотите, мисс Дженкинс.

- Хорошо, Барт. - Она посмотрела прямо на него, одного из тех несчастных, которые не умеют маскироваться. Он ненавидел честность. Она протянула руку и взяла его бокал, достала из кармана юбки носовой платок и вытерла основание, затем сильно потерла кольцо на книжной полке.

Его ухмылка была такой же вялой, как и рукопожатие. Ему не нравились женщины, которые смотрели на него горящими глазами. Он был кроликом. Он переминался с ноги на ногу. Люди Торнадо разделились и двинулись дальше. Он боялся женщин, особенно тех, которые, казалось, раздевали его, оставляли голым. Прошло много времени, так много времени с тех пор, как он был близок с женщиной - тогда были слезы, его, и споры, ее, и всепоглощающее чувство личной неудачи. Он не знал, где сейчас Энн, где она жила с детьми, и щит, которым он пользовался, чтобы защититься от этой неудачи, заключался в том, что ему было все равно.

- Ты не похож на человека, которому нравится быть гостем Королевства.

Это было необычное замечание. Она ничего не знала - ничего о его прошлом и ничего о его настоящем ... Он нахмурился, затем допил содержимое своего стакана и поставил его обратно на книжную полку. — Это так, мисс Дженкинс...

- Меня зовут Бет.

- Для меня, мисс Дженкинс, почти честь быть скромной частью этого средоточия утонченности и технологического совершенства Саудовской Аравии. Вообще-то, я ненавижу это чертово место и всех, кто в нем плавает -

вас, конечно, за исключением.

Ее брови изогнулись. Она раскатисто рассмеялась, как будто наконец-то он заинтересовал ее. Затем она засыпала его потоком вопросов. Когда он здесь появился?

Зачем он приехал? Какие у него были увлечения? Где он жил? Как долго он пробудет? Его ответы были отрывистыми. Он отклонял ее ответы, которые были грубыми в своей краткости, но она, казалось, не осознавала этого. Он боялся подробных расспросов. В сообществе экспатриантов он избегал бесконечных дискуссий о семье, условиях работы, сроках службы - всего, что могло бы разоблачить ложь, с которой он жил.

- Ты не должен обращать на меня внимания, Барт. Там, где я живу, на юге, у меня не так уж много возможностей поговорить с людьми. Это как в одном из монастырей с обетом молчания. - Она коснулась его руки, улыбнулась ... И тут пришло своего рода спасение.

Он не видел, как появился Броутон, не заметил его среди гостей. Пальцы Броутона потянули его за рукав, он кивнул головой в сторону двери. Никаких извинений за то, что прервал, но Эдвард ...

Эдди перед своими подругами -Броутон так и не извинился, он бы, черт возьми, не знал, как это сделать. Барт неуклюже отошел от молодой женщины, последовал за Браутоном в холл и спустился на кухню.

Броутон прислонился к стене. Затем его палец ткнул в татуировку на груди Барта. - Ты прервал нашу последнюю встречу, Барт.

- Я был занят.

- Ты не отказываешься от встреч со мной.

"Просто давление работы".

-Я ждал два часа, два часа потратил впустую.

-И мне нечего было тебе подарить.

- Тогда просто крути педали чуть сильнее, черт возьми.

- Извини за это, Эдди.

- К вам мистер Браутон. Поняли меня?

-Этого больше не повторится, мистер Роутон, - заныл Барт.

- Послушай меня - я не хочу, чтобы меня здесь трахали. Это неприятно, поверь мне, но я держу тебя за твои сморщенные маленькие яйца, и я буду сжимать, и выкручивать, и ...

- Насколько я только что слышал, на бортовом радаре самолета "Торнадо", который у них есть, возникли проблемы.

- В какой эскадрилье?

- Не знаю.

- Господи, ты бесполезный кусок дерьма. Ты вообще слушал?

Тебе придется постараться получше, иначе я буду сжимать и выворачивать.

Броутон исчез.

Барт стоял в коридоре и хватал ртом воздух. На его губах пузырилось дыхание. Он вытер пот со лба. Когда он взял себя в руки, когда его дыхание стало ровным, он пошел обратно по коридору. Шум из комнаты оглушил его. Хозяин рявкнул ему в ухо: "Нет стакана, Барт? Еще шампанского? Или ты собираешься немного поболтаться и выпить чего-нибудь получше?

Кивок и подмигивание... Барт слабо улыбнулся. Он искал хозяйку. Гостья, женщина в ярком платье в цветочек, попыталась перехватить его, и он начал выслушивать ее вопрос о лучших профилактических таблетках от диареи, но он сунул ей свою визитку, указал номер своей приемной и пошел дальше. Он увидел Бетани, мисс Дженкинс, которая, положив руку на бедро, разговаривала с нефтяниками.

Хозяйка сказала: "Ты еще не уходишь, Барт, конечно, нет? Он сказал, что у него срочный вызов, приукрасил оправдание небрежным упоминанием о сепсисе и поблагодарил ее за чудесную вечеринку, просто прелесть.

Барт проехал милю назад, к своему поместью, к собственной вилле с тремя спальнями, годовая аренда которой обошлась ему в риал, эквивалентный двадцати двум тысячам фунтов стерлингов, и которую он мог себе с комфортом позволить. Днем он пользовался машиной с шофером, но ночью, совершая короткие поездки по оживленному движению, он вел машину сам. Охранники у ворот узнали его "Мицубиси" с полным приводом, помахали ему рукой и пропустили. На лужайках комплекса гремели еще две вечеринки. Он вошел в затемненную виллу. Ничто из его жизни не украшало его дом, ни картины, ни фотоснимки, ни украшения, ни памятные вещи из его прошлого. Даже кошка, единственный центр привязанности в жизни Барта, взаимная любовь, не смогла помочь ему сбежать из ненавистного места.

Броутон ушел. Он знал, что о нем шепчутся как о сексуальном козле, но он бы не стал приставать к медсестре с ужасным акцентом Фолкерка или Ист-Килбрайда. Он завоевывал жен, достаточно зрелых, чтобы сохранять благоразумие. Репутация так и не была доказана. Он направился в свою холостяцкую квартиру в дипломатическом квартале. Как начальнику резидентуры при посольстве, Эдди Браутону выделили бронированный Land Rover Discovery с пуленепробиваемыми окнами, но пластины внутри кузова и усиленное стекло рядом с ним, через которое он смотрел на пустынную дорогу, заметил бы только эксперт.

Он презирал таких людей, как Сэмюэл Бартоломью; одной из трудностей его жизни в качестве старшего офицера Секретной разведывательной службы была необходимость иметь дело с отбросами первой степени. Но, несмотря на все трудности, были яркие моменты, когда он наслаждался своей работой. Саудовская Аравия была классной страной, интересной интеллектуально, сложной и, прежде всего, ступенькой к более великим свершениям.

Он всегда покидал вечеринку экспатриантов до того, как подавался алкоголь.

Он уходил до того, как заканчивалось "шампанское", предлагалось домашнее пиво или наливался "коричневый чай" - обычно демонстративно

- из фарфорового чайника, чаще всего Jack Daniel's, но иногда Johnnie Walker, и всегда в чистом виде. Для его карьеры было бы плохо, возможно, смертельно, если бы на вечеринку, на которой он присутствовал, где был доступен алкоголь, напали мутавва, фанатики Комитета по пропаганде добродетели и предотвращению порока.

Он всегда уходил домой рано ... Если ему хотелось выпить, бутылки стояли в серванте в гостиной его квартиры, в помещении, защищенном дипломатической неприкосновенностью, и в сейфе в его посольском офисе.

Мало кто знал его. Только жены, с которыми он спал, самые ценные агенты, с которыми он работал, и его единственный друг в столице Королевства могли вынести серьезное суждение об Эдди Броутоне. Он казался карикатурой на англичанина за границей и подыгрывал этому внешнему образу. Днем и ночью, на работе, за обеденным столом посла, в качестве гостя принцев правящей семьи или во время экскурсии за город, он носил льняной костюм кремового цвета, который всегда был отглажен и без складок, ослепительно белую рубашку, завязанный шелковый галстук и начищенные коричневые туфли-броги. Он носил темные очки в помещении или на улице, в палящий солнечный день или в вечернюю прохладу. Мало кто знал силу этих глаз и распознал бы в них черты характера.

Они были яркими, безжалостными, сверкающими, насмешливыми. Они были жестокими... Он был умным человеком и знал это.

На кухне своей квартиры, в микроволновой печи, он разогрел себе карри на двоих, затем вымыл руки.

Что касается Сэмюэля Бартоломью, то у него были две совершенно определенные уверенности: он доминировал над ним, и в какой-то момент в будущем это доминирование окупится по-крупному. Пискнула микроволновка. Он знал историю болезни доктора, прочитал ее в конфиденциальном файле, присланном ему, когда негодяй прибыл в Эр-Рияд. Он подал ужин и отнес его на подносе к своему любимому креслу. Он считал этого человека жалким, знал, что тот натворил в Палестине, считал его недостойным презрения

- но потенциально очень полезный, когда-нибудь.

Деревня Аль-Мазан, недалеко от Дженина, оккупировала Западный берег.

Это был только конец первой недели, а он уже сыграл свою роль.

Барт выбежал из деревянной хижины и спрыгнул с порога на толстый слой гравия, который образовывал дорожку через море грязи. Он повернулся, поднял свою медицинскую сумку и сердито замахал ею в сторону мужчины, который теперь прислонился к дверному косяку. Это была его первая встреча с офицером Шин Бет, его куратором. - Знаешь что? Вот что я тебе скажу. Ты позоришь человечество.

Твое поведение просто переходит все границы! - крикнул Барт.

Его проводник прикурил сигарету, бросил погасшую спичку в грязь и равнодушно посмотрел на него в ответ.

- И я скажу тебе кое-что еще - и сотри эту улыбку с твоего надменного личика. Ты, блядь, позоришь свою нацию.

Ему скорее понравился куратор. Он ожидал увидеть мужчину, умеющего манипулировать людьми и бесцеремонного, но вместо этого увидел чувствительного, хрупкого молодого человека, возможно, лет на пятнадцать моложе его. Хотел бы он кофе? Как он освоился в деревне? Были ли признаки хорошими? Ему доверяли? Можно ли что-нибудь сделать, чтобы помочь ему? Проводник, Джозеф, работал и спал, готовил и ел в хижине рядом с контрольно-пропускным пунктом. Конечно, Джозеф носил военную форму с теми же знаками отличия, что и войска, контролирующие контрольно-пропускной пункт.

Я собираюсь заявить на вас за грубую обструкцию. Как гражданин Великобритании, занимающийся гуманитарной деятельностью, финансируемой моим правительством, я могу поднять шум. Надеюсь, шторм обрушится на твою отвратительную маленькую головку. То, что ты мешаешь доктору медицины заниматься своей работой, позорит твою униформу. Вот увидишь, я не подниму волну.

В хижине, за чашкой кофе, Барту показали фотографии местных лидеров "Исламского джихада" и ХАМАСА. Он внимательно изучил карту деревни и ее окрестностей. У него была хорошая цепкая память. Брифинг Джозефа о местной ситуации с безопасностью был превосходным - спокойным, подробным и без политической риторики. Джозеф был профессионалом... У него были фотографии в потертом альбоме с обложкой, запечатлевшие последствия нападений смертников на автобусы Хайфы, иерусалимский рынок и кафе Тель-Авива, но Барту уже показывали подобные альбомы в Тель-Авиве и в Иерусалиме, где начался этот этап его путешествия - и с самого начала этого путешествия у него ни разу не было шанса отказаться, сойти с беговой дорожки. Когда он уходил, хрустя по гравию, дождь забрызгал его, а грязь, просачивающаяся сквозь камни, запеклась на его ботинках.

- Не забудь мое имя! Это Сэм Бартоломью, ублюдок! - крикнул Барт через плечо. - Но к тому времени, когда я закончу с тобой, ты пожалеешь, что вообще это услышал.

Солдаты закончили обыскивать его машину - он услышал, как хлопнула дверца. К тому времени, как он добрался до нее, дождь намочил те волосы, которые у него остались, стекал по лицу и намочил одежду. Капрал, нахмурившись, придержал для него дверцу машины, но Барт плечом отодвинул его в сторону, как будто отказывался принимать запоздалую любезность от военнослужащего Израильских сил обороны. Стоя под дождем, около сорока палестинцев были задержаны на контрольно-пропускном пункте. Очевидно, Барту потребовалось двадцать пять минут, чтобы пройти проверку на блокпосту, но палестинцам потребуется полдня, чтобы пройти через него, если им повезет, и полдня, чтобы вернуться, если нет. Их лица, мужчин, женщин и детей, были угрюмыми, когда он вышел из хижины.

Но они слышали его оскорбления, и те, кто понимал их, переводили для тех, кто не понимал. Когда он садился в свою машину, украшенную красными полумесяцами

- палестинский символ, эквивалентный красному кресту, - на боковых дверях и на крыше раздался шквал аплодисментов, и он увидел, как на их лицах вспыхнули лучики удовольствия. Все было так, как задумывалось. Он уехал.

Его голова поникла. Линия его глаз была едва выше края приборной панели.

Он был в ловушке, мог сказать он себе, у него не было выбора. Если бы его отец узнал, где утонул его сын, он бы задушил его, но его отец был мертв. Он поехал в сторону Дженина, где собирался зайти в клинику, завести друзей и забрать те немногие основные лекарства, которые были в наличии. Он выбросил из головы своего отца и необходимость в лекарствах, чтобы лучше запомнить карту, которую ему показали, и фотографии разыскиваемых людей. . .

Джозеф сказал ему, что он должен остерегаться неуверенности в себе, что он не должен ненавидеть себя, что прежде всего он не должен позволять себе роскошь быть совестливым. Если бы Джозеф только знал, совесть Сэмюэля Бартоломью давно угасла.

Они добрались до причала в Садиче. Карта, которую ему показали, подсказала Калебу, что они находятся на южной оконечности иранского побережья.

Темный морской пейзаж перед ним был Оманским заливом. Он чувствовал необузданное волнение, потому что собирался сделать еще один шаг в своем путешествии.

Офицер заговорил по-арабски: "Ты, мой друг, для меня загадка.

Я не могу вспомнить, когда мужчина в последний раз удивлял меня. Ты добился того, что я считал невозможным, внес сумятицу в мой разум. Я называю тебя "мой друг", потому что не знаю ни твоего настоящего имени, ни имени твоего отца. Мое правительство поручает мне задания величайшей деликатности, и мне доверяют по той причине, что у меня репутация человека, проникающего в тайны человеческих умов, но после одиннадцати дней в вашем обществе я потерпел неудачу. Вы не водитель такси, и я также считаю, что Абу Халеб - это лишь временный знак удобства. Прежде чем я передам вас дальше, кто вы такой?"

Это был, конечно, не город, скорее, деревня. Они оставили "Мерседес" и водителя на автостоянке рядом со зданием кооператива, который упаковывал рыбу и складывал лед в коробки до прибытия грузовиков. У причала стояли торговые дау, рыбацкие лодки и маленькая флотилия из полудюжины катеров с большими сдвоенными подвесными моторами, все слабо освещенные высокими огнями. Налетел сильный ветер, завывая в такелаже дау и раскачивая катера у причалов. Калеб смотрел на море, не отвечая на вопрос офицера, как не делал этого последние одиннадцать дней и ночей.

Некоторые из этих дней пролетели быстро, некоторые медленно. Некоторые ночи он спал, другим не было конца. Полковник допрашивал его на закрытой вилле с закрытыми ставнями, но большую часть времени между приемами пищи он смотрел иранское телевидение и занимался с отягощениями и гребным тренажером, которые ему предлагали; он попеременно отдыхал и набирался сил. Он предполагал, что сообщения были отправлены, что ответы были получены, но он не знал, куда были отправлены сообщения и откуда они были возвращены. Что он узнал за те долгие дни и еще более долгие ночи, так это то, что его важность и востребованность для своей семьи еще больше подтвердились - как это было и в то время, когда он ждал в деревне в далеком Афганистане. Морской ветер трепал его длинную мантию, и осознание важности придавало ему гордости - не то чтобы он мог этим похвастаться.

- Мне нужно знать, кто ты на самом деле? Нет ... но мне нравится связывать распущенные нити. У тебя акцент. Арабский, на котором я говорю, родом из Ирака. Иракский арабский я выучил у пленных их армии, захваченных в боях на полуострове Фау, но я не знаю египетского арабского или йеменского, сирийского или саудовского. Я пытался подшутить над тобой ...

Ты помнишь то утро, когда я разбудил тебя криком, приказом на английском, но ты не ответил? За обедом, два дня назад, я без предупреждения заговорил с вами на немецком языке. Пять дней назад, когда мы гуляли в саду, это был русский ... Ты человек большого таланта, мой друг, потому что ты не выдал себя. У тебя нет имени, у тебя нет происхождения - я думаю, в этом твоя ценность".

Он посмотрел за волнорез из нагроможденных валунов, за навигационный фонарь, установленный на ржавых стойках, и увидел взбитые белые гребни набегающих волн. Он почувствовал холод ветра. На вилле за стенами и окованными сталью воротами у него отобрали халат и постирали. Теперь ветер облепил им очертания его туловища и ног.

- И у вас нет истории - возможно, потому, что вы ее стыдитесь, возможно, потому, что она не имеет к вам отношения, возможно, потому, что вы ее отрицаете. Вы появляетесь в Ланди Хотале, на пакистанской стороне общей границы с Афганистаном, около четырех лет назад, чуть меньше, а до этого ничего не было, только темнота. Ты расстраиваешь меня . . .

Вас завербовали, обучили, направили в бригаду 055, взяли в плен и путем обмана - я обещаю вам, я восхищаюсь этим обманом - освободили.

Передано сообщение, что вы сбежали от американцев, и на самом высоком уровне даны инструкции о том, что вам следует двигаться дальше

- ваша ценность на вес золота. Я знаю, это не мое дело, я всего лишь выполняю инструкции, данные мне по секрету, но вы ценный человек. Я не знаю, кто вы, какова ваша история и чего, как я надеюсь, вы достигнете. Я говорю тебе со всей честностью, мой друг, когда ты уйдешь, я буду просыпаться по ночам, и это невежество будет подобно камню в моем ботинке".

На неровном бетоне причала в тусклом свете мужчины работали над починкой сетей, а другие спускались по приставным трапам к катерам. Он услышал глубокий горловой рев заводящихся подвесных моторов.

Они пересекают залив и достигают берега Омана - уходят пустыми, а возвращаются с коробками американских сигарет. Мы разрешаем торговлю. Полезно иметь маршрут выезда из страны и въезда в нее, который не соблюдается

... Тебе нужно идти, мой друг ... Время зовет. Могу я сказать еще кое-что? ... Я уверен в тебе. Если бы я сомневался в тебе, я бы повесил тебя. Я не понимаю твоей мотивации, твоей приверженности, но я верю в ее стальную прочность. Вы нанесете мощный удар по общему врагу - я не знаю, когда и где, но я удовлетворен тем, что сыграл скромную и незначительную роль в вашем ударе, и я буду слушать радио и смотреть телевизор, и когда это произойдет, я буду счастлив, что сыграл свою роль. . Да пребудет с тобой Господь".

Офицер взял Калеба под руку, и они вместе направились к катерам.

"Война идет плохо. Были неудачи. Имейте в виду мощь врага и его машин - только самый твердый человек может добиться успеха . . . Вы посмотрите на людей, которые перенесут вас через Пропасть, и они увидят ваше лицо. Не беспокойтесь. Они вернутся с сигаретами, их заберет таможенная полиция, и они отправятся в тюрьмы на севере. Они не могут вас предать".

Он стоял над трапом. Пять катеров уже входили в гавань за волнорезом; последняя стояла у трапа.

- Ты видел мое лицо, а я видел твое. Друг мой, я уже забыл тебя, даже если просыпаюсь ночью, и я не боюсь твоего предательства. Тебя больше никогда не схватят. Ты вкусишь сладкую свободу или еще более сладкую смерть. Да хранит тебя Бог.

Калеб спустился по лестнице. Он почувствовал, как ночь сомкнулась вокруг него, и холод.

- Какого черта, чувак, я спал. Который час?

Марти заморгал от света на потолке.

Дежурный офицер, отвечавший за ночную связь в загоне Агентства, склонился над ним.

- Время примерно через десять минут после того, как Лучшие и сообразительнейшие закончат вкусный ланч в закусочной для старшего персонала в Лэнгли. Они считают, что это отличное время, чтобы поплатиться жизнями пехотинцев низкого ранга. Местное время, если оно вам нужно, десять после полуночи. Прочти это, Марти, и мысленно перевари ... Кажется достаточно ясным даже для мнимого пилота.

Марти прогнал сон с глаз, протянул руку, взял предложенный лист и прочитал. Он перечитал его еще раз. Дежурный офицер осматривал маленькую комнату с низким потолком и стенами из оргалита. Он перечитал письмо в третий раз, словно надеялся, что оно исчезнет, но этого не произошло.

"Черт... Кто это видел?"

- Джордж, ну, это у него будет болеть голова. Я чувствовал, что он должен быть первым.

Джордж Ху, технический сотрудник миссии китайского происхождения, отвечал за поддержание в рабочем состоянии Первой леди и Девушки с карнавала. Дальше по коридору, за тонкой дверью и тонкими стенами комнат, Марти услышал, как хлопнула дверь, затем застучали сапоги, и он услышал крик протеста по поводу беспорядка.

Джорджу было бы все равно, по крайней мере теперь, когда он получил приказ Лэнгли.

- Итак, что сказал Джордж?

"Это действительно хорошая фотография, то есть довольно крутая ... Ничего такого, что я хотел бы повторить".

Там была фотография его родителей в рамке возле их домика на холмах к северу от Санта-Барбары. Но дежурный офицер зачарованно смотрел на большую фотографию в золотой рамке, гордость и радость Марти. Он увидел его в Интернете, предложенный лондонской фирмой, и оно прибыло в Баграм шесть недель назад. Надпись под ним гласила "Последняя битва 44-го полка при Гандамаке, 1842 год". На нем были изображены четырнадцать британских солдат, собравшихся в небольшой круг с поднятыми винтовками и примкнутыми штыками; у пары из них были обнажены сабли, и еще много британцев лежало вокруг группы, убитых или раненых, а туземцы поднимались по холму им навстречу. Казалось, что у британцев не осталось ни единого патрона. Позади туземцев были покрытые снегом горы. Это был Уильям Барнс Воллен, родившийся в 1857 году, умерший в 1936-м.

"Это действительно классная фотография".

Марти хмыкнул и поднялся с кровати. Это была первая картина, которая когда-либо принадлежала ему, и она обошлась ему в семьдесят пять долларов за печать, девяносто долларов за рамку и 110 долларов за пересылку, но она пережила транспортировку. Перед людьми, которые шли на смерть и знали это, стоял офицер с саблей в одной руке и револьвером в другой, с прямой спиной, как и положено всем британцам, и на нем было замшевое пальто на меховой подкладке. Под мундиром у него было обернуто украшенное золотом знамя его полка, которое стоило защищать.

Офицера, лейтенанта Саутера, пощадили, потому что афганцы считали его слишком важным - у него был флаг - чтобы кастрировать и убить, поэтому за него потребовали выкуп. Марти навел справки в Интернете, но не сказал об этом дежурному офицеру.

- Лиззи-Джо уже разбудили?

- Я подумал , что доставлю тебе это удовольствие ...

Дежурный офицер оставил его. Марти допил воду из бутылки и выплюнул ее в раковину, затем снял халат с дверного крючка.

Он постучал в дверь Лиззи-Джо, услышал ее, вошел. Она села на кровати и, казалось, не беспокоилась о том, что ее пижама расстегнута.

Марти сказал: "Нас переводят. Мы выезжаем утром, направляемся в Саудовскую Аравию, не знаю, надолго ли ... Джордж - Боже, и я не хотел бы быть рядом с ним - ушел укладывать птиц в гробы. Самолет, который заберет нас, готовится.

Она выслушала его, затем велела выключить свет на потолке и отвернулась к стене. Он вышел. Только Лиззи-Джо могла снова заснуть перед лицом такого безумного вторжения в рутину их работы - потребовалось бы землетрясение, чтобы измотать ее.

Когда ночь закончилась, флотилия нарушила строй. Пять катеров повернули на юг, его понесло прямо вперед. Расставание проходило на большой скорости, и прощальные крики других экипажей потонули в шуме двигателей и биении корпуса о набегающие волны. Он наблюдал, пока все пятеро не ушли, затем снова забился в угол низкой каюты, куда забился сам. Его дважды тошнило, и на плечах у него были синяки в тех местах, где его швыряло о переднюю переборку каюты и ее боковую стенку.

Съемочной группой были двое парней в джинсах и ветровках с длинными волосами. Он не стал бы с ними разговаривать, если бы они этого хотели, но они этого не сделали.

Он был таким же грузом, как коробки из-под сигарет, которые они привезут обратно. Он предположил, что офицер разведки щедро заплатил им за его транспортировку, и не подозревал, что, когда они вернутся в гавань на южном берегу Ирана, их арестуют, а затем оставят гнить в тюремных камерах. Сквозь шум двигателя он услышал крик. Тот, что был за рулем, приложил руки ко рту, затем указал. Он увидел возбуждение на перепачканном брызгами лице парня. Он выглянул в иллюминатор каюты.

Он увидел огромную тушу.

Крошечная носовая волна расступилась, когда авианосец приблизился к катеру. Он был серым на фоне серого моря и серого неба. Он увидел его огромную мощь. Другой парень передал ему бинокль, и он выпрямился, упершись локтями в выступ под иллюминатором, сосредоточился и посмотрел.

Картинка заплясала у него перед глазами. Он увидел моряков на палубах, прогуливающихся так, словно они были в парке, как в Джелалабаде или у зоопарка в Кабуле.

Он увидел самолеты, сложенные у края палубы, некоторые со сложенными назад крыльями. Парень за штурвалом резко увел их с намеченного курса, а сам вернулся в свой угол. Они могли подумать, что, ступая по палубе авианосца, их мощь непобедима. Он обхватил голову руками.

Пересекая Залив в подаренном ему белом льняном халате, Калеб почувствовал сложность плана, направленного на то, чтобы стать ближе к своей семье. Он приехал в деревню, жалкий в своей слабости, и теперь, оказавшись в море и мчась к далекой суше, он понимал, каких огромных усилий стоило вернуть его в семью.

Это лежало на нем тяжким бременем, которое мог нести только он.

OceanofPDF.com

Глава Третья

Катер врезался в прибрежный прибой и рванулся вперед, словно на встречном курсе с пляжем. Последняя четверть солнца балансировала на гребнях далеких холмов. Калеб наблюдал за приближением из иллюминатора каюты. За все время путешествия через залив дети с ним не разговаривали и не кормили его. Его единственный контакт с ними произошел, когда у входа в хижину поставили брезентовое ведро, наполненное морской водой. Он понял его назначение и смыл рвоту со своего халата, затем руками вымыл пол в каюте. Большую часть времени они наблюдали за ним, но когда он поднял глаза со своего места у переборки, они отвели глаза, как будто поняли, что - безоружный, один - он представлял для них опасность ... Когда солнце опустилось за холмы, Калеб не заметил никакого движения на берегу. В трех или четырех милях справа, когда они были дальше в море, он увидел то, что, как ему показалось, было рыбацкой деревушкой, но когда они подошли ближе, она исчезла.

Внезапно парень за рулем резко повернул ее. Калеба швырнуло на пол. Его плечо ударилось о дальнюю стену, и брызги окатили его через открытую дверь каюты. На четвереньках он подполз к жесткому стулу, который был привинчен, и крепко вцепился в него. Затем парень, сидевший за штурвалом, убавил обороты двух подвесных моторов, позволив волнам отнести раскачивающийся катер поближе к пляжу. Парень за рулем мотнул головой, жестом приглашая Калеба выйти из кабины. Он едва мог стоять и, чтобы не упасть, ухватился за стул, затем за край стола и за дверной проем.

Он мог видеть пляж, где разбивался прибой, и слышал легкую рябь звука, когда море набегало на песок и гальку, а затем отступало.

Они быстро схватили его за плечи и под руки и потащили к борту катера. Он не только не был моряком, но и никогда не плавал. Он не сопротивлялся.

У них было время изучить каждый контур его лица. Они могли бы описать форму его носа, разрез челюсти, цвет глаз.

Он мог бы рассказать им о судьбе четырех мужчин, торговавших опиумом, которые тоже видели его лицо.

Они подняли его, он царапнул животом о борт катера.

Он им ничего не сказал.

Если бы они остановились, в последний момент оттянули ему голову за волосы и заглянули в лицо в угасающем свете, они увидели бы резкость его черт - но они этого не сделали.

Калеба выбросило за борт. Он увидел ухмыляющиеся лица близнецов, а затем ушел под воду. Удар воды вышиб воздух из его легких. Он рухнул вниз, в темноту. Он барахтался ногами, брыкался, соленая вода попала ему в рот, в ноздри, а давление на грудь было свинцовым. Его ноги коснулись морского дна.

Когда он, задыхаясь и кашляя, вынырнул на поверхность, катер уже работал на полную мощность, удаляясь от берега. Пределом его памяти были несколько дней в Ланди Хотале и свадебная вечеринка - до этого не было ничего, та же чернота, что и тогда, когда он ушел под воду, а после этого были воспоминания об Афганистане и еще больше воспоминаний о лагерях в заливе Гуантанамо.

Ничто в этом обрывочном воспоминании не подсказывало Калебу, как плавать. Он был человеком, который мог сражаться умело, решительно, человеком, который мог путешествовать и терпеть ограничения тюремной клетки, построенной для того, чтобы уничтожить душу заключенного, но он никогда не плавал. Он хлестал по воде. Удары его ног и рук, а также мощь волн подтолкнули его к берегу. Он не чувствовал вины за то, что не рассказал им об их судьбе. Его разум был таким же холодным, как и тело в воде. Ноги коснулись дна. Сандалии остались на нем. Он выпрямился во весь рост, и волны разбивались о его спину. Он побрел вброд к берегу.

Выйдя из воды, Калеб опустился на корточки, затем перекатился на спину, и мелкие камешки впились ему в позвоночник.

Над ним низкий сноп лунного света оторвался от воды и накрыл его.

Его жизнь, какой он ее знал, началась на свадебной вечеринке на окраине города Ланди Хотал, а до этого была такая же темнота, как и тогда, когда он спустился в воду с катера.

У него не было желания рассеивать тьму, потому что старые воспоминания угрожали ему. Лежа на спине и глядя на звезды, он увидел человека с повязкой на глазу и хромированным когтем, который всегда наблюдал за ним. Тогда он почувствовал, что единственный глаз никогда не отрывается от него. Вечеринка продолжалась, еда была съедена, и когда наступил вечер, человек с повязкой на глазу и когтем сел рядом с ним. Освещенный фонарями, в которых танцевали мотыльки, он увидел шрамы, расходящиеся из-под повязки на глазу и вверх по запястью, к которому был привязан коготь.

Это было началом жизненного пути Калеба.

Среди деревьев мелькнул огонек, подмигнув ему.

Его сандалии скользили по песку. Он направился к ней. Целую минуту вспышки направляли его, но когда он достиг обломков, оставленных высшей точкой прилива, свет погас. Он на ощупь двинулся вперед в темноте, лавируя между стволами деревьев. Шипы впились в его одежду.

Его одежда промокла, и холод наступающей ночи окутал его ... Калеб не стыдился страха. После свадьбы он боялся много раз. Чеченец сказал, что страх не имеет значения, что контроль над страхом - это талант бойца ... Если он хочет вернуться к своей семье, он должен делать каждый шаг, полагаясь на доверие.

Он поплелся сквозь деревья. Он стянул халат, когда тот зацепился.

Калеб контролировал свой страх, потому что лагеря в Гуантанамо закалили его. Он выжил ... Он прошел мимо ствола пальмы. Кто-то схватил его за руку, и свет упал на пластиковый браслет на его правом запястье. Затем его руку отпустили. Страх прошел.

В полумраке фермеры осторожно приблизились к трупу.

Они сошли с тропы, пробравшись между скалами, потому что почувствовали зловоние тела. Трасса пролегала от йеменского города Мариб через границу и на северо-восток до саудовского города Шарура. Они оставили своих ослов и овец у дороги, где сгорел изуродованный пулями автомобиль. Они подошли к трупу. Голова была отрезана от шеи, а руки - от запястий. По туловищу ползали мухи, и лисы уже ободрали часть плоти. Прижимая к носу подол рубашки, один из них подошел достаточно близко к телу, чтобы протянуть руку и проверить карманы, но они были пусты, а когда он закатал рукав, часов там не оказалось. Фермеры окружили труп и забрасывали его камнями, пока не соорудили пирамиду из камней, чтобы прикрыть тело. Затем они убежали, оставив запах и камни позади себя.

- Это правда, что мы кого-то выпускаем?

- Всего пять, всего пять... Это было из-за давления, имиджа. Так в чем же проблема? Там было пятеро парней, какое это имеет значение?"

Через стол на него сердито уставился начальник. Джеду он показался изможденным в неоновом свете, падавшем на его лицо. Это подчеркивало напряжение у него во рту и мешочки под глазами. Если бы Джед не получил удар по голове, он вернулся бы в Гуантанамо неделей раньше. К тому времени, когда он вернулся с Бриджит и Арни-младшим в квартиру недалеко от Пентагона, из носа у него текла струя, в горле першило, и его душил кашель. Он отложил свое возвращение в Гитмо. В руке он держал список имен. Дни, когда Джед Дитрих, работая в Разведывательном управлении Министерства обороны, ссылался на болезнь, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Ему, добросовестному человеку, было больно поздно возвращаться из отпуска, и растущее чувство вины подпитывало его вспыльчивость.

- Это важно, Эдгар, потому что двое из них есть в моем рабочем списке.

- Черт возьми, это имеет значение - и, как я уже сказал, давление и имидж сыграли свою роль. Возможно, на твоем уровне, Джед, эти факторы не имеют значения, но на моем они имеют. Появление на моем столе - это давление с целью улучшить имидж этого забытого богом места. Итак, мы позволяем некоторым высказаться, и давление ослабевает, имидж улучшается. Сейчас, может быть, уже и конец дня, но у меня все еще есть

. дохрена работы. - Начальник хитро ухмыльнулся. - И я полагаю, Джед, ты захочешь позаботиться о своей простуде. Собирай свою добычу, чтобы больше не терять здесь времени.

Это было увольнение. Его начальник был на пятнадцать лет старше Джеда и имел три степени превосходства. Возможно, потому, что переохлаждение утомило его, возможно, потому, что стыковка из Сан-Хуана запоздала, возможно, потому, что побед в Кэмп-Дельта было мало, Джед упорствовал.

Этого не должно было случиться, никаких имен в моем списке. Их не следовало выпускать без консультаций. Они что, только что вылезли из шляпы?"

- Ради Бога, взгляните на это. - Начальник указал на свой поднос с входящими. - Мне нужно работать.

- Вы разрешили выпуски? Это было ваше решение?

Нескольким коллегам Джед Дитрих был предан. Для большинства коллег он был трудягой. Он любил, чтобы все делалось правильно ... Он почти, почти вычеркнул два имени из списка, но "почти" и

Слова "почти" для него было недостаточно. Он нахмурился.

Он знал, как бы все обернулось в его отсутствие. У Бюро и Агентства были полномочия; DIA стояло на нижней ступеньке лестницы.

Джед сказал: "Слепой, у меня с ним проблем нет, но этот парень - Фаузи аль-Атех - остался незаконченным делом".

-Что ты пытаешься сказать? - пригрозил ему надзиратель.

-Я просто говорю, что это непрофессионально. Это безумие - оправдывать парня, Эдгар, когда допрос еще не закончен.

- Сегодня утром ты в ударе. Улыбка начальника была мрачной.

- Это не безумие, это был приказ.

- Я думал о нем.

- А ты? Что ж, позволь мне сказать - когда я уеду в отпуск, я не буду думать ни о ком из них, ни о чем, что связано с этим местом. Он был всего лишь водителем такси . . . Расслабься. Забудь о нем. Все, что тебе нужно помнить, это то, что его больше нет. Это твой новый состав.

Надзиратель протянул Джеду распечатку с его обязанностями по проведению допросов на предстоящую неделю. Джед держал его в одной руке; в другой был список из пяти имен людей, освобожденных, когда его не было в Гитмо.

В первую неделю отпуска имена и схемы допроса сверлились у него в голове; к тому времени, как он добрался до домика в Висконсине с видом на озеро, они были вычищены. Но при виде имени в списке зуд и раздражение вернулись. Должно быть, он хмурился.

- Черт возьми, Джед, ты что, там рыбы не поймал?

Он встал и вышел на вечерний воздух. Молитвы о Магрибе транслировались по громкоговорителям. За проволочными заграждениями, залитыми светом дуговых ламп, он услышал приглушенный ответ шестисот человек, гудящий крик, подобный пчелиному рою.

Он миновал блок для допросов, свое рабочее место, где на потолке горели лампы, и подошел к сборному деревянному зданию, которое было его рабочим домом. Он ненавидел это место, потому что здесь трудно было одержать даже маленькие победы. Перед ним было бетонное здание - не из сборного дерева, - где располагались Агентство и Бюро: они отбирали сливки заключенных; они отсеивали лучших, из которых можно было выжать больше побед. Они были королями Гитмо.

В своей каморке, едва достаточной ширины, чтобы вместить одну вытянутую лодочную удочку, и достаточной длины, чтобы вместить одну поплавочную удочку для ловли с берега, Джед изучал список участников допросов на неделю. Были имена, которых он не знал, но которые должны были быть переданы ему, потому что другие следователи закончили свою работу в Gitmo. В лагере Дельта существовали ритм и рутина, которые лишь увеличивали общий результат неудачи. Он поклялся ... Что позже распишется у ворот комплекса, сядет на автобус-шаттл до парома и отправится через залив на главную базу Корпуса морской пехоты. Из своей скудно обставленной комнаты он звонил Бриджит и говорил ей, что все прекрасно, но сначала ему нужно поработать.

Его пальцы забарабанили по компьютерной консоли. Сообщение было адресовано Разведывательному управлению Министерства обороны на аэродром Баграм в Афганистане. Можно ли провести проверку Фаузи аль-Атех, реф. номер US8AF-000593DP? Может ли быть отправлен ответный отчет о возвращении Фаузи аль-Атеха в свою общину? Если бы его спросили о причинах запроса, Джед не смог бы ответить сколь-нибудь связно. Возможно, это была просто досада, что с ним не посоветовались. Возможно, это было какое-то чувство глубоко внутри.

Если ему повезет, пройдет месяц, прежде чем Баграм ответит. Он послал сигнал.

морской пехотинец посмотрел на него так, словно он был незваным гостем, которому не рады.

Эдди Броутон улыбнулся в ответ, оставив висеть в воздухе свое мнение, что враждебность капрала морской пехоты не имеет никакого значения. Посыльный из приемной посольства оставил его у ворот. Офисные помещения, используемые Центральным разведывательным управлением, находились высоко в здании. Внешние стены были укреплены, окна небьющиеся, а внутренние двери - стальные. Морской пехотинец наблюдал за входом в номер через решетчатую калитку. Броутон назвал свое имя и показал паспорт. Прежде чем морской пехотинец успел позвонить за инструкциями, из внутренней комнаты выбежал Хуан Гонсалвес. Ворота открылись. Броутон был принят.

Его имя занесли в бухгалтерскую книгу. Они обнялись. Гонсалвес провел Браутона через рабочую зону открытой планировки, территорию младших сотрудников и секретарей. Взгляды, устремленные на Броутона, отражали враждебность капрала морской пехоты. Очень немногим американским сотрудникам посольства, редко даже послу и никому другому из неграждан, разрешался доступ в это внутреннее святилище, куда не могли проникнуть жара и пыль Эр-Рияда. Урчали кондиционеры. Насколько знал Броутон, Хуану Гонсалвешу было наплевать.

Эдди Браутон был единственным иностранцем, допущенным на территорию Агентства. Они прошли мимо стола, и младший неловко наклонился вперед, чтобы спрятать свои бумаги. Секретарша нажала кнопку, чтобы выключить экран. Они прошли дальше. Броутон был одет в свой льняной костюм и отглаженную белую рубашку с галстуком, завязанным поверх пуговицы; на Гонсалвесе были выцветшие джинсы, низко сидевшие на его широких бедрах, а подол рубашки выбился из-под ремня. Они были противоположностями, но у них было взаимное доверие, потому что они подпитывали друг друга, и у них был общий враг. Однако это был неравный пир.

Самой большой проблемой Эдди Браутона на его посту в Эр-Рияде было обеспечение достаточного количества еды на стол. Слишком часто - и это его раздражало -

все, что у него было, - это горсть крошек. Его провели в боковой кабинет.

В комнате царил беспорядок. Броутон знал, что три месяца назад из Лэнгли выезжала инспекционная группа, и предположил, что его друг приложил усилия, чтобы убрать хаотичные груды папок с пола, стола и стульев, вымыть кофейные чашки и бокалы для вина и убрать их в шкаф, убрать упаковки от фаст-фуда, накрыть обложкой обновленные фотографии "Most Wanted", запереть сейф ...

но прошло уже двенадцать недель с тех пор, как команда уехала домой, и стандарты снова упали. Его собственным офисом в британском посольстве руководила помощница, чопорная пожилая женщина с волосами, туго собранными в пучок на затылке.

Она содержала комнату в чистоте, как будто боялась спровоцировать его критику.

Броутон осторожно ступил между папками, снял со стула коробку с бумагами, выбрал наименее грязную кофейную кружку, поднял ее и заглянул в переполненную глубину открытого сейфа. Когда он сел, сверху на него злобно смотрели лица Самых разыскиваемых, у некоторых на щеках были нарисованы кресты с датой их поимки или смерти; у большинства по-прежнему не было опознавательных знаков. Тарелка с оставленным на ней полумесяцем пиццы стояла рядом с дымящимся чайником Гонсалвеша. Ему сварили кофе и передали старую жестянку из-под печенья. Среди самых разыскиваемых фотографий доминировало изображение Первого беглеца. Продолговатое лицо, прикрытое белой тканью, скрывающей линию роста волос, яркие, искрящиеся глаза, выдающийся нос, ряд неровных, но белых зубов, усы, которые тонкой струйкой спускались над смеющимся ртом и переходили в растрепанную бороду, середина которой поседела, а кончики были темными. Под горлом была застегнутая на все пуговицы коричневая верхняя рубашка. Над головой Первого беглеца юношеским почерком было написано: "Смерть мученика за объединение всех людей для дела Божьего и Его слова - самая счастливая, лучшая, легкая и добродетельная из смертей": ученый-медиевист". Броутон думал о мужчинах, которые менее трех лет назад поднялись в пассажирский самолет, и задавался вопросом, знали ли они эти слова. Гонсалвеш откинулся на спинку стула, наклонил его, закинул ноги на стол, разбросав бумаги, и расплескал свой кофе.

- Ладно, Эдди, можно я выстрелю?

"Огонь".

Гонсалвеш лениво указал на Самого Разыскиваемого и Первого Беглеца, отхлебнул кофе и выстрелил.

- Они облажались. В беде. За ними охотятся. У них проблемы. Они в смятении. Они оглядываются через плечо. Прямо сейчас они не способны нанести большой удар. Они ранены. Но...

- Но они целы, Хуан.

- Но они целы. В яблочко, Эдди, прямо во внутренний круг. Итак, при отступлении командир ищет новую линию обороны, где он мог бы притаиться и...

- И перегруппируйся, Хуан.

- С Афганистаном для него покончено. В Пакистане для него жарко и трудно. Иран...

Иран готов к тихому сотрудничеству, полезен как транзитное убежище на короткое время.

Иран - не место для долгосрочного базового лагеря. Чечня, забудь об этом.

Сомали и Судан для него в прошлом, игра продолжается.

Мы слышим разговоры откуда-то еще... Что ты знаешь, Эдди, о Пустом квартале?

Эдди Броутон мог бы сказать, что все, что он знал о Пустом Квартале, это то, что он был пустым, мог бы сказать, что это не та часть Саудовской Аравии, куда Хуану следовало бы свозить свою Терезу и племя детей в поход на выходные, мог бы сказать что-нибудь шутливое - но не стал. Когда он ел со стола своего друга, то отпускал остроумные шуточки.

- Я, конечно, летал над этим. Раньше у меня был майор пограничной службы, ты его помнишь, но сейчас он на севере. Я очень мало знаю об этом.

- Это не Siglnt, и не EIInt, и уж точно не HumInt, это просто слухи. Я все равно кое-что почитал. За исключением какой-нибудь горы в Гималаях, прямо на вершине, Пустой Квартал кажется настолько отдаленным, насколько это возможно. Это огромная территория, как следует из названия, но у меня есть подтверждение, что оттуда не было ни спутниковой связи, ни радио, и...

- Не было бы, если только они не склонны к самоубийству.

"... и все, на что я могу опереться, — это слухи о курьерах, проходящих через северный Йемен и направляющихся к границе, и людях, возвращающихся обратно. Три дня назад это стало довольно интересным.

История Гонсалвеша была подобна воде, пролитой на линолеум, она растекалась, но продолжала течь. Она не утонула быстро в песке.

Без крупиц информации Агентства работа самого Броутона была бы сложнее, а его будущее - мрачнее.

"У нас нет людей в северном Йемене, по крайней мере, на местах, но у нас есть йеменские военные, которых мы обучили. Три дня назад нашему офицеру связи в Сане принесли картонную коробку, как будто это был подарок, такого размера, в какие кладут продукты. Вокруг стояли парни и хихикали, и его пригласили открыть. Там была отрубленная голова и две руки, отпиленные ножом, и еще там было какое-то жидкое дерьмо - я серьезно. Парень подъехал к блокпосту, увидел военных, выскочил из машины и бросился в укрытие в скалах. Они молодцы, военные, но недостаточно. Перед тем, как они застрелили его, было видно, как он что-то проглотил - ладно, ладно, он мертв. Итак, что они сделали, Эдди, они выпотрошили его. Они проникли в верхние отделы кишечника, в нижнюю часть горла и вытащили оттуда клочок жеваной бумаги, которую можно использовать для изготовления домашних сигарет. Затем они оторвали голову и руки - вы понимаете, для опознания. Я думаю, что наш связной обращается за консультацией, возможно, для перевода. Я серьезно, они вспороли ему живот и вытащили трубки, а затем перерезали их. Господи, у нас появились союзники ... То, что осталось от бумаги, вернулось в виде изображения в лабораторию в Лэнгли, но мы не можем расшифровать, что там было написано. Все, что у нас в итоге получается, - это курьер, доставивший сообщение, настолько крошечное, что его могли и не найти, настолько важное, что стоило проглотить и умереть, чтобы защитить его, и у нас нет документов, удостоверяющих личность, и в Йемене нет банка данных, который мог бы идентифицировать отпечатки пальцев с рук. Другое дело - ранее военные на блокпосту видели небольшой караван верблюдов, ожидающий на трассе, ближе к границе. Мы хорошо обучили этих мальчиков, они смышленые и увлеченные. Как только они наполнили картонную коробку, то вприпрыжку побежали обратно по дороге, туда, где только что были верблюды и два бедуина. Звуки стрельбы далеко разносятся по этим холмам и пескам - ни верблюдов, ни бедуинов. Что вы думаете?"

- Я бы сказал, что это многообещающе, возможно, интересно.

- То, что мы делаем, Эдди, останется между нами, между друзьями, или в следующей картонной коробке окажется моя голова ...

это то, что мы собираемся положить несколько игрушек в Пустой Квартал, мы...

- Игрушки для больших детей?

- Можно и так сказать. Все, что ты услышишь...

- Главное в моей повестке дня. Каков будет статус твоих игрушек у местных?

Пятнадцать угонщиков вышли отсюда. Отсюда они получают финансирование. Семьи из башен-близнецов подают здесь иски о возмещении ущерба. А тут еще война, Тоска. Я бы не доверял ни одному последнему ублюдку. Они узнают общую сумму, черт возьми, всего. Я был бы признателен вам за помощь. Мы говорим о том, что есть признаки того, что Пустой Квартал может быть просто хорошим местом для перегруппировки ".

Эдди Броутона вывели, и капрал морской пехоты захлопнул за ним калитку. Он вспомнил свой единственный полет над безлюдной, выжженной жаром дикой местностью. Его походка была бодрой - Боже, он хорошо питался со стола Агентства.

Распухшие пальцы, на которых плоть выступала над золотыми кольцами, взяли его за руку.

- Не смотри мне в лицо, - сказал Калеб. - Не вспоминай меня.

Голова мужчины опустилась, как будто он пытался сфокусировать взгляд на грязи и гравии в центре пересечения двух путей, но толстые, как у слизняка, пальцы скользнули по руке Калеба к запястью. Они неуклюже распутали ткань, затем запястье осторожно потянули вперед, а голову повернули, чтобы посмотреть на браслет. Тихим голосом мужчина назвал имя Фаузи аль-Атех и справочный номер, данный в лагере Дельта. Запястье Калеба было отпущено.

Мужчина вразвалку вернулся к своей машине и наклонился, чтобы достать что-то из сейфа под пассажирским сиденьем.

Он был посылкой, и его передали дальше. Фургон с затемненными стеклами встретил его на побережье Омана и отвез вглубь страны. Он сидел сзади, сбоку, подальше от поля зрения водительского зеркала. Его оставили на обочине дороги недалеко от города Ад-Дари, на дальней стороне горного хребта. Машины проносились мимо него, пока японский полноприводный автомобиль не выехал на грунтовую обочину дороги, обдав его пылью. Через открытое окно осмотрели его браслет на запястье. Его увезли, снова на заднем сиденье, и увезли за вади Рафаш. Его высадили на перекрестке, где деревья в листве отбрасывали приятную тень. Он прождал там час или больше, а потом приехала "Ауди", и мужчина с чрезмерным весом выбрался из машины и подошел к нему.

Пластиковый браслет из лагеря Дельта был его удостоверением личности, таким же важным, как и кодовые номера, использованные охранниками, когда его доставляли из тюремных блоков в зону для допросов.

Одеяние мужчины развевалось на легком ветру. Он нес небольшой, но тяжелый шелковый мешочек, горловина которого была туго перетянута плетеным ремешком. Он забылся и на мгновение уставился на Калеба, затем вспомнил и наклонил голову. Он отдал мешочек Калебу.

Калеб присел на корточки. Его ряса, высохшая на солнце, накрахмаленная от соленой воды, была туго натянута между бедер и образовывала таз, в который можно было высыпать содержимое кошелька. Золотые монеты каскадом посыпались на его рясу. Они мерцали на свету. Калеб отсчитал целое состояние в деньгах, затем аккуратно положил каждую монету обратно во внутренний карман своей мантии. Мужчина старательно отводил взгляд в сторону, вверх по пустым дорогам.

Его голос был мягким, как звучащая музыка. - Я не знаю ни твоего имени, незнакомец, ни чем ты занимаешься, ни куда направляешься. Вы человек, которого ваши друзья ценят чрезвычайно высоко ... Да пребудет с вами Бог, куда бы он вас ни привел. Как у хавалдара, у меня нет ни глаз, ни памяти.

Мне кажется, вы не из Омана, вы слишком высокий и слишком крепко сложенный, и я не думаю, что вы родом из Персидского залива. 1 занимайтесь операциями с наличными - десятью долларами или миллионом долларов. Мне не требуется ваше имя, потому что мне не нужна ваша подпись. Haiual - это название профессии. На нашем языке, в Омане и странах Персидского залива, это слово означает доверие. Бумажного следа не остается. Я говорю, что вы получили деньги, и те, кто являются вашими друзьями, поверят мне. Доверие абсолютное. Лучше я сойду в могилу, чем предам вас. Вместо того чтобы предать тех, кто прислал вам деньги, я бы отрезал себе язык.

Он посмотрел в лицо Калебу. Там были искренность и преданность. Казалось, он впитывает черты лица Калеба, насыщается. Он присел на корточки рядом с Калебом. "Я говорю вам, мой юный незнакомец, что разведывательные службы Америки и Великобритании ненавидят систему хавала. Денежные переводы осуществляются кодированными сигналами, и они не могут загрузить сообщения в свои компьютеры и таким образом идентифицировать меня, вас и ваших друзей. Они богохульствуют в отчаянии. Эти связи секретны, и вам не следует ничего бояться".

Калеб наклонился и поцеловал мужчину в щеку. Он увидел восхищение в глазах мужчины и смутился.

"Да пребудет с вами Бог, пусть вашим пунктом назначения будет Рай. Поэт Хасан Абдулла аль-Кураши писал: "Слава в жизни полна для того, кто умирает за принцип, за идеал, за песчинку". Я безгранично восхищаюсь вашим мужеством и вашей готовностью пожертвовать собой. Я знаю, что вы представляете огромную важность, если бы не вы, не было бы предпринято никаких усилий, чтобы сдвинуть вас с места. Для меня большая честь помочь вам. Вы подобны яркой звезде в ночи, самой яркой".

Мужчина поднялся и направился к своей машине. Когда он отъезжал, за ним взвился столб пыли.

На перекрестке, где сходились рельсы, где удлинялись тени, сидел Калеб, склонив голову. После того, как машина скрылась, тишину нарушал только щебет птиц. С каждым шагом, который он делал с тех пор, как сбежал с дороги между базой и тюрьмой, он стремился только к возвращению к своей семье. Но каждый мужчина, которого он встречал, который двигал его дальше, проявлял такое же восхищение, благоговейный трепет перед ним. Почему?

Вдалеке облако пыли сошло с северной трассы и приблизилось.

Был ли он уже отмечен смертью? Выбрала ли семья его для смерти? Слова молотом отдавались в его голове: "Слава в жизни полна для того, кто умирает за принцип, за идеал, за песчинку". Напевность поэта исчезла.

Старый, покрытый пылью пикап остановился, затем дал задний ход и, подпрыгивая, умчался прочь. Его повезли на север, и он сидел рядом с блеющим ягненком между двумя стреноженными козами.

Барт работал допоздна. Операция проходила на боковом повороте с улицы Аль-Имама Абдул Азиза ибн Мухаммеда. Найти застекленный корпус было легко, он находился на полпути между Центральной больницей и музеем Эр-Рияда.

Он заверил немецкого банкира, что боли в животе у него вызваны язвой в нижних отделах кишечника, а не раком кишечника, прописал необходимые лекарства и проводил благодарного человека до двери. Банкир заплатил бы своей секретарше, и гонорар был бы щедрым.

Ни один иностранец не пользовался своими собственными деньгами: они поступали либо по страховому полису, либо от компании, нанявшей его на работу. Услышав диагноз, банкир пожал ему руку в знак благодарности, затем направился к администратору и полез в карман за чековой книжкой или бумажником с кредитными карточками. Барт злобно улыбнулся ему вслед, затем закрыл дверь. Он вымыл руки над раковиной, затем уставился в окно, сквозь жалюзи, на вечернее движение. Утром награда за его диагноз - не опасная для жизни опухоль, а простая язва - будет переведена электронным способом на номерной безымянный банковский счет в Женеве, затем ее след разойдется через Лихтенштейн и Гибралтар до Каймановых островов ... Это были его сбережения - но куда он их потратит? Он предполагал, что однажды, когда он больше не будет нужен Браутону, его бросят и позволят уплыть, но он не знал, где проведет свои последние дни. Тогда, где бы он ни был, он окажется один, во власти своей совести. О да, у Сэмюэля Алджернона Лейкера Бартоломью недавно проснулась совесть: по ночам она грызла его - он просыпался весь в поту, - а днем колола ножом. Он вытер руки. Раздался звонок.

Ее проводила медсестра-малазийка.

Барт просиял. - Добрый вечер, мисс Дженкинс. Надеюсь, вам не пришлось слишком долго ждать.

- Это Бет, помнишь? Нет, не слишком долго.

-Как прошел шопинг в Бахрейне?

- Купил пару пар джинсов, немного пончиков, немного макарон, новую пару песочных ботинок. О, я немного почитал, немного поплавал - на самом деле вырубился.

Было просто приятно почувствовать море".

Ее голос, подумал Барт, был голосом денег - образованных денег и денег класса. Он чувствовал, что она была одной из тех молодых женщин, у которых в жизни была только уверенность, для которых все происходило потому, что она этого хотела. В ней была та же уверенность, которую он видел на вечеринке. Он понимал, что она была небольшим дуновением свежести в повседневной рутине, которая окутывала его в опечатанном кабинете для консультаций.

- Хорошо, рад, что все получилось, - рассеянно сказал он. - Ну, чем я могу вам помочь?

- Я надеюсь, вы вообще не сможете мне помочь.

Она раскачивалась на ногах, глядя на него в ответ. Возможно, она мягко насмехалась над ним. На ней были те же юбка и блузка, что и на вечеринке. Интересно , осталась ли она на

"коричневый чай", но сомневался в этом. По мнению Барта, она не была из тех эмигрантов, которым для выживания в Королевстве нужны были "Джек Дэниелс" или "Джонни Уокер".

Барт сказал: "Очень немногие люди приходят ко мне просто поболтать".

Она рассмеялась. - Прости, прости, я здесь всего два года.

Я никогда не проходила обследование. Я живу на юге, и я там единственная женщина. Шарлатан привык иметь дело с людьми, падающими с буровых платформ. Я просто хотел убедиться, что со мной все в порядке, прежде чем возвращаться. Я надеюсь не трачу ваше время впустую.

- Осмотр - это очень разумно. Ты не тратишь мое время впустую. Тебя что-нибудь беспокоит?

Он был рад, что не пришлось просить ее раздеться: ее прямота напугала его. Он измерил ей кровяное давление. Он слушал сквозь ткань ее блузки биение ее сердца. Женщины, которые ловили его взгляд и удерживали его, всегда пугали его - Энн, и старший партнер в юридической фирме в Торки, и его мать. У нее было хорошее кровяное давление и нормальное сердцебиение. Он похлопал ее по груди, слегка ткнул пальцем и почувствовал твердую стенку мышц ее живота.

С ее рефлексами все в порядке. Мышцы живота говорили ему, что она сильна, как бык, и он увидел, что ее бицепсы бугрились под манжетами блузки с короткими рукавами. Он просмотрел свой контрольный список.

Проблемы с менструацией? У нее их не было. Боли в почках? Нет.

Десять минут спустя он отошел от нее. - Беспокоиться не о чем.

- Спасибо, просто я не знаю, когда в следующий раз окажусь здесь, в цивилизации.

Что-то в ней обезоружило его осторожность, как это было на вечеринке.

Осмотр закончился, медсестра оставила их.

- Не то чтобы я хотел вам противоречить, мисс Дженкинс, но у нас разные представления о цивилизации. Я бы подумал, что нужно только что выбраться из пещеры, чтобы считать это место цивилизованным. В моей книге строительство глянцевых зданий, широкие дороги и экстравагантная расточительность, граничащая с непристойностью, не сочетаются с цивилизацией. Культура здесь основана на коррупции - это общество скиммеров, наладчиков и посредников, одна чертовски великая семья, наживающаяся на нефтяных ресурсах. Я здесь, как и любой другой эмигрант, чтобы утолить эту жадность.

- Так почему же ты остаешься? - спросила она со свойственной ей прямотой.

Барт побледнел. - Не у всех нас есть выбор, мисс Дженкинс, - пробормотал он. - Хорошо, возникнут проблемы, и вы без колебаний звоните мне.

О, если это не покажется дерзким, как вы узнали обо мне?

- Я был в посольстве, общался с новыми сотрудниками. Я разговаривал с одним из вторых секретарей и спросил его о докторе, о обследовании. К нам подошел еще один парень, должно быть, услышал, о чем я спрашивал. Он назвал мне ваше имя.

- О, я должна поблагодарить его. Всегда приятно знать, что слухи верны. Кто он был?

Она помолчала, казалось, роясь в памяти, затем улыбнулась. - Поняла. Бротон, Эдди Бротон. Вот кого ты должен поблагодарить.

Барт напрягся. Она сделала его безрассудным. Он едва знал ее, но она ослабила всю защиту, которую он выстроил вокруг себя.

- Он паразит. Он питается за счет людей. Нет, я ошибаюсь, он хуже, чем паразит. Броутон ядовит, как гадюка. - Он осекся.

-Счастливого пути обратно, на юг.

Позже, когда его приемная опустела, а медсестра и регистраторша ушли, он просмотрел бумаги, которые она заполнила.

Ей было двадцать семь лет. Ее почерк соответствовал ее характеру. Он надеялся, что больше никогда ее не увидит. Ее адресом был почтовый ящик, c / o Saudi ARAMCO, в Шайбе. Он знал, где находится Шейба, и этот маленький кусочек знания утешал его - он больше не увидит ее и не услышит о ней. Он вызвал такси, и ему показалось, что, когда он прикоснулся к ней, к ее груди, мышцам и органам, он прикоснулся к опасности - а когда он посмотрел на нее, в блеск ее глаз, он заглянул в глубины опасности.

Прежде чем солнце скрылось далеко на западе за горами Асир, пилот позвал Марти и Лиззи-Джо вперед, усадил их в откидные сиденья и второго пилота и показал им вид с высоты птичьего полета. Они летели над пустыней, и карта, лишенная узнаваемых черт, зелени растительности или каких-либо признаков жилья, лежала на коленях Лиззи-Джо. Красный песок, освещенный заходящим солнцем, был изуродован только дюнами и тем, что пилот называл их "скользкими поверхностями", и он говорил о "дюнах в форме полумесяца", "звездчатых дюнах", "дюнах рыболовных крючков" и "линейных дюнах", и определил все странные и естественно созданные формы на высоте двадцати восьми тысяч футов под ними. И он указал на сабхи, покрытые соляной коркой песчаные поляны между дюнами. Он сказал им, его сухой техасский голос отчетливо звучал в наушниках, что Руб-эль-Хали занимает площадь - около - четверти миллиона квадратных миль, и что попытки нанести на карту особенности дюн были напрасной тратой времени, потому что они двигались, толкались и изменяли форму под воздействием ветров. Он сказал, что прямо сейчас, там, внизу, под палящим солнцем, текущая температура земли значительно превышает 100 градусов по Фаренгейту. Три года назад самолет F-A18 "Хорнет", пролетавший над Руб-эль-Хали, упал у черта на куличках, а песчаная буря не позволила вертолетам с дальнобойными танками попасть внутрь. Спасательная группа с авиабазы принц Султан в Аль-Хардж, на северной окраине пустыни, наконец добралась до обломков, используя полноприводный Hummer, но было слишком поздно. "Это было так, словно солнце сожгло его до смерти, обезвожило, вытянуло из него все соки до последней капли, а он был тренированным парнем, и в последний день, когда он был жив, температура, по расчетам, достигла ста сорока градусов, мэм". Затем свет исчез, и они начали постепенный спуск.

- Ребята, вы водите Predator? Пилот был на ручном управлении, но нашел время поговорить. Он хотел поговорить: беспилотники находились в своих гробах за переборкой, вместе с Наземной станцией управления и прицепами, на которых были установлены спутниковые антенны. Возможно, он подумал, что молодой человек в искажающих очках, со взъерошенными волосами и в коротких брюках не похож ни на одного пилота, которого он, военный, когда-либо знал. Или, возможно, он подумал, что молодая женщина в короткой юбке не похожа ни на одного оператора-сенсориста, которого он когда-либо встречал.

"То, чем мы занимаемся, как и все дела Агентства, классифицируется как засекреченное",

- Сказал Марти.

- Просто спрашиваю, не хочу совать свой нос куда не следует.

Лиззи-Джо сказала: "Он пилот того, что у нас есть, MQ-ls. Я сижу рядом с ним и занимаюсь модными вещами - по правде говоря, меня должно быть двое, но парень, который должен быть...

- Лиззи-Джо, это секретно, - отрезал Марти.

Она проигнорировала его. -— который должен был быть рядом со мной, находится в Баграме с амебной дизентерией. Мы должны обойтись без этого".

Пилот почти годился Марти в отцы. - Где ты летал, сынок? - спросил я.

Марти сказал, что он летал в Неллис, штат Невада, для тренировки, а затем из Баграма, и вызывающе посмотрел на пилота. В Неллисе были пилоты-ветераны, а в Баграме - из ВВС США, и все они были скупы на слова, но не скрывали своего презрения к его возрасту и внешности. Полет для них был смертельной игрой, когда Адские Огни находились на капсулах под крыльями Хищника. Для Марти полет был такой же интеллектуальной задачей, как работа с механизмами в детской

Аркады. Он нахмурился и ждал саркастической реплики пилота о своей неопытности. Он не понял.

- Возможно, вы все это знаете - в таком случае вы так и скажете. Чувствуете турбулентность? Здесь это стандартно. У нас над дюнами сильный ветер, сорок-пятьдесят узлов. Насколько я слышал, "Хищник" не любит ветров.

- Он справится, - сказал Марти.

- Мы даже не сможем взлететь, если боковой ветер превысит пятнадцать узлов, - сказала Лиззи-Джо. "И довольно трудно получить приличные изображения на экране, если они грубые на большой высоте".

Дуют сильные ветры, а над песком стоит жара. Когда вы поднимаетесь, мы обнаруживаем, что существует барьер между плотностью и высотой, вот что делает жара. Даже если бы не было песчаной бури, когда мы пытались найти того пилота ВМС на сбитом "Хорнете", вертолетчики не горели желанием летать. Я хочу сказать, что это трудная территория для авиации. Это требует понимания. Ничто не движется, ничто не живет, вы могли бы назвать это смертельной ловушкой. Там, внизу, чертовски недружелюбное место, это...

Пилот замолчал. Он крепко сжимал ручку управления. Второй пилот подошел к Лиззи-Джо сзади и сказал ей освободить место. Он заменил ее, пристегнулся и протянул руку, чтобы обхватить руки пилота, помогая ему удерживать ручку управления и бороться с ветром, достаточно сильным, чтобы сбросить большой транспортник с линии. Пилот не ослабил хватку на рычаге управления, но кивнул головой влево.

Лиззи-Джо потянула Марти за руку и указала на окно кабины по левому борту.

Темноту под ними разорвала вспышка света. Первый свет, который они увидели с тех пор, как зашло солнце. В Руб-эль-Хали не было ни проблеска света, пока не вспыхнуло сияние, к которому теперь устремился самолет. Свет был подобен внутреннему морю, а вокруг него была стена черноты, а потом ничего. Подойдя ближе, огни нарушили свой плотный строй, и Марти узнал огни взлетно-посадочной полосы, дорожные фонари, огни комплекса и периметра, а также огни зданий.

- Боже, - сказал Марти. - И это все?

- Вот и все, - сказала Лиззи-Джо. - Это наш новый дом. Надолго ты здесь задержишься?

Пилот поморщился. - Примерно через полминуты после завершения вашей разгрузки я включу питание.

Они пошли на посадку. Их тряс ветер. Пилот был хорош и посадил их на взлетно-посадочную полосу. Они вырулили, но пилот не выключил двигатели, когда затормозил. Далеко сзади послышался металлический скрежет открываемого хвостового оперения.

Пилот отхлебнул из своей бутылки с водой, затем улыбнулся им. "Поверьте мне на слово, это ад на земле. Я надеюсь, то, что ты собираешься сделать, стоит затраченных усилий.

— Любое задание, на которое нас посылают, стоит затраченных усилий, - сказал Марти.

Вмешалась Лиззи-Джо: "Мы не знаем, в чем заключается миссия, но я ожидаю, что кто-нибудь скажет нам, когда им будет удобно".

Они вернулись в фюзеляж и собрали свое снаряжение. Две сумки для нее, одну сумку и его фотографию в рамке для Марти. Он был подавлен. Все, что сказал пилот о турбулентности ветра и высокой температуре, прокручивалось в его голове. Он немного нервничал.

Они прошли в хвост, и Джордж Ху уже вызвал ремонтную бригаду. Они отнесли свои сумки в сторону и бросили их, но Марти держал свою фотографию подмышкой. Гробы были скатаны в хвост на их прицепах.

Пилот сдержал свое слово. Через полминуты после того, как была отключена последняя передача, двигатели заработали на полную мощность.

Они направились к грунтовой площадке в конце взлетно-посадочной полосы, где через полчаса Джордж начал руководить возведением палаточного городка.

Они съехали с трассы, когда пикап без предупреждения вильнул влево. Ягненок закричал, и коза упала Калебу в живот, а затем лягнулась стреноженными копытами, чтобы убраться подальше от него. Впереди виднелось единственное низкое здание - ни деревни, ни хижин, ни составных стен.

Калеб подполз к хвосту пикапа и прыгнул. Включились боковые огни, пикап уехал. На здание упал лунный свет. В одном окне виднелась полоска света, а под дверью - другая.

Калеб сжал кулак и постучал по деревянным доскам. Он назвал свое старое имя, которое дал ему чеченец.

Засов отодвинули, выдернув из гнезда. Дверь со скрипом отворилась.

Калеб вошел. На земляном полу в центре комнаты горела аварийная лампа, отбрасывавшая тусклый свет и вонь керосина.

Рядом с ним стояли три тарелки с мясом и рисом, а на одной лежало недоеденное яблоко. За пределами света лампы, в тени, стояла груда упаковочных ящиков из оливково-зеленого дерева, но он не мог прочесть надпись, нанесенную на них по трафарету. Там были скомканные одеяла, выброшенные сигаретные пачки, ботинки, покрытые запекшейся грязью, и ... Из более глубоких теней луч света упал на ствол винтовки, нацеленный ему в грудь. Когда он медленно и очень осторожно поднял руки, кончик ствола оружия был сильно прижат к его затылку. Затем он услышал дыхание рядом с собой и почувствовал дыхание позади себя. Вдали от винтовки послышалось торопливое движение, а затем фонарь был поднят. Мужчина держал в одной руке ручную гранату с выломанной из нее чек, а в другой - фонарь.

По-арабски Калеб сказал: "Если ты уронишь гранату или бросишь ее в меня, все в комнате погибнут, и я, и ты - тебе следует вставить чеку на место".

Он услышал негромкий нервный смешок с той стороны, где стояла винтовка. Мужчина поставил лампу, затем пошарил в кармане брюк и вставил чеку ручной гранаты на место. Калеб увидел лицо мужчины, старое, усталое и худое . . . Оружие оставалось у его шеи, но правая рука Калеба была вывернута вниз. Он почувствовал полоску ткани, оторванную от пластикового браслета. Фонарь был поднят. Его рука была отпущена, и оружие упало с его шеи.

Каждый по-своему, трое мужчин уставились на него. Один сунул пистолет за пояс брюк. Другой прислонил винтовку к стене. Старший поморщился и опустил гранату в карман пальто. Потом они ели, но все еще смотрели на него - не с благоговением или зачарованностью, не с изумлением. Их взгляды были полны неподдельного интереса, и они, казалось, раздевали его догола. Казалось, каждый взвешивал свою внешность в сравнении с той ценностью, которую ему придавали. Как он понял, это был первый контакт с внешними слоями его семьи. Они назвали Калебу свои имена, но говорили невнятно, потому что все ели так, словно еды было мало. Он думал, что старший, у которого была ручная граната, называл себя Хосни; того, у кого была винтовка, звали Фахд. Человек, который приставлял пистолет к его шее и осматривал запястье, сказал, что его зовут Томми. Они жадно поглощали еду, пока тарелки не опустели, затем вытерли тарелки и облизали пальцы, пока не остались остатки риса и соуса. Калеб сидел сбоку, в тени, прислонившись к сложенным ящикам, и в животе у него урчало.

Он мог бы назвать свое собственное имя или любое другое, но не сделал этого.

- Куда мы идем? - спросил Калеб.

Томми откашлялся и ядовито сплюнул на пол. Фахд пронзительно рассмеялся, словно от страха. Старший, Хосни, сказал без всякого выражения: "Мы будем в руках Божьих. Мы отправляемся в Пески".

OceanofPDF.com

Глава Четвертая

Он был потрясен.

Калеб плохо спал. Кашель, храп и хрипы помешали этому.

Фахд стоял над ним, дергая за плечо.

В комнате все еще было темно, но свет снаружи проникал через окно, к которому не подходила фанерная крышка.

В тот момент, когда Калеб проснулся, он находился в беспокойном мире грез, который подтолкнул его к пределу памяти, унес в пропасть, но не позволил ему шагнуть в пустоту.

Хосни потянулся, и Калеб услышал, как скрипнули его суставы. Томми сел на одеяло и без всякой цели провел пальцами по коротко остриженным волосам, как будто это был его ритуал пробуждения.

Они вышли на улицу помолиться. Фахд встал перед ними в очередь и опустился на колени. Остальные последовали за ним. Первые лучи заходящего солнца коснулись вершин невысоких холмов на границе вади, и далеко за ними виднелся Священный город Мекка. В первом тренировочном лагере Он сказал:

недалеко от Джелалабада, "Ла илаха илия Аллах, Мухаммадиин расула Аллах". На древнем языке, задолго до того, как память погрузилась в пустоту, он знал, что сказал: "Нет истинного бога, кроме Бога, и Мухаммад - Посланник Бога". Он сказал, стоя перед стрельбищем и полосой препятствий, что он верит, что Священный Коран является буквальным словом Бога, ниспосланным им, верит, что Судный день истинен и наступит, как обещал Бог, принял ислам как свою религию, не будет поклоняться ничему и никому, кроме Бога. Он произносил молитвы, которым его научили, и наблюдал за другими. За пределами его сна, куда не заходила его память, Бога не было. Хосни молился тихо, как будто пришло время обрести личное достоинство. Фахд раскачивался вперед-назад, и его лицо исказилось, как будто неспособность человека соответствовать требованиям своего Бога причиняла ему боль. Вокруг Калеба раздавались шепот, бормотание и крики преданности. Он думал, что фанатиком был Фахд, и отметил это в своем сознании. В окопах были фанатики, и они были мертвы. В клетках были еще фанатики, и они были доведены до безумия. Верил ли Калеб словам, которые он беззвучно произносил? Он не смог бы ответить. Молитвы закончились, когда солнце осветило их лица.

Он сидел в грязи, прислонившись к глинобитной стене, и наблюдал, как вереницы муравьев подбираются к нему, переползают по лодыжке и проходят дальше.

Ему сказали, что они переедут через час, сказали, что приедет транспорт.

Сон вернулся. Его глаза были закрыты, когда он смотрел на солнечный свет.

Сон был ясен... Свадьба. Веранда из деревянных досок перед небольшой виллой с белой росписью стен, сад с цветами, лужайки с засохшей травой, стулья и коврики, разбросанные среди кустарников. Острый ум. Невеста была двоюродной сестрой Фарука. Жених был троюродным братом Амина. Калеб был Чужаком. Пир. Празднование. Его приветствовали, потому что он был другом Фарука и другом Амина, проявил истинное и теплое гостеприимство. Чувство освобождения, потому что он совершил великое путешествие - но его память больше не принимала того, откуда он пришел, от чего он был освобожден. За ним наблюдал мужчина, сидевший на скамейке позади веранды, среди кустарников, и одетый в черный тюрбан, длиннополую черную рубашку и свободные черные брюки. Гости подходили к мужчине и тихо говорили ему на ухо, и все, кто подходил к нему, почтительно склоняли головы, но единственный глаз мужчины был прикован к Калебу.

Он осознавал только то внимание, которое было приковано к нему там, на свадебной вечеринке. Он не знал, что это внимание привлекли к нему, когда издалека, в город Ланди Хотал, пришло сообщение о том, что Фарук и Амин везут своего друга в этот отдаленный уголок Северо-западной границы Пакистана. Не мог знать, что с момента его прибытия за ним наблюдали, следили, выслеживали и отмечали. Он также не мог знать, что интереса, который он вызвал в дни, предшествовавшие свадьбе, было достаточно для того, чтобы послание было отправлено через границу в Афганистан.

Того, что о нем узнали и передали в сообщении, было достаточно, чтобы человек с повязкой на глазу и хромированным когтем приехал, чтобы лично увидеть его на праздновании. На него был устремлен ястребиный взгляд, а он не подозревал об этом.

Однажды, когда жених нес мужчине поднос со стаканами, наполненными абрикосовым соком, коготь зацепил его за локоть и потянул вниз. Был задан вопрос, клешня указывала на Халева, и жених ответил на него. Для праздника были убиты два ягненка и козленок. На вертеле над огнем вертелись только остатки нарезанных дров, но аромат мяса вместе с дымом достиг носа Калеба - и мужчина наблюдал за ним. С наступлением сумерек молодые люди разошлись, и пока Калеб пытался быть понятым родственниками из деревни Амин и Фарук, за садом раздались выстрелы. Мужчина подошел к нему. Фарук прошептал Калебу на ухо, что этот человек из Чечни, герой войны с русскими, но Калеб ничего не знал ни о какой войне. Мужчина оказался рядом с ним и протянул руку. Коготь схватил Калеба за руку и поднял его. Ни улыбки, ни приветствия, ни теплоты. Фарук попытался последовать за ним, как будто беспокоился о своем друге, но ему отмахнулись. Человек из Чечни подвел его к забору, который отмечал границу возделанного сада. Там были четверо мужчин с винтовками. Они выстрелили.

Целями были банка из-под чечевицы у основания высохшего тернового дерева, чуть дальше - банка из-под растительного масла, зажатого между камнями, а еще дальше - бочка из-под топлива. Некоторые пули сотрясали мишени, некоторые вызывали небольшие брызги пыли рядом с ними и свист рикошетов. Мужчина и Калеб не могли говорить, у них не было общего языка, но другой подошел к Калебу и с гортанным акцентом перевел слова героя и ответы Калеба.

- Ты умеешь стрелять?

- Я никогда не пробовал, и мне никто никогда не показывал.

- Это дар Божий, а не обучение. Человек, который стреляет, уважает себя. Ты уважаешь себя?

"Я никогда не делал ничего ценного, чтобы заслужить уважение".

"Человек, который хорошо стреляет, - это человек, который умеет драться. У бойца высочайшее самоуважение. Его ценят друзья, ему доверяют товарищи, его любят".

— Я бы не знал...

"Ты бы не узнал, потому что тебе никогда не давали шанса быть оцененным, заслуживающим доверия, любимым ... Мне был дан такой шанс".

- Стрелять?

- Сражаться. Я научился этому недалеко отсюда, против Советов. Мы бежали, они преследовали нас. Мы бежали дальше, а они продолжали преследовать. Мы спрятались среди камней, они потеряли нас. Мы вели себя тихо, как мыши, они прошли мимо нас. Они остановились. Мы могли стрелять им в спины. Мы убили их всех - мы убили их всех, потому что мы были бойцами и рождены для этого. ... и тогда нас ценили, нам доверяли и любили. Моя история пугает тебя?"

Глубокий вдох. - Я так не думаю ... Нет.

"Самоуважение - это бесценно. Вы бы искали его?"

Дыхание со свистом вырвалось из его легких. - Да.

Калебу подарили винтовку. Он никогда не держал в руках огнестрельного оружия. Переводчик ускользнул. Ему показали, как держать его на языке жестов когтя. Четверо мужчин отступили. У забора были только Калеб и чеченец. Целая рука отрегулировала прицел. Он выстрелил. Приклад винтовки глухо стукнул его по плечу. Банка опрокинулась - его дыхание было ровным. Дальность прицела была изменена. Калеб видел, как жестянка из-под растительного масла пляшет в слабеющем свете - он постоянно нажимал на спусковой крючок. Прицел был изменен. Топливный бак качнулся

- он опустил винтовку и повернулся, чтобы выслушать похвалу. На лице чеченца он увидел мрачное одобрение. Далеко за оградой сада, далеко над мишенями, склон холма был усеян валунами, изрезанными небольшими оврагами, а на вершине возвышалась ненадежная нависающая скала.

У чеченца была винтовка, и он направил на нее ствол.

Калеб понял. Он снял пиджак и ослабил галстук. Он порвал заднюю часть брюк о колючую проволоку, когда перелезал через забор. Он бежал. На нем были блестящие туфли, начищенные для свадьбы, которые скользили по камням и не давали ему зацепиться. Сначала над ним были выстрелы.

Он прижимался к скалам, заползал в расщелины. Стрельба стала реже. Брюки его костюма были разорваны на коленях, рубашка пропиталась потом и грязью. Он достиг вершины, ярко освещенной последними лучами солнца. Возбуждение захлестнуло его. Он стоял на нависающей скале, торжествующе раскинув руки ... И спустился вниз, скользя, спотыкаясь и создавая небольшие каменные лавины. Сон был близок к моменту пробуждения, когда Фахд убил его. После сцен из сна он больше никогда не надевал костюмных брюк, пиджака, чистой рубашки с галстуком, начищенных ботинок. Он был избранным человеком. У забора, когда он добрался до него, коготь чеченца вцепился ему в плечо и прижал к себе, и он понял, что - Посторонний - он был человеком уважаемым и желанным.

Весь тот вечер он просидел у ног чеченца; Фарук и Амин не подходили к нему. Утром, еще до рассвета, он ушел вместе с ним. Он был человеком чеченца. Это было началом.

Его позвали. Сон закончился. Он был членом семьи, а семьи никогда раньше не было.

Он помог Фахду поднять коробки из единственной комнаты в задней части здания.

Они кряхтели под их весом, и их тела были тесно прижаты друг к другу, когда они протискивались друг с другом через дверь.

-Как нам вас называть?

Калеб сказал, что у него много имен - разве имя имеет значение?

- Какое первое имя вам назвали?

Калеб сказал, что это был "Аутсайдер", но ему сказали, что это имя не означает, что ему не доверяют.

- Тогда ты Чужак, не принадлежишь к какой-либо группе, вере или племени, но имеешь ценность. Если бы не эта ценность, нас бы здесь не было. Мы называем себя именами наших врагов, лучше помнить о них".

Шкатулку поставили на стол. - Кто твой враг?

"Я саудовец. Фахд был королем, когда я был благословлен Богом и принят в Аль-Каиду. Его состояние было гротескным - оно составляло двадцать тысяч миллионов долларов. Когда он отправился в отпуск в Европу, он взял с собой три тысячи слуг. Он впустил в Королевство солдат неверных, крестоносцев Америки. Он лицемер, идолопоклонник, отступник, раз позволил американцам вторгнуться на Святую Землю Двух Городов".

-А Хосни? - спросил я.

- Он египтянин. Его враг - Хосни Мубарак, который следует за американцами, является их наемным слугой, который пытает и вешает истинно верующих".

В комнате Хосни сложил одеяла, вымыл тарелки после вчерашнего ужина, приготовил завтрак из хлеба и фруктов.

- А кто враг Томми? - спросил я.

- Ты что, ничего не знаешь об Ираке?

- Я ничего не знаю об Ираке с тех пор, как меня отправили в Гуантанамо.

- Вы что, не знаете, что произошло в Ираке? - голос Фахда засвистел от изумления.

- В Гуантанамо нам ничего не говорили, - просто ответил Калеб.

- Вам не было известно имя Томми Фрэнкса?

- Я не слышал этого имени.

- Пусть он тебе скажет.

Томми не помогал им, а сидел на корточках на солнышке, чистил оружие и не смотрел на них. В его глазах была угрюмая сосредоточенность. Они поставили на пол последнюю из коробок.

- Ты здесь - и Хосни, и Томми - из-за меня? - спросил Калеб.

- Из-за тебя мы прождали здесь двенадцать дней.

Она вылетела ранним рейсом из международного аэропорта имени короля Халида в Эр-Рияде, который Королевство считало самым совершенным в мире, и прибыла в оазис из стали и бетона еще до того, как жара коснулась песка вокруг него. Она оставила покупки в своем двухкомнатном бунгало, переоделась и побежала дальше. Бет опоздала на свое первое занятие за день на десять минут.

За классной доской, перед которой сидели рабочие из Саудовской Аравии, Йемена, Пакистана и Филиппин, она преподавала английский язык. Большинство ее учеников были старше ее. Они были инженерами, химиками, руководителями строительства и геодезистами, и английский, которому она их учила, не был языком вежливой беседы, но позволял им лучше разбираться в руководствах и технической работе. Рабочие были сливками нефтедобывающего персонала Королевства; участок, где они добывали сверхлегкую нефть из ста двадцати пяти скважин, называли самым передовым в мире и хвалили как самый амбициозный.

Они были хорошими учениками, полными решимости учиться.

Кроме трех медсестер в медицинском центре, Бет была единственной женщиной в Шейбе. Стоя перед своим классом, она была одета в длинное простое темное платье, скрывавшее ее лодыжки, форму тела, запястья и шею; волосы прикрывал шарф. Если бы не покровительство заместителя губернатора провинции, ее бы там не было ... Но у нее было это покровительство. В Эр-Рияде, Джидде, Ад-Даммаме или Табуке для одинокой женщины было бы неприемлемо обучать мужчин - или водить автомобиль, или питаться и пользоваться библиотекой в клубе комплекса, - но место первопроходцев в Шайбе, глубоко в пустыне Руб-эль-Хали, было вне досягаемости мутавва. Религиозная полиция Комитета по распространению добродетели и предотвращению порока не входила в компетенцию Шайбы, и на всей территории комплекса было известно, что Бет пользуется покровительством заместителя губернатора. Работа преподавателя английского языка нефтедобычи позволила ей найти любовь всей своей жизни. Любовь заключалась в изучении геологии метеоритов, и далеко в песчаных дюнах от Шайбы, но достижимым было место падения метеорита в Вабаре, которое ученые считают самым примечательным на поверхности земли. Работа и покровительство позволили Бет реализовать свою страсть.

Не считая медсестер, Бет Дженкинс была единственной женщиной среди примерно семисот пятидесяти мужчин. База находилась в двухстах пятидесяти сухопутных милях от ближайшего жилья. Жилые помещения, офисы, клуб, высотные сооружения установок разделения газа и нефти, башни трубопроводов и аэродром занимали сорок пять гектаров пустыни. Добыча превысила полмиллиона баррелей в день. Шейба была жемчужиной в короне Saudi ARAMCO. Статистика была устрашающей: было вывезено 30 миллионов кубометров песка; 638 километров трубопровода доставили сверхлегкую нефть на нефтеперерабатывающие заводы на севере; было залито 200 000 кубометров бетона; было отгружено 12 500 тонн готовой стали для изготовления 735 километров соединительных труб. Бет считала, что ей повезло оказаться там. Мужчины, которых она учила, приходили и уходили, работали недолго вдали от своих семей, летали шаттлами, когда могли, сетовали на суровый климат и условия. Бет не жаловалась.

Она бы сказала, что больше ничего не хочет от жизни. Она бы заявила, что сможет преодолеть жару и изоляцию.

Она опровергла бы самое мягкое предположение о том, что она была изолирована. Она была бы озадачена, узнав, что за ее спиной ее называли жестоко грубой и отчужденной. Вдали от классной комнаты, в своем маленьком бунгало, где была разбросана ее одежда, она хранила свои книги и учебные работы на месте падения метеорита Вабар - все, что ей было дорого. Однажды Бет Дженкинс напишет окончательный доклад о месте, где черное стекло и белый камень обрушились дождем со взрывной силой примитивного атомного взрыва на то, что наука назвала "полем выброса".

Она заставила класс декламировать в унисон, как будто они были детьми из школы при монастыре в Аскоте, фразы "доказанные запасы", "сила тяжести API", "установка для сжатия газа", "устье скважины", "стабилизация и разделение" и ... Она выглянула в окно. Дымка сгущалась. Взлетно-посадочная полоса, соединявшая Шайбу с внешним миром, была нечеткой, и на ней было трудно сосредоточиться. В дальнем конце, глубоко в дымке, виднелась небольшая группа палаток и транспортных средств, две спутниковые тарелки, установленные на прицепах, и широкие брезентовые навесы. Она не видела их, когда прилетел самолет, и спала до тех пор, пока ее не разбудили при приземлении. На мгновение она задалась вопросом, почему они оказались там, в самом конце взлетно-посадочной полосы, у ограждения по периметру.

Затем она начала поручать своим ученикам работу, которую они должны были выполнить до ее следующей встречи с ними.

Они вышли гуськом. Вошел еще один класс.

Нет, она не была одинокой и неадекватной. Да, она была благословлена.

Очередь не сдвинулась с места. Барт зашипел, переступил с ноги на ногу, разочарованно присвистнул сквозь зубы, кашлянул, но очередь не сдвинулась с места. Ему нужна была новая икама. Пришло время продлевать его вид на жительство. У него было с собой то, срок действия которого истекал, его водительские права, справка от коллеги об удовлетворительном анализе зрения и крови, документ, подтверждающий трудоустройство его местного спонсора в больнице, и еще куча бюрократического дерьма. Перед ним, рядом и позади него, загнанные в узкий коридор, огороженный по бокам богато украшенной веревкой, стояла группа иностранцев, которые получали королевский шиллинг и к которым относились за их усилия со всем уважением, которое проявляют к собаке с чесоткой ... Боже, как он ненавидел это место.

Но не было никакого способа обойти очереди, избежать их.

Ключевым словом было терпение. Барт знал все истории об эмигрантах, которые заполнили свои анкеты и послали приспешника в министерство, чтобы избежать очереди. Ублюдки за стойками всегда находили недостатки и отсылали их обратно. Высокопоставленные и низкоранговые люди усвоили, что единственный способ продлить вид на жительство - это отстоять чертову очередь.

Вокруг него о необходимости терпения говорили на дюжине языков - арабском и немецком, урду и голландском, бенгальском и английском. У некоторых, более важных, были телохранители, которые бездельничали на стульях подальше от очереди. Телохранители были барометром ухудшения ситуации с безопасностью в послевоенное время. Барт только на словах заботился о безопасности в светлое время суток, но никогда бы не пошел по улице ночью, тем более в тех районах, где новая реальность экономической депрессии в Королевстве породила нищих и женщин, совершавших набеги на мусорные баки в поисках пищевых отходов.

Слуги Королевства, купленные за нефтедоллары, шаркали ногами и хрипели, наблюдая за мучительно медленным продвижением к прилавкам.

В конце очереди было четыре стола. Два были заняты мужчинами в традиционных ниспадающих белых тобе. На голове у каждого была гутра, удерживаемая на месте веревкой, игааль, который в прежние времена - когда все они были в песке, а не в бетонных и стеклянных безумствах - использовался для стреноживания верблюда; теперь они ездили не на верблюжьей спине, а в Шевроле. Мужчины работали за двумя столами. Два других были пусты.

Почему столы не были заняты, когда очередь растянулась обратно к чертовой двери? Барт вскипел. Некоторые из экспатриантов иногда носили тоби, и думали, что этот жест произвел впечатление на их хозяев. Черт возьми, получилось!

Времена, когда экспатрианты были избранной элитой Королевства, давно прошли - поговаривали даже о возможном введении подоходного налога для экспатриантов. Они были никому не нужны, их только терпели, и их заставляли стоять в очереди.

Но в тот день Бог благоволил Сэмюэлю Бартоломью, доктору медицины. Пять часов в очереди, терпение вознаграждено, и я во главе очереди как раз перед перерывом на обед.

Он изобразил маслянистую улыбку, предъявил свои документы, заметил на своем сносном арабском, какой чудесный день на улице. Он умел лгать: его жизнь была ложью. Он с детства хорошо умел лгать.

Сын Алджернона Бартоломью, бухгалтера, и Гермионы (урожденной Уолтем) Бартоломью, домохозяйки, он достаточно часто лгал о счастливом детстве в любящем доме в сельской деревне недалеко от суррейского городка Гилфорд и поддерживал ложь о довольной жизни в школе-интернате. В школе, примерно так далеко на Западе Страны, как только они могли позволить себе отправить его, убрать с глаз долой и из головы, он усвоил закон выживания: никогда ничего не объяснять, никогда не извиняться, никогда не доверять. Неудачливый в играх, нелюбимый и одинокий до слез, он утешал себя ложью. Это сослужило ему хорошую службу. Когда он шел обратно вдоль очереди, с клеймом на обновленной икаме, на его губах появилась легкая улыбка.

Калеб видел это, но не мог слышать.

Спор был из-за коробок. Он сел на одну из них. На старой оливково-зеленой краске была выведена надпись по трафарету: Министерство обороны -

FIM-92A. (1.) Семнадцать лет назад, когда он был ребенком, была дата, которая теперь стерлась из его памяти. Он знал оружие, загруженное в ящики, недолго держал его в руках в тренировочных лагерях, чувствовал его вес на своем плече и видел, как из него стреляли в окопах, но он не знал его устройства и системы наведения.

Ящиков было шесть, и они спровоцировали спор. Калеб сидел с Хосни и Томми и наблюдал за спором между Фахдом и фермером. Вдали справа, едва различимая, виднелась деревня с окружающими ее орошаемыми полями, зарослями финиковых пальм и полосами яркого белья. Выше по течению, не принимая участия в споре, мужчина и мальчик присели на корточки у ног шести верблюдов.

У Фахда и фермера было еще три верблюда, и цена за них была спорной.

Шести верблюдов было достаточно, чтобы доставить проводника, его сына Фахда, Томми, Хосни и Халеба, с едой и водой, к месту назначения.

Но шесть верблюдов не могли также нести шесть ящиков. Для этого требовалось больше верблюдов. У фермера было больше верблюдов и за них назначена цена. Фахду пришлось взять лишних верблюдов, но обуздать их ценой - фермер был "вором" и "вымогателем". Каждый раз, когда фермер получал оскорбление, он уходил, и Фахду приходилось гоняться за ним. Они больше часа просидели с ящиками в разгар дневной жары. Халев уставился на верблюдов, которые были необходимы. Он сказал: "Почему именно он ведет переговоры?"

Хосни пожал плечами. "Потому что мы близки к Саудовцу, потому что он саудовец, потому что он говорит на том же языке, потому что это его работа".

-Но у него ничего не получается.

Хосни поднял камешки, бросил их на землю. "Каждый из нас несет ответственность в этом вопросе. Это ответственность Фахда".

-Почему не ты?

Хосни хихикнул, как будто вопрос был идиотским. "Я из Каира, из большого города. Я ничего не знаю о верблюдах. Ребенком я играл в клубе "Гезира". Верблюды были для крестьян. Я бы не отличил хорошего верблюда от плохого, хромого от целого. Я не беру на себя ответственности.

- Почему не он? - Калеб посмотрел на Томми.

Хосни фыркнул. - Откуда бы он ни был, что бы он ни делал, он мог увидеть верблюда только из-за закрытого окна салона "Мерседеса".

- Куда поведут нас проводники и верблюды?

"В пески и через них".

- Что это за Пески? - спросил я.

Египтянин вздрогнул. Он был старшим среди них. У него были хрупкие, костлявые плечи, и ни в руках, ни в животе не чувствовалось тяжести. Его клетчатый пиджак, порванный на локтях и обтрепанный на манжетах, свободно висел на нем, а борода была редкой и неухоженной. Калеб предполагал, что клуб "Гезира" в Каире предназначен для богатых, и он думал, что египтянин пошел на большие жертвы и отказался от комфорта во имя "Аль-Каиды", и что эта жертва ослабила его.

- Ты найдешь этот ответ.

-А что находится по ту сторону Песков?

Когда Хосни заговорил, у него перехватило дыхание. "По ту сторону песков, если мы сможем пройти через них, находятся люди, которые ждут нас, которые звали нас. Особенно они ждали и звали тебя".

- Спасибо... Почему бы нам не застрелить фермера и не забрать его верблюдов?

- Тогда вся деревня узнает, что мы были здесь. Они объявили нам кровную месть. Они посылают за солдатами и полицией... Тогда мы мертвы, и ты не доберешься до тех, кто тебя ждет.

Калеб подумал, что это хороший ответ. Он встал и потянулся, и его обдало жаром. Вес мешочка ощущался во внутреннем кармане его мантии. Он отошел от Хосни и Томми. Он подошел к проводнику, который сидел так, словно его это не интересовало, и его рука взъерошила волосы ребенка, и он сказал, что ребенок был прекрасным мальчиком, мальчиком, которым можно гордиться, и он спросил, способны ли верблюды совершить такое путешествие. Проводник кивнул, но ничего не сказал. Калеб вернулся вниз по течению к фермеру, Фахду и стреноженным верблюдам. Он отвел Фахда на несколько шагов в сторону, чтобы фермер не услышал их голосов, и велел ему пойти и сесть у ящиков. Он посмотрел в глаза Фахда, в их блеск и ярость. Он собрался с силами, схватил Фахда за руку и оттолкнул его обратно к ложам. Они еще не отправились в путешествие , которое заставило Хосни содрогнуться

- и Калеб понял, что ему придется путешествовать с неумолимым врагом. Фахд, спотыкаясь, отошел от него.

Халев сел рядом со стреноженными копытами верблюдов, понюхал их и погладил ногу одного из них. Затем он достал мешочек из внутреннего кармана и высыпал на плоский камень все золотые монеты, которые хавалдар дал ему по доверию. Он сказал фермеру, что хочет купить трех верблюдов, и попросил фермера взять столько монет, сколько они стоят. В узловатой, мозолистой руке фермера лежало целое состояние. Солнечный свет танцевал на монетах. Доверие имело значение, доверие свидетельствовало о дружбе. Рука зависла над монетами, поклевала их, поднимая и роняя. Доверие. Фермер взял три монеты, затем взглянул в бесстрастное лицо, стоявшее перед ним. Он взял еще три монеты, переложил золото в карман брюк, затем протянул руку. Калеб взял его.

В его жизни, насколько он помнил, Калебу никогда не было трудно руководить.

Он подобрал оставшиеся монеты с плоского камня и опустил мешочек обратно в потайной карман. Фермер поцеловал его и начал снимать с верблюдов путы. Калеб махнул проводнику, чтобы тот подошел к нему.

Час спустя, нагрузив всех верблюдов, они тронулись в путь.

Рентгеновский лагерь в Гуантанамо.

Он юркнул обратно в нишу клетки.

Каждый день забирали новых. Несколько часов спустя, а то и целый день спустя, некоторые возвращались, дрожа, некоторых загоняли в клетку и они съеживались, уткнувшись головами в колени; некоторые плакали или звали своих матерей - один плюнул в охранников, когда они возвращали его, его снова утащили и снова заковали в цепи. С тех пор Калеб его не видел.

Он дождался своей очереди, и страх усилился.

Трое мужчин и женщина столпились в клетке. Они были огромными в своей униформе и возвышались над ним. Цепи были на его лодыжках, талии и запястьях. Враждебные лица, покрасневшие от солнца. Казалось, он прочитал во всех них, но особенно в женщине, что они хотят, чтобы он дрался. Он думал, что пробыл в клетке три недели, но в несколько дней, когда сгущались сумерки и зажигались дуговые фонари, он забывал поцарапать ногтем маленькую отметину на задней бетонной стене, чтобы отметить уход того дня.

Страх был сильным, хуже, чем шок от поимки, хуже, чем побои или дезориентация. Страх сковал его, когда большие руки, в том числе женские, потянулись вперед, схватили и подняли его на ноги. До сих пор они забирали его из клетки только для первой обработки и фотографирования, для еженедельных упражнений и принятия душа, но он был тренирован и принимал душ накануне. Страх скрутил его желудок, и он понял, что маленькая рутина, которой он научился, нарушена. Цепи были туго стянуты на его лодыжках и запястьях, а другие цепи были соединены с той, что охватывала его талию. Затем ему завязали глаза.

Они вывели его из игры.

Он был водителем такси. Страх был в его голове и теле. Он был Фавзи аль-Атех. От страха у него лопнул мочевой пузырь. Жена Фаузи аль-Атеха и дети, его родители и ее, были убиты бомбардировщиком, оставившим следы в небе. Теплая влага пробежала по внутренней стороне его ног, и он услышал насмешливый смех. Он был из деревни на холмах над городом, куда ездил на такси.

Его отвели в здание. Повязка на глазах осталась. Его ноги были раздвинуты. Его толкнули вперед, ударили в поясницу, и пальцы перенесли его вес на бетонную стену, а когда его ноги придвинулись ближе к стене, чтобы уменьшить вес, ботинки врезались в его лодыжки, отбрасывая их назад. Его вес пришелся на пальцы ног. Визгливый звук заполнил уши. Он был водителем такси. Звук ворвался в него, проник в череп и разум. Это был Фавзи аль-Атех. Он не мог убежать от шума, и боль в пальцах рук и ног усиливалась. От звука он покрылся волдырями, но снова и снова он повторял беззвучные слова, которые только и могли спасти его. Он боролся с воем, вызванным шумом. Он не знал, сколько часов простоял у стены.

Затем наступила тишина.

Затем новый голос протянул: "Хорошо, отдайте его".

Он попытался упасть, но руки ухватились за его комбинезон, и его подняли обратно, и он снова перенес вес тела на пальцы ног, и его мочевой пузырь снова лопнул.

- Назови мне свое имя. - Требование было на английском. Он ощутил кончиками пальцев каждую крупинку бетона. Он прикусил язык.

- Я сказал, назови мне свое имя. - Арабский. Он закрыл глаза под повязкой и сильнее прикусил язык.

- Как тебя зовут? - спросил я на пушту с акцентом, словно из классной комнаты, а не с мягкостью людей, которых он знал.

- Я Фаузи аль-Атех.

-Чем вы занимаетесь?

"Водительтакси".

- Откуда вы? - спросил я.

Он назвал деревню, городок, провинцию. Вопросы на пушту были сформулированы плохо, как будто допрашивающий изучал базовый язык на кратком интенсивном курсе. Страх немного рассеялся. Он рассказал все, что узнал в фургоне. Он запинался в своих ответах. Пауза. Он услышал, как в стакан наливают воду, затем его выпили.

Голос произнес на том же тягучем английском: "С этими оборванцами никогда не знаешь, врут они сквозь зубы или выбалтывают правду. Потанцуй с ним еще раз, и я позову его обратно - потанцуй с ним еще. Жертва обстоятельств или убийца - откуда мне знать? Боже, дай мне пива.

Дверь закрылась. Шум повторился. По меньшей мере дважды он падал, и каждый раз его поднимали, и он чувствовал запах дыхания и пота мужчин, которые поднимали его и швыряли спиной о стену. Шум стоял вокруг него, и он не мог его заглушить.

Вопросы были заданы во второй раз. Они были на пушту, и он лелеял эту маленькую победу.

Обмякшего, поддерживаемого их кулаками, неспособного размахивать скованными ногами, его отвели обратно в клетку. Он рассказал всю свою историю. Это был Фаузи аль-Атех, водитель такси, он ехал ночью один, когда его фургон был захвачен вооруженными людьми. Он никогда раньше не видел этих людей. Он гнал их под дулом пистолета. Если бы они не были так устали или если бы знали эту часть провинции, они убили бы его и поехали сами.

Дверца клетки открылась, и он упал внутрь. Кто-то дрожал, кто-то забился в дальнюю часть клетки, кто-то плакал, а кто-то оплакивал любимого человека ... Калеб лег на матрас и заснул.

Потому что впервые за все время он немного избавился от страха и смог заснуть.

Выкрашенная в белый цвет двухмоторная "Сессна" сделала один круг, затем выровнялась для медленного захода на посадку.

Марти наблюдал, как самолет раскачивало встречным ветром. Тот же ветер развевал его волосы и поднимал песчаную завесу с краев взлетно-посадочной полосы.

Все, что пилот рассказал ему в транспортнике, запечатлелось в его памяти, хотя он и не верил, что летчик ВВС мог понять, насколько глубоко он впитал эту информацию. Боковые ветры, жара, создающая барьер между плотностью и высотой, и верхняя турбулентность - все это прокручивалось у него в голове всю ночь; он почти не спал. Лиззи-Джо: она не брала на себя ответственность за поддержание Первой леди и Девушки с карнавала в рабочем состоянии. Лиззи-Джо вернулась на Наземный пункт управления, после поездки проверит камеры и спутниковые системы. Позади себя он слышал, как Джордж Ху читает лекцию наземному экипажу под натянутым брезентом, пока крылья его "девочек" крепились обратно к фюзеляжам. Он наблюдал за посадкой, видел, как "Сессна" дрогнула, прежде чем приземлиться. Здесь, на этой нефтебазе, у него не было бы разумной головы, которой он мог бы питаться, когда летал бы с девушками. В Неллисе или в Баграме всегда находился опытный пилот, которого можно было отвести в угол и расспросить об условиях. То, что он не спал ночью, было признаком его беспокойства. "Сессна" вырулила.

Он подошел к двери Наземного пункта управления. Он постучал в дверь.

- Лиззи-Джо, главный босс ранен.

Из люка "Сессны" неуклюже выбрался мужчина. Он был большим, обрюзгшим, и полы его рубашки выбивались из брюк на ветру. Он был небрит, вытирал лоб уже на протяжении нескольких коротких ярдов, которые прошел по взлетно-посадочной полосе, и прижимал к груди портфель, как будто в нем хранились его сбережения. Он подошел к маленькому гетто из палаток, навесов и транспортных средств, которое Джордж Ху соорудил ночью на дальнем конце взлетно-посадочной полосы.

Джордж усердно трудил людей, и шум беспокоил Марти почти так же сильно, как беспокойство по поводу условий полета.

- Ты Марти? - спросил я.

- Да, это я, сэр.

Мужчина вопросительно посмотрел на него. Этого не было сказано, но у мужчины возникло ощущение, что он ожидал увидеть Марти, пилота, лет на десять или пятнадцать старше - не похожим на студента, только что окончившего среднюю школу; именно так на него смотрели другие ребята из Агентства и военнослужащие ВВС, когда он впервые приземлился в Баграме. Он начинал привыкать к этому, но это все еще раздражало его.

"Я Хуан Гонсалвес - Боже, летать - это сука. Нас швыряло, как крыс в мешке. Хотел бы я научиться летать так, как ты умеешь".

- Как я умею летать, сэр?

- Просто сидел в кабине с кондиционером - ни воздушных карманов, ни турбулентности ... Эй, я не предлагаю тебе не заниматься настоящим делом.

Послушай, где мы можем поговорить, где нет ушей? Я имею в виду отсутствие ушей.

- Там люди из наземного управления. Там, в палатках, спят люди, сэр. Я бы сказал, что здесь нет ушей, сэр.

Марти широко помахал рукой вокруг себя. Они находились в сотне ярдов от палаток и тентовых укрытий, где крылья Первой леди и Девушки с Карнавала поднимались на фюзеляжи. Солнце стояло высоко, на вершине, и тень падала ему под ноги. Лиззи-Джо вышла и спрыгнула по ступенькам. Он представил ее, и Гонсалвеш оторвался от мытья посуды, чтобы пожать ей руку, затем достал из своего портфеля карту, расстелил ее на земле и по углам положил маленькие камешки.

- Тебе уже приходилось бывать в такую жару, Марти?

- Нет, сэр.

- Мы смотрим на сто двадцать градусов. Господи, Марти, знаешь, что меня бесит больше, чем жара?

- Нет, сэр.

- Это когда тебя называют "сэр". Зови меня Хуан. Может, я и не красивее тебя, сынок, но я твой начальник. Забавно, что грейт темпл, наш общий работодатель, дал тебе работу, с которой я не справлюсь, а мне работу, с которой ты не справишься ... Так что сегодня мы примерно равны. Приятно познакомиться, Марти, и как поживаешь, Лиззи-Джо? Что еще вам нужно знать обо мне, так это то, что любовь всей моей жизни - Тереза и наши дети, а ненависть всей моей жизни - Аль-Каида. Я хотел бы сказать, что я живу и сплю с Терезой и детьми, но я этого не делаю. Я живу и сплю с Аль-Каидой. Каждый раз, когда мы прижимаем одного из этих арабов, у меня встает ... Ничего личного, ты знаешь, дело не в том, что с кем-то из моих знакомых что-то случилось, но мной правит одержимость. Что я говорю каждому, кто поднимает бровь, думая, что я долбаный псих: "Если мы не придушим эту организацию прямо сейчас, то наверняка окажемся в дерьме, а они наступят нам на горло", вот что я говорю.

Марти разинул рот от напряжения. Теперь по лицу мужчины струился пот, и он прищурился, когда солнце снова поднялось над землей и картой.

Его редеющие волосы были мокрыми. Гонсалвес настаивал: "Я технофоб и офицер разведки. У меня нет электрической дрели, но я разбираюсь в тонкостях клеточной системы "Аль-Каиды". В моем доме Терезе приходится менять лампочки, но я знаю, как работает мозг "А1 Каиды". И никогда не пытайтесь ослепить меня наукой о ваших машинах. Мне все равно... Давай сделаем карту.

Марти увидел, что ногти у него короткие, но под ними все еще виднелась грязь, а первые два пальца правой руки были в пятнах от никотина. Рука вытянулась и провела по карте южного квартала Саудовской Аравии.

Что я предсказываю, и вот тут я собираюсь рискнуть, так это то, что это будет следующая большая зона боевых действий. Забудьте об Афганистане, и особенно о том, что творилось в Ираке, вы смотрите на новую арену.

Это Руб-аль-Хали, что в переводе с арабского означает "Пустой квартал" - это то, что бедуины знают просто как "Пески". Это больше, чем ты или я можем себе представить, амиго, это так же враждебно, как и везде на Земле милостивого Господа ... Видишь ли, это то место, куда я бы пополз, если бы получил сильный удар и упал, и начался отсчет, за исключением того, что я собираюсь побить счет, и я хочу звонок, мне нужно забиться в свой угол, отдышаться и сосредоточиться. Я бы пошел в Руб-аль-Хати. Это то место, где я был бы, и я уверен, что знаю их мысли. .. Поверьте мне, это то место, где они сейчас находятся, и я готов поспорить на это.

Он поморщился.

- Я не беру с собой всех в Лэнгли. Они по-прежнему хотят, чтобы десантники, горные силы и рейнджеры бродили по землям пакистанских племен и афганским горам, но я говорю, что это история. Я говорю, что они прямо здесь и сейчас. Они ранены, изранены, опасны, как покалеченный медведь. Их доставляют курьеры, у них нет телефонов и электроники .... И вы думаете, я могу обратиться за помощью к саудовцам? Черт возьми, нет. Во-первых, они с подозрением относятся к тому, что кто-то говорит им, что делать, во-вторых, они не способны этого сделать, в-третьих, чувак, они такие неуверенные в себе, я ничего не говорю им, и они ничего не говорят мне ... Ну, я достаточно часто стучал в дверь храма, чтобы люди из Лэнгли чертовски устали от меня, понимаешь, они хотят заткнуть мне рот. Доберись до меня тихо и незаметно, вот они тебя и послали.

- Что мы ищем? - Лиззи-Джо была подавлена и смотрела на обширную карту, теперь покрытую пленкой песка.

-Хотел бы я знать.

Марти сказал: "Мы должны знать, что мы ищем. Это просто игровое поле, больше карточек, чем мы когда-либо пытались охватить. Мы должны знать.

Возраст и усталость, казалось, легли на лицо Гонсалвеша. Марти вытянул шею, чтобы лучше слышать его. Он говорил так, как будто знал, что сказанное им неадекватно. - Ну, не колеса ... Не большие группы в караванах ... Не на дорогах, потому что их нет - есть только одна колея, которая никуда не ведет ... Маленькие группы, может быть, трое или четверо парней и три или четыре верблюда ... там, где ничего нет ... Булавочная головка в мусоровозе с грязью ... Может быть, верблюды везут снаряжение, а может быть, и нет. Люди там, где их быть не должно. Это убежище не для низов, а для руководства - они должны отправлять и получать сообщения и сохранять контроль. Лишь немногие очень ценные люди будут вызваны в свою нору в земле, люди, которых им нужно увидеть ... Больше ничем не смогут помочь.

Лиззи-Джо сказала: "Мы сделаем все, что в наших силах".

Он приподнялся и стряхнул песок с карты, затем сложил ее, смял и отдал Марти. Он рассказал им, каким будет их прикрытие, и сказал, что снова приедет, как только будет возможно, но пока он будет выступать каждый день. Гонсалвеш направился обратно к "Сессне", опустив голову, как будто знал, что ему не удалось убедить. Он остановился. - Это хорошее оборудование, которое у вас есть? Он беззаботно махнул рукой птицам под навесами.

- У нас есть лучшие, - сказал Марти. Если они где-то там, мы их найдем, сэр.

Лиззи-Джо сказала: "Наши два беспилотника, Первая леди и Carnival Girl, являются самыми старыми беспилотниками, которые когда-либо использовало Агентство. Они почти готовы для музея.

Это взывает к Global Hawk или RQ-4. У нас есть MQ-1 -

так оно и есть.

Марти пронзил ее своим взглядом.

Гонсалвеш, не останавливаясь, набросился на него своим хриплым голосом: "Но ты принес Адское пламя?"

Марти кивнул. - Да, мы привезли "Адский огонь".

- Тогда будем надеяться, что ты воспользуешься этим ... Есть последние вопросы?

- Как ты думаешь, какой парень придет в эту дыру? - тихо спросил Марти.

- Человек, который им нужен. Человек, который может причинить нам больше всего вреда, с помощью снаряжения.

Гонсалвеш подошел к "Сессне", прижимая к себе портфель. Они смотрели, как самолет взлетает и улетает низко над бесконечными песками. Ни Марти, ни Лиззи-Джо не произнесли ни слова. Казалось, сказать было нечего. Затем она хлопнула его по руке и сказала, что пойдет сварит кофе.

Новая идея генерального директора, the new broom, заключалась в том, чтобы подвергать старших офицеров лондонской штаб-квартиры Службы безопасности воздействию внешних мнений и поощрять более нестандартное мышление.

Майкл Лавджой сидел в последнем ряду зрительного зала; он всегда выбирал последний ряд, когда не вызывался добровольно. За сложенной газетой, прервав разгадывание кроссворда, он зевнул, но слушал, просматривая подсказки.

Психолог из университета северо-восточной Англии крепко вцепился в кафедру. "Что мы должны понять - тревожная и неприятная правда, но, тем не менее, это правда, - так это то, что лидеры террористов лучше понимают "профилирование", чем люди, отвечающие за противодействие политическому насилию. Со своей стороны, дамы и господа, вы ищете очевидные и наивные стереотипы - не так с вашей оппозицией. Они - в частности, Усама бен Ладен и его помощники

- усовершенствовали навык выявления молодых людей разного социального происхождения и экономических преимуществ, готовых пойти на огромные жертвы ради общего дела. Они ищут людей, которые, возможно, готовы умереть, могут хотеть умереть в качестве платы за успех атаки, но независимо от того, склонны они к самоубийству или нет, эта атака приведет к успеху. Мы любим использовать слово "промыли мозги" в отношении нашего врага. Оно неуместно и ошибочно. Они терпеливы и работают, постепенно продвигаясь к стадии, когда человек готов врезаться авиалайнером в общественное здание, заложить бомбу в переполненном зале ожидания, пронести чемодан, набитый взрывчаткой и смертоносными химикатами или микробами, в центр города. Они ведут его к этой цели. Они не торопятся. Они ставят перед ним все большие препятствия, которые он должен преодолеть, и все это время он погружен в семейную культуру. Изолированный в тренировочных лагерях или в глуши запустения, он теряет контакт с любым миром, кроме того, который ему близок. Семья становится единственным обществом, которое он знает, и он будет сильно гордиться этим объединением. У них лучше получается найти нужного человека, чем у тебя.

Лавджой слегка втянул воздух. Он был опытным сотрудником Службы. Оскорбления больше не беспокоили его.

Психолог проявил свой интерес - и через пятнадцать минут "Патриций из Кориолана", восемь букв, остался без ответа. Это был всего лишь краткий кроссворд в газете.

"Вы смотрите на террористические группировки, и на Аль-Каиду в частности, как на паразитов, которые заманивают молодых людей в свои ряды. У вас есть универсальное слово "одиночка". Я предполагаю, что вы просматриваете свои Специальные файлы ветвей в поисках этих "одиночек". Ваши цели - одинокие и неадекватные мальчики, впечатлительные бродяги, которых поэтому легко можно вовлечь в террористические акты. У вас все хорошо получилось? Я так не думаю ... "Аль-Каида" совершила качественный скачок перед вами. "Одиночки" могут быть хороши как пехотинцы, достаточно хороши, чтобы мыть тарелки в Афганистане, но совершенно не подходят для войны, которая, я гарантирую, растянется у вас на годы вперед. Ищите простой стереотип, и, пожалуйста, поверьте мне, вы потерпите неудачу".

Психолог сделал паузу, злобно посмотрел на свою аудиторию, затем отхлебнул воды из стакана, стоявшего на столике рядом с кафедрой.

Лавджой представил себе раздраженные морщины на лбах молодого поколения, занявшего передние места: профилирование одиночек преподавалось как кредо в отделении D. Он подумал, что ему скорее нравится академический покрой.

- Я отнял у вас большую часть обеденного перерыва, и я знаю, что вы занятые люди, но могу я оставить вас с парой последних мыслей? Недавно мне написал отставной солдат, и его блокнот был озаглавлен вместе с адресом: "Проторенный путь - для побитых мужчин". Стереотип "одиночки" - это проторенный путь, и если вы пойдете по нему, то станете побитыми мужчинами и побитыми женщинами. Я призываю вас поискать в другом месте.

Куда? За качество, за способности, за лучшее - потому что именно таких молодых людей ищут лейтенанты бен Ладена. Представьте также волнение от того, что вы являетесь частью этой избранной семьи беглецов, представьте личную самооценку, вызовите в воображении ощущение приключения и цели. Нет, нет, я обещаю вам, молодой человек, который может навредить нам, ранить нас за живое, упивается этим возбуждением - своей истинной религией -

и в приключениях, которые преподносит ему жизнь. Спасибо тебе.

Когда перед ним раздались тихие, вежливые аплодисменты, Лавджой написал

"Менениус" через пятнадцать минут внизу.

Водный поток остался далеко позади. Они карабкались по более крутому склону, и теперь, на вершине, ветер хлестал их, а их тени расплывались вдали. Солнце зашло.

Фахд молился. Он закричал, словно прося о помощи, и его глаза были закрыты, как будто вид впереди ошеломил его. Саудовец был высоким и долговязым, и, казалось, он взывал к своему Богу, как будто только Бог мог спасти его. Рядом с ним на коленях стоял гид, рядом с ним мальчик. Томми не стал изображать поклонение, а снял свои старые армейские ботинки и носки и помассировал ступни. Он застонал. Хосни не молился, а сел на камень рядом с верблюдами, которые рвали слабо растущие колючие кусты. Калеб сидел рядом с египтянином и думал, что не слышал такой страсти в молитве с первых дней в "Рентгене" и "Дельте", когда отчаяние было самым сильным.

Он пристально смотрел перед собой.

- Как далеко мы заходим?

- Только проводник знает - возможно, тысяча километров.

- Уже поздно спрашивать об этом, но почему бы нам не поехать? - сказал Калеб.

"Там, где есть дороги для транспортного средства, есть блоки и проверки.

У военных есть блоки и проверки ... Они ждут нас, вас, тех, кто призвал нас, в месте смерти, где нет дорог, нет глаз, которые могли бы наблюдать за нами. Это место смерти, но также и место мечтателей и дураков".

- Ты мечтатель? - спросил я.

- Я думаю, что я дурак, - пробормотал Хосни.

Проводник собрал верблюдов, и Томми поспешно натянул носки и ботинки. Они спустились по обратному склону холма, мимо груды камней, служившей границей. Перед ними, бескрайняя, уходящая в бесконечность сумерек, была пустыня, которую солнце окрасило в красно-золотой цвет. Калеб увидел Пустой Квартал, где его ждала семья.

OceanofPDF.com

Глава Пятая

Рашид, проводник, шел впереди и рядом с ведущим верблюдом.

Ехали египтянин, саудовец и иракец, затем шли вьючные верблюды с палатками и водой, а за ними следовали три верблюда, каждый из которых нес по два ящика. Сзади шли Калеб и мальчик по имени Гаффур.

Шел третий день с тех пор, как они вошли в пустыню.

Солнце палило прямо на него. Жар пронзил гутру, которой была обернута его голова и обмотана вокруг рта и челюсти. Оно обожгло его открытые щеки и нос, и отраженный блеск заиграл в его глазах ... И мальчик заговорил. В его ушах звучало тихое пение легкого ветерка, приглушенный перестук копыт верблюдов по песку и стонущее бормотание саудовца. Они оставляли за собой дорожку из разбитого песка, изрезанную следами копыт и подков, но даже слабому ветру хватало силы, чтобы засыпать рыхлый песок в маленькие ямки, которые они проделали. Когда он оглянулся, насколько он мог видеть, их след был уже заметен, потерян. Мальчик допросил его так же тщательно, как любой из следователей в "Рентген" или "Дельте". То, что он видел впереди, прищурившись, было бесконечным песчаным ландшафтом до самого горизонта. Калеб поставил перед собой цель на каждом горизонте - гребень дюны, который встречался с небом без единого облачка, и когда они достигли этого горизонта и гребня, перед ними предстал другой. Высокий тон вопросов был подобен вниманию мухи, отвлекающей, но не раздражающей, и он проигнорировал это, как проигнорировал бы муху у своего носа.

Кто он был? Откуда он пришел? Какова была его цель?

Почему он путешествовал? Это могли быть вопросы следователей. Затем он опустил голову и тихо повторил историю жизни таксиста. Теперь он отмахивался от вопросов с улыбкой или оскалом, который был скрыт его гутра. Они обходили дюны повыше, где могли, но некоторые были настолько обширными, что их невозможно было обойти, и тогда Калеб и мальчик помогали тащить спотыкающихся животных вверх по подветренной стороне, где она была самой крутой, а по пути вниз они отпускали верблюдов, так что их изогнутые ноги выделывали неуклюжие па, когда они спускались. На вершине каждой дюны, подгоняемые ветрами, были острые гребни, которые при обрыве образовывали небольшие лавины. В основном Калеб смотрел себе под ноги, потому что тогда он не видел горизонта и меньше ощущал прискорбную медлительность их продвижения и расстояние до вершины следующей дюны ... Это было только начало. Прошлым вечером они остановились у колодца, верблюдам дали напиться досыта, и он слышал, как проводник Рашид сказал египтянину, что это последний колодец на их пути. В то утро, после молитвы, еще до того, как солнце припекло еще сильнее, они покинули колодец, который представлял собой всего лишь маленькую коробку из глинобитных кирпичей с перекладиной из сухостоя и веревкой, тянувшейся к подвесному ведру - вода была солоноватой, затхлой, протухшей: он знал это, потому что сам отхлебнул ее, а потом выплюнул. Его собственные вопросы крутились в голове и отражали вопросы мальчика. Кто он? Откуда он пришел? Какова была его цель? Почему он путешествовал? Он не смог бы ответить на них.

Они остановились в середине дня - не ради еды или питья, а чтобы помолиться. Они поели и напились перед тем, как отойти от колодца, и не собирались делать этого снова, пока не остановятся и не разобьют палатки. Идя в хвосте фургона вместе с мальчиком, Калеб отдалился от своих невыбранных спутников. Последним вечером, перед тем как они уснули, Фахд коротко, с насмешкой рассказал ему о катастрофе в Ираке, о падении режима, о том, что американские танки не спеша проехали по широким проспектам Багдада. Затем взгляд Томми остановился на Фахде, и рассказ остался незаконченным ... Перед ним, верхом на верблюдах, взгромоздившись на горбы, все они страдали.

Саудовец кричал от боли, и дважды египтянин падал на песок. Рашид без всякого сочувствия поднял его, а затем хлопнул верблюда по спине, чтобы заставить его снова двигаться. Он постоянно ощущал в своем сознании негодование, которое они затаили на него из-за того, что ждали его прибытия двенадцать дней.

Они взбирались, карабкались, спускались, и каждый по-своему молился бы о еще одной покрытой соляной коркой равнине, которая образовывала плато перед следующей линией дюн, а жара была неумолимой

... и это было только начало. Вопросы посыпались снова, писклявый голос требовал ответов.

- Нет, - сказал Калеб. - Ты должен ответить мне.

-Что? - спросиля

Он увидел торжество на лице мальчика: ответ был получен.

- Сколько нам еще ехать?

Озорство осветило лицо мальчика. Он ухмыльнулся. - Как быстро ты можешь бегать? А остальные? Я думаю, мы идем медленно.

- Сколько дней? - спросил я.

- Верблюды пили сегодня утром.

- Сколько дней могут идти верблюды после того, как напьются?

- На восемнадцать дней.

- Восемнадцати дней вам хватит?

-С какой скоростью ты будешь ехать?

- Что происходит через восемнадцать дней?

"Верблюды умирают", - сказал мальчик Гаффур, и его глаза заблестели. "Но нам нужна вода".

"Сколько дней мы можем прожить без воды?"

- Два дня, потом мы умрем. - Улыбка озарила лицо мальчика.

- Ваш отец раньше ездил этим маршрутом?

- Я так не думаю. Не со мной. Он этого не говорил.

В голове Калеба крутилось еще больше вопросов. Суть у всех была одна.

Как проводник, Рашид, узнал, куда он направляется? Какими указателями он пользовался? Какими указателями он руководствовался? Они не были произнесены вслух. Они едва начали, это было только начало... На животах у каждого верблюда были козьи шкуры, набухшие от питьевой воды. Через два дня после того, как вода иссякнет, они умрут от жажды, а через восемнадцать дней умрут верблюды. Халев не видел ничего, что говорило бы ему о том, что люди и животные раньше ходили этим путем. Песок был чистым. Там, где ступали копыта, не было протоптанных троп, и он не думал, что существует какая-либо возможность, какой бы отдаленной она ни была, что транспортное средство могло проехать по мягкому, зыбучему песку дюн. Дважды за время того утреннего марша проводник останавливался и смотрел вперед, казалось, принюхивался к воздуху, и его концентрация была полной. В первый раз он повернул направо - крутой поворот под углом, а во второй - налево, более мягкий поворот. Но мальчик сказал, что его отец никогда раньше здесь не был.

Он понял это: их жизни зависели от инстинктов проводника, который шел впереди них, уводя их все дальше в песчаную пустыню.

- Сюда кто-нибудь приходит? - спросил Калеб.

"Бог здесь".

Он зашагал быстрее. От ремешков сандалий у него на пятках образовались волдыри. Он не увидел ничего, что поддерживало бы жизнь, только дюны - ни тропинки, ни кустарника, ни сухостоя, никакой тропинки. Если бы он не был важной персоной, то ему не поручили бы пересечь дикую местность, но он не знал, почему он был важен . ... Он зашагал быстрее, но его ноги налились свинцом, а рот требовал воды. Мальчик резвился рядом с ним, насмехаясь над ним.

Он пошатнулся. Мальчик схватил его за руку, но Калеб сердито оттолкнул его, и горизонт затуманился из-за пота, заливавшего его глаза. Казалось, он мысленно видит кости мертвых, у которых иссякла вода, и кости побелели от песка и ветра. Он моргнул, затем яростно вытер пот с глаз. Он угодил в ловушку жалости к самому себе, как это делали люди в "Рентген" и "Дельте".

Он закричал, и звук этот впитался в стены дюн и безоблачное небо.

Он проверил свой список допросов на третий день.

Все они превратились бы в отбросы. Бюро и Агентство правили в Объединенной оперативной группе 170, а АСВ управляло жалкой третьей, нижней частью кучи. В своем кабинете Джед просмотрел электронную почту за ночь - ничего такого, что не могло бы подождать, - затем обратился к файлам троих мужчин. Бюро и Агентство работали с заключенными, которые смотрели в потолок и беззвучно повторяли аяты Священного Корана, или выкладывали фрагменты дезинформации, или смотрели в ответ на спрашивающего с молчаливым презрением. Бюро и Агентство вели крупную игру, пытаясь нарушить молчание или ложь, и это была хорошая, стимулирующая работа. Люди, переданные АСВ, были безнадежными, несчастными на грани нервного срыва. Утром он увидит кувейтца, который скажет, что он работник гуманитарной помощи в Джелалабаде. Во второй половине дня приводили афганца, который говорил, что его отец нанес оскорбление вождю племени в провинции Пактия, и поэтому вождь донес на него. Ранним вечером напротив за стойкой сидел владелец немецкого паспорта из Туниса, который утверждал, что пакистанцы выдали его, когда он был всего лишь студентом арабского языка. Это было жалко.

К настоящему времени любая польза от отпуска Джеда Дитриха была сведена на нет. Он бы не сказал об этом своему отцу, Арни-старшему, но работа в Гуантанамо наскучила ему. Несколько раз он испытывал непреодолимый гнев по отношению к своим целям, людям, с которыми сталкивался, но армейское руководство по проведению допросов четко указывало границы, которые он не должен пересекать: ему разрешалось использовать "психологические уловки, словесный обман или другие ненасильственные уловки"; его предупреждали, что "допрашивающий должен обладать исключительной степенью самоконтроля, чтобы избежать проявления подлинного гнева"; и абсолютно запрещено было "применение силы, психических пыток, угроз, оскорблений или подвергаться неприятному или бесчеловечному обращению". Может быть, если бы он отреагировал на этот гнев и выбил из них все дерьмо, жизнь в Гуантанамо не была бы такой унылой. Этого не случится ... Он полагал, что то, что удерживало его в здравом уме, то, что удерживало человека, покупающего лотерейный билет, или то, что удерживало парня в дождливый день, прогуливающегося по грязевым полям с металлоискателем, было то, что что-то - однажды - может просто подвернуться. Он начал читать материалы дела кувейтца, который утверждал, что занимался благотворительностью в Джелалабаде.

Служащий принес ему сигнал.

Он расписался в получении, посмотрел, как клерк закрывает дверь, и прочитал письмо. На самом деле у него не было времени обдумывать это, по крайней мере, если он должен был закончить с кувейтцем утром. Он перечитал его во второй раз. Он прикусил нижнюю губу и впился ногтями в ладони, но не смог побороть разочарования.

От: Лебедь, Карен. ДИА, Баграм.

Кому: Дитрих, Джед. DIA, Кэмп Дельта, залив Гуантанамо.

Тема: Фаузи аль-Атех. Ссылка. US8AF-000593DP.

Надеюсь, светит солнце и плавание хорошее. Что касается вышеупомянутого человека - ничем не могу помочь. Гражданин Афганистана Фаузи аль-Атех пробежал дистанцию (восклицатель). Он сбежал от сопровождения морской пехоты США по маршруту Баграм-Кабул. Беспорядок (двойное восклицание). Объект должна была забрать афганская служба безопасности (да ****да ****), но входящий рейс задержали, и они уехали домой - поверьте мне. Субъект сослался на зов природы, и ему разрешили выйти из транспорта, но он не спустил штаны, а просто побежал.

В любом случае, я отвечаю на запрос? Субъект не был допущен к освобождению? Родная деревня субъекта недоступна для нас, если только численность батальона, страна бандитов. Низкий приоритет означает, что последующая оценка невозможна. Ладно, ладно, значит, он ушел домой пораньше. Желаю вам счастливого дня.

Лучшие,

Лебедь, Карен

Он поморщился. С тех пор как его начальник сообщил ему об освобождении таксиста, раздражение накатывало на него спазмами. Это не было аккуратным завершением. Он мог мысленно вернуться в первый день каникул, в домик на берегу озера, когда лица за его столом были четкими образами. Он уловил что-то загадочное в этом предмете: высокий молодой человек с мягким голосом, никогда не потрясенный своим рассказом. Все остальные, которые признали себя невиновными, как таксист, пытались доказать свою непричастность к "Аль-Каиде", называя имена людей, которых они "встречали", или людей, о которых они "слышали", которые служили в бригаде 055, или людей, которых они "видели". Этот человек, таксист, никогда не встречался с членом "Аль-Каиды", никогда не слышал о нем, никогда его не видел. Это был такой маленький момент, такой тривиальный, и на второй день пребывания на озере Висконсин он забыл о нем. Это не всплыло бы у него в памяти, если бы Бюро и Агентство не наступили большими лапами на его начальника ... Это вызвало смутное подозрение. Он подал сигнал.

Он пошел на работу. Он шел между корпусом, где находился его офис, и корпусом, который использовался для допросов. Он мог видеть пляж. С него дул ветер. Это должно было быть прекрасное место, но это было не так.

Это было место заборов и клеток, вопиющего горя и неудач. Более пяти месяцев назад он жаловался Арни-старшему на невыносимую скуку допросов, но Арни-старший отбывал призывной срок в Центральном высокогорье Вьетнама, где допросы были "надежными": "Посадите их в вертолет, троих, поднимитесь на высоту до тысячи футов, заставьте двоих совершить пеший переход, а затем задайте третьему несколько вопросов. Глаза Арни-старшего остекленели, стали какими-то маниакальными, и Джед больше никогда не говорил о своей работе с отцом.

Переводчик был из Питтсбурга, американец во втором поколении сирийского происхождения, и Джеду он не нравился, он ему не доверял. Переводчик развалился и подстриг ногти. Стул напротив стола был пуст; они ждали, когда приведут кувейтца. Джед трижды разговаривал с таксистом, сидя в том же самом кресле. Он нашел его способным к сотрудничеству и идеально подобранным к слову в своей истории. Каждый раз он прибегал к самому старому трюку, которому их учили на курсах подготовки следователей, - внезапно возвращаться к факту, сообщенному часом ранее, но каждый раз рассказ таксиста совпадал, и трюк его не поймал.

Правдив, и он не признался бы в этом - даже Бриджит -

ему скорее нравился этот молодой человек, и история о гибели семьи от бомбардировщиков как бы задела его ... Он поднял глаза.

Закованного в цепи заключенного между охранниками ввели в комнату. Мысли о таксисте - где он был и по какой земле ходил - вылетели у него из головы.

Он посмотрел в умоляющее лицо кувейтца.

Птицы взлетели.

Она летала на сапсане, на шахине, он летал на соколе-балобане, на хурре. Они были высоко, точками в небе.

Бет и ее хозяин, заместитель губернатора, отправились на дневную прогулку на четырех автомобилях и в сопровождении свиты водителей, смотрителей за соколами и слуг, которые должны были натянуть тент, когда они остановятся на пикник; были телохранители с винтовками и следопыт из племени Мурра, который доставит их обратно в Шайбу, если система GPS выйдет из строя. Она бы предпочла, чтобы были только она и он, одна машина с полным приводом и две птицы.

Этого не могло быть: заместитель губернатора, принц Королевства, нуждался в таких последователях как символ своего ранга.

Птицы, находившиеся достаточно высоко над ними, чтобы заставить ее выгнуть шею и с трудом следить за их полетом, искали добычу.

Будь они вдвоем в песчаной пустыне, она бы испытала то, что любила: одиночество, тишину и безмятежность. Пустыня пленила ее. Три четверти века назад Лоуренс написал, что "эта жестокая земля может околдовать", и она поняла его. Она была очарована пустотой и бесконечностью горизонтов. Она знала, что этот отпечаток останется в ее сознании до конца ее дней.

Она следила за ныряющим крыльцом "сапсана", ожидая, что он заметит дрофу, которая будет осуждена.

Они находились в дюжине миль от дороги, идущей на север вдоль трубопровода; место падения метеорита в Вабаре находилось в ста двадцати милях к западу. Заместителя губернатора хватил бы удар, если бы он узнал, что она одна отправилась на место выброса, нашла маршрут для своего "Лендровера". Он полагал, что она ездила туда только тогда, когда он разрешал водителям, резервному транспортному средству и слугам для лагеря, которые у нее должны были быть, с поваром, соплеменником из племени мурра и солдатами пограничной охраны; в этой толпе она чувствовала себя стесненной и под наблюдением, несвободной. Она не боялась пустыни, которую Лоуренс назвал "жестокой". Раз в месяц Бет ускользала одна, чтобы прогуляться среди черного стекла и белых камней, нанести их на карту и изучить, а раз в два месяца она сопровождала заместителя губернатора. Бедуинский торговец, приехавший в Шайбу, рассказал ей о другом месте, к югу от Вабара, где с небес падали стекло и камни, и ему дали ориентиры, возможно, о месте, где никогда не ступала нога человека. Она была бы там, одна, в тишине - если бы ее "Лендровер" мог доставить ее туда.

Птицы искали добычу внизу, но пока не нашли.

Она была там, потому что написала письмо в посольство Саудовской Аравии в Лондоне и запросила визу для научных исследований мест падения метеорита. Она, конечно, преувеличивала свою академическую квалификацию и преувеличивала свой полевой опыт. Мать и отец читали ей нотации о том, что Королевство не реагирует на иностранцев, незваных гостей. Три месяца спустя она пришла в восторг, когда в почтовый ящик опустился положительный ответ, подписанный лично заместителем губернатора и предписывающий ей обратиться в посольство, где ей выдадут визу. Все, кого она знала в Лондоне, говорили, что это чудо, что она получила допуск для продолжения учебы.

Птицы снизились, но не в пике, чтобы нанести удар.

Их бегство обратно к скоплению машин было отчаянным и полным страха.

Над ними, отчетливый и угрожающий, парил орел. Забава была закончена: дрофа больше не попадалась. Сапсан и сокол-балобан больше не полетели бы, если бы в небе господствовал орел. Пикник был накрыт, и птицы в страхе дрожали в своих клетках. Она наблюдала за орлом, чувствовала его присутствие, убийцу над песками, опасность там, где раньше ее не было.

Он последовал примеру проводника, Рашида, и мальчика.

Он должен пользоваться уважением Рашида. Оглядывая караван, Калеб заметил, что, когда Рашид оглянулся, на его лице не было никакого уважения к людям, которые ехали на верблюдах.

Он остановился, наклонился и расстегнул пряжки своих тяжелых сандалий. Он опустил босые ноги в песок, затем пристегнул ремешки сандалий к поясу. Он сделал первый шаг. Он должен был испытывать уважение, он был вынужден найти его. Жар песка обжег кожу на подошвах его ног, песчинки забились между пальцами.

Второй шаг, и вот он уже взбирается по подветренному склону дюны, и каждый шаг обжигает кожу под ногами, которая порозовела и была защищена между мозолями и новыми волдырями, но его хватка была лучше, чем в сандалиях; пальцы ног зарывались в рыхлый песок, и он не падал. Жжение пробежало от ступней к лодыжкам и до бедер. Калеб ахнул. Его зубы впились в губу. Он не закричал. Они покатились вниз по обратному склону дюны. Он упал, но не закричал, потому что боль усилилась.

Мальчик, Гаффур, исчез. Калеб был один, покинутый давкой каравана, спускавшегося по обратному склону. Он с трудом поднялся на ноги.

Он увидел, как мальчик уверенно пробежал мимо вьючных верблюдов и мимо верблюдов, за которых цеплялись Фахд, Хосни и Томми, словно спасая свои жизни.

Он поплелся за ними, разрыв увеличивался, а боль обжигала. Мальчик догнал своего отца, шедшего во главе каравана, и потянул его за рукав. Рашид, казалось, выслушал своего сына, затем повернулся. На глаза Калеба навернулись слезы. Его босые ноги врезались в песок. Затуманенными глазами он увидел мгновение бескорыстного презрения на лице Рашида, услышал слабый кашель и плевок, затем Рашид возобновил свой путь во главе каравана.

Следующая линия дюн была по меньшей мере в миле впереди. Это было так, как будто бульдозеры соскребли слой песка, содрали с него скальпель до поверхности песка и колотых камней. Рашид вывел верблюдов на новую площадку.

Мальчик ждал его.

Каждый шаг по обожженному песку и острым камням причинял невыносимую боль, Мальчик ждал и наблюдал за ним.

Собственная жажда уважения заставила Калеба повесить сандалии на пояс. Если бы сейчас он сбросил сандалии на землю, сунул в них ноги и снова застегнул пряжки, он не смог бы завоевать уважения. Перед ним простиралась панорама, и он начал считать цифры, чтобы отвлечься от приступов боли.

Взгляд мальчика метался между влажными глазами Калеба и его ногами. Он думал, что мальчик понял. Ноги мальчика были твердыми, как старая кожа, и Гаффур стоял и ждал его. Калеб считал каждый шаг. Он подошел ближе к мальчику - и расстояние до конца каравана и последнего верблюда, несущего два ящика, увеличилось. Он добрался до мальчика, продолжая считать, прошел мимо него и продолжил идти, и с каждым шагом боль становилась все сильнее.

- Что ты скажешь? - пропищал голос.

- Я считаю.

- Что ты считаешь? - спросил я.

- Я считаю каждый свой шаг, - проворчал Калеб.

- Я никогда не слышал о таких цифрах, - сказал мальчик и покачал головой.

Он сосчитал следующую цифру... И понял. Боль и жар, песок и камни под ногами вытолкнули его за пределы пропасти, которая была границей его памяти. Он тихо выругался. Древний язык просочился в его разум, в его прошлое. Он растоптал воспоминание и пошел дальше.

Калеб терпел.

У подножия следующей линии дюн, где должен был быть мягкий песок, Рашид объявил привал. Фахд молился, а египтянин и иракец сидели на корточках в тени своих коленопреклоненных верблюдов. Калеб подошел к ним.

Томми усмехнулся: "Кем ты хочешь быть, солдатом или крестьянином?"

Когда молитвы саудовца были завершены, они продолжились. Мальчик держался рядом с ним, не сводя с него глаз, потому что мальчик слышал доказательства того, что жизнь Чужака среди них была ложью. Кто он был? На вопрос мальчика почти был дан ответ. Калеб смог выдержать темп, заданный Рашидом.

Движение было оживленным.

Сумасшедшие разбрасывали машины, фургоны и грузовики по салону Барта с шофером. Его водитель, любимец экспатриантов в компаунде, был не склонен к гневу и редко вел себя на дорогах так, как будто это обычные автомобильные трассы, осторожно маневрировал среди опасностей, был притчей во языцех и поэтому пользовался спросом. Они только что вышли из супермаркета на северной окраине центра Эр-Рияда, где Барт наполнил тележку едой на одного человека. Для иностранца всегда было рискованно садиться за руль самому: иностранец неизбежно считался виноватым на месте аварии. Иностранца-европейца можно было бы выдоить ради богатой добычи, если бы саудовец был ранен или его машина помята: без доступа к адвокату и без помощи посольства. Он сидел на заднем сиденье "Шевроле", верил, что рекламная кампания компании основана на преимуществах автомобиля, и был расслаблен.

Он собирался пройтись по магазинам. Супермаркет был всего лишь его первым визитом, и последним его визитом будет англоязычный книжный магазин, но следующим на очереди был магазин мужской одежды с пакистанским персоналом.

Там, по крайней мере, к нему будут относиться вежливо, дадут почувствовать, что его ценят - и так, по их ценам, ему, черт возьми, и должно быть. Маленькая роскошь пришла к Сэмюэлю Бартоломью поздно в жизни: ничего дома в детстве, ничего в школе, где его отец неохотно выплачивал карманные расходы, ничего в студенческие годы в Лондоне. Он искал пару галстуков из шелка и пару рубашек из лучшего египетского хлопка.

Студенческие годы Барта и преддипломная подготовка были бесконечным скупым существованием. Всего девять лет, и его кошелек всегда был легким. На протяжении доклинического и клинического периода, в течение года, предшествующего регистрации, с шестью месяцами в качестве домашнего врача и еще шестью месяцами в качестве домашнего хирурга, и в течение последних трех лет, работая младшим хирургом в приемной врача общей практики в восточном Лондоне, а затем снова в больнице южного Лондона, он постоянно испытывал нужду. Результатом этого стало то, что сегодняшняя покупка рубашек и галстуков имела большое значение. Возможность ходить по магазинам, когда у него было настроение, даже сейчас была небольшим признаком личного достижения.

Поток машин извивался вокруг них. Звуки клаксонов и рев набирающих скорость двигателей проникали в кондиционированный салон.

Впереди, через плечо водителя, он увидел подъехавший к обочине "Лендровер Дискавери". Из машины вышла светловолосая женщина, довольно молодая и европейская, и с заднего сиденья высыпали дети.

Он мог видеть затылок молодого человека, откинутый назад на подголовник водительского сиденья. Араб с пластиковым пакетом в руках остановился у ближайшей боковой двери и в нерешительности остановился на тротуаре.

Его собственный водитель притормозил: светофор впереди был против них. Он услышал визг тормозов возле своей машины. Боже, хуже кастрации для этих людей была бы потеря клаксона их автомобиля.

Араб присел на корточки, заслоненный Находкой, а когда снова встал, пластикового пакета у него в руках уже не было.

Свет сменился, и внезапно араб бросился бежать.

Водитель ничего не видел, сосредоточившись на потоке машин, движущихся к перекрестку. Пластиковый пакет был наполовину под задней дверью "Дискавери". В переднее окно, на которое опирался загорелый локоть, вилась струйка сигаретного дыма.

Барт знал. Каждые три месяца, группами, экспатриантов вызывали в посольство для встреч с офицером службы безопасности, и Эдди Роутон обычно появлялся без предупреждения и без представлений и стоял сзади, пока офицер службы безопасности инструктировал аудиторию из банкиров, бухгалтеров, геодезистов и инженеров по оборонному оборудованию о мерах предосторожности, которые следует предпринять, где находились запретные зоны и какие опасности подстерегали. Во время войны, когда телеканалы "Аль-Джазира" и Абу-Даби ТВ круглосуточно транслировали изображения разрушений и увечий в Ираке, экспатриантам советовали оставаться дома, держаться подальше от улиц и бойкотировать работу. Теперь семьи вернулись, но "Всегда следует проявлять осторожность", - сказал офицер службы безопасности на последнем брифинге, на котором присутствовал Барт. Обычные маршруты должны быть разнообразными, и транспортные средства не следует оставлять на улице; было бы разумно каждое утро заглядывать под машину. Барт понял, что он видел. Он сидел на заднем сиденье автомобиля, выпрямившись во весь рост.

Они передали Находку.

Он ничего не сказал. Он увидел молодого человека, расслабленно развалившегося на водительском сиденье в ожидании, пока жена и дети будут рыться в ювелирном магазине. Сквозь зеркальное стекло магазина он увидел мелькнувшие волосы молодой матери и детей рядом с ней. Его собственный водитель прибавил скорость. Затем они обогнали бегущего араба, и его тоби колыхался у его ног, когда он бежал. Его лицо было совсем близко от Барта. Казалось, он читает наизусть, его губы шевелились, словно в молитве, глаза скрывались за очками, щеки были чистыми, а усы подстрижены

- он был похож на любого другого молодого человека, который шествовал по тротуарам и больничным коридорам и сидел за министерскими столами. Его водитель набирал скорость. Араб исчез из поля зрения Барта. Он повернулся на заднем сиденье, удерживаемый ремнем безопасности, и, оглянувшись на "Дискавери", просто увидел лицо молодого человека: сначала он работал за границей, зарабатывал столько денег, сколько и надеяться не мог получить дома, жил на вилле со слугами и бассейном для детей, и ... Дискавери был в сотне ярдов позади них. Они прошли через перекресток.

Он мог бы отвернуться и посмотреть через плечо своего водителя, но не сделал этого.

Он увидел вспышку, ее ослепительный свет.

Он увидел, как оторвалась дверь и, пролетев по тротуару, врезалась в стекло витрины ювелира. Затем шляпка. "Дискавери", казалось, был поднят в воздух, а когда он опустился, вокруг него поднялась пыльная буря. Раздался раскат грома. Его водитель затормозил. Все машины вокруг них затормозили. Их выбросило поперек дороги, загромоздив ее.

Барту показалось ... Что его собственный водитель повернулся и поднял медицинскую сумку - черную кожаную , с тиснеными инициалами S.A.L.B. -

соскочил с переднего сиденья и пересаживал его на заднее ... Барт представил себе, как кровь хлещет из перерезанных артерий, ноги ампутированы, потому что они всегда попадали во взрыв автомобиля, голову размозжило о разбитое ветровое стекло. С трудом оторвавшись от того, за чем наблюдал, Барт оттолкнул медицинскую сумку. Он представил себе молодую женщину, замерзшую в ювелирной лавке, порезанную стеклом, и детей, цепляющихся за ее ноги. Он представил себе тихие стоны молодого человека при Обнаружении, когда бледность разливается по его лицу, потому что смерть от взрывов транспортных средств всегда наступает позже, в результате несчастных случаев. Он знал это, потому что видел это, когда его жизнь была еще большей ложью.

Он повернулся к своему водителю, который все еще прижимал к себе медицинскую сумку, в которой лежали морфий и шприцы, снимающие боль, когда смерть была неизбежна. То, что он должен был сделать, то, в чем он практиковался и стал экспертом до переезда в Королевство, - это санация.

Если бы был хоть малейший шанс спасти жизнь, там, на дороге, пока пациент стонал от шока и боли, он мог бы вырезать раны и извлечь пинцетами - они были у него в сумке - самые тяжелые осколки взрыва: пластик с приборной панели, матерчатые материалы с сидений, одежду, старые методы, разработанные наполеоновскими хирургами и действующие до сих пор.

- Поезжай дальше, - сказал Барт.

Изумление и растерянность отразились на лице водителя. Барт был квалифицированным врачом, сдал экзамены и был принят в Королевский колледж врачей общей практики. Он дал клятву, названную в честь отца медицины Гиппократа, следовать этике и обязанностям, которые требовались от него. Он знал это, он был грязью

... Волновало ли это его? Так много в его жизни было предательством. Ему было все равно.

"Не ввязывайся, не попадайся впросак" было мантрой эмигрантов в Королевстве. "Не суйся не в свое дело, потому что никто тебя не поблагодарит и вместо этого тебе его откусят" ... К черту рубашки, к черту этику, к черту галстуки и к черту обязанности ... Клятва была дана слишком давно. Он ненавидел себя, и отвращение закипало в нем.

- Куда едем, доктор? - спросил водитель.

- Думаю, обратно на виллу. Спасибо.

Когда движение сдвинулось с места, когда на дороге завыли сирены, они уехали.

У Барта были основания ненавидеть себя.

Деревня Аль-Мазан, недалеко от Дженина, оккупировала Западный берег.

У пациента была острая диарея.

Ему позвонил отец пациента. Прошло уже четыре месяца с тех пор, как он был внедрен в палестинскую общину, и доверие к нему росло.

Барта проводили в спальню. В полумраке другие члены семьи окружили стены, но только мать была рядом с кроватью, где лежала девочка. Четыре месяца назад Барта вырвало бы от этого запаха; теперь он к нему привык. Мать держала дочь за руку и говорила ей мягкие, утешающие слова.

Что поразило Барта, так это то, что вся деревня не лежала ниц от острой диареи. Эта часть деревни представляла собой жалкий городок из домов, сколоченных из гофрированного железа, брезента и досок для упаковочных ящиков. Ни канализации, ни водопровода. Выйдя из машины, он увидел, что в этом уголке деревни есть открытый канализационный коллектор.

Девушка была бледной и слабой из-за обезвоживания. Он уже узнал, что госпитализация не является вариантом для общины трущоб. Дома - в том, что он все еще считал домом, - его ждала бы срочная поездка на скорой помощи в Королевский Девон и Эксетер. Его не было дома, и л, вероятно, никогда не будет. Чистая питьевая вода, забота и любовь были лучшим, на что девушка могла надеяться. У него была вода, а родители дарили заботу и любовь. Из описания отцом симптомов болезни своей дочери Барт знал, чего ожидать, и принес с собой четыре двухлитровые бутылки воды Evian, а также сказал матери, сколько нужно давать девочке с ложечки и как часто; он настоятельно рекомендовал ей мыть ложку кипяченой водой. На стене висела фотография Арафата, а рядом с ней - другая, изображавшая молодого человека с мертвыми глазами лани и красной матерчатой повязкой, туго повязанной на лоб. Барт никогда не говорил о политике в деревне, никогда не рассказывал о борьбе людей Арафата, никогда не комментировал мученическую смерть террористов-смертников. В этом не было необходимости. Вся деревня, лачуги и дома вокруг центральной площади, знали о его горьком осуждении военных на блокпосту за пределами деревни. Он был червячком в сердцевине яблока. Дверь в дальнем конце комнаты была открыта. За ней находилась пристройка для приготовления пищи со столом и мисками для мытья, а от плиты исходил запах влажных горящих дров. Было недостаточно тепло для дождя, недостаточно холодно для снега; погода была с мокрым снегом. Все одеяла, которые у них были, были сложены стопкой на кровати девочки, и он подумал, что другие дети и родители будут спать холодной этой ночью, если они проспят. Девочка была беспризорницей, страдавшей от тяжелой диареи, но он тепло улыбнулся и предсказал, что с ней все будет в порядке. В задней части кухонной зоны была еще одна дверь, и из-за нее тянуло сквозняком.

Главная дверь за спиной Барта, выходившая в грязный переулок, по которому проходил открытый коллектор, со скрипом отворилась, и внутрь ворвался ветер. Он увидел, как мать подняла голову и вздрогнула. Барт никак не отреагировал. Это было то, что они сказали ему: он не должен ни на что реагировать, каким бы незначительным или значительным оно ни было: отреагировать означало выдать себя, предательство было равносильно смерти. Он говорил, когда придет в следующий раз, во сколько следующим вечером. Он услышал топот сапог. Мать вздрогнула, когда вошел первый мужчина, но при виде второго или третьего на ее лице отразилось кратковременное облегчение, сменившееся беспокойством. Барт увидел, как на лице больного ребенка промелькнула улыбка. Трое молодых людей пересекли комнату, и последний на мгновение обнял отца и улыбнулся девушке; третий мог бы быть сыном, братом. Лицо третьего молодого человека было на краю поля зрения Барта: хорошее лицо, сильное лицо, лицо бойца. Барт говорил о следующем визите и о необходимости тишины для девочки, как будто это было возможно в лачуге, где семьи были прижаты друг к другу - беженцы после разрушения внутреннего Дженина, когда танки вошли в него семь месяцев назад, - и он держал руку матери в своей, как утешение для нее. Трое молодых людей прошли через кухонную зону и вышли в небольшой дворик с навесом из сколоченной фанеры и досок.

Они исчезли внутри. Он узнал лицо сына, брата. В последний раз он видел его в фотоальбоме, спереди и в профиль, монохромный, с написанным под ним серийным номером.

Мать вцепилась в его руку. Поверила ли она ему? Можно ли остановить падение ее дочери?

Он улыбнулся в ответ своей лучшей улыбкой. - Доверься мне.

Он оставил их.

Не делай ничего, что вызовет подозрение, сказали они ему. "Если ты что-то заподозришь, Барт, за тобой будут следить. Если ты допустишь малейшую ошибку, когда за тобой будут наблюдать, ты обречешь себя на смерть. Приговоренный человек - это мертвец",

они рассказали ему. Он задержался у входной двери вместе с отцом, крепко держал его за руку и запомнил черты лица сына отца. Он поехал к другой пациентке, у которой были симптомы гепатита, пожилой женщине, и в дом маленького ребенка с синдромом посттравматического стресса, а затем подъехал к блокпосту.

Он кричал на солдат, израильтян того же возраста, что и трое молодых палестинцев, орал на них, когда они приказали ему выйти из машины. "О, да?

Что ты ищешь на этот раз? Твое поведение преступно.

Его быстро втолкнули в хижину - большую и теплую, чем та, что стояла во дворе дома в трущобной части деревни. Джозеф приготовил ему кофе.

Когда кофе согрелся, Барт достал из сейфа альбом с фотографиями. У него была хорошая память, отличные воспоминания. В течение пяти минут, после восьми страниц, он опознал молодого человека. Джозеф был бесстрастен, не поздравил его и не сказал, какое значение придавалось молодому человеку. Восхищался ли Джозеф своим агентом или считал его подонком? На самом деле это несущественно - ни восхищение, ни презрение офицера Шин Бет не освободили бы Барта от беговой дорожки, по которой он ходил. Джозеф проводил его до двери.

Вернувшись на улицу, Барт крикнул: "Просто подожди, твое время придет.

Правосудие настигнет вас. Вы такой же преступник, умышленно препятствующий работе доктора медицины, как любой из этих сербов в Гааге. Интересно, как ты можешь спать по ночам после того, что ты натворил - ни один порядочный человек не стал бы спать.

Он отъехал по хитроумной дороге из бетонных блоков, и угрюмые взгляды солдат провожали его.

*

Марти впервые взял Первую леди на руки у Шейбы.

Он не мог видеть ее, когда она мчалась по взлетно-посадочной полосе: окна Наземного пункта управления выходили на их палаточный лагерь.

"Хищнику" MQ-1 потребовалось шестнадцать сотен метров взлетно-посадочной полосы, чтобы подняться в воздух. Лиззи-Джо назвала варианты бокового ветра, но они были внутри того, что было управляемо - чего не было днем ранее.

Первый полет с тех пор, как ее выгрузили из гроба и собрали обратно, займет час, не намного больше, но они достигнут предельной высоты и будут двигаться на максимальной скорости, а также задействуют

Они проверяли спутниковую связь с Лэнгли и то, что на этаже агентства в Эр-Рияде есть картинка в режиме реального времени. Взлет прошел нормально. Передняя камера показала, как забор по периметру исчезает под ними, а потом появился песок, только песок. Его место было на Наземном посту управления с джойстиком в руках и экранами перед ним, но где бы он хотел быть, так это снаружи, прикрывая глаза рукой и наблюдая, как она уходит. Она была самым красивым существом, которое он знал. Вернувшись в Баграм, Марти всегда хотел знать, когда взлетают другие птицы Агентства или MQ-l ВВС США. Как у птицы, такая грация ... Худшее, что он знал, это полет на "Черном ястребе" и вид под вертолетом обломков "Хищника ВВС", который упал с обледенением крыльев; сломанная птица, разбитая вдребезги, разбросанная среди камней. Его "пташка", "Первая леди", имела максимальный радиус действия в пятьсот морских миль и время автономной работы в двадцать четыре часа, но в первом полете они совершали чуть больше часа, преодолевая около семидесяти пяти морских миль.

Лиззи-Джо сначала поговорила с Лэнгли. Да, они хорошо ее поняли. Да, фотографии были хорошими. Она переключилась на Эр-Рияд.

Они улетели подальше от диспетчерской вышки и от скопления офисных зданий и жилых блоков. Диспетчерский пункт должен был быть проинформирован об их присутствии и обо всех перемещениях в полете: там был листок бумаги с расплывчатыми формулировками с базы принца Султана в Аль-Хардж: испытательный полет, оценка характеристик в условиях экстремальной жары - абсолютный минимум.

Увеличенные изображения на брюшной камере показывали широкие пейзажи, затем становились размытыми, пока не сфокусировались на отдельных кромках дюн. Марти подумал, что это красивое место, но слова пилота все равно причинили ему боль. Парень, который спустился с парашютом с военно-морского корабля "Хорнет", поступил правильно, остался у обломков и умер от жажды и теплового удара. Он размышлял о том, что красота не обязательно должна быть доброй: красота может быть опасной. Она нашла куст, куст десяти футов в высоту и, может быть, шести футов в ширину, и он поднял Первую леди на высоту двенадцати тысяч футов, набирая высоту с наземной скоростью семьдесят три морские мили в час. Лиззи-Джо нужно было показать Эр-Рияду куст. На экране был виден куст, все его ветви и большая часть листьев.

"Это мило", - сказала она в микрофон бара, закрепленный у ее рта.

- Вот вы где, мистер Гонсалвес, фантастика! Жизнь кипит в Пустом квартале. Вау...

В наушниках Марти снова раздался голос. -Невероятно, я никогда такого раньше не видел. Невероятно. Вы могли бы узнать человека, одного человека. Я в восторге ... "

Но ветер на такой высоте подхватил Первую леди и подбросил ее, как детскую модель, и куст растаял, а картинка, несмотря на весь гироскопический комплект, раскачивалась.

Поправка, я был в восторге - это ветер?

- Это был ветер, сэр, - сказал Марти. Поймите меня, я не пытаюсь оправдываться, но вылететь отсюда будет нелегко".

- Вы находитесь там, где находимся мы. Мы не можем базироваться во французском Джибути, слишком большое расстояние. Если бы это было в Prince Sultan, мы бы рассказали миру, враждебному миру, где мы и чем занимаемся ... Речь идет о безопасности. Вы должны жить с ветром. Ты должен научиться летать по ветру. Безопасность превыше всего. У них здесь есть поговорка: "Ты хочешь отправить сообщение, тогда расскажи его - и поклянись ей хранить тайну - своей невестке". Вы ни с кем не разговариваете за пределами своего периметра и, наверняка, никому не разрешаете входить. Вы привлекаете к себе как можно меньше внимания. Как будто эти люди, которые ненавидят нас, прижали уши к железнодорожным путям. Я говорю вам, поверьте, безопасность имеет значение

... Но ты ведь можешь долететь туда без проблем, верно?

- Мы можем прилететь сюда, - сказал Марти.

Лиззи-Джо пробормотала: "Я не собираюсь обещать, насколько эффективными мы будем".

- Не волнуйся, - сказал Марти. Мы подготовим шоу в дороге.

- У меня встреча, спасибо, ребята.

- Вы не сказали нам, когда были здесь, - отрезал Марти, - если мы найдем цель, каков статус?

- Когда ты приступишь к работе, у тебя на крыльях будет Адский огонь. Я опаздываю на встречу ... Если я прав в том, что предсказываю, и это маршрут курьерской доставки, тогда вы отслеживаете, но если у вас заканчивается запас топлива и вы не можете оставаться и отслеживать, тогда цель - "стрелять на месте". Прощайте, друзья.

В наушниках Марти вспыхнули помехи. Он щелкнул выключателем и отключил связь. Он почувствовал возбуждение и посмотрел на нее. Лиззи-Джо подмигнула ему большим карим глазом. Стреляй без промедления.

Они все молились, даже Томми.

Калеб счел признаком жестокости, царившей вокруг них, то, что, когда они достигли точки дневной остановки, когда свет падал на дюны, они выстроились в линию и опустились на колени. Затем они с мальчиком отправились на поиски пищи, оставив Рашида разбивать ночной лагерь и устанавливать палатки.

Это поразило его. За весь дневной переход он не увидел ни одного дерева - ничего живого и ничего даже давно мертвого. Боль пульсировала в подошвах его ног, даже когда песок остыл, и он был поглощен своим дискомфортом и стремлением к уважению. Три раза там, где Калеб видел только охристый песок, мальчик присаживался на корточки и шарил руками, как кролик в норе, и с триумфом извлекал высохшие корешки.

Корни были принесены обратно, сломаны и подожжены. Рашид использовал старые способы - просунул руки под самый маленький и узкий стебель, провел кремнем по лезвию своего ножа снова и снова, пока от искры не появился дым, а затем пламя. От костра пустыня потемнела за пределами небольшого круга его света и очертаний палаток.

Калеб наблюдал. Ему предстояло многому научиться.

Там, где разгорался костер, Рашид проделал ямку под расширяющимися углями, казалось, не чувствуя боли. У него была металлическая миска, наполненная мукой, и он посыпал ее солью, затем осторожно полил муку водой и придал месиву небольшие формы. Когда он обработал их и остался доволен, он опустил формы в яму и засыпал их песком. Их взгляды встретились.

Рашид, проводник, уставился на ноги Калеба. Калеб попытался понять его.

Он был впечатлен? У Рашида было волчье лицо. Под головным платком, свободно удерживаемым веревкой, его лоб был изборожден морщинами, прищуренные глаза яростно выискивали то, что попадало на них, а нос выдавался крючком. Тонкие губы были выше и ниже пожелтевших, неровных зубов, а вокруг них спутанные волосы образовывали усы и бороду. Комментариев не последовало. Рашид пошел дальше, скрыв свои чувства. Не было никаких признаков уважения.

Когда солнце зашло, еще до того, как взошла луна, и когда темнота скрыла их за пределами досягаемости маленького костра, Гаффур достал хлеб из ямки, стряхнул песок и передал каждому по два кусочка. Рашид отмерил порцию воды, налил полную чашку. Они съели хлеб, отпили из чашки и передали ее обратно. Затем им дали три финика. Калеб держал их во рту и сосал до тех пор, пока на косточках не осталось фруктов.

Он тихо сказал египтянину: "Что ты здесь делаешь? Почему ты со мной? В чем моя важность?"

Хосни улыбнулся, и тени от костра заплясали на его лице.

Он моргнул, и Калеб увидел матовый блеск в его глазах.

- Возможно, утром...

В прохладе палатки боль в ногах Калеба наконец утихла.

Он знал так мало. Если бы воспоминания пересекли пропасть, он узнал бы больше. Он спал без сновидений, его разум был таким же темным, как ночь за пределами палатки.

OceanofPDF.com

Глава Шестая

Утренний воздух пронзил крик.

Пораженный, Калеб огляделся. Он увидел проводника Рашида, который вместе со своим сыном Гаффуром грузил коробки на вьючных верблюдов. Фахд неуклюже сворачивал палатки. Хосни засыпал песком то, что осталось от ночного костра, чтобы скрыть следы пожара.

Это был крик ужаса, исходивший из глубины души человека.

Он увидел иракца, Томми. Томми ни разу, с тех пор как они отправились в пустыню, не помогал грузить коробки или складывать палатки, как будто это было ниже достоинства, когда-то принадлежавшего ему. Томми ушел после того, как они доели последний кусок хлеба, испеченного накануне вечером. Как только началась работа по переезду, он отошел на пятьдесят или шестьдесят шагов от лагеря и присел на корточки, чтобы испражниться. Завершив это, он сел в стороне от них и наблюдал за ними так, словно не был их частью.

Раздался крик о помощи.

Как увидел Калеб, иракец сидел, заведя руки за спину, чтобы поддерживать свой вес, вытянув ноги перед собой. Он застыл, словно не смея пошевелиться, уставившись на кожу между ботинками и подолом брюк.

Гид отреагировал первым. Рашид побежал короткими, стремительными шагами к Томми, Гаффур последовал за ним. Хосни посмотрел вдаль, в направлении крика, но, казалось, не смог определить его источник. Фахд попытался поймать проводника, но когда он был у плеча бедуина, его резко оттолкнули. Калеб медленно пошел за ними, но задержался.

Он посмотрел мимо Рашида, пристально глядя на иракца. Он уставился в глаза, которые были расширены, провел рукой по груди и распахнутому пиджаку, затем по брюкам, все еще расстегнутым, вокруг паха, затем вниз, к дрожащим лодыжкам. Калеб увидел скорпиона.

Солнце, еще не поднявшееся высоко, упало на спину скорпиона, обозначив каждую отметину на нем. Он был маленьким, поместился бы на его ладони. Его голова была спрятана в складке штанины, но хвост был виден. Он выгибался дугой над спиной, а под ним виднелась сильно покрасневшая выпуклость с дыркой от прокола в центре.

Слезы катились по щекам Томми, его губы дрожали. Скорпион был неподвижен, но его хвост был поднят, готовый нанести второй удар, и Калеб мог видеть иглу на его кончике. Рашид позволил выйти вперед только своему сыну Гаффуру.

Мужчина и мальчик стояли по обе стороны от ног Томми. Каждый опустился на колени, затем медленно двинулся к ногам, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки от лодыжек и скорпиона. Калеб слышал, как Рашид что-то бормотал иракцу, но не мог разобрать, что он сказал. Затем он с большой нежностью обратился к своему ребенку. Калеб видел, как Гаффур так медленно раскачивался взад-вперед, словно готовился нанести удар со скоростью скорпиона. Отец и сын держали свои тела и головы низко, почти у самого песка, чтобы их тени не падали на ноги и скорпиона.

Отец не говорил сыну, когда и как, доверял ему, как будто знал, что реакции и движения его сына будут быстрее его собственных, он нанесет удар лучше, чем он сам. Дрожь распространилась от головы Томми к груди и бедрам; если бы он не мог контролировать ее, если бы существо еще больше потревожили, в него было бы впрыснуто еще больше яда.

Рука Гаффура метнулась вперед.

Калеб ахнул.

Большой и указательный пальцы, нежные, хрупкие и незащищенные, поймали хвост в полудюйме от ядовитого кончика ... А затем мальчик ухмыльнулся и поднял извивающееся маленькое существо. Иракец, казалось, был в обмороке. Гаффур подошел со скорпионом сначала к Фахду, который отпрянул, затем поднес его к потускневшим глазам Хосни, а затем передал Халебу. Скорпион забился, и его клешни, конечности, тело и голова поползли по руке Гаффура; с кончика иглы посыпались небольшие струйки яда. Калеб на мгновение увидел гордость на лице отца, прежде чем маска сползла обратно. Мальчик выхватил из-за пояса нож и резким движением, таким же быстрым, каким был его удар, отсек хвост от тела. Скорпион упал к его ногам, корчась, тогда мальчик небрежно перекинул хвост и его кончик через плечо.

Рашид провел ногтем по укушенной ране.

Желтоватое тело, ноги и более темные клешни скорпиона были неподвижны, мертвые, в песке.

Ноготь Рашида провел по центру опухшего места, там, где был булавочный укол, выталкивая яд из конечностей обратно к отверстию.

Рашид рявкнул что-то своему сыну.

Калеб последовал за Гаффуром. Мальчик вернулся к верблюдам, наклонился к ним и начал заново привязывать веревки.

- А что говорит твой отец?

- Мой отец говорит, что этот человек не в состоянии путешествовать, что мы потеряем полдня, прежде чем он поправится настолько, что сможет двигаться. Мой отец говорит, что мы должны подождать, пока он не окрепнет.. Это плохо".

- Ты хорошо с этим справился.

- Там, откуда ты родом, разве нет скорпионов?

Калеб поморщился, остерегаясь этого вопроса. В "Рентгене" и "Дельте" были скорпионы, только однажды был укушен охранник, в коридорах и клетках было много скорпионов, и охранники наступали на них своими тяжелыми ботинками, а заключенные раздавливали их своими сандалиями. Он солгал: "Я никогда раньше не видел скорпиона".

Мальчик пожал плечами. - Убить их легко ... Но мы можем потерять полдня, и это разозлит моего отца.

Далеко на песке, у стены дюны, Рашид оторвал полоску ткани шириной с бинт и обвязывал ею голень иракца, чуть ниже колена. Он снова начал водить ногтем по припухлости.

Халев отправился к египтянину. - Мы потеряем полдня пути.

Мы не можем двигаться, пока он не придет в себя. Это было отвратительное создание.

"Любая змея отвратительна", - с горечью сказал Хосни.

- Да, любая змея. - Калеб уставился в потускневшие глаза и понял.

- Я плохо это разглядел и остался в стороне. Я видел, как мальчишке оторвало голову.

Это была гадюка?

"Я не разбираюсь в змеях", - сказал Калеб. "Прошлой ночью я спросил тебя - почему ты путешествуешь со мной? Почему я важен?"

- Важный? Из-за того, откуда ты родом. Подумай об этом, откуда ты пришел. Мне говорят, что ты неверующий - для нас ты Чужак. Это то, что вы должны учитывать, когда спрашиваете о своей значимости. Можете ли вы признать это, откуда вы родом?"

- Из бригады 055, из Гуантанамо.

- А до того, как вас завербовали?

Калеб взял песок в руки и позволил крупинкам рассыпаться между пальцами. До свадьбы и вербовки он был погружен во тьму. Он вспомнил, как прибыл в своем костюме вместе с Фаруком и Амином на празднование после свадьбы, и вспомнил, как чеченец наблюдал за ним, а затем устроил ему испытания; все до этого было погружено во тьму. На следующее утро он покинул - и он отчетливо помнил это - Ланди Хотал еще до рассвета; чеченец сказал ему, что он должен забыть своих друзей, Фарука и Амина. Пикап перевез его через границу и через последний из узких перевалов, после чего его доставили в Джелалабад, а затем прямо в лагерь. В лагере, два дня спустя, ему подарили две открытки. Ему не показали изображения на обратной стороне открыток, но он прочитал слова "Оперный театр" и

"Айерс Рок", и он написал два вежливых сообщения о том, что у него все хорошо, - и на каждом он написал имя и адрес, но теперь имя и адрес были стерты из его памяти. Легкая усталая улыбка заиграла на лице египтянина.

"Вы Посторонний, вы отделены от нас - я не обижаюсь. Для нас Посторонний - самое ценное. Он может пойти туда, куда мы не можем. У него есть доступ туда, куда нет нас. Он может ходить незамеченным там, где нас замечают. Кто мы? Низшие существа. Какая от нас польза? Маленькие, ничего стратегического. Мы будем смотреть, как вы уходите, и мы будем молиться за вас после того, как вы исчезнете во тьме, но мы будем слушать радио и будем надеяться узнать, что оказанное вам доверие не было ошибочным".

Один раз иракец вскрикнул, и это был единственный звук на фоне шепота египтянина и беспокойного хрюканья стреноженных верблюдов.

Пальцы Хосни, обрубленные и морщинистые, коснулись лица Калеба, прошлись по его чертам, словно открывая их для себя, пробежались по носу и подбородку, по волосам вокруг рта, и прошло много времени, прежде чем они отпали.

- Не надо меня стесняться - что твоя мисс Дженкинс сказала в свое оправдание?

Эдди Броутон всегда менял места встреч с Сэмюэлем Бартоломью: книжный магазин, музей, вестибюль отеля. ... Отель был роскошным, с коврами на мраморных полах, освещением и мебелью по самым высоким стандартам. Он заказал апельсиновый сок, украшенный ломтиками лимона, но Бартоломью к своему не притронулся.

- Она заплатила за консультацию, не так ли? Я бы сказал, сильная, как хорошая гнедая кобыла. Итак, что она сказала?

Напротив него, сгорбившись, обхватив пухлую голову пухлыми руками, сидел Бартоломью. В вестибюле царила приятная прохлада, но Бартоломью вспотел.

- Давай, давай... Хорошо, я тебе напомню. Она дружна с заместителем губернатора провинции, достаточно дружна, чтобы ей разрешили там жить - о чем он говорит на ночь глядя? Разве она не сплетничала совсем немного? У вас такие замечательные манеры в кабинете для консультаций ... - сарказм исходил от Броутона. - Несомненно, вы обменялись несколькими незначительными откровенностями, пока вы крутились вокруг нее. Пока по ней ползали твои отвратительные пальцы, наверняка ходили какие-нибудь сплетни. Будь хорошим парнем, выкладывай.

Он знал, что пугает этого человека, что тот лежит на спине. В возрасте сорока одного года Броутон был слишком молод для должности начальника отделения в таком престижном месте, как Эр-Рияд. Две его последние зарубежные базы были в Сараево и Риге, но теперь он был в высшей лиге. В его жизни произошла одна главная катастрофа, туча, которая омрачила солнечную славу: у него не было денег. Он жил на свою зарплату, тратил наличные только на то, что было видно, был нищим за уединением своей входной двери. В Лондоне не было никакого инвестиционного портфеля, только кроличья клетка в квартире на другой стороне Пимлико. Его бедность скрывалась так же, как его смекалка и интеллект: роль богатого денди, шута шла ему на пользу ... Но раздражение из-за нехватки личных денег только усугублялось его загруженностью. Он жил ради работы.

"Я не навязываю вам бизнес по доброте душевной. Я ожидаю расплаты. Мисс Дженкинс там, внизу, в песках, в месте, где не выжил бы и святой. Разве ты не крутил педали чуть быстрее, совсем чуть-чуть? Она уникальна там, где она есть, возможно, это самый интересный уголок во всем этом отвратительном месте - она уходит в пустыню. У нее есть глаза на макушке, не так ли? О чем вы говорили? Ее менструальный цикл?"

Деньги, продвижение по службе, статус на Службе никогда не имели значения ни для отца Броутона, ни для его деда. Он был из династии ...

не финансовая династия, но династия, основанная на заповеди о том, что благодарному населению должно быть позволено спокойно спать в своих постелях. Его отец отбывал срок в Москве и Праге во время холодной войны; его мать работала в библиотеке, просматривая, подшивая и комментируя до его рождения. Его дед был прикомандирован к МИ-5 после эвакуации из Дюнкерка, а затем провел хорошую войну, сдавая агентов абвера, сброшенных с парашютами, и заставляя их передавать дезинформацию в ответ; его двоюродный дед выследил военных преступников после Дня ПЯТИ, и их количество, достаточное для того, чтобы заполнить небольшой автобус, отправилось на рассвете пешком к виселице. Все его детство на воскресных обедах проповедовалась слава разведки и контрразведки. У него не было ни малейшего шанса пойти куда-либо еще. В юности его готовили для Секретной разведывательной службы. Для Броутона Бартоломью был более жалким, чем агенты, которыми его отец руководил за Железным занавесом, более жалким, чем обращенные немцы, спасавшие свои шкуры, более отвратительным, чем повешенные мясники.

- Иногда мне кажется, что ты забываешь о своем положении, не так ли? Если мы бросим тебя на произвол судьбы, а потом обмолвимся об этом, ты пропащий человек. На этих милых маленьких счетах, приносящих низкую процентную ставку, но безопасных - копилка на будущее, - каждый из них может выводить средства одним нажатием кнопки. У нас есть любое количество людей, которые специализируются на этом. Разве ты не знал? С твоей историей, тихим словом от меня, и твое будущее спит под картоном рядом со станцией Ватерлоо. Просто иногда я думаю, что необходимо напомнить тебе ... Если она когда - нибудь вернется к тебе из этой непроходимой глуши, убедись, что она выжата досуха -

вот хороший парень.

Чтобы подкрепить это, подчеркнуть свой аргумент, Броутон сделал маневр с акцентом правой ноги, затем сильно ударил Бартоломью по левой лодыжке. Броутон никогда не верил, что он нравился матери, не говоря уже о том, чтобы любить ее, или что отец уважал его. В день его первого вступительного собеседования на Службе дедушка строго посоветовал ему поискать работу в Сити, но Эдди Броутон никогда не отступал от того, чтобы наказать этого отвратительного человека. Большая часть его работы заключалась в отборе публикаций, меньше всего - в общении с саудовской элитой, как им нравилось, чтобы их считали, немного - в сожительстве в канаве с отбросами общества. Бартоломью был подонком. Лучше всего это было с Хуаном Гонсалвесом, его другом. Лучшее принесла похвала из Лондона, уверенность в продвижении по службе и вероятность увеличения зарплаты.

- Если она придет и снова увидит тебя хотя бы с прыщом на своей милой маленькой голени, тогда выпотроши ее и разделай на филе, и ты, черт возьми, узнаешь кое-что о том, что происходит в этом чертовом месте. Не хнычь. Там много чего происходит, и она это поймет. Я не думаю, что ты большой щепетильник, так что это не должно быть слишком сложно.

Он пнул еще раз, затем встал. Он посмотрел на Бартоломью сверху вниз.

Роутон достал из кармана листок бумаги. На нем было написано имя и адрес. "Поезжай и повидайся с ней, не пожалей времени. Проявите к ней немного нежной и любящей заботы, в чем вы так хороши. И узнайте что-нибудь - что она видела, что, если вообще что-нибудь, было выкрикнуто, какое-нибудь предупреждение или какой-нибудь донос. Затем доложите о возвращении - конечно, доложите.

- Где ты будешь? Голос пискнул между ладонями.

- Уедешь на пару дней, потом я получу от тебя весточку ... Весь этот пот, из-за него ты выглядишь старым и отвратительным. Сделай что-нибудь с этим .. . Ты не допил свой сок. Стакан стоит тридцать риалов, не трать его впустую.

Броутон мило улыбнулся консьержу, который придержал для него входную дверь. У него не было совести обижаться на Сэмюэля Бартоломью, как у хулигана. С детских лет, сидя за воскресным обеденным столом, он усвоил, что отношения между хэндлером и агентом должны быть как между хозяином и слугой: никаких эмоций, никакой привязанности, никаких взаимоотношений. Подобно собакам, они должны быть послушными.

*

Из-за недостаточной тяги двигателя первая леди была отстранена от работы. Четырехцилиндровый толкающий двигатель Rotax 912 работал с перебоями. Джордж хотел потратить на это время, полдня.

Однажды у них уже была Девушка с Карнавала, но она была запасной...

итак, у Джорджа будут свои полдня, а Лиззи-Джо сможет пинать свою пятку.

У нее была своя проблема.

Это была не та проблема, которую стоило обсуждать с Марти, и уж точно ни с кем из остальной команды. Марти находился в палатке рядом с Наземным постом управления, у вентилятора, циркулирующего вонючий горячий воздух, задрав ноги, и читал номера рейса Международного.

- Пойду поищу магазин, - сказала она ему, но он был слишком поглощен журналом и прошлогодними статьями, чтобы ответить чем-то большим, чем ворчание.

- Мне нужно поискать мастерскую, - крикнула она Джорджу, и он оторвал взгляд от деталей двигателя и кивнул.

- Мне нужно кое-что купить, это ненадолго, - сказала она оружейнику, который сидел лицом к месту, оставшемуся в колючей проволоке, натянутой по периметру. На нем был жилет цвета хаки с множеством карманов, скрывавший наплечную кобуру и кольт. Бейсболка была низко надвинута на лицо, и он пожал плечами.

Здесь должен быть магазин.

Лагерь находился в самом конце взлетно-посадочной полосы. За их собственной проволокой виднелся одножильный забор, затем пустыня, а в песках на близком расстоянии виднелись посадочные огни взлетно-посадочной полосы.

На полпути вверх по стрипу, на дальней стороне, виднелась группа зданий, которые, как она предположила, были жилыми кварталами для рабочих: там должны были быть клуб, тренажерный зал, клиника - и магазин.

Она шла быстрым шагом. Как жительница Нью-Йорка, она везде ходила быстрым шагом. Температура на термометре, подвешенном к опорному столбу ее палатки, показывала 98 ° по Фаренгейту в тени. Ради приличия, местных чувств и прочей ерунды на ней была блузка поверх футболки, она натянула длинные свободные брюки и повязала волосы платком. Она обогнула конец взлетно-посадочной полосы, посмотрев вверх, чтобы убедиться, что нет приближающегося рейса, который мог бы, если бы колеса были неисправны, снести ей голову.

Эгоизм привел Лиззи-Джо к Шейбе. Специалист по электронике была эгоистичной женщиной; она сделала карьеру на эгоизме с тех пор, как военно-воздушные силы направили ее на курсы операторов сенсорных систем.

Она была с Хищником с самого начала.

На дальней стороне полосы она развернулась и двинулась по длинной тропинке к зданиям - она могла бы взять колеса, но ограничения на их передвижение вдали от лагеря потребовали бы подробных объяснений о ее проблеме оружейнику и Джорджу с Марти ... Ее проблема была не в них.

Она отсидела срок в ВВС, а затем увидела объявление о наборе персонала для беспилотных летательных аппаратов, размещенное Агентством. Она уволилась из ВВС и была принята в Агентство, а затем эгоизм взял верх. Рик был с ней в лагерях ВВС, и Клара, но Агентство не занималось сопровождением замужних. Рик сейчас продавал страховки в Северной Каролине, а в прошлом году его компания была признана лучшим продавцом года в штате; его родители присматривали за Кларой. Они развелись, когда она была в Ташаре, Венгрия, где работала оператором-сенсористом для полетов над Косово, - длительный развод, который избавил ее от встреч с юристами

Офисы. И она не была, это было ее оправданием эгоизма, родной матерью. Чего Рик хотел от жизни, так это продавать клиентам пособия в связи со смертью; чего хотела она, так это найти снимки на камерахПервой леди.

Жар отражался от выкрашенных в серовато-коричневый цвет зданий впереди, солнечный свет лился из окон зданий, а за ними простирался город труб и контейнеров, кранов и штабелей.

Она видела, что у Марти была его старая фотография с афганской войны, прислоненная к металлическому шкафу рядом с его кроваткой; у Лиззи-Джо была отдельная маленькая палатка, привилегия женщины, а рядом с ее кроватью складной приставной столик с фотографией Рика и Клары - она предположила, что у Рика была ее фотография рядом с кроватью. Не то чтобы это имело для нее значение. Она писала им, не больше странички, каждые три-четыре месяца, в дни рождения и на Рождество, и раз в год писала своим родным в Нью-Йорк; она знала, что ее родные не одобряли развод, были ревностными христианами и не одобряли того, что она бросила Клару. Это было тяжелое дерьмо для всех них. Она хотела быть с командой "Хищник" и считала, что восемнадцать месяцев операции "Несокрушимая свобода" в Баграме были лучшим временем в ее жизни. Она не считала себя эгоисткой, просто профессионалом. Для нее это имело значение.

Она была ближе. Лиззи-Джо смогла разглядеть то, что, по ее мнению, было зданием для отдыха с верандой. Она ускорила шаг.

Там была вывеска магазина, и она проследила за ее стрелкой.

Она вошла внутрь, и ее обдало прохладой кондиционированного воздуха.

Она прошла вдоль полок, лавируя среди мужчин - некоторые в мантиях, другие в брюках и рубашках, - которые несли проволочные корзины или толкали тележки.

Там были продукты, замороженные лотки, овощи и фрукты. Кондитерские изделия -

шоколад и вареные конфеты. Одежда для мужчин. Туалетные принадлежности для мужчин и косметика для мужчин. Соки всех оттенков и вкусов. Канцелярские принадлежности и программное обеспечение. Музыкальные DVD и компакт-диски. .. Затем она нашла аптечный отдел. Таблетки от головной боли, кремы от солнечного удара, репелленты от насекомых. Взгляды были устремлены на нее. Когда она встречалась с ними взглядом, они опускали глаза или отворачивались, но она чувствовала, что как только их взгляды снова оказывались позади нее, они снова устремлялись на нее, цеплялись за нее.

Но на эту проблему нужно было найти ответ.

Отчасти это была ее собственная вина, а отчасти вина Агентства. Инструкция о поездке и вылет из Баграма дали ей слишком мало времени. Слишком много из нескольких часов, имевшихся в распоряжении между заказом и вылетом, было занято загрузкой компьютеров и проверкой загрузки снаряжения; это были ее компьютеры, ее снаряжение, и она суетилась вокруг них, не позволяя техникам свободно распоряжаться тем, что принадлежало ей, - и она не была в магазине базы.

Она встала в очередь к кассе. Мужчина, стоявший перед ней в мантии, отодвинулся от нее, оттолкнул мужчину впереди, чтобы между ней и ним была дистанция. О, Боже милостивый ... За кассой пожилой мужчина с кухонным полотенцем на голове, усами и толстыми щеками резким голосом повторял все, о чем его спрашивали покупатели.

Она стояла в начале очереди. Клиент, стоявший перед ней, заплатил за пакет фруктов и тюбик мыла для бритья. Она повторила это снова, про себя, и почувствовала, как пот выступил у нее на спине. Кассир взглянул на нее, затем отвел глаза.

Лиззи-Джо произнесла это вслух, как сделала бы в нью-йоркской аптеке. - У вас есть тампоны?

-Тампоны?

- Я так и сказал. Тампоны. Если они у тебя, я их не вижу.

-Тампоны?

- Это довольно простой вопрос - что твоя жена ...

Кассир за стойкой покачал головой - размашистое движение.

Голос за спиной Лиззи-Джо был четким, на чистом английском. - Нет, они этого не делают.

Лиззи-Джо резко обернулась. Глаза опустились, закружились, оторвались от нее. Шестой в очереди была женщина моложе ее, и она уловила улыбку, как будто она была заразительной. - У них нет тампонов?

- Нет, для них это не самое лучшее решение. Послушай, почему бы тебе не подождать снаружи или у двери? Я с тобой разберусь.

Лиззи-Джо прошла мимо молодой женщины и увидела, что в ее корзинке лежат спрей от насекомых, противовоспалительный крем и крем для загара.

Итак, Лиззи-Джо познакомилась с Бет, которая повела ее в клуб. Они сидели на веранде в тени от настольного зонтика. Они выпили лимонного сока со льдом, и она узнала, что Бет Дженкинс была единственной женщиной, руководившей нефтедобывающим заводом Шайба.

- И я предполагаю, что вы из тех маленьких самолетов. Я видел, как один взлетел, симпатичная маленькая штучка. Почему именно здесь?

Лиззи-Джо ответила быстро, слишком быстро: "Просто испытательные полеты, оценка эффективности в условиях жары, а не картографирование пустыни".

Лоб молодой женщины слегка нахмурился: она бы подумала, что существует около миллиона десяти мест, которые легче поддаются такой оценке, и сто тысяч десять мест, которые являются более приоритетными для составления карты. Это объяснение не было запрошено.

- В любом случае, я не могу остаться. У меня урок английской литературы, моя лучшая группа.

Мы ставим Диккенса, Оливера Твиста. Им нравится это, скотское английское общество, заставляет их чувствовать себя хорошо. Мне пора. Сколько у меня времени? Ты в отчаянии?"

- Не сейчас. Вернусь к концу недели.

- Я занесу кое-что... Не волнуйся, у меня язык не ворочается, я ничего не увижу.

Возвращаясь по краю взлетно-посадочной полосы, Лиззи-Джо размышляла о том, что она плохо справилась с обеспечением безопасности полета, но, возможно, только однажды безопасность отошла на второй план. Тампоны подсчитаны.

Поворачивая в конце стриптиза, она также подумала, что молодая женщина, пригласившая незнакомца выпить, когда у нее было мало времени и она опаздывала на занятия, была одинока - не одна, а именно одинокая.

Лиззи-Джо не любила одиночество, но мысль об этом пугала ее.

Джордж и его техники вернули кожух на двигатель и стояли поодаль от Первой леди. Свет упал на носовую часть фюзеляжа, чистую и девственную. Она вспомнила слова, громко прозвучавшие в наушниках. "Стреляйте, как только увидите".

Они потеряли полдня. Хуже, чем потерянные часы, была израсходованная вода. Калеб смотрел, как котел доводят до кипения. И еще больше засохших корней, которыми Гаффур поддерживал огонь. Рашид вынул промокшие растения из горшка, сжал их в руке и, казалось, не почувствовал никакой боли, когда обжигающая вода просочилась между его пальцами. Растения хлестнули Томми по воспаленной лодыжке, иракец вскрикнул, затем их обвязали тряпками. Томми скорчился.

От гида не последовало сочувствия. Калеб почувствовал беспокойство Рашида: что делать с водой? Подождать, пока она остынет? Прошло еще больше времени. Выбросить его на песок?

- Что это? - спросил Калеб.

Ответ был кратким. - Это рам-рам.

- Это старое лекарство?

- То, что использовали бы мой отец и мой дед.

- Расскажи мне.

- Мы учимся на песках. Там водятся ящерицы. Их не кусают змеи, не кусают скорпионы. Мы наблюдаем, учимся и передаем то, что знаем. Ящерицы едят растение рам-рам и валяются в нем, где бы ни нашли. Это защита от яда.

Это было сказано как ни в чем не бывало, без чувства. Сначала большая часть яда была вытянута поглаживающими ногтями, теперь припарка удалит то, что осталось. Старые методы и старые времена.

В лагере Дельта, когда охранника ужалил скорпион, зазвонила тревога, на место происшествия выехали медики, приехала скорая помощь с воющей сиреной, началась паника, и в течение двух дней охранника вернули в блок. Это был новый путь, но старый путь Рашида был тихим, невозмутимым и компетентным.

Рашид взмахнул ногой, опрокинул горшок, и вода на мгновение окрасила песок. Затем он крикнул Гаффуру, чтобы тот поднял горшок и поставил его на место. Проводник взвалил Томми на плечо, отнес к стоящему на коленях верблюду и водрузил его в седло на горбу.

Томми снова вскрикнул, и снова никто не обратил внимания на его боль. Караван двинулся дальше. Струйка дыма от костра осталась позади.

Калеб шел рядом с Хосни, который переворачивался в седле. Дважды Калеб протягивал руку, чтобы поддержать египтянина; это было неподходящее путешествие для человека его возраста. Вопрос вертелся у него на языке. "Что я должен знать в первую очередь?"

Голос прохрипел: "Ты должен знать, что твоя единственная верность - это твоя семья, мы и те, кто тебя ждет".

-А что во-вторых?

- Твой долг перед твоими братьями, нами и теми, кто ждет тебя.

Он снова задал вопрос. Что ему следует знать?

"У вас нет гражданства, оно позади вас. Ни у кого из нас нет страны. Мы отверженные. Томми был бы схвачен американцами или их марионетками и предстал бы перед военным трибуналом или фиктивным судом их марионеток, и он был бы казнен. . .

Фахд, если бы его арестовали здесь, был бы подвергнут пыткам со стороны полиции, затем доставлен на площадь в Эр-Рияде перед Центральной мечетью и обезглавлен. Меня, если бы меня задержали, доставили бы самолетом в Каир, и если бы я выжил на допросе, меня бы повесили в тюрьме. А тебя, тебя бы повесили... - Голос Хосни замер.

-Что бы со мной случилось?

Ответа не последовало. Вопрос был проигнорирован. Египтянина охватил новый пыл. - Ты для нас драгоценность. Мужчины отдадут свои жизни, чтобы вы могли жить ... Разве этого недостаточно? В определенное время вы вернетесь туда, откуда пришли, или в Америку. Ты будешь слугой своей семьи и своих братьев, и ты воскресишь память о себе. Ты нанесешь удар, на который способен только ты... Достаточно.

Глаза Хосни, как будто они причинили ему боль или разочаровали, были закрыты.

Калеб отступил назад.

- Если бы только он поехал со мной, - всхлипывала она. - Если бы этот глупый негодяй поехал со мной, с ним все было бы в порядке, но он не поехал. Ему это было неинтересно.

Ее поведение, гнев в нем были предсказуемы для Барта . Он знал эту схему по дорожным происшествиям в Торки и по тому времени, когда работал домашним врачом в Лондоне. Вспышка гнева Мелани Гарнетт была именно такой, какой он и ожидал. Если бы его вызвали раньше, сразу после того, как это произошло, он бы услышал испуганное описание взрыва бомбы под "Лендровером Дискавери".

- Нет, это ожерелье его не интересовало. Он сказал, что мы экономим деньги, так и должно было быть. Мы здесь только из-за ипотеки -

Боже, по какой еще причине кто-то мог оказаться здесь? У него не хватило смелости сказать мне, что я не могу этого получить, поэтому он остался в "Дискавери".

Яснее всего в сознании Барта запечатлелся образ человека за рулем, высунувшего локоть в открытое окно, и облачко дыма от его сигареты. Она была более расплывчатым образом за стеклом ювелирной лавки. Интересно, подумал он, где сейчас дети - о да, они, должно быть, у соседей, разложили конструктор "Лего" на кафельном полу. Вчера был бы ужас, сегодня - гнев, завтра - чувство вины. С гневом было легче справиться . . .

Даже если бы он остановился, выполнил свой долг врача, он не смог бы спасти этого человека.

Он хотел накопить на ипотеку, чтобы мы могли жить где-нибудь шикарно, когда закончатся эти три года ада, - где-нибудь вроде Биконсфилда или Чалфонтов. И это убило его. Черт бы его побрал! Я имею в виду, чего стоит трехкомнатная квартира в Биконсфилде? Стоит того, чтобы быть убитым?"

Пожилая женщина делила диван с Мелани Гарнетт, вдовой.

Она давно была бы матриархом общества эмигрантов и знала свое дело. У нее все было хорошо, она успокаивающе подставила плечо, чтобы слушать, и не перебивала. ... Энн бы перебила. Энн никогда не умела держать рот на замке. Барт осмотрел ее. Он бормотал короткие вопросы, не для того, чтобы успокоить ее, а чтобы выкачать из нее информацию. Что она видела? Что слышала? Были ли какие-нибудь угрозы? Ничего, абсолютно ничего - ничего не видели, ничего не слышали, никаких угроз. Это был бы негативный отчет для Броутона, но он задавал вопросы. Пока он измерял ее пульс и сердцебиение, он огляделся вокруг. Мебели было немного, украшений - минимум; ощущение домашнего очага отсутствовало, если не считать кучи игрушек в углу и детских книжек на столе. Он искал признаки знакомой аферы экспатриантов - контрабанды алкоголя. Тогда бы все выглядело роскошно, но ничего подобного не было ... Энн просто купила бы это чертово ожерелье, списала деньги с его карты, и первое, что он узнал бы о нем, было то, когда она его надела. Он мог бы обвинить во всем Энн. Размер ипотеки, размер овердрафта, плата за частную школу, в которую должны были ходить дети, два отпуска за границей в год и средства правовой защиты, на которые он опустился, - все это зависело от Энн ... Его мать приехала на свадьбу, едва проявив вежливость, но его отец - нет. Его мать сказала ему театральным шепотом в сторонке, на протяжении всего приема, что Энн была заурядной и неподходящей, а ее родственники были откровенно вульгарными - и, слава Богу, Гермиона Бартоломью прожила недостаточно долго, чтобы прокричать ему, что она была права. В Королевстве все смерти экспатриантов от бомб или пуль списывались на войны за алкогольную территорию; и эта была бы такой же, но Барт знал лучше.

Он прописал диазепам, максимум десять миллиграммов в день, две таблетки. Он достал из открытого пакета пузырек и отсчитал столько, чтобы хватило на три дня. Под маской профессионала он должен был испытывать серьезную симпатию к Мелани Гарнетт. Что она такого сделала, что заслужила встречу с террористом? Она была ни в чем не виновата. Он был почти шокирован своей реакцией, настолько близок к тому, чтобы устыдиться, насколько это было возможно для него. Он положил таблетки в конверт и нацарапал дозировку на этикетке.

- Я действительно хотела это ожерелье - хотеть его не было преступлением. Если бы он поехал со мной ... если бы он поехал со мной просто присмотреть за детьми. Он не пошел со мной, дети поссорились, и он мертв. Что я в нем ненавижу, так это то, что в последний раз, когда я его видел, по-настоящему видел, у него было каменное лицо и он доставал сигареты. Ни поцелуя, ни "люблю тебя", ни объятий, но вид у него был кислый. Это последний раз, когда я его видел, черт бы его побрал.

По его мнению, в Королевстве зрело восстание, и скоро, моли Бога, все это вонючее здание рухнет. Барт всегда хорошо запоминал реплики, но, с другой стороны, его талант заключался в том, чтобы играть свою роль -

роль лжеца. Несмотря на рыдающую от гнева вдову, он смог мысленно процитировать: "Меня зовут Озимандиас, царь царей: / Взгляните на мои творения, могущественные, и отчаивайтесь!" Башни из стекла и бетона, аэропорты и роскошные отели, широкие автомагистрали и люди с таким ошеломляющим высокомерием плавали в масле, и здание рушилось. Бомба здесь и стрельба там, работа на палача на площади Чоп-Чоп, дрожь страха, вихрем проникающая во дворцы. Каждый раз, когда Барт читал или слышал о каком-нибудь зверстве, его охватывало легкое волнение. "Вокруг распада / этого колоссального обломка, бескрайнего и голого, / далеко простираются одинокие и ровные пески". Он надеялся, черт возьми, что все еще будет там, чтобы увидеть, как распад приносит плоды, сможет учуять его запах.

- Его мать вылетает сегодня вечером. Что я ей скажу? Если бы ее драгоценный сынок не был так чертовски груб со мной, своей женой, он был бы все еще жив. Мне сказать ей это?"

Завтра вдове будет еще хуже. Рядом с ней будет его мать, которая организует ее, и у нее будет чувство вины. Синдром посттравматического стресса распнет ее чувством вины. Если бы она не хотела заполучить это чертово ожерелье, ее муж был бы жив, у ее детей был бы отец. Чувство вины вихрем закружилось бы в ее голове - бедная маленькая корова. Энн никогда не испытывала чувства вины, даже когда ставила его на колени. Он пошел на кухню, где съежилась горничная, налил стакан воды и отнес его обратно в комнату. Матриарх положила таблетку в рот Мелани Гарнетт, затем протянула ей стакан.

Барт подождал, пока она успокоится, затем ушел. Там, на территории, за которой следили соседи, частичка независимости покинула его.

Он направился к своей машине, обдумывая, что скажет Эдди Браутону. Он боялся Браутона и знал это. Он плюхнулся на заднее сиденье машины, и водитель увез его. Он был гибок, как пластилин, и не знал пути к отступлению, никакой тропинки, которая могла бы освободить его.

Он кипел от злости, но опыт последних лет научил Эдди Броутона скрывать ярость. Если бы он выкрикнул оскорбления в адрес оманского полицейского, он бы потерял его.

Его отвезли примерно на сотню километров к западу от столицы в Ад-Дари, торговый город, который находился на пути во внутренние районы Страны. Он должен был находиться в полицейском участке, в комнате для допросов. Вместо этого он дрожал - от гнева и от холода - в холодильной камере больничного морга. Британский сотрудник в Маскате был новичком, ему настолько не хватало опыта работы в Секретной разведывательной службе, что Броутон, услышав об аресте, вылетел из Эр-Рияда первым попавшимся рейсом.

Человек, которого он должен был допрашивать с удовольствием и энергией, теперь был замерзшим трупом. Смерть наступила в виде приступа боли, который сохранила холодильная установка. Служители даже не закрыли мужчине глаза, которые были широко раскрыты и пристально смотрели в одну точку.

- Остановка сердца, мы ничего не могли поделать, - нараспев произнес оманец.

Да, черт возьми, так оно и было. При аресте его могли должным образом обыскать, в камере могли быть головорезы, а руки сковать за спиной.

Вскрытие состоится завтра, - произнес сотрудник пустым голосом, как будто считал это своей неудачей. - Не знаю, что они найдут.

Броутон мог бы составить список ядов, подходящих для самостоятельного применения, которые действовали быстро, но причиняли боль, пока выполняли свою работу.

Он отвернулся. Ему больше не нужно было смотреть вниз, на тележку и тело. Мужчине было под пятьдесят или, возможно, чуть за шестьдесят, но его возраст подтвердят за чашечкой кофе в кабинете полицейского. Его имя и профессия имели первостепенное значение, особенно та профессия, из-за которой Броутон поспешил покинуть самолет. Последним, что он увидел в этом человеке, были его толстые пальцы и ширина двух золотых колец, по одному на каждой руке, над которыми выпирала плоть.

Они прошли по коридору к кабинету.

- Это был слух, мистер Броутон, основанный на полученной нами информации.

Мы немедленно отреагировали на это", - сказал полицейский заискивающе и пристыженно. - Мы слышали, что этот выдающийся хавалдар несколько дней назад отправился в путешествие по стране. Он был богатым человеком, известным в своем ремесле, и он отправился туда, где есть только бедность. Мы сказали, и я обсуждал это с вашим молодым коллегой, что он должен быть немедленно арестован.

Сотрудник вздрогнул , потому что теперь вина была общей ...

Броутон понимал. Западные члены Целевой группы по финансовым мероприятиям регулярно и предсказуемо выбирали страны Персидского залива мишенью для перемещения денег, которые шли на пользу "Аль-Каиде". Это был жест действия, и это действие привело к катастрофе. Система hazval была кошмаром, деньги перемещались без бумажных или электронных следов. И больших сумм не требовалось - инвестиции в размере 350 000 долларов, разумно потраченные на уроки пилотирования, тренажеры и дешевые мотели, обошлись бы американцам в 200 миллиардов долларов на восстановление башен-близнецов и экономические потери после угонов самолетов. Что требовалось, так это деньги, чтобы следовать за ними, выслеживать. Проникновение в сети хавала было самым важным приоритетом в жизни Эдди Броутона -

и человек был мертв, ублюдок был трупом. Вина была доказана. Человек, принявший таблетку после поверхностного допроса, был человеком, хранящим большую тайну, человеком, который скорее умрет, чем подвергнется углубленному допросу.

- Я уверен, что вы поступили правильно, - сказал Броутон без всякого сочувствия.

Конечно, нужно было бы поработать с записями мобильных и стационарных телефонов, но он сомневался, что в них можно найти что-то, кроме несущественных сделок.

Они сели. Первый кофе был налит в чашечку-наперсток. Он почувствовал, как в сотруднике нарастает нервная энергия. Они говорили о связях хавалдара, о его связях, они взломали файл его Специального подразделения ... Прошел почти час, прежде чем энергия сотрудника взорвалась.

- Есть еще кое-что, о чем вам следует знать, мистер Броутон. Недавно сюда прибыл вертолет ВМС США с эвакуацией пострадавших. Члену экипажа требовались удобства, которых у них не было на борту авианосца. Я встретил штурмана на борту вертолета. Он просто рассказал глупую историю - мы говорили о контрабанде. Вы знаете, сигареты отправляются отсюда в иранские рыбацкие деревни на быстроходных катерах. Может быть, это была не такая уж большая история.

- Ну, если это "глупо", то покороче, пожалуйста.

- Да, конечно. Штурман объяснил, что они регулярно отслеживают катера, держат их в поле зрения радаров - из-за нападений террористов-смертников.

Они следовали за этим строем, когда он распался. Один быстроходный катер отделился от основной группы и занял линию, которая должна была подвести его вплотную к авианосцу. Вертолет штурмана был приведен в состояние готовности к немедленному вмешательству. Он был полностью заряжен, ракеты готовы к запуску. Им не нужно было взлетать. Единственный скоростной катер направился прочь, и они проследили за ним. Он направился прямо к побережью Омана, затем вверх по береговой линии и присоединился к остальным. На обратном пути их было столько же, сколько и при первоначальном формировании. Я это объяснял? Ну, это было за день до того, как слухи отправили ростовщика за границу, где у него не было ничего, что мы могли бы идентифицировать. Я подумал, что вам следует знать.

Броутон не поблагодарил его, не похвалил. Он скрыл участившийся пульс в своем сердце.

Он попросил карту. Она была разложена на столе. Он спросил, где быстроходный катер из Ирана пристал к побережью Омана, и нарисовал в этом месте карандашом крестик. Затем он спросил, куда, по слухам, забрался хавалдар на север, и сделал вторую пометку. Не могли бы они, пожалуйста, принести ему линейку? Когда линейку ему дали, Броутон провел линию, соединившую побережье и дорожную развязку, продолжил линию и проследил ее прямо до границы с Саудовской Аравией.

Он был в хорошем настроении. Труп и разочарования были забыты. Он сказал полицейскому и его сотруднику, чего он хотел от утра, и в какое время они должны уйти. Уединившись в своем гостиничном номере, Броутон мог выпить изрядную порцию, черт возьми, он изучал карту и мечтал о том, что скажет ему линия.

Проводник, Рашид, ускорил шаг. Калеб думал, когда они подошли к стене дюн, возвышающейся перед ними, почти отвесному склону, что они остановятся там на ночь. Солнце стояло низко, полумрак был предательским. Рашид тихо, но резко отдавал приказы. Его сын надулся, но подчинился. Только Томми был исключением, но только на этот вечер. Верблюды были разгружены. С них сняли бурдюки с водой и ящики. Перепрыгивая по двое за раз, Рашид повел верблюдов вверх по почти отвесному склону, так как они брыкались копытами в поисках опоры, но не могли найти ее, а Томми карабкался за ним на четвереньках.

Фахд нес бурдюки с водой. Хосни боролся с мешками с едой.

По очереди Калеб и мальчик забирали коробки. С помощью веревок они дотащили их до гребня дюны, набрали воздуха в легкие, были встречены сердитым взглядом Рашида и вернулись вниз за добавкой. От Рашида не последовало никакой поддержки, только презрение на его тонких бескровных губах.

Калеб трижды поднимал ящик на гребень, затем соскользнул обратно вниз по склону. Когда он был там в последний раз, у подножия дюны больше не было коробок, но Хосни был там с двумя последними пакетами с едой.

Он не думал, что Хосни заметил его, пока тот не оказался рядом с ним. Калеб повесил на плечо последние две сумки, схватил руку Хосни, положил ее на пояс его халата и почувствовал, как напряглись пальцы.

Они поднялись вместе - это была семья, они были братьями. Он не сделал бы этого ни ради Фахда, ни ради Томми, только ради египтянина.

Дважды, на последнем подъеме, песок с дюны каскадом уходил у него из-под ног, и он падал назад, врезался в Хосни и сбил его с ног. Дважды он поднимался, каждый раз осознавая, что пальцы все еще сжимают его пояс, и они поднимались обратно. Он повел Хосни на гребень.

Он упал, и Хосни рухнул рядом с ним. Солнца оставалось всего четверть, и пустыня, темнея, простиралась далеко под ними, внизу, у подножия более пологого склона дюны, Томми держал поводья верблюдов, а Рашид грузил им на спины ящики.

Они начали спускаться.

Рашид, опять же, задавал темп.

Мальчик, Гаффур, был рядом с Калебом. Калеб шел, как мертвый, ничего не видя. Он не знал, откуда у мальчика этот веселый смех.

- Смотри, смотри.

Мальчик схватил его за рукав, потянул за него, привлекая внимание, затем указал пальцем.

В тридцати ярдах от того места, где они шли, слева от себя Калеб увидел причудливо очерченные белые фигуры. В полумраке он не мог их разглядеть, но мальчик потянул его за руку и увел с тропы, проложенной копытами верблюдов.

- Ты видишь их? Да, видишь.

Он мог разглядеть позвоночники, черепа и грудные клетки, наполовину занесенные песком. Кости ног были покрыты там, где их занесло песком, но четыре пары костей были чистыми. На грудных клетках лежали сплющенные пустые шкуры того же размера, что и те, в которых хранилась вода, которые Фахд принес на дюну. Черная кожа шкур лежала на костях

белизна.

- Найдем ли мы кости тех людей? - спросил я.

- Нет. - Калеб высвободился из рук мальчика.

- Если погибли верблюды, погибли и люди - разве вы не хотите их найти?

- Нет, - буркнул Калеб через плечо.

- После того, как верблюды сдохнут, люди допьют свою воду.

Сначала они надеялись, что их найдет другой путешественник.

Но когда вода закончилась, а путник так и не появился, жажда уничтожила бы их, и они попытались бы уйти. Их кости будут где-то здесь.

Вопреки своему инстинкту, Калеб обернулся. Темнота надвигалась быстро, но кости были хорошо видны.

Он услышал свой собственный голос, хриплый, встревоженный. - У нас достаточно воды?

- Только Бог знает.

Они поспешили догнать его; свет небольшого костра помогал им ориентироваться, когда они уже не могли видеть след верблюдов. Калеб почувствовал боль в каждом суставе своего тела. Он опустился на стул. Ему передали воду, его отмеренную порцию. Он выпил ее до последней капли, затем провел языком по стенкам кружки. Он представил себе путешественников, у которых кончилась вода и которых ослепило солнце. Каждый сустав его тела был полон боли.

Он ждал, когда его накормят, съежившись у огня, на котором готовился хлеб, и чувствовал, как его пробирает холод.

OceanofPDF.com

Глава Седьмая

Жара высасывала жизнь, энергию из Калеба. Солнце стояло еще не высоко, но все равно обжигало его. Рашид не допускал слабости, не подбадривал, не успокаивал, но он замедлил темп. Даже Гаффур утратил жизнерадостность и держался поближе к отцу. Верблюды тащились дальше, но пружинистость в их шаге исчезла.

Томми предпочитал ходить в тени верблюда, а не ездить верхом и быть незащищенным от солнца.

Час назад они миновали небольшой квадрат запекшегося черного песка

- там, где предыдущие путешественники развели костер, - но не было никаких следов копыт или поступи, никаких признаков того, когда они были здесь, неделю или год назад.

Калеба вырвало, и головокружение заставило его вцепиться в ремни, удерживающие коробки на боку верблюда. Он подумал, что упадет.

Он был замыкающим. Если бы он упал, узнал бы кто-нибудь из них?

Неужели они пошли бы дальше и не поняли, что он упал? Они не оглянулись. Верблюды не закричали бы, если бы он упал. По крайней мере, еще два часа до остановки для молитвы зур. Каждый шаг давался все труднее, каждый шаг становился чуть короче. Восходящее солнце возвышалось над ним.

Внезапно его подняли.

Песок облепил его глаза, от слез они стали твердыми, как бетон, но он видел это.

Слева от него, на одном уровне с ним, было зеленое пятно. Перед ним предстала живая, сочная, влажная зелень. Казалось, она взывала к Калебу. Если бы он отпустил ремень, двинулся по песку, зашел слева от борющейся колонны и продолжал идти, тогда зелень и прохлада были бы ближе. Он услышал журчание падающей воды, почувствовал ее запах и увидел, как колышутся тяжелые ветви, усыпанные листьями. . .

Это был не Афганистан. В своем воображении он видел прыгающие, танцующие картинки. Он схватился за ремень, и его голова покатилась. Зелень парка и крики детей, гоняющих мяч, фонтан из старого камня, где вода по спирали поднималась вверх, а затем падала обратно в бассейн, наполненный обломками пакетов от картофельных чипсов, и ... Калеб схватил пластиковый браслет, сжал его так крепко, что его пальцы заболели от давления на его края. Сжимая браслет, он закрыл глаза, и в них защипало от налета песка. Он закрыл их. Там был парк с зеленой травой, где дети играли в футбол под дождем; там был фонтан старой королевы, на голову и корону которой гадили голуби, и вода из фонтана стекала в грязную лужу. Он стер его. Только когда воспоминание о парке и фонтане исчезло, Калеб ослабил хватку на браслете и открыл глаза.

Он пошел дальше.

Мираж был разбит, бред рассеян, память мертва.

Он заставил себя шагать вперед, быстрее и длиннее. Они вернулись бы за ним, если бы он упал. Они были там из-за него, из-за его важности.

Колонна растянулась впереди, и он последовал за ней. Ему показалось, что он заметил свою слабость, и это зрелище причинило ему боль.

- Извините, мэм, но я не могу вас впустить.

Бар находился напротив входа, и мужчина стоял перед ним.

Он выглядел так, словно принял решение. Бет высунулась из открытого окна своей машины и одарила его милой улыбкой, той, с которой обычно открывают двери или калитки, поднимают решетки.

- Это всего лишь посылка, которую я обещал привезти для Лиззи-Джо.

Мужчина стоял перед баром, скрестив руки на груди.

Она могла видеть выпуклость у него под жилетом. Маленький самолет, выкрашенный в белый цвет, час назад скользнул по взлетно-посадочной полосе, затем поднялся в воздух.

Он медленно поднимался и направился к Руб-эль-Хали.

Поднималась жара, и она потеряла ее из виду за дюн, в дымке.

Мужчина сказал с нарочитой неискренней вежливостью: "Тогда я позабочусь, чтобы она это получила, мэм".

- Настаивала она. - Это займет всего минуту. Я был бы признателен, если бы вы сообщили ей, что я здесь.

- Ничем не могу помочь, мэм. Но, будьте уверены, она получит посылку.

Он подошел к ее окну и протянул руку. Она, черт возьми, хотела осмотреть это место, услышать о нем. Планку поднимать не собирались. Женщину, Лиззи-Джо, не собирались увольнять с какой бы работы она ни работала. Мужчина не собирался меняться местами. Сочетание колючей проволоки, ограждения в конце взлетно-посадочной полосы, самолета, который летал без пилотов, и выпуклости под мышкой мужчины - все это пощекотало ее воображение - ладно, к черту все это. Она схватила пластиковый пакет и выбросила его в окно. Он взял его, вежливо кивнул и повернулся к ней спиной, как будто она была настолько незначительной в распорядке его дня, что он уже забыл о ней.

Он снова опустился на свой стул, и по тому, как он сидел, с откинутым назад стулом, выпуклость была заметна безошибочно. У его ног стояла спортивная сумка, которая, по ее мнению, была достаточно длинной, чтобы вместить винтовку со сложенным прикладом. Она завела двигатель и сделала самый крутой из быстрых поворотов на три точки.

Она подняла покрышками грязное облако. В боковом зеркале она увидела, как облако накрыло его. Она помедлила, прежде чем тронуться с места. Он вынырнул из облака на своем стуле и не вытер лицо и не проклял ее - он просто проигнорировал ее. Она уехала.

Вернувшись в свое бунгало, она начала собирать то, что ей могло понадобиться.

Из спальни, стоя на цыпочках у окна, она могла разглядеть отдаленный жилой комплекс. Раздражение росло. Ей следовало полностью сосредоточиться на путешествии, в которое она отправлялась.

Все остальное должно было вылететь у нее из головы. Если бы путешественница-бедуинка сказала правду, узнала камни и стекло, указала ей правильное направление и ориентиры, на следующий день она шла бы по полю выброса, где раньше не ступала нога ни мужчины, ни женщины. У нее был список одежды и снаряжения, которые должны были гарантировать ей выживание. Если описание бедуином масштабов того, что он нашел, было правильным, если единственный камень и кусок черного стекла, которые он принес ей, были образцами более крупной рассеянной массы, тогда статья, которую заместитель губернатора поручил ей написать, сделает ее ученым доказанной ценности.

Бет, конечно, могла бы отправиться в пески с сопровождающим

- водители, повар, слуги, которые разбивали ее палатку, и охрана - но эскорт убил бы восторг от одиночества.

Слишком часто Бет отрывалась от своего контрольного списка, бросала лист бумаги на кровать, возвращалась к окну, вытягивалась и вглядывалась в смутные очертания далеких верхушек палаток. Солнце палило в маленький дворик ее бунгало за окном и на крышу ее "Лендровера", и ни один ветерок не шелестел листьями пальм.

Лагерь Дельта, залив Гуантанамо.

Когда заключенный прошел половину коридора, Калеб узнал его.

Прошло шесть дней с тех пор, как их вытащили из клеток на Рентген, заковали в кандалы и с завязанными глазами, погрузили в автобусы и отвезли в новый лагерь. Их провели по новым коридорам, они почувствовали запах нового бетона и новой проволоки, и они были ближе к морю. Когда цепи были сняты, а с глаз снята повязка, Калеб осмотрел новую клетку. Под высоким решетчатым окном, через которое дул морской ветер, стоял таз с проточной водой, а рядом с ним приземистый унитаз с краном для смыва.

Здесь не было ничего временного. Они были из переоборудованных грузовых контейнеров, и эти блоки были построены на века.

Он знал этого человека.

Он видел эмирского генерала только один раз. Окруженный своими телохранителями, генерал-эмир посетил второй тренировочный лагерь, чтобы понаблюдать за тем, как новобранцы проходят курс assatdt с боевой стрельбой. Этот человек с худощавым, изможденным телом и никогда не отдыхающими глазами находился слева от генерала-эмира. Он снова увидел этого человека через неделю после начала бомбардировок. Калеб и другие бойцы бригады 055 охраняли контрольно-пропускной пункт, и через него проехала колонна пикапов. Боковые задние окна третьего пикапа были занавешены, но колонна остановилась, и чеченец забрался в него. Телохранитель стоял сзади, а на крыше кабины был установлен пулемет. Они обменялись репликами , Калеб и телохранитель ничего не сказали, затем чеченец вышел из пикапа, и конвой двинулся дальше.

Клетка рядом с клеткой Калеба была не заперта. Там было на два охранника больше, чем обычно сопровождает заключенного. Телохранитель находился внутри. На рентген их перемещали каждые четырнадцать дней и сажали в клетки, где по обе стороны от них были незнакомцы. Калеб понимал: они не позволяли строить отношения. Охранники вошли вслед за ним, и двое из них угрожающе держали дубинки, когда с заключенного снимали цепи. Они, казалось, ожидали, что он будет драться, казалось, хотели, чтобы он это сделал. Мужчина не дал им оправдания. Они бросили его. Калеб думал, что они ушли неохотно, обманутые.

Он чувствовал, что находится в плену статуса.

Охранники теперь проходили по коридору каждые две минуты. До прихода телохранителя это происходило каждые десять или двенадцать. Но все в них было предсказуемо. Калеб сидел, прислонившись к стене, а телохранитель лежал на его кровати, оба молчали и игнорировали друг друга до начала молитвы. Охранники не ходили по коридорам во время молитвы, не шпионили за ними. Когда раздался звонок по новым громкоговорителям Delta, телохранитель опустился на колени и повернулся лицом в ту сторону, где, как им сказали, находился Святой Город, прижав рукав рубашки к проводу. Калеб подошел ближе. Они оба стояли на коленях. Их слова были произнесены тихо, но не были словами Священной Книги.

- Откуда ты взялся? - спросил я

Телохранитель не повернул головы. - Из того, что они называют "кулером", из изоляционной камеры. Я разговариваю с братом, подбадриваю его, затем возвращаюсь к холодильнику.

Через несколько дней меня забирают из холодильника и сажают в другую клетку.

Я говорю еще что-то ободряющее, затем возвращаюсь к холодильнику. Если я останусь в одной клетке, то могу потерять шанс обзавестись братом.

- Вероятность чего?

- Свободы. Они знают, кто я. Я для них награда. Кто ты?

- Я был в тренировочном лагере, я видел тебя. Я видел тебя также на дорожной проверке, которую мы проводили за пределами Кабула. Мы поговорили.

- С гранатометом, на плацу. На штурмовом курсе в лагере.

Каждый раз о тебе говорили... Что они о тебе знают?

-Яводитель такси.

-Кто может осудить тебя?

- Все мужчины, с которыми я был, и чеченец, - пробормотал Калеб, - были убиты, когда меня захватили американцы. Когда меня допрашивают, я говорю им, что я единственный выжил, я водитель такси. Я не верю, что они знают обо мне что-то еще".

- А ты сильный? - спросил я.

Не стараюсь быть таким.

Калебу пришлось напрячься, чтобы расслышать телохранителя. -Дай мне обещание.

- Что я должен обещать?

- Если ты когда-нибудь будешь освобожден, ты никогда не забудешь. Ты помнишь своих братьев. Ты помнишь мучеников. Ты помнишь зло крестоносцев.

- Я обещаю, что никогда не забуду, всегда буду помнить.

В этом человеке чувствовалось огромное спокойствие. Он был худощав, без доминирующего роста, и лицо его было ничем не примечательным, но глаза горели.

- И ты будешь сражаться. Какие бы барьеры ни воздвигли перед тобой, ты преодолеешь их. Ты пройдешь сквозь огонь. Ты будешь сражаться.

Молитвы закончились. Охранники протопали по коридору. Телохранитель больше не произнес ни слова, Калеб тоже, и они сели так далеко друг от друга, насколько позволяли рамки клетки. Когда принесли еду, когда комары жужжали у потолочных ламп, когда открылась дверца клетки телохранителя, он набросился на своего дурачка и зацепил колено охранника, несущего его поднос с тележки, рассыпав еду. Подошли еще охранники. его дважды ударили дубинкой, завязали глаза и утащили прочь.

Калеб почувствовал прилив сил. Он больше не боялся. Он закалился, закаленный этой встречей. Он был таксистом, но дал свое обещание.

Он сломался быстро, без предупреждения.

Тишина, затем громкие задыхающиеся и измученные голоса.

Калеб соскреб с глаз налет песка. Саудовец Фахд, высоко поднявшись в седле, ударил ногой по плечу Томми, сбив его с ног. Когда Томми снова встал, Фахд развернул верблюда так, чтобы тот мог вернуться и снова лягнуть; он целился в голову Томми, но промахнулся; от усилия тот чуть не выпал из седла. Томми схватил его за ногу и попытался стащить вниз, но тот ослабил хватку и откинулся назад.

Сверкнуло лезвие.

Нож был у Томми. Фахд наблюдал за этим. Томми придвинулся ближе, занеся нож, готовый нанести удар.

Проводник, Рашид, подошел сзади к Томми и со скоростью змеи схватил руку Томми с ножом, удержал ее, затем заломил за спину Томми, пока лицо мужчины не исказилось от боли. Нож был извлечен. Когда он падал, Томми нанес ответный удар свободной рукой и попал Рашиду в верхнюю часть щеки. Рука была вывернута сильнее, и Томми упал на песок. Рашид наклонился, чтобы поднять нож, взял под уздцы верблюда Фахда и повел его в начало колонны. Шествие возобновилось.

Мальчик был рядом с Калебом. - Ты понимаешь?

- Что я должен понять? - спросил я.

Лицо мальчика сморщилось, словно от боли. - Он ударил моего отца. Он ударил моего отца. Потому что он ударил моего отца, он мертв. Ничто другое невозможно".

- Но твой отец ушел, он не убивал его.

- Он сделает это по своему собственному выбору. Это было худшим оскорблением - ударить моего отца.

Калеб жестко задал вопрос: "Из-за чего они поссорились?"

Мальчик сказал: "Один назвал другого убийцей правоверных.

Другой назвал одного трусом и дураком. Именно так они и сказали, и теперь другой осужден".

Калеб оттолкнул мальчика, мягко, но с усталой твердостью. Он думал, что смерть теперь плетется за ними. Его гнев расцвел. Там, куда они направлялись, не было маяка надежды. Жизни не было, не могло быть. Солнце жгло и сокрушало их. В качестве аргумента выступило безумие. Непреодолимые трудности тяготили их, и теперь на их плечи легло новое бремя спора, и один из них был осужден.

Он готов был взвыть от гнева.

Чаще всего на обед у Джеда Дитриха подавался багет в упаковке, тунец с майонезом и банка кока-колы в его офисе. Он воспользовался перерывом в полдень , чтобы записать оценку утреннего допроса - все меньше замечаний казалось уместным -

и подготовиться к дневному заседанию. Министр обороны назвал людей, которых он допрашивал, "закоренелыми, хорошо обученными террористами"; генеральный прокурор сказал, что они были "исключительно опасны". Но ни секретарь, ни прокурор не присутствовали при допросе Джеда. В "Дельте" было шестьсот заключенных, и, возможно, сотня из них были "закоренелыми" и "опасными", и Бюро и Агентство заботились о них. Джед никогда их не видел.

Он снял обертку с багета, осушил банку, смахнул крошки со стола. Когда минутная стрелка перешла к часовой, раздался стук в дверь.

Заключенного привели.

Джед сомневался, что он вообще "пехотинец". Одному Богу известно, какие вопросы он найдет, чтобы задать этому человеку. Заключенный, говорилось в досье, был родом из маленького городка в английских Центральных графствах, имел этническое происхождение бенгальца, входил в число пяти процентов тех, кому врач "Дельта" прописал антидепрессивные препараты, изучал арабский язык и Коран в религиозной школе по дороге из Пешавара и попал в сеть, был передан людьми из пакистанской разведки, которые, вероятно, посчитали, что им нужно проявить желание и заполнить квоту. Если бы Джед, рыбак, вытащил этого зверька из озера в Висконсине, он бы не стал утруждать себя фотографией или весами, а сразу выбросил бы его обратно -

он никогда не был в Англии и ничего не знал о "Срединных Землях".

Джед был осведомлен о растущем волнении общественного мнения за пределами Штатов, которое требовало либо предъявления уголовных обвинений заключенным, либо их освобождения. Он также знал, что суды на родине не заявляли о своей юрисдикции в отношении лагеря Дельта. Это было не его дело, у него не было своего мнения. Если бы он вышел из своей комнаты на обед и обсудил это с рядовыми, то обнаружил бы полное безразличие. Сотрудники Агентства и Бюро хотели, чтобы все заключенные до единого были заперты навечно. Сотрудники Красного Креста, если бы они когда-нибудь признались в своих истинных чувствах, осудили бы Дельту, раскритиковали бы концепцию лагеря, но он не пошел обедать.

Никого из британцев раньше не приводили в комнату Джеда.

В случае с британским заключенным, по крайней мере, не требовался переводчик. Переводчики сводили на нет шансы следователя продемонстрировать свои навыки.

Мужчина прошаркал в дверь. Ну, не мужчина, скорее мальчик. В досье говорилось, что ему двадцать три года. Ему было бы двадцать, когда он попал в плен, ему исполнился бы двадцать один день рождения в камере Гуантанамо ... Джед думал о нем как о мальчике.

Цепи были сняты, и стражники отступили назад. Мужчина сел. Он положил руки на крышку стола - согласно приказу, руки заключенного должны быть видны все время, когда он не в кандалах. Руки дрожали. Джед прикинул, что они были бы потрясены еще больше, если бы не антидепрессанты ... Боже, неужели этот парень, классифицированный как "участник незаконных вооруженных действий", был настоящим врагом?

Он повторил то, о чем его спрашивали на предыдущих допросах. Почему он поехал в Пакистан? С кем он встретился в Пакистане? Чему его научили в Пакистане? Кто финансировал его учебу в Пакистане? Проходил ли он когда-либо военную подготовку? Отправлялся ли он когда-либо в Афганистан? Ответы были такими же, слово в слово, как и на каждом допросе. Перед ним лежали протоколы допросов, и страницы были подписаны следователями. Иногда Джед пропускал ответы мимо ушей; иногда он перебивал, и тон его был резким; иногда он улыбался и смягчал свой голос, задавая вопрос; иногда он повторял дважды. Поскольку мальчик отрицал, что когда-либо был в Афганистане, он вернулся к финансированию исследований. Джед так и не поймал его на слове, в рассказе нет расхождений, но где-то в глубине его сознания зарождалась мысль.

Он не мог понять, откуда это взялось. Кого он встретил в Пакистане? Проходил ли он когда-нибудь военную подготовку? Он почувствовал укол узнавания.

Джед помолчал. Он собирался с мыслями. Они были мякиной, беспорядком. Большая часть его внимания была сосредоточена на вопросах, которые он задавал, немного - на своей семье и прошедшей неделе.

Он отсекал плевелы.

Целую минуту он сидел молча. Он наблюдал, как шевелятся пальцы, как учащается дыхание, и позволил своему инстинкту взять верх.

Голос Джеда был мягким, он говорил по-английски. - Друг, ты говоришь на пушту?

Лица двух охранников были бесстрастны. Он употребил это слово

"друг". Охранники потом говорили об этом. Охранники ненавидели заключенных. Охранники знали, что любое братание с заключенными запрещено и приведет к побегу без того, чтобы их ботинки коснулись Асфальта. Охранники знали, что бригадный генерал, командующий лагерем Дельта, был уволен в дисциплинарном порядке и что "источники в министерстве обороны"

утверждал, что он был слишком "мягок" с режимом, который сам же и назначил. В Дельте с разрешения бригадного генерала были вывешены таблички, напечатанные МККК, разъясняющие задержанным их права. Когда бригадный генерал посетил камеры заключенных, он приветствовал их по-арабски: "Мир вам". Его уволили ... но следователь имел право называть заключенного "другом".

Мужчина напротив, "друг", кивнул.

По-английски, потому что Джед не говорил на этом языке: "Это будет хороший пушту или только немного пушту?"

"Я могу говорить на урду..."

- Нет, нет. - Джед наклонился вперед. - Ты говоришь на пушту?

- Немного, совсем немного, в колледже были афганцы. Я.

Джед жестом показал, что ответа достаточно. Он позвонил по настольному телефону в центральный офис. Он потребовал немедленного присутствия переводчика с пушту. Были сомнения относительно того, доступен ли таковой. Он не повысил голоса, но в нем прозвучало достаточно угрозы для клерка. Он опустил "просьбу", заменив ее "требованием": немедленно вызвать переводчика с пушту в его комнату -

ни завтра, ни через полчаса. В ящике с его стороны стола включился магнитофон, и в стол были встроены микрофоны, с его стороны и со стороны заключенного. Он выдвинул ящик и остановил пленку. Он ждал. В комнате повисла тишина. Мужчина напротив сидел прямо и неподвижно, если не считать движения его рук.

Джед быстрыми каракулями от руки записывал ответы, которые помнил. Ответы были не дословными, а такими, какими он их запомнил. Десять минут спустя, когда переводчик вошел в комнату, он передал ему две страницы, теперь густо исписанные его почерком. Он попросил переводчика перевести их на бумаге на пушту. Снова воцарилось молчание, пока переводчик присаживался на корточки у стола и записывал перевод.

Он не был уверен, к чему это приведет. Когда перевод был завершен, страницы на пушту были положены перед заключенным, и Джед включил магнитофон. Заключенного попросили прочитать вслух.

Его хозяин поставил Барта в конец очереди.

Они спустились в паддок, чтобы осмотреть бегунов первого забега, затем поднялись обратно на трибуну. Они устроили вечеринку из восьми человек и стали ждать начала поезда в пять тридцать пять в Эр-Рияде. Банкир выписал счет. Ни тотализатора, ни William Hill, ни букмекерской конторы на ходу, банкир записывал их небольшие ставки. Десять риалов или двадцать риалов были колебаниями. Никакие деньги не переходили бы из рук в руки на трибунале, никакие выигрыши или проигрыши не выплачивались бы публично, но вознаграждения и долги были бы улажены за ужином на вилле специалиста по оборонным закупкам.

Большая часть ряда кресел перед Бартом была пуста, а ряд позади него заполнен лишь частично. Не так, как в старые времена, до войны в Ираке: тогда весь стенд был бы забит экспатриантами.

"Угроза терроризма" и "личная безопасность" были лозунгами того времени. Остались только несгибаемые. У него не было бинокля, и, когда он посмотрел вдоль трассы к старту, ему с трудом удалось разглядеть рубашку с четвертинками и кепку, которые он поддерживал, и он прислушался к разговорам в ряду, простиравшемся от него. Здесь, по крайней мере, была возможна неосторожность.

- Я хочу сказать, что это место трещит по швам. Я думаю, что это смертельно.

- Возьми слуг, это новая дерзость. Я бы назвал это тупой наглостью.

Более важно то, что саудизация - это настоящее слово? Вы понимаете, что я имею в виду. Они запихивают ленивых некомпетентных людей на работу, с которой те не могут справиться".

- Я никогда не выезжаю по ночам, по крайней мере сейчас, даже с водителем. Раньше это был самый безопасный город на земле, но не больше.

"Ужасно, что случилось с юной Гарнетт - такая милая девушка, эта Мелани, прекрасные дети".

"Все это стало таким нечестным, коррумпированным. Дух здесь сейчас почти преступный. Я... "

Они тронулись в путь, вдалеке виднелись маленькие фигурки лошадей и жокеев поменьше. Барт не мог разглядеть свою лошадь, но ему было все равно. Его пригласили не потому, что он особенно понравился хозяину: однажды он мог пригодиться для экстренного вызова поздно ночью.

Все это вернулось к Энн. Он задавался вопросом, где она, трахается ли все еще с владельцем демонстрационного зала франшизы Saab, как дела у детей ... Энн требовала частных школ, двух каникул в год, которые не входили в стоимость проживания. Долги росли: нераспечатанные конверты с окончательными требованиями были завалены домом в Торки, а выплаты по ипотеке были просрочены. К 1995 году - да, он мог вспомнить дату ясно, как чертов кристалл, - она начала насмехаться над тем, что у него не хватило смелости противостоять партнерам по практике и потребовать, чтобы они переложили на него ответственность за частных пациентов. Он столкнулся с разорением, и он столкнулся с ее подстрекательством ... Тогда Барт ответил.

В апреле того же года он нашел решение всех проблем. Джош, настоящий маленький проныра, был в кабинете врача и посеял семена. Джош был пациентом Национальной службы здравоохранения, приехавшим, чтобы ему подлатали лицо после побоев. Джош был дилером. Джош оставил адрес в приюте на другом конце города. У Джоша в заднем кармане лежала толстая пачка банкнот. Джош расплатился на месте, наложенным платежом ... и Барт доставил. Таблетки алкалоида морфина были валютой, за которую Джош расплачивался наличными, а также героином и кокаином.

Любому пациенту из книг Барта, который был неизлечимо болен, или любому пациенту с хроническими болями из-за травмы спины, могли прописать таблетки морфина - и всегда, начиная с весны 1995 года, он прописывал big. Шкафы в ванных комнатах его пациентов ломились от пузырьков с таблетками морфия ... И когда наступала смерть или когда боль в спине ослабевала, он собирал то, что оставалось, и уносил это. У Джоша были оставшиеся таблетки, а наличные из пачки банкнот в заднем кармане Джоша начали к концу лета 1995 года покрывать груды неоплаченных счетов. Так просто ... Героин и кокаин использовались, чтобы незаметно помочь тем, кто был на своем пути, когда до конца жизни оставалось чуть больше двух недель. Родственники были благодарны за избавление их любимого человека от страданий. Барт называл это Смесью Бромптона: коктейль из джина или хереса с добавлением жидкого героина или порошкообразного кокаина; когда он подписывал свидетельство о смерти и до вызова гробовщиков, Барт убрал неиспользованные излишки. Партнерство с маленьким пронырой, ублюдком Джошем, возможно, длилось вечно - а не всего каких-то восемнадцать месяцев, до катастрофы.

На скачках в Эр-Рияде не было билетика, который можно было бы порвать. Его прогноз оказался верным: его лошадь пересекла черту последней. И снова разговор вдоль ряда кресел зашумел, как будто гонка была незначительным отвлечением от основного дела - сплетен и жалоб.

- Я действительно не знаю, стоит ли нам всем выбираться, срываться с места и бежать.

но, по-моему, дома никто не захочет нанимать банкира моего возраста.

"Эта Аль-Каида - раковая опухоль, а Ирак отвлек внимание от главного зала. Теперь мы все мишени, вот что я чувствую.

-Если Королевство рухнет, у нас будут большие неприятности, самые большие, какие только могут быть. Мы упаковываем чемоданы, мы все готовы к отъезду, но если бы это случилось внезапно, без предупреждения, как бы мы добрались до аэропорта? Кто бы нас защитил? И ты можешь представить, как мы приземляемся в Хитроу с одним чемоданом на каждого? Это при условии, что мы доберемся до аэропорта.

- Все это так несправедливо. Что ты думаешь, Барт? ... Барт, я с тобой разговариваю. - Жена банкира потянула его за руку, заглянула в лицо.

Он заставил себя отвлечься от мыслей о Джоше, таблетках, коктейле и Энн. - Разве в Эр-Рияде не опаснее переходить дорогу?

- Это все, что вы можете сказать о ситуации с безопасностью?

Он осмелел. "Если хотите знать мое мнение, власть "Аль-Каиды" преувеличена".

- Ты собираешься смотаться по-быстрому, Барт?

Для пущей убедительности Барт ударил сжатым кулаком по другой ладони. - Нет, я этого не делал.

Это была ложь - конечно, у него был постоянно упакованный кейс. Воспользуется ли он им когда-нибудь - другой вопрос. Разрешит ли когда-нибудь Эдди Блади Броутон - создатель марионеток - использовать его? Ему некуда было идти без санкции Эдди Блади Броутона.

"У меня нет планов убегать. Угроза "Аль-Каиды", вероятно, минимальна. Несколько фанатиков в пустыне или в горах, жующих финики, страдающих амебной дизентерией. Я их не оцениваю, нет.

Потрясенно замолчав, остальные гости в ряду переминались с ноги на ногу и рассматривали свои гоночные карточки. Барт не думал ни о ком, кроме себя -

он сам и Эдди Броутон.

Вмешалась жена хозяина: "Ну, хватит об этом. Я думаю, нам пора возвращаться в паддок.

Навоз был высушен, иссушен.

Линия, проведенная на карте, сослужила хорошую службу Эдди Браутону. В каждой деревне, недалеко от линии, обозначенной карандашом, они останавливались, и Броутон оставался в машине, заставляя полицейского проезжать между домами из сырцового кирпича. Обычная процедура привела их в последнюю деревню, затем к единственному изолированному зданию. Там были признаки недавнего использования и разведенный огонь. Он сфотографировал интерьер, затем новый засов и новый замок с внутренней стороны двери.

Ни один пастух или скотовод не стал бы так тщательно заделывать окно, затем разводить огонь внутри или вставлять новый замок и засов в дверь сарая. Они шли дальше, следуя карандашной линии на карте, используя все более неровные тропы.

Носок его ботинка с акцентом "берси" задел крышку навозного табурета, который рассыпался в виде крошащейся пыли. Но он работал носком, пока не обнажил нижнюю сторону табурета, где все еще была сырость. Неделя, возможно, чуть больше, но не месяц. Судя по навозу, он решил, что там побывало больше полудюжины, меньше дюжины верблюдов, которые ждали и испражнялись. Рядом с руслом реки виднелись следы шин, но на грунтовой дороге; Броутон не мог бы сказать, были ли они недельной, месячной или полугодовой давности. Вдали, справа, виднелась группа зданий, от которых вился дымок от готовящейся пищи, и были орошаемые поля. Центром этого сообщества должен был быть колодец. Полицейский был там и вернулся с опущенной головой, как будто ему было стыдно сообщать, что его вопросы наткнулись на стену молчания. Если бы ему дали время, если бы Броутон позволил полицейскому забрать двух пожилых мужчин из деревни и отвезти их в камеры в участке, расположенном дальше по дороге, вопросы все равно остались бы без ответов, поэтому он этого не допустил. Стена молчания отрицала, что в течение последних нескольких дней здесь были незнакомцы. Соплеменники и фермеры, как подсказывал ему опыт их тяжелой жизни, не реагировали на причиняемую боль.

Медленно, не торопясь, Броутон огляделся вокруг. Его глаза были прикрыты темными очками, и он мог смотреть на землю, от которой отражалось солнце. Когда он был удовлетворен тем, что выпил, и не увидел ничего, что его заинтересовало, он повернулся и начал снова. Он искал ошибки, которые совершают люди. Выброшенная обертка, раздавленный наконечник сигаретного фильтра: мужчины, которые думали, что их меры предосторожности абсолютны, всегда совершали одну ошибку. Большая часть жизни Броутона была продиктована бумагой: бумага, скопившаяся на его столе, была выброшена шифровальными машинами и его компьютером. Бумажная гора давала ключ к разгадке личности и значимости добычи, на которую он охотился, но очень редко. Он снова обернулся, посмотрел на возвышенность на правой стороне русла реки и заметил движение.

Шевельнулись рога, затем уши, голова, а затем козел исчез из

.выступ над правой стороной русла реки.

Броутон пристально посмотрел на уступ и увидел, что он ненадежно доходит до участка зеленой и желтой травы и что голов стало больше. По словам его отца, деда и двоюродного дедушки, лучшая работа офицера разведки заключалась в наблюдении с близкого расстояния

- возможно, они и не считали его подходящим для того, чтобы последовать за ними, не думали, что он сможет сделать из этого карьеру, но он помнил. Там, где были козы, должен был родиться мальчик. Он оставил жителей деревни на попечение полицейского, но это было для него самого.

Он вскарабкался по шаткому камню. Он цеплялся за ветки маленьких кустов, которые росли в расщелинах скал. Его лучшие ботинки были поцарапаны, льняной костюм перепачкан пылью, а белоснежная рубашка промокла от пота, но он добрался до выступа. Не глядя вниз, он пробрался вдоль скальной стены туда, где открывалось небольшое плато. На нем, как ни странно, росла трава. Возможно, из верхних скал бил крошечный ручеек. Там были козы, и мальчик сидел на траве среди их экскрементов. У него перехватило дыхание. Случаи, когда им овладевало возбуждение, были достаточно редкими, чтобы он мог сосчитать по пальцам одной руки. Мальчик наблюдал, как он берет себя в руки. Он говорил по-арабски с мягкостью, с которой обращался бы к детям своего друга Хуана Гонсалвеса.

Двадцать минут спустя Эдди Броутон покинул плато, вернулся по уступу и начал спуск к руслу реки. Чтобы смягчить падение, он ухватился за невысокие кусты и покатился на спине в лавине пыли и камней. Те, кто покупал верблюдов у фермера, не подняли глаз и не заметили высоко над собой козла. Его пиджак был порван на локтях, брюки - на коленях и сидении.

Это ничего не значило. Мальчик видел мужчин, и до него слабо доносились их голоса. Они были незнакомцами. Верблюды ждали в русле реки и сбрасывали свой навоз, пока шел спор о цене еще трех верблюдов, необходимых для перевозки ящиков, шести ящиков. Десять из двадцати минут, проведенных с мальчиком, были посвящены его ненавязчивым расспросам о размере, форме и цвете коробок. Пять из двадцати минут касались деталей внешности и телосложения молодого человека, который завершил переговоры.

Неузнаваемый для тех, кто его знал, немытый и в неизменной одежде, Эдди Роутон поднялся на борт последнего рейса этого дня, вылетающего из Маската. Сидя в хвостовом отсеке почти пустого самолета, он подумал о многовековой тропе, по которой полвека назад шли торговцы ладаном. Его карандаш провел линию за рекой, через холмы, в Пустынный квартал. Девять верблюдов, проводник и его сын, четверо мужчин и шесть ящиков с оружием теперь были на тропе. У него было много поводов для веселья, но особое место занимало описание мальчиком молодого человека, не похожего ни на одного араба, которого он видел раньше.

На экране на мгновение вспыхнуло изображение "Лендровера" и исчезло; затем камера снова начала движение по песку.

Лиззи-Джо не стала указывать на "Лендровер", выкрашенный в синий цвет с двумя ярко-зелеными полосами, идущими по диагонали по бокам и над крышей.

Марти делал крутой левый поворот. Она не хотела мешать ему, пока он выполнял маневры, чтобы посадить первую леди в очередь на посадку. Она была в "Лендровере", на нем ее отвезли из магазина в клуб, где ей прочитали лекцию о метеоритах; Лиззи-Джо поморщилась. Марти сгорбился над своей палкой, и его глаза, увеличенные толстыми линзами, сосредоточенно прищурились.

Бывшие пилоты ВВС, для которых она выполняла сенсорную работу в первые дни работы в Агентстве, управляли новейшими Predator MQ-l так, как если бы они водили машины по тихой проселочной дороге на окраине штата, но у Марти всегда был такой взгляд, будто это вопрос жизни и смерти.

Он совершил хорошую посадку.

Она всегда хлопала, когда он приводил Первую леди или Девушку с Карнавала. Это было ее обычным делом с тех пор, как они впервые вылетели вместе из Баграма. Звук ее хлопков эхом разнесся по Наземному посту управления. Он покраснел, как и в первый раз. Она протянула руку и сжала верхнюю часть его плеча, как будто могла расслабить напряженные мышцы.

Он подрулил обратно. Он заглушил двигатель толкателя. Они летели Первой Lady восемь часов, преодолев около шестисот морских миль. Камера сфотографировала песок, и еще раз песок, и ничего, кроме песка: плоский песок, крутой песок и пологий песок. На верстаке, между ними, лежала большая карта с нанесенными на нее квадратами, и она поставила китайский крестик поверх еще двух. Теперь было шесть квадратов с крестиками и девяносто четыре без. Большой человек из посольства говорил о тысячах летающих картографических коробок, но это было потому, что он не понимал возможностей Хищника. Лиззи-Джо разделила пустыню на сотню квадратов. Ее глаза болели от пристального взгляда на экран. Она встала и выгнула спину.

Она открыла дверь трейлера. Жар ворвался в салон с кондиционером. Он окутал ее, казалось, высасывал из нее жизнь. На ступеньке лежал запеченный пластиковый пакет. Никому из наземной службы не разрешили заходить в трейлер. Она заглянула внутрь, затем издала негромкий возглас благодарности и подумала о "Лендровере", который видела камера. Она пробормотала слова благодарности и побежала в туалет.

Через пять минут она побрела обратно к трейлеру. Она прошла мимо навеса, где Джордж и его команда уже снимали капот с двигателя Первой леди. Он окликнул ее: "Как она ушла?"

-Хорошо.

-Проблем с тягой нет?

Марти стоял на верхней ступеньке у двери трейлера и ответил за нее:

-Без проблем, она была милой. Восемь часов сегодня, двенадцать или тринадцать завтра - не думаю, что мы с Лиззи-Джо выдержим больше этого.

Лиззи-Джо сказала: "Да, мы можем сыграть двенадцать или тринадцать завтра, потом, может быть, возьмем Carnival Girl послезавтра и..."

Джордж решительно покачал головой. - Не завтра, ни через тринадцать часов, ни через час. Прогноз хренов. Завтра ты никуда не пойдешь. Лучше поверь в это - нигде.

Они с Марти подошли к навесу. Им дали распечатку прогноза. Приказы были строгими, настолько строгими, насколько это было возможно: Хищник не должен подвергаться опасности в экстремальных погодных условиях, за исключением случаев крайней оперативной необходимости. Возражений не последовало.

Она была озадачена. Она подумала о "Лендровере", запечатленном камерой, когда он удалялся от комплекса Шайба в пустоту. Она держала упаковку тампонов подмышкой и бормотала себе под нос: "Если прогноз был таким плохим, почему ты решила, что она поедет в это никуда?"

Верблюд взревел и мотнул шеей. Калеб был позади Томми, который прижимался к боку верблюда, словно цепляясь за тень его тела. Движение верблюда сбило Томми с толку, и изо рта у него потекла вода.

Еще больше воды каскадом полилось на бок верблюда. Его огромный язык размахивал, ловя капли. Гаффур закричал, зовя своего отца. Рашид побежал обратно, верблюд фыркнул, и Томми присел на корточки.

Правда открылась Калебу. Иракец шел рядом с верблюдом не из-за его тени: он был там, потому что его голова касалась бурдюка с водой. Все они боролись с истощением: все их головы были опущены, ноги и верблюды брели. Они ничего не знали о краже воды, но верблюд почуял ее. Возможно, когда Томми посасывал горловину бурдюка с водой, немного капнуло у него изо рта на верблюжий бок. В течение нескольких дней животное не пило, медленно расходуя свои запасы из колодца в начале Песков. Вода, прозрачные кристаллики которой падали на песок.

Хватило на одну чашку, или две, затем на три чашки и больше ... Шея верблюда выгнулась дугой, когда его язык в отчаянии попытался дотянуться до капель.

Рашид заткнул горловину шкуры, затем снова затянул вокруг нее ослабленный ремешок.

Он ничего не сказал, но его взгляд, брошенный на иракца, подтвердил, что Томми был осужден.

Калеб подумал, что из-за обвисшей кожи пропала вода по меньшей мере за два дня. При виде этого сухость в горле усилилась.

На ночной остановке иракец сел подальше от них. Только мальчик приходил к нему с едой, сырым хлебом, потому что не было кореньев для костра, и мерной чашкой воды, но Фахд и Хосни сидели к нему спиной.

Когда опустилась темнота, Калеб отполз от остальных, подошел к Томми и сел рядом с ним. Его голос прохрипел: "Тебя назвали

"убийца правоверных". Кого ты убил?"

В этом было неповиновение, почти гордость. "Я был палачом. В тюрьме Абу-Грейб виселица была моей. Я мог повесить трех мужчин за раз или трех женщин. Сначала я был ассистентом, потом палачом, потом надзирателем. Я повесил лидеров шиитов, которые восстали в 1991 году, и я повесил агентов Америки на севере в 1996 году. Я вешал мужчин или женщин, которые были шпионами, строили заговоры против режима, рассказывали анекдоты, высмеивающие президента. Я мог повесить их так, чтобы смерть была мгновенной, или повесить так, чтобы смерть была медленной, это зависело от приказа, который мне отдавали. В приказе о казни всегда была пометка, в которой говорилось, как это должно быть. Эшафот был моим местом, там я работал. Утром я надевал чистую форму, всегда вычищенную и отглаженную, и мой водитель отвозил меня в тюрьму. Иногда я бездельничал, иногда был занят. В конце каждого дня я возвращался домой к жене и детям.

Голос смягчился, из него немного ушла гортанность.

"После того, как я повесил курдов, которые следовали инструкциям ЦРУ, в 1996 году, я покинул Абу-Грейб, тюрьмы в Мосуле и Басре, и мне дали новое назначение. Я стал офицером безопасности подразделения республиканской гвардии "Навуходоносор". Я отказался от своих веревок, шестерен и капюшонов, оставив их людям, которых я обучил в качестве своих помощников. В дивизии я был офицером, который ничего не говорил и все слышал. Если возникало сомнение в лояльности человека, я отправлял его к тем людям, которые были моими помощниками. Потом началась война. Затем пришел Томми Фрэнкс. Затем произошла катастрофа. Я бежал. Я забрал свою жену и детей и повез их проселочными дорогами к сирийской границе. Я был одним из первых, кто ушел. Позже маршрут был закрыт. Сейчас моя жена живет в двухкомнатной квартире в Алеппо, и мои дети, и у них есть гражданство, и они никогда больше не увидят меня и не заговорят обо мне. Если бы я остался в Ираке, если бы шииты или курды, или семьи офицеров и охранников дивизии Навуходоносора поймали меня, я был бы повешен на фонарном столбе или на дереве".

Голос дрогнул.

"Не смей судить меня. Я смотрела в глаза людям, надевала на них капюшон, веревку, нажимала на рычаг. Ты мог бы?

Ты можешь? Я не знаю, в какое время и в каком месте вы посмотрите в глаза мужчине, или женщине, или ребенку и нажмете на рычаг. Вот почему ты избран ... Вот почему ты идешь с нами в это гребаное Богом место, в тайне, чтобы сохранить свою безопасность. Если ты судишь меня, тогда ты должен судить себя. Я вернусь в Ирак и убью американцев, нескольких... Ты посмотришь в сотни глаз, возможно, тысячи глаз избранного человека..."

Голос понизился. Вызов и гордость улетучились.

- Спасибо, что посидели со мной.

OceanofPDF.com

Глава Восьмая

Оно зашипело на них, ворвалось с внезапной силой, которая опустошила их.

Буря разразилась над стеной дюн за разбитым лагерем каравана. В предрассветных сумерках ветер бушевал над краем. Предупреждение о его приближении было кратким, на несколько секунд, затем оно обрушилось на них.

Калеб был снаружи своей палатки, спал урывками, потягивался и массировал мышцы ног и плеч, встречая первые лучи восходящего солнца, когда услышал свистящий звук, как будто открылся клапан шины. Он обернулся. Облако песка перевалило через дюну и ударило его. Он покачнулся, не удержался на ногах и упал на колени. Мгновение он смотрел на облако, которое тянулось вслед за ветром, затем крупинки попали ему в рот и нос и пронзили глаза. Если бы он уже не стоял на коленях, ветер сбил бы его с ног. Шум оглушил его. Песок царапал кожу на верхней части его щек и вокруг глаз, на запястьях и

. лодыжки и разорвал халат. Это накатывало волнами, которые, казалось, выбивали из него дух. Калеб увернулся от него и ухватился за рыхлый песок, чтобы не быть унесенным штормом.

Мимо него пронеслась палатка, заваленная постельными принадлежностями.

Он услышал крик саудовца.

Стреноженные верблюды пытались спастись от сильного ветра, но безуспешно.

За первой палаткой последовала другая. Ее полог зацепился, и она поплыла, затем опустилась, прокатилась по поверхности песка, снова была поднята и разорвана. Вслед за постельными принадлежностями отправились котелок и тарелки, кружки, из которых они пили воду, и одежда. Рюкзак развевался на ветру.

Прищуренными глазами Калеб наблюдал за разрушением ночного лагеря, когда от него разлетались обломки. Томми осыпал Рашида бранью. - Ты дурак, идиот. Ты что, не знал, что это произойдет? Тебе не заплатили за то, чтобы ты знал?

Верблюды пытались спастись от шторма и сгущающихся облаков, закрывавших солнце. Калеб услышал их пронзительный рев. Они не могли бежать: их удерживали веревки. Они прыгали, падали, катались, и их длинные ноги дергались, прежде чем они смогли снова встать. Наблюдая за ними, Калеб осознал масштаб катастрофы, постигшей караван. Пока остальные еще спали, Рашид и Гаффур начали нагружать верблюдов. У некоторых за спинами уже были закреплены ящики, у других по бокам были привязаны мешки с водой и едой.

Калеб заставил себя подняться, его швырнуло вперед и он упал, затем пополз к двум темным фигурам перед ним, идущим нетвердыми шагами вслед за верблюдами.

Без воды они пропали. Кости в песке. Без верблюдов они пропали. Согнувшись пополам, Рашид и Гаффур преследовали верблюдов. Халев на четвереньках последовал за ними.

Иногда облако взбитого песка было слишком плотным, чтобы он мог их разглядеть. Иногда он мог ясно видеть их, отца и его сына, бредущих, пошатываясь, за верблюдами, которые несли мешки с водой. На верблюдов, которые несли ящики, никто не обращал внимания. Вода была источником жизненной силы путешественников в пустыне. Всякий раз, когда он вставал, подтягивался, Калеба немедленно бросали лицом вниз, и он съедал песчинки.

Он крикнул им, что идет, следует за ними, но расстояние между ними и ним увеличивалось.

Ветер налетел с новой силой, сильнее, ударяя сильнее. Его вой отдавался в ушах, и крупинки осыпали его тело. Он не знал, как долго он полз. Он больше не видел ни Рашида, ни Гаффура, ни разбежавшихся верблюдов. Темнота окутала его. Единственным источником света в его сознании были выбеленные кости верблюжьей грудной клетки.

Оно исчезло так же внезапно, как и появилось. Его глаза были закрыты, песок осыпался под руками и коленями. Халат упал на ягодицы и бедра. Солнце, такое же яркое, как и в любой предыдущий день, било ему в лицо и веки.

Калеб вытер песок с глаз. Он стоял, и ветер не сбил его с ног. Солнце ослепило его. Облако было вдалеке.

С каменным лицом и гневно сверкающими глазами Рашид направился к нему, ведя за собой трех верблюдов, за которыми следовали еще два. Справа от проводника мальчик привел еще. Два мешка для воды, спущенные и пустые, лежали на пути Калеба. Он увидел, как Гаффур наклонился и поднял другой, услышал торжествующий крик, означавший, что повязка на шее выдержала.

- Сколько мы потеряли? - крикнул Калеб вслед Рашиду.

В ответе, брошенном через плечо гида, послышалось рычание:

- Слишком много. Мы потеряли слишком много.

Гроза нависла над горизонтом.

Калеб нашел ящик, лежащий почти засыпанный землей. Он разгреб вокруг него песок, схватил крепежную веревку и потащил ее вслед за проводником, его сыном и верблюдами.

С несчастным видом они искали в лагере то, что можно было найти. Они потеряли воду, четверть того, что оставалось, и провизию, которой хватило бы на четыре дня; один верблюд сломал ногу.

Калеб отвернулся, когда сверкнул нож Рашида, а Гаффур придержал длинную шерсть над горлом зверя. Они потеряли день перехода. Когда Халев нашел Хосни, египтянин лежал на животе, его глаза были бледными и слезились. Нижняя часть его тела была занесена песком, а плечи сотрясались в непрекращающихся конвульсиях.

Все то утро, по мере того как солнце припекало все сильнее, Калеб помогал проводнику и его сыну искать остатки с территории лагеря, но они больше не нашли наполненных мешков с водой. Когда солнце поднялось высоко, Калеб оказался рядом с мальчиком. - Это плохо?

- Мой отец говорит, что слишком много людей и слишком мало воды, - просто ответил мальчик.

Джордж Ху взял на себя ответственность. Жилые палатки свисали с колючей проволоки ограждения по внутреннему периметру; одежда и постельные принадлежности ушли дальше и держались за колючки на ограждении в дальнем конце взлетно-посадочной полосы.

Он всю ночь беспокоился из-за прогноза погоды. Каждый час на полу рядом с его раскладушкой пищал карманный будильник. Он не разделся, даже не сбросил ботинки. Его единственной уступкой ночи было не завязывать шнурки. В течение пяти минут каждого часа он беспокойно расхаживал вокруг натянутых навесов, укрывавших Первую леди и Девушку с Карнавала, затем возвращался в свою постель. Он лежал на спине, смотрел в потолок палатки и ждал, когда снова раздастся звуковой сигнал. Ему повезло. Первый удар шторма пришелся на то время, когда он, сгорбившись, лежал на своей походной кровати, собираясь с силами, чтобы соскользнуть с нее и отправиться в инспекционный обход.

Это пришло ошеломляющей ударной волной, с внезапностью, которая другого человека парализовала бы в нерешительности.

По его приказу, перекрикиваемому ветром и рассыпающемуся ругательствами, две пары крыльев были сняты с Первой леди и Девушки с карнавала.

Их выбросили без церемоний. Затем были сброшены тенты, которые свободно висели на фюзеляжах двух самолетов.

Через навесы были перекинуты веревки. Каждому мужчине и Лиззи-Джо были даны инструкции, они кричали так громко и страстно, что это пугало их больше, чем шторм. Некоторые повисли на веревках.

Другие, вместе с Лиззи-Джо, цеплялись за веревки, которые тянулись через крышу наземного диспетчерского пункта и трейлер со спутниковой тарелкой. Пока их пожитки, которых было совсем немного, мчались, чтобы зацепиться за проволоку по периметру, они держали веревки против ветра.

Джордж Ху слышал, как они кричали, вопили, ругались, и не обращал внимания на их страх. Он подумал, что это похоже на бой - но врага не было, никто не приближался. Один, на той же веревке, что и Лиззи-Джо, перекачивал кровь

- стул ударил парня по лбу рядом с левым глазом.

Он бы потерял сознание, но его хватка на веревке ни разу не дрогнула; ни у Лиззи-Джо, ни у остальных.

Джордж прежде не знал такой свирепой бури. Ничего подобного в Чикаго, Городе Ветров, где он вырос. Или в Неллисе, где он проходил обучение, или в Баграме. Он двигался, как мог, среди них, и каждый раз, проходя мимо них, он богохульствовал все сильнее, высмеивал их усилия и проклинал еще сильнее. Он был почти без разницы вдвое старше пилота Марти и на целых пятнадцать лет старше Лиззи-Джо, и он относился к каждому из них так, словно они были его детьми. Его собственные дети вернулись в Чикаго со своей мамой и мамой их мамы.

Без травли Джорджа Ху они бы не выкарабкались, не держались бы за веревки до тех пор, пока их ладони не ободрались до крови.

Поскольку он думал о Марти и Лиззи-Джо так, словно они были его детьми, он страдал, плакал за них и радовался вместе с ними. Если бы первая леди развернулась, поехала по спирали к периметру, круша камеры реального времени и инфракрасные датчики, тогда прощай, черт возьми, вдвойне быстро, миссия. Джордж Ху знал, что Агентство никогда не сбрасывало с себя ответственность за неудачу по справедливости.

Неудача есть неудача - оправданий нет. У неудачи был запах, от которого у человека выворачивало нутро. Неудача воняла, была жестокой. Если бы самолет рухнул, дерьмо хлынуло бы дождем, целыми ведрами, на Марти, пилота, и на Лиззи-Джо, оператора сенсоров.

И это продолжалось.

Ветер стих, и песчаная дымка рассеялась. Если он был слаб, то все они были слабы. Он отрывисто отдавал приказы. Ребята, идите снимайте палатки и тенты с колючей проволоки по периметру. Ребята, идите, приделайте крылья на место Первой леди и Девушке с карнавала. Ребята, Марти и Лиззи-Джо, пойти протестировать электронику наземного контроля и спутниковой связи. Ребята, приготовить завтрак. Ребятам, чтобы подготовить медицинскую помощь. Ребятам, чтобы пойти за ... Он чувствовал себя таким чертовски усталым и таким чертовски старым, и у него не было времени думать, что все прошло хорошо.

И он велел оружейнику пойти проверить ракеты "Хеллфайр".

Он посмотрел туда, где раньше стояли палатки, и увидел Марти, который, казалось, копался в обломках, оставшихся там, и увидел, как он поднял картину, которая была его гордостью и радостью. Даже с такого расстояния Джордж мог видеть, что стекло "маленьких чудес" было целым, и широкая улыбка озарила лицо ребенка.

Грубоватая жестокость Джорджа Ху растаяла. Лиззи-Джо стояла в стороне от команды, собравшейся внутри и снаружи наземного пункта управления. Он увидел, как она вытерла руки о брюки, просто пижамные штаны, в которых спала. Она смотрела на пустыню, и ее взгляд, казалось, следил за удаляющимся хвостом бури. На брюках, там, где она вытерла руки, была свежая кровь. Боже, они все были хорошими ребятами.

Он встал у нее за спиной.

Лиззи-Джо растерянно сказала: "Эй, ты знаешь, там есть девушка.

Действительно милая девушка. Мне понадобилось несколько тампонов, и она раздобыла их для меня. Она поехала туда, и я так и не увидел, как она вернулась, прежде чем я вернулся. Она там, в тот шторм - она бы ни за что не избежала этого... Прости, Джордж, я знаю, это не твоя проблема, я знаю, но - послушай

- она совсем одна.

Это было похоже на белые метели, которые она видела в Шотландии и Норвегии.

Она сидела на песке, прислонившись поясницей к кожуху переднего колеса "Лендровера".

Никаких слез, конечно, нет. Бет Дженкинс могла злиться на себя и размышлять о будущем, но она не плакала.

У нее было очень мало средств к существованию, а слезы уничтожили бы то немногое, что еще оставалось. Песок с ближней стороны насыпался к обшивкам колес; со стороны водителя он был выше ... Было безумием уехать в пустыню, не оставив в своем бунгало записки с подробностями и координатами на карте своего маршрута и пункта назначения. У нее не было спутникового телефона, и у нее три дня не было занятий, и она часто отсутствовала, и могло пройти четыре или пять дней, прежде чем ее хватятся, и неделя или больше, прежде чем начинались поиски ... В спешке оказаться подальше от бунгало, она не выполнила самую фундаментальную, чертовски очевидную задачу - проконсультироваться с диспетчерской аэродрома о погоде.

Она была брошена на произвол судьбы. Она ехала с включенными фарами, руководствуясь своим GPS, петляла между дюнами и пользовалась засоленными равнинами и, по ее подсчетам, находилась в пределах восьми миль от места выброса, о котором ей говорили. Двигатель объемом четыре с лишним литра прекрасно справлялся с пересеченной местностью - пока не разразился шторм, когда она уже собиралась выключить фары и использовать естественный свет рассвета. Боже, и это случилось. Ветер, казалось, раскачивал тяжелую раму "Лендровера", а песчаные тучи забивали дворники. У нее хватило ума развернуться и направить хвост машины навстречу надвигающемуся шторму - пожалуй , это был единственный умный поступок, который она сделала. Возможно, она проехала сотню ярдов, прежде чем сцепление с дорогой пропало, кабина наполнилась песком, проникшим через закрытые двери и окна, а педали были закрыты. Через минуту или две после того, как колеса начали вращаться в никуда, двигатель заглох. Она сидела в кабине, пока не утих шторм.

Когда он уехал, Бет распахнула свою дверцу - ей пришлось прижаться к ней плечом - и, поскользнувшись, обошла "Лендровер".

Сзади песок насыпался высоко над задней дверцей. Она не могла разглядеть задних колес. Спереди были видны только верхушки шин. Она подняла капот и увидела слой песка на деталях двигателя. Затем она забралась на заднее сиденье "Лендровера" и порылась в песчаной пленке, чтобы достать свою лопату.

С восходом солнца и повышением температуры Бет два часа разгребала песок вокруг передних колес. Это был сизифов труд. В течение двух часов при температуре выше сорока градусов Бет выкапывала песок из ближнего переднего колеса, и каждая выброшенная ею лопата немедленно заменялась более мягким сухим песком, засыпавшимся в образовавшуюся ямку. Покрышка все еще была спрятана. Два часа ничего не дали. Затем она выпила воды. Она загрузила достаточно, по ее подсчетам, на три дня. Половина того, что она загрузила, теперь была выпита. И даже если бы ей удалось очистить от песка одно колесо, вплоть до оси, пришлось бы обнажить еще три шины - и даже если бы ей удалось очистить от песка все четыре шины, оставался двигатель, который требовал демонтажа и чистки. Она сидела, прислонившись к кожуху колеса, а солнце стояло слишком высоко, чтобы кузов машины давал тень.

Бет Дженкинс понимала, что с ней произойдет.

В один далекий день высохшее, одетое тело будет найдено и отправлено домой. Над могилой будет установлен камень. Бетани Диана Дженкинс. 1977-2004. Неудачник, идиот, жизнь оборвалась из-за высокомерия.

Старая дева. Она думала о мальчиках и юношах, о любви, которой не знала. Она достаточно часто говорила себе, что ее работа важнее, чем поиски любви. Уйма времени для любви позже. Сейчас времени больше не было. ... Она так и не встретила мужчину, которого могла бы полюбить, и никогда не полюбит. Другие молодые люди, которых представила ей мать, из гвардейских полков и городских брокерских фирм, отошли от нее, когда она с энтузиазмом рассказала о горных породах, которые изучала. Офицеры гвардии и городские брокеры не были сильны в граните, вулканах и метеоритном стекле - их глаза остекленели, и они отправились на охоту в другое место. Ее бросали, слишком много раз, на полуслове... Любовь так и не была предложена.

Солнце обжигало ее.

Она выпьет воду, то, что осталось. Она не станет ее копить.

Она будет бороться за жизнь не больше, чем пациенты в отделении интенсивной терапии, которые ничего не знают о лекарствах в своем кровотоке и трубках в своих венах.

Бет крепко скрестила руки на груди, и солнце, казалось, высасывало влагу из ее тела. Пот выступил у нее на лбу, и она обхватила себя руками, как будто это могло дать ей представление о любви.

Наступил еще один обеденный перерыв, и программа лекций продолжилась.

Пакет сэндвичей Майкла Лавджоя, купленный в утреннем магазине, ждал его на столе. Его газетный кроссворд , к сожалению, задерживался из-за сложностей, связанных с five down:

"Граучо на Айке", три, четыре, шесть, семь и еще семь букв. И не то чтобы он хотел этого показать, лектор заинтересовал его, отвлек от разгадки.

У них был русский из контрразведки, прилетевший из Москвы, молодой и сообразительный, безупречно владеющий разговорным английским, и у него было достаточно хорошего багажа, чтобы оправдать ожидание креветок и капустного салата. "Суть того, что я хочу сказать, заключается в том, что мы слишком легко попадаем в тупик, когда ищем змею с намерением обезглавить ее. Мы слишком легко смотрим на очевидное, а потом удивляемся, когда в утренних телевизионных новостях нам показывают новейшее злодеяние ... и никогда не забывайте, что мы истекаем кровью в наших городах из-за тех же зверств, что и вы. Вы, дамы и господа, и мы в Москве, Санкт-Петербурге и Волгограде слишком охотно пытаетесь атаковать мусульманина, которого мы можем классифицировать как фанатика, - а бомбы продолжают убивать и калечить наших невинных.

Послушайся моего совета. Когда вы встанете и посмотрите на мусульман, которые, по вашему мнению, несут Священную Книгу в одной руке и заряд взрывчатки в другой, остановитесь, подумайте, затем повернитесь на сто восемьдесят градусов. Повернитесь лицом в другую сторону. Подумай, что ты сейчас видишь?"

Через четыре места от Лавджоя сидел военный историк, уволенный из армии и работавший в аналитическом центре стратегических исследований, а сейчас отбывающий срок в Отделе наружного наблюдения; скромного вида пожилой человек в клетчатой спортивной куртке был незаметен в публичной библиотеке или в переполненном поезде.

- Что ты видишь? Сначала ты никого не видишь. Ни мусульманина, ни кулака, сжимающего Священную книгу, ни пальца на выключателе электрической цепи. Вы ищете в нужном месте? Вы в замешательстве. Вы не хотите следовать моему совету, но колеблетесь. Появляются мужчины - но не те, что нужно. Это такие же люди, как вы, и как я. Вы видите белые лица. Вы видите кавказцев и англосаксов. Не халаты и бороды, а костюмы и чисто выбритые щеки. Позвольте мне вернуть вас к неточной аналогии, но это укажет на направление, в котором я двигаюсь. Я полагаю, что правильно назвал имена - Омар Хан Шариф и Асиф Мухаммад Ханиф, о которых вы никогда не слышали до того, как они пересекли границу Израиля через самые строгие пограничные проверки на границе с Иорданией, проехали через Израиль в сектор Газа, покинули сектор и отправились в Тель-Авив на разведку, затем надели

"воины-мученики" надевали пояса и пытались убить евреев в ирландском баре.

Что было наиболее значимым в этой неточной аналогии? Они использовали британские паспорта. Они требовали защиты Ее Британского Величества - не египетских, или саудовских, или марокканских, или алжирских, а британских паспортов. Это моя отправная точка, и именно туда вы не будете смотреть, если будете зашорены. Я пойду дальше.

Наклонившись через стол, Лавджой без извинений похлопал историка по руке, передал ему газету и постучал карандашом по клавише "пять" ... Хан и Ханиф все еще были мусульманами, даже если у них были британские паспорта.

- Верьте в невероятное, вот к чему я вас призываю. Что, если люди, завербованные Усамой бен Ладеном и его помощниками, или множество лоцманских организаций, плавающих вместе с этой акулой, были белокожими и не имели никакого отношения к вере ислама? Где мы тогда находимся? У них британские или американские, французские или немецкие паспорта, они одеваются как вы и я, они говорят с нашим акцентом, и у них есть доступ. Молодой человек, хорошо одетый, в котором явно можно узнать одного из вас, одного из нас, несет наплечную сумку с ноутбуком. Почему ему должно быть отказано во входе в любое переполненное общественное здание? Почему его должны останавливать, когда он спускается по эскалатору в метро? Почему ему должны препятствовать пройти в первый ряд толпы, приветствующей выдающуюся фигуру? Почему к нему должны относиться с подозрением?

Я слышу, леди и джентльмены, ваше молчание. Я не слышу ваших ответов".

Мужчины и женщины сидели неподвижно, как статуи. Но краем глаза Лавджой видел, что историк что-то деловито пишет . . . Так что же нам делать? Запирать всех, кто слишком молод, чтобы находиться в доме престарелых?

"Ему не обязательно быть мусульманином, не обязательно быть завербованным в мечети, не обязательно быть азиатом. Все, что требуется от акулы, - это чтобы она ненавидела ... Не просите ее обсуждать тему ненависти, потому что вряд ли она даст вам вразумительный ответ. Где-то в его душе или его опыте будет источник ненависти. Он ненавидит вас, меня и общество, которому мы служим - он презирает нас. Он - новая опасность. В ноутбук может быть встроена радиоактивная грязная бомба, микробиологические агенты или химикаты в форме аэрозоля. Он реален, он ходит среди нас, его власть над нами разрушительна. Как его остановить? У меня есть ответ? К сожалению, у меня его нет. Можно ли его остановить? Мы должны поверить в это, или нас ждет катастрофа.

Извините, если я вас задерживаю, но я хочу сказать вам еще только одно.

Газету вернули.

- Моя последняя мысль позитивна. Я спрашиваю, верит ли этот человек, один из нас, мутант нашей собственной культуры, пропитанный горечью от действительной или воображаемой неправоты, в семьдесят девственниц, ожидающих его в Раю. Он мученик? Планирует ли он совершить самоубийство или выжить? Мы не можем знать . . . Мое собственное ощущение таково, что он хотел бы напасть и остаться в живых, чтобы увидеть результаты своей мести. У нас больше шансов остановить человека, который хочет жить. Я предлагаю небольшое утешение. Спасибо, что выслушали меня.

Когда русский отошел от кафедры, Лавджой прочитал заметку, нацарапанную на полях газеты. "Это был не оригинал Граучо: он снял деньги с сенатора Керра из Оклахомы". Затем, когда вокруг него прокатились приглушенные аплодисменты, он записал ответ на пять "против". Единственный живой неизвестный солдат. Он вздрогнул.

Как уместно - "неизвестный солдат", который был "одним из нас".

Он принялся за свой запоздалый сэндвич на ланч. "Один из нас". Это заставило бы его жевать креветки и салат из капусты с задумчивой озабоченностью.

Калеб сидел, сгорбившись, на одном из ящиков. К середине дня, когда небо прояснилось, а солнце припекало песок, шторм превратился бы в воспоминание, в кошмар, если бы не его последствия. Верблюды, все еще травмированные, держались близко друг к другу, тело к телу, как будто были огорожены проволочным загоном. Рашид и Гаффур были в трех отдельных экспедициях вдали от разрушенного лагеря в поисках оставшихся припасов и разбросанных вещей. После того, как они вернулись с третьего обыска, Калеб ожидал, что Рашид погрузит животных и прикажет им трогаться в путь; он думал, что осталось по крайней мере три часа дневного света, и, возможно, они смогут продвинуться дальше в сумерках и ранней ночью. Гид не дал никаких объяснений. Его кислое лицо, тонкие враждебные губы под крючковатым носом, казалось, запрещали допрос.

Когда они были маленькими фигурками, Калеб услышал негромкий возглас восторга и увидел, как Гаффур поднял металлическую кружку. Хосни спал, распростершись ничком на песке. Калеб услышал, как Фахд, скользя, приближается по рыхлому песку; температура, должно быть, была сто градусов, а ветер сейчас был минимальным. Когда Калеб повернулся к нему лицом, он увидел, что мужчина дрожит. Все они были старше, мудрее, напуганы. Когда саудовец собирался опуститься рядом с ним, Калеб встал.

- Пойдем, у нас есть работа. - Он произнес это резко, как указание, не подлежащее обсуждению.

Он увидел, как вытянулось лицо мужчины.

- Да, у нас есть работа, - отчеканил Калеб.

Ответ был пронзительным. - Теперь ты скажешь мне, что я должен делать?

- Я же тебе говорю.

Калеб взял Фахда за руку, сжал ее и подвел к куче припасов, постельных принадлежностей, палаток, фляжек с водой и мешков, которые подобрали проводник и его сын. Сначала саудовец стоял рядом с Калебом, скрестив руки на груди и бездействуя, пока Калеб присаживался на корточки и начинал просеивать, разделять и упаковывать. Внезапно, когда Калеб протянул руку, чтобы взять последнюю тарелку и сложить ее в стопку, Фахд протянул руку и схватил его за запястье. Его пальцы костлявыми тисками сжали пластиковую идентификационную бирку. - Вы были в Гуантанамо?

- Я был.

Пальцы погладили фотографию, напечатанное имя - Фаузи аль-Атех - и прошлись по идентификационным номерам.

- Потом они тебя отпустили?

- Почти через два года они меня освободили.

- Почему? Почему они освободили тебя?

- Потому что они мне поверили.

Саудовец высвободил запястье. Он встал над Калебом и посмотрел на него сверху вниз. Его плечи и руки все еще дрожали, а губы подрагивали от дрожи. "Люди более известные, чем я, более умные, чем я, выбрали вас для удара, который принесет огонь, чуму американцам и союзникам американцев. Они выбрали вас, но еще предстоит решить, доверяют ли вам. Хосни говорит, что вам следует доверять, потому что вы были умны и обманули американцев в Гуантанамо. Томми никому не доверяет - Томми говорит, что постоянная цель американцев - внедрить среди нас информаторов, шпионов. Что касается меня, то я не знаю, доверять тебе или нет ... "

- Доверяешь ты мне или нет, - тихо сказал Калеб, - ты можешь помочь мне упаковать то, что здесь есть. - Он подтолкнул кучу присыпанных песком постельных принадлежностей к ногам Фахда. "Встряхни это, сложи это, сложи это ... Должен ли я тебе доверять?"

Рот саудовца скривился от гнева. - Ты Посторонний, а я нет. У меня нет другого дома, кроме того, куда меня принимает Организация. У меня нет семьи, кроме Организации ... Организация заботится обо мне, и Бог заботится обо мне. Бог есть..."

- Ты не можешь уйти? - спросил я.

"За мной охотятся. Моя фотография есть в полицейских участках Королевства.

Если меня возьмут живым, мне будут причинять боль, а вместе с болью будут и наркотики. Я молюсь Богу, чтобы, если меня схватят, я был сильным и не предал свою семью. В конце боли, если меня схватят, будет палач и меч палача. У меня ученая степень по математике, я мог бы стать учителем . . . но я работал садовником. Я был садовником в комплексе Аль-Хамра для американцев. Я подстригал траву и поливал цветы, и надзиратель накричал бы на меня, если бы я оставил сорняк в земле. Я выполнял работу йеменцев и пакистанцев. Поскольку я верил в Организацию и в Бога, я выполнял работу иностранного рабочего - и я наблюдал. Я был за стеной и охраной. Я воспользовался газонокосилкой, шлангом, совком и метлой и наблюдал. Я пересчитал охранников и запомнил их оружие. Я видел, где живут важные американцы. Я работал до поздней ночи, подстригая и поливая, пропалывая и подметая, и я наблюдал. Когда в прошлом году мученики въехали на двух машинах на территорию комплекса Аль-Хамра, они воспользовались картой, которую я нарисовал для них. Они умерли, они в Раю, но другие жили и были схвачены. Их пытали, и у них не было сил - они предали имена многих. Мне сказали, что на мой дом был совершен налет, мои родители подверглись насилию. Вот почему я не могу покинуть Организацию. Если меня схватят, мое будущее - меч.'

- Я тебе доверяю.

Фахд вытряхнул песчинки из спального мешка, затем аккуратно свернул его. Затем он поднял одеяло и расправил его. - Я осужден, и Томми, и Хосни. Мы все покойники ... О чем я сожалею, так это о том, что я никогда не смогу нанести такой сильный удар, как ты, Аутсайдер, который благословлен ... Поскольку ты благословлен, ты также осужден".

Песок полетел Калебу в лицо. Он моргнул.

Проводник и его сын вернулись к ним, и каждый из них снова собрал по охапке обломков лагеря. Рашид не похвалил их за то, что они разобрали эту кучу. Когда верблюды были навьючены и солнце наконец село, они двинулись в путь.

Отметкой на заднем плане был Калеб. Его лицо было решительным и мрачным. Он отмахнулся от мальчика и пошел один по следам копыт последнего верблюда.

Пациентка спустила ноги с кушетки для осмотра и разгладила юбку. Муж пациентки поднялся со стула.

Из таза, в котором он небрежно мыл руки, Барт нараспев излагал подробности единственного приемлемого рецепта от острой депрессии, нервов и стресса. Старый добрый диазепам. Где бы он был без диазепама? Вверх по чертову ручью, без весла. Он мог бы сказать им, чтобы они возвращались домой, садились в аэропорту на "биг фридом берд" и летели в Ромфорд, или Рейслип, или Ричмонд, но они этого не сделали. Сообщество экспатриантов было в упадке с тех пор, как бомбы, сброшенные на жилые комплексы Аль-Джадавель, Аль-Хамра и Виннел, проредили иностранное сообщество. Те, кто остался, кто не мог смириться с жизнью в пригороде Лондона, где они боролись бы за работу и были бы без слуг, плавательных бассейнов и бешеной зарплаты, теперь были заключенными внутри компаундов, их жизнь зависела от бдительности охранников у ворот. Немногие, те, кто был с ним на скачках, делали вид, что жизнь не изменилась; большинство съежилось в своих домах и зависело от диазепама, который он выдавал.

Для них все сводилось к деньгам ... Из окна, расположенного рядом с раковиной, открывался хороший вид на улицу. Ветер рвал белые одежды мужчин на тротуаре внизу и сминал черные одежды женщин на их телах. Разразилась чертова буря. Проблема штормов заключалась в том, что они несли песок. Это было бы по всему его автомобилю, это всегда было худшим в штормах, надвигающихся из пустыни ... Все из-за денег. Барт знал о деньгах, об их отсутствии.

Они придут в шесть двадцать пять утра. Двое туповатых полицейских в форме, констебль в штатском с усталым видом человека, близкого к пенсии, и женщина с лицом, похожим на буравчик, представившаяся сержантом детективной службы и одетая в нелестный черный брючный костюм. В шесть двадцать пять утра у него на подъездной дорожке стояли патрульная машина и салун, и все до единого чертовы соседи раздвигали занавески, поднимали сетки и глазели.

Энн ничего не знала. Когда они выходили в холл, Энн театральным шепотом прошипела: "Что вы наделали?" - Она туго закуталась в халат, как будто ее собирались изнасиловать. Энн знала только, что в холле были новые ковры, на столе в столовой лежали праздничные брошюры, а на письменном столе в кабинете лежали школьные счета со штампом "Большое спасибо за своевременную оплату".

"Ничего не сделал", - пробормотал он. "Иди на кухню и завари чайник чая".

Он провел их в гостиную. Знал ли он некоего Джоша Райкса? Да, у него был пациент с таким именем. Знал ли он, что Джош Рикс торговал наркотиками класса "А"? Нет, не знал. Удивится ли он, узнав, что Джош Рикс назвал его, доктора Сэмюэля Бартоломью, основным поставщиком? Да, удивился бы, и это была наглая ложь. Он продолжал свои опровержения, придерживался их. Он узнал, что Джош Райкс, арестованный накануне вечером, назвал его источником таблеток алкалоида морфина, жидкого героина и порошкообразного кокаина, которые были обнаружены при обыске с раздеванием. Отрицать, отрицать, отрицать - его слово против слова презренной маленькой крысы; безосновательное обвинение, которое было слабой благодарностью за его усилия от имени еще одного наркомана Торки. У них был ордер на обыск в доме и еще один - в операционной. Они просмотрели стол, облицованный ореховым деревом, - банковские выписки и налоговые декларации. Каждый раз, когда Энн заходила в гостиную между кормлением детей и сбором их в школу, она выглядела как союзница полиции и подозрительно косилась на него. Лучшее, что он сделал, - это предоставил ей ведение домашнего хозяйства наличными Джоша, так что ковры, каникулы и плата за учебу списывались с банковского счета и относились на счет его зарплаты ... Затем переходили к операции. Полный зал ожидания, через который он должен пройти со своим эскортом. Он изучил записи о количестве прописанных им таблеток алкалоида морфина, жидкого героина и порошкообразного кокаина, а затем понял, что они тралили деньги, и не имел ни малейшего представления о том, как доказать, что неизлечимо больные, которым давали Смесь Бромптона, или страдающие от болей в спине оставили ему излишки для сбора.

Он вел себя нагло. Слово профессионала против слова наркомана. Он понял, что стоит на твердой почве, когда детектив-сержант прорычала своими маленькими бледными губками: "Черт возьми, я доберусь до тебя, Бартоломью. Ты гребаный позор - врач, который является основным поставщиком. Я добьюсь, чтобы тебя отправили в отставку, вот увидишь, черт возьми, если я этого не сделаю".

Они отвезли его в участок, держа за руки, как преступника, и он продиктовал заявление о невиновности - и знал, что они не поверили ни единому его слову.

К тому времени, когда его освободили, через семь часов после звонка о пробуждении, его партнеры встретились и высказали ему свое взвешенное мнение о том, что он должен уйти из практики, но не на следующей неделе и не на следующий день, а в течение следующего часа. В течение месяца, на следующий день после того, как он снова был допрошен в полицейском участке, и за день до того, как его должны были допросить в Лондоне юристы Британской медицинской ассоциации, Энн с детьми переехала из семейного дома в дом парня, у которого была франшиза на "Сааб" по дороге из Торки.

В Соединенном Королевстве он был безработным, у него не было друзей, и вскоре он развелся; дом был продан, а девять десятых выручки ушло ипотечной компании. Но у него должна была быть еда в желудке, рубашка на спине и стакан в руке, а в журнале "Профессия" он увидел рекламу... Если он думал, что то, что произошло раньше, было самым крутым падением с холма, то сильно ошибался.

Если бы они только знали правду о его жизни, пациентка и ее муж, возможно, посочувствовали бы ему. Он отсчитал тридцать таблеток даазепама, разлил их по бутылкам и написал дозировку на этикетке. Он был в большей ловушке, заточении, чем они. Он показал им выход. Все их проблемы сводились к деньгам, но проблемы Барта были далеко за пределами этого уровня простоты. Он закрыл за ними дверь.

Деревня Ай Мазан, недалеко от Дженина, оккупировала Западный берег.

Барт затормозил.

Если бы он не нажал ногой на педаль, вдавив ее в пол, не вильнул и не остановился со скрежетом, выходя из бокового поворота, он врезался бы прямо в бронетранспортер.

За тем, с которым он не столкнулся, стояли еще трое.

Они прогрохотали по улице, но пулеметчик, стоявший последним, повернул крепление и держал ствол направленным на него, пока они не скрылись из виду. Он сел за руль, и с него градом лил пот. За пределами полноприводного автомобиля было достаточно холодно, чтобы пот застыл. Он больше не мог их видеть, но слышал рев гусениц перевозчика, и улица была изрыта там, где они только что были. Куда они подевались? Он знал. На этой улице пациент, ребенок, страдал острой диареей, и в доме пациента была задняя кухня и двор за ней. Во дворе был сарай. . . Господи. Он услышал выстрелы. Он сидел, обхватив голову руками, и пытался заглушить звуки, которые отдавались у него в ушах.

После перестрелки раздались взрывы гранат.

По улице перед ним бежали мужчины и дети. Снова выстрелы. Его узнали. Снова взрывы. Его дверца открылась, чьи-то руки вытащили его наружу, а его сумку схватили с соседнего сиденья. Его толкнули вперед. На другой стороне улицы перед ним перевернулся бронетранспортер, и тот же самый пулемет теперь был направлен на него.

В тот день на нем поверх анорака была белая куртка без рукавов с символом красного полумесяца спереди и красным крестом сзади. Ему сунули в руку сумку. Из-за носильщика раздались два выстрела в воздух. Толпа расступилась, но Барт двинулся вперед. Дуло автомата было направлено на него. Раздался крик, сначала на иврите, затем на английском. Он должен был остановиться, иначе его застрелят. Он был один на улице. За бронетранспортером произошло внезапное движение. Солдаты ворвались из переулка, волоча за собой то, что могло быть мешком с зерном, но у мешка были ноги и болтающаяся безжизненная голова. Барт увидел голову, только на мгновение, когда она подпрыгнула на уличной грязи. Двигатели взревели, солдаты попрыгали к задним дверям грузовиков, и они уехали.

Улицу наполнили крики. Он увидел светлеющий синяк на скуле матери и кровь, сочащуюся из пореза на лбу отца. Он задавался вопросом, пытались ли они заблокировать ввод войск или пытались удержать мертвое тело своего сына, но их отбили прикладами винтовок. Бог мог простить Барта, ни один другой ублюдок не простил бы. Он подошел к двери, и толпа за его спиной сгустилась. Он сделал то, что было необходимо, промыл синяк и зашил порез, а вокруг него раздавались жалобные вопли. Он понял это: ему доверяли как другу.

Три часа спустя он был на контрольно-пропускном пункте, и пока его машину методично обыскивали, и пока делался вид, что его допрашивают в хижине, он выпил кружку крепкого кофе.

Джозеф тихо сказал: 7 Не думай, что ты военный, Барт, - как человек медицины, ты человек исцеления и мира, - но, я обещаю тебе, то, что мы делаем, направлено на сохранение мира. Террористы - это паразиты, которые питаются людьми. Мы должны уничтожить этих паразитов, иначе исцеления никогда не будет.

Ты видел тело. Тело было беззащитно. Ты видел, но не понял. Он изготовил пояса и жилеты, которые используют террористы-смертники. Вы видели разрушенные автобусы, вы видели рынки, где люди убивают себя, вы видели кафе, где они взрывают бомбы. Он был хорош в своей работе. То, что ты сделал, Барт, - это спас жизни. Иногда террорист-смертник убивает, может быть, десять человек, но число погибших достигает тридцати, и на каждую смерть приходится еще пять невинных людей, которые теряют зрение, конечности или подвижность. Благодаря вам многим невинным людям был дан шанс прожить целую жизнь. Вы должны чувствовать себя хорошо, вы устранили главного игрока в том, что они называют своей вооруженной борьбой. Я приветствую вас".

Он не хотел, чтобы ему отдавали честь или поздравляли с чем-либо. Когда-нибудь, по решению других - и это было обещано ему, - его жизнь начнется сначала, но только тогда, когда другие позволят ему это.

Барт с трудом сглотнул. - Я видел его. Я был в доме. Наверняка служба безопасности проведет расследование. Откуда было известно, что он вернется к себе домой, что он пользовался своим домом? Я был там. Слишком много людей знают, что я был там. А как же я?"

Джозеф улыбнулся, и его рука ободряюще легла на плечо Барта. "Мы очень заботимся о тебе. Ты для нас драгоценность, такая драгоценная. Не бойся.

Он недопил кофе. Его выбросило из хижины, и его ноги заскользили по грязи. Когда он обрел равновесие, он размахнулся и крикнул солдатам у двери хижины. На него смотрели палестинцы, которые ждали оформления на контрольно-пропускном пункте, и он услышал аплодисменты, горячие хлопки.

Некоторые скандировали его имя.

Он уехал.

Они говорили о сложном и запутанно переплетенном мире, в котором они обитали.

- Ты меня не разыгрываешь, Эдди?

- Можете на это рассчитывать. Я был там. Я нашел главного свидетеля. Он бы не умел лгать. Тело казначея, я видел его, на плите. Это настолько далеко от дерьма, насколько ты можешь понять.

Они сидели за кухонным столом. Хуан Гонсалвес и Эдди Броутон разделили стол со своими детьми, которые рисовали цветными карандашами и ели пиццу пепперони, только что приготовленную в микроволновке. Дети ели и рисовали, Тереза пыталась отделить листы бумаги от еды, Броутон разговаривал, а Гонсалвес делал заметки.

Оторванный от работы, Гонсалвеш мог смеяться, но он никогда не смеялся, когда работал. Броутон понимал, какое давление сейчас ложится на плечи каждого сотрудника Агентства на местах: катастрофа неудачного анализа разведданных перед 11 сентября диктовала, что каждый фрагмент должен быть записан, передан дальше и оценен. Жизнь человека из Лэнгли, проигнорировавшего предупреждение, была дешевой. Давление на Броутона было незначительным, подумал он, по сравнению с этим.

- В караване были бедуин, его сын и четверо незнакомцев. У меня нет точного количества верблюдов, но они привезли достаточно воды и еды для долгого перехода в Пустой Квартал. Они достаточно важны, чтобы использовать для пересечения как можно более удаленный участок границы, какой только есть. Никаких оманских или саудовских пограничных патрулей, и верблюды, а не грузовики и пикапы.

- Кто стал бы ходить пешком или болеть верблюжьими болячками, если бы мог ездить в автомобиле?

- Люди исключительной ценности. Для Организации было бы серьезной неудачей, если бы люди такой ценности были перехвачены по обе стороны границы".

У них была хорошая дружба, таково было убеждение Броутона. Большинство лондонских политиков обманывали себя, что у них особые отношения с Белым домом ... Но здесь, за кухонным столом Гонсалвов, эти отношения действительно были особенными. Отчет Броутона о его поездке в глубь страны, в Оман, сейчас изучался в Лондоне; через неделю, когда "кабинетные бойцы" перепишут его, пересмотренный отчет отправится в Вашингтон; еще через неделю отчет будет передан в дочернее агентство в Лэнгли; неделю спустя, после дальнейших доработок и переписывания, версия будет отправлена зашифрованным текстом обратно в Эр-Рияд и попадет в офис Гонсалвеса. Настоящие отношения между двумя преданными своему делу профессионалами проходили сквозь беспорядок цветных карандашей и бумаги и были продиктованы под гул возбужденных детских голосов.

- Он совершенно определенно сказал, что верблюды были нагружены шестью упаковочными ящиками, ящиками, чем угодно - они были выкрашены в оливково-зеленый, военный цвет. Размеры приблизительны, но, по-видимому, это размах рук очевидца, обеих рук. Пулеметы не должны были находиться в ящиках. Вес ящиков является препятствием для въезда в Пустую зону, поэтому мы рассматриваем то, что не может подвергаться воздействию непогоды, а также то, что требует амортизации ".

- О чем мы говорим? - спросил я.

- Я бы предположил, что речь идет о бронебойных ракетах или ракетах класса "земля-воздух". Если бы мне пришлось держать пари, я бы сказал, что речь идет о ракетах класса "земля-воздух". Попробуй "Стингер".

Гонсалвеш поморщился.

- Я сегодня немного поработал над этим. С присущей вам щедростью вы отправили в Афганистан около девятисот "Стингеров"; моджахеды сбили примерно двести шестьдесят девять советских самолетов и вертолетов, использовавших их. В конце войны, когда Советы ушли, двести человек пропали без вести и все еще находились на свободе.

Ваши люди пытались выкупить их обратно, но ушли с пустыми руками. Они могут взорвать военный самолет в небе или гражданский лайнер. . . .

Чего мы не знаем, так это срока годности. Спустя восемнадцать лет после доставки они все еще функционируют? Они разложились? Не знаю. На мой взгляд, чего бы это ни стоило, проблема не в ящиках. Проблема серьезнее. Я думаю, что мужчины важны, четверо незнакомцев - приоритет.

Их самой большой трудностью, как офицеров контрразведки, было отделить релевантное от ненужного. В основном их торговля основывалась на электронных перехватах разговоров, которые передавались со спутников, проглатывались компьютерами, а затем выплевывались в виде грубого словоблудия. Броутон и Гонсалвес называли это "болтовней". Их боссы называли это Ellnt. Но это был самый редкий товар, с которым они имели дело: слова очевидца.

- Верно, четверых мужчин везут через Пустой квартал в обстановке строжайшей секретности - они имеют значение. Очевидец уверен, что произошел спор из-за цены верблюдов. Затем вмешивается один из мужчин. Он берет на себя управление. Он молод. Он высокий. Он не подходит по телосложению - это отмечает очевидец. Он отличается чертами лица от других - носит их одежду, но сам не такой. Молодой лидер, обладающий властью, вот что у меня есть - но и только.

За кухонным столом обменивались всеми лучшими материалами, высококачественными и редкими. Детям понравился Бротон. Он рисовал карандашом контуры, чтобы они раскрашивали их лучше, чем их собственный отец, и после еды они выходили на залитый светом двор, где он бросал мяч в старшего ребенка и делал это лучше, чем Гонсалвеш, а позже он читал детям в их кроватках, и его акцент нравился им больше, чем мамин. В Лондоне и Вашингтоне случились бы сердечные приступы и ярость из-за близости этих двух мужчин.

- Хуан, они перегруппировываются там, внизу, стягивают новых людей, свежую кровь. Я чувствую это.

- Убей ее.

Голова Калеба была опущена, когда он взбирался на дюну. Он видел, как сыпучий песок скользит по его обожженным пальцам. Рядом с ним боролся верблюд.

Он взялся за поводья и помог ей выровняться. Они поднялись вместе. Голос принадлежал Томми.

- Я говорю это, убей ее.

Он поднял голову, и низкое солнце ударило ему в глаза. Они все были на вершине дюны, и в падающем свете вырисовывались их силуэты. Их тени и тени верблюдов падали вниз по склону дюны в сторону Калеба. Он слышал только голос иракца.

- За то, что она увидела нас, убейте ее.

Они, казалось, не слышали его позади. Они смотрели вперед и вниз. Калеб подошел к ним. Он протиснулся мимо Хосни и Фахда, мимо мальчика, который повернулся и посмотрел на него широко раскрытыми глазами, мимо проводника, который цеплялся за поклажу на своем верблюде и держал руку на винтовке. Он стоял за плечом Томми, палача. Он посмотрел вниз.

- Потому что она видела нас, может опознать, убейте ее.

Она стояла. Солнце отражалось в золоте ее волос, спутанных и покрытых капельками пота. На ней была грязная блузка неярких тонов, выцветшие джинсы и тяжелые ботинки. Ее руки, лицо и одежда были испачканы маслом. Она посмотрела на них, покачиваясь, как будто у нее больше не было сил стоять прямо. В ней было спокойствие, похожее на безразличие. Она не отстранилась от Томми ... и Калеб увидел, что "Лендровер" застрял в песчаных наносах. Он задался вопросом, какая слабая, ничтожная математическая случайность выбросила ее на их пути.

- Если ты этого не сделаешь, я убью ее.

Винтовка была у проводника. Быстрым, грохочущим движением рук он зарядил ее. Калеб посмотрел в лицо Рашида и увидел нерешительность. Морщины прорезали его обветренный лоб. Калеб понял.

Это был обычай бедуинов предлагать помощь, все, что было в их силах, путешественнику, попавшему в беду. Так поступил бы любой житель деревни в Афганистане. . . Ему предложили помощь, именно содействие, когда он полз к деревне. В нем всколыхнулись глубокие воспоминания. Они пришли из-за пропасти, которую он создал, чтобы блокировать их. Слова застряли у него в горле: "Мы разрушим культуру Песков. Мы бы опозорили себя.

Томми рассмеялся, и изо рта у него полетела слюна. Мокрая слюна попала на лицо Калеба. "Культура, это гребаный мусор. Бесчестье, что это? Не ты, а я.

- Она видела, как мимо проходил караван. Она ничего не видела...

Они бы знали, все до единого, что его слова были пустым звуком.

В свою очередь, они насмехались над ним.

Калеб проигнорировал их. У Рашида была винтовка. Он впился в Рашида взглядом. Он удержал взгляд. Он не моргнул, не дрогнул. Он уставился на Рашида. Он слушал только Рашида . . . Он сам был избранным человеком. Он был тем, за кого остальные боролись в Песках. Разве он не был достоин доверия? Рашид замолчал, отвел взгляд, затем начал убирать винтовку под сумки на боку своего верблюда.

Халев сказал Рашиду: "Ты прекрасный человек, мужчина, которого я люблю ... Иди, пока не стало слишком темно, чтобы идти дальше. Разожги огонь. Там я найду тебя.

Они ушли. После бурного спора, от которого Калеб отвернулся, гид повел их полукругом вокруг женщины, как будто своим взглядом или присутствием она могла отравить их. Калеб смотрел им вслед. Когда солнце впервые коснулось дюн на горизонте, когда он больше не мог их видеть, когда его тело ныло от усталости, голода и жажды, он тяжело спустился по склону к ней.

Она сунула руку в задний карман брюк. - Ты собираешься попытаться изнасиловать меня?

Пока она говорила на чистом арабском, ее рука скользнула в защитную позицию. На фоне грязи и масляных пятен на ее блузке Калеб увидел четкие очертания открытого лезвия перочинного ножа.

- Ты собираешься убить меня?

- Нет, - сказал Калеб. - Я собираюсь тебя откопать.

OceanofPDF.com

Глава Девятая

В сокрушающем кости, сводящем мышцы с ума изнеможении он почувствовал свободу.

Калеб копал в последних лучах солнечного света, в сумерках, в то время, когда пустыня купалась в серебре. Он очистил колеса. С того момента, как она дала ему лопату с короткой ручкой, он не произнес ни слова, как будто разговоры еще больше отнимали у него энергию, и она, казалось, осознала ценность этого молчания. Он использовал ящики на крыше "Лендровера", чтобы соорудить перегородку рядом с колесами, чтобы, когда он отбрасывал в сторону груз с лопаты, "санчи" не соскальзывал обратно в вырытую им яму. С каждым колесом расчищать его становилось все труднее; с каждым колесом силы покидали его, а усталость росла. Она не могла ему помочь. Когда каждое колесо было освобождено, он позволил ей протаранить следующий ящик на место для следующей стены, и она принесла ему воды, которая поддержала его. Она наблюдала за ним в сумерках и ночью, бросаясь вперед только для того, чтобы оттащить коробки на место и принести ему воды.

Мальчик вернулся ночью, сел отдельно от них и присматривал за своим верблюдом и верблюдом Калеба.

За эти часы, копая и глотая воду, которую ему дали, Калеб познал новую свободу. Связи были разорваны, бремя сброшено. Он больше не был новобранцем в тренировочном лагере, больше не был членом бригады 055, был вдали от окопов и бомбежек, был вдали от лагерей Рентген и Дельта, не жил ложью, не путешествовал, чтобы воссоединиться со своей семьей. Чувство свободы расцвело с новой силой.

У нее был фонарик, и в его свете Калеб перешагнул через пропасть своих воспоминаний. Он поднял капот над двигателем "Лендровера" и закрепил его вертикально. Пальцами, а затем, используя свой головной платок - гутру - в качестве венчика, он очистил излишки песка, покрывавшие детали. После свадьбы и вербовки он ни разу не делал такого шага в свое прошлое, никогда не демонстрировал своих знаний о рабочих частях двигателя автомобиля. Она порылась в сумке в поисках чистой блузки, разорвала мягкий хлопчатобумажный материал на полоски и протянула их ему. Полоска для фильтров, две полоски для карбюратора, полоска для насоса, полоски для каждой части двигателя, в которую попали песчинки. Когда погас свет факелов и зашла луна, он работал на ощупь, по памяти.

Свобода не продлится долго. С наступлением утра он возобновит свой марш, чтобы вернуться к своей семье.

В конце концов он воспользовался лопатой с короткой ручкой и, собрав то немногое, что осталось от его сил, колотил лезвием по дереву одного из ящиков, пока тот не развалился на части, затем он плотно прижал четыре деревянных бруска к раскрытым шинам, чтобы обеспечить ценный ярд сцепления. Он сел на водительское сиденье, повернул ключ зажигания и нажал на педаль. Двигатель заглох, тогда он выключил его.

Он взобрался на гребень неглубокой дюны, рухнул на песок и начал стирать воспоминания. Без воспоминаний Калеб был арабом, он возвращался к своей семье, был человеком, который ненавидел, был избранным человеком. Позади себя он слышал тихое мычание беспокойных верблюдов и успокаивающий голос мальчика.

Она была рядом с ним, и он знал, что должен быть осторожен, иначе воспоминания захлестнут его, а вместе с ними придет слабость.

Ее вопросы лились потоком.

-Кто вы такой? - спросил я

- Откуда вы? - спросил я.

- Куда ты идешь? - спросил я.

Вопросы задавались по-арабски. Он смотрел на звезды, теряющие блеск, на луну, теряющую яркость. Он чувствовал ночной холод, боль в ногах, руках и плечах, пустоту в голове. Она склонилась над ним. Должно быть, это была последняя полоска от ее разорванной блузки и остатки воды, которыми она смочила его лоб и рот. Он чувствовал ее запах, не духов из пульверизатора, а ее пота. Ее пальцы скользили по его коже и губам. Он боялся заговорить, опасаясь, что язык сорвется и выдаст его.

- Ты не бедуин - слишком высокий, слишком сильный. Откуда ты приехал? Вы знали двигатель "Лендровера" - где вы этому научились?

У него были последние полоски ее блузки, последние капли из контейнера с водой и последний из ее сэндвичей - горячих, свернувшихся и подсохших на жаре прошедшего дня, - и он подумал, что его сейчас вырвет, но вместо этого с трудом сглотнул.

Она была ближе к нему, откинувшись на спину. Она погрузилась в молчание, но ее пальцы перебирали волоски на его правой руке. Старые чувства пробудились в Калебе, пульс учащенно забился. Пальцы прошлись по его предплечью, затем остановились на материале, покрывавшем пластиковый браслет.

Они остановились там, как будто это был барьер. Браслет был обнажен, затем включился фонарик, и его слабеющий луч упал на его запястье.

Калеб вывернулся из ее рук, но она схватила его за запястье и попыталась вставить его в балку. Она была мускулистой, но не изящной. Они боролись, но он подставил руку под туловище. Она отпустила его, опустилась рядом на колени. Балка двинулась дальше. Она зацепила подошвы его ног. Он услышал изумленный вздох, затем фонарик снова включился и осветил его лицо. Внезапно он ударил ее по руке, удивив ее, и фонарик выпал.

Она откинулась на спинку стула, протянула руку и выключила фонарик. - Пора поговорить.

Он отвел взгляд.

-Кто вы такой? - спросил я

- Ты не смотришь мне в лицо. Ты не читаешь, что у меня на запястье.

Пожалуйста, ты меня не знаешь и забываешь.

Она смеялась. "Он говорит, у него есть голос. Загадка растет. Голос не саудовца, не бедуинки, ноги ободраны. Кто ты? Я Бет Дженкинс, учительница и геолог. Я работаю на маслоэкстракционном заводе в Шайбе. Мне двадцать семь лет. Я был в пустыне, потому что мне сказали о месте падения метеорита, которое никогда раньше не изучалось. У меня нет спутникового телефона, и я нахожусь вне зоны действия любой мобильной связи. Я не оставил записки о том, где нахожусь, пройдут дни, прежде чем начнутся поиски, и тогда они не будут знать, где искать. Ну вот, ты знаешь обо мне все. Теперь, что насчет тебя? Ты спас меня от обезвоживания и смерти или от винтовки и смерти. В Шайбе есть арабы всех национальностей, но тебя я не могу узнать. Ваши ноги говорят мне, что впервые в вашей жизни вы идете без обуви или сандалий.

Почему? Поскольку я в долгу перед тобой, я имею право знать, кто ты.

- Ты никогда не видел меня. Гроза миновала тебя. Утром ты идешь дальше и никогда не вспоминаешь обо мне.

Усевшись рядом с ним, скрестив ноги, она сказала: "Те мужчины, которые были с тобой, потому что я видела их лица, хотели убить меня, убили бы. Я слышала тебя. Знай, что я благодарю тебя.

- И ты никогда не вспоминаешь меня - я забыт.

Ответа нет.

Ее тепло было рядом с ним. Он почувствовал, как боль ослабила хватку в его мышцах. К нему пришло великое спокойствие. Ее дыхание было замедленным, ровным. Она спала. Если бы он пошевелился неуклюже, то разбудил бы ее.

Она знала о нем все. Она знала, что он носил пластиковый браслет на запястье, как будто это был жетон заключенного, что он тайно пересекал Пески, что его личность была скрыта, что ради защиты его бизнеса стоило убить, что его акцент отделял его от региона, что шрамы, волдыри и рубцы на его ногах означали, что он чужак и аутсайдер. Он услышал у подножия дюны отрывистый кашель мальчика, звуки шевеления верблюдов и их хрюканье, когда они отплевывались.

Если бы он пошевелился, то разрушил бы чары ее сна. Она пошевелилась, не просыпаясь, и ее голова оказалась у него на груди, а горло - на его плече. Его рука шевельнулась. Его пальцы коснулись ее горла. Они прошлись по ее горлу от трахеи до затылка, пока не запутались в волосах. Она могла вернуться туда, откуда приехала, и могла пойти на полицейский или армейский пост. Она могла предать его. Его пальцы были на ее горле. Она спала и была беззащитна. Он убрал пальцы с ее горла. Она спала, потому что доверяла ему.

Первый луч солнца ударил в него.

Он услышал, как мальчик свистнул ему.

С большой осторожностью, с нежностью Калеб приподнял ее голову и высвободил руку, затем опустил ее голову обратно на песок. Ее глаза не открывались. Он отодвинулся от нее, почесал лицо, вздрогнул, затем заставил себя подняться. Мальчик бесстрастно наблюдал за ним. Он оставил ее и соскользнул вниз по дюне.

Калеб взял верблюда под уздцы. Они быстро зашагали, оставив позади женщину и "Лендровер". Мальчик повел его. Он прошел пятьдесят шагов, шестьдесят, и легкое тепло солнца согрело его спину.

Позади него отчетливо раздался крик, разнесшийся над песком: "Спасибо.

Ты спас мне жизнь, и я благодарю тебя. Если это когда-нибудь будет возможно, я отплачу тебе.

Он не обернулся, но сложил руки рупором и прокричал на песчаное плато вокруг себя: "Вы никогда не встречали меня, меня никогда здесь не было ... Вы никогда не видели моего лица".

Они пошли дальше.

Мальчик сказал: "Иракец перерезал бы ей горло. Мой отец застрелил бы ее".

- Но он этого не сделал.

- Ты сделал моего отца мягче. Я думаю, это потому, что ты отличаешься от нас - мой отец не может этого объяснить. Никто из нас тебя не знает.

- Что ты делал? Поднял слишком много ящиков с боеприпасами?

Барт отошел от дивана и стянул резиновые перчатки.

- Нет, не ящики с патронами.

Пациенту было за сорок, он имел избыточный вес, в прошлом служил в Корпусе материально-технического обеспечения, дослужился до уорент-офицера и рассчитывал на более высокое вознаграждение, чем армейская пенсия. Они разговаривали через плечо друг друга.

- Я думаю, это грыжа. - Лицо Барта озарилось успокаивающей улыбкой врача общей практики.

- Ты не заставишь этих парней из САНГА что-нибудь поднять, по крайней мере, если они смогут вывернуться и поручить это кому-нибудь другому, какому-нибудь другому идиоту. В основном это были CS-газовые баллончики и пластиковые пули, больше, чем живые.

- Я собираюсь направить вас к специалисту-консультанту, но я почти уверен, что боль и шишка означают паховую грыжу.

"Большая часть того, что мы делаем с САНГОМ в эти дни, - это подавление беспорядков и контроль толпы".

- Я полагаю, вы беспокоились о раке предстательной железы, учитывая его опухоль и симптомы. Это я могу совершенно определенно исключить - так что для тебя это был неплохой день.

У бассейна, сняв перчатки и положив их в мусорное ведро, Барт мыл руки, пока бывший уорент-офицер, ныне проходящий программу подготовки в Национальной гвардии Саудовской Аравии, рассказывал о деталях своей повседневной работы.

Только когда он закончил говорить что-нибудь полезное, когда встал с дивана, застегнул молнию и пояс на брюках, снова надел кроссовки, Барт начал торопить его.

Выздоровление проходит неплохо, через две недели после операции ты сможешь водить машину. В течение этого времени не поднимай тяжести. На самом деле, именно анестезия - если у вас есть полная - определяет время восстановления. Я все улажу, назначу встречу и, пожалуйста, передайте моему секретарю детали вашей страховки ... Было очень приятно познакомиться с вами.

Когда пациент ушел, улыбнувшись и пожав руку Барту в знак благодарности, он сел в свое кресло и сделал записи. Ничего о паховой грыже. Все, что касается текущего графика тренировок Национальной гвардии, да: все под грифом "Совершенно секретно", все тщательно охраняется лидерами Королевства. Хороший материал, лучшее, что у него было по крайней мере за два месяца. Он был содержанцем, игрушечным мальчиком Броутона.

Он был на содержании с тех пор, как откликнулся на объявление, был принят на работу на основании его тщательно отредактированной биографической справки, прилетел на Кипр, оплатив свой проезд, и добрался до Никосии на такси, которое обошлось в небольшое состояние. Энн позади него, и дети, за всех них отвечает ублюдок с франшизой Saab, и подписаны документы о разводе. Начать все сначала, с чистого листа. Он не залез в воду, он прыгнул. В последний месяц перед вылетом из Великобритании, не имея адреса для переадресации ни сержанту-детективу с кислым лицом в Торки, ни напыщенному придурку-адвокату из Британской медицинской ассоциации, он начал ускоренный курс русского языка.

Насколько он читал, на острове Кипр было больше российских банков, чем где-либо еще, кроме Москвы. Были бы россияне с проблемами сердца, печени, почек, и были бы британские туристы с солнечным ударом и алкогольным отравлением. Проще простого, наконец-то он на ногах.

После хорошего ужина и отличного сна, тщательно побрившись, затем облачившись в свой лучший костюм и темный галстук, он вышел из отеля в квартал, где работала практика, к которой он собирался присоединиться. Заставил ждать двадцать пять минут, без кофе и печенья. Ушел остыть, пока его не позвал измученный мужчина с лицом, на котором было написано, что к нему пришла смерть. - Я сожалею, доктор Бартоломью, что предложение, сделанное вам в письменном виде, больше не действует. У нас на острове хорошая репутация, которой я и мои коллеги не собираемся жертвовать. - На мгновение воцарилось свинцовое молчание, пока мужчина смотрел в пол, а Барт разинул рот. Ему было передано письмо, озаглавленное

"Британская медицинская ассоциация". В нем подробно рассказывалось о полицейском расследовании незаконной продажи наркотиков класса А, которое еще не завершено, и о расследовании BMA, которое еще не завершено. Мужчина пожал плечами, затем почти побежал к двери, чтобы открыть ее. - Вы понимаете, доктор Бартоломью, что у нас нет альтернативы.

Он вышел, ошеломленный, на солнечный свет. Его голова была опущена, так что он увидел, как сигарета упала на тротуар, а затем раздавлена начищенным ботинком. Чей-то голос произнес на безупречном чистокровном английском: "Я всегда говорю, что в те дни, когда ты просыпаешься и светит солнце, ты выходишь на улицу без зонтика и начинает моросить дождь. Понимаете, о чем я? Сейчас идет дождь, не так ли? Пойдем выпьем и посмотрим, сможем ли мы разогнать облака. Пошли."Его вели, и он последовал за ним, как поступил бы любой содержанец.

Когда записи были закончены, Барт позвонил Браутону, чтобы договориться о встрече во время ланча, затем позвонил следующему пациенту.

Бет стояла там, где раньше не стоял ни один мужчина или женщина. Она должна была испытывать трепет возбуждения, должна была хотеть прыгать, подбадривать и бить кулаками воздух.

Воспоминания о той ночи захватили ее. Она огляделась вокруг, затем пошла вперед. Кратер был прямо перед ней. То, что ей велели найти, было высокой стеной песка, самой высокой в этой части пустыни, а в четырехстах шагах от правой стороны стены находился идеальный круг кратера. Ее должно было бы удивить, что ее бедуинский информатор мог быть так точен в своем описании места и, без GPS, так уверен в маршруте, по которому она должна была следовать. Она проехала всего одиннадцать с половиной миль от того места, где ее застал шторм, и через четыре - когда сомнения рассеялись - увидела стену, которая возвышалась выше всех остальных. Кратер был в дюжину шагов в поперечнике, его край был хорошо виден, а рядом с ним были другие, меньшие по размеру, круглые очертания и россыпь темно-серых камней.

Край кратера был приподнят. Пятьсот лет назад, или пять тысяч, или пять миллионов, с небес обрушилась каменная глыба. Взорвав атмосферу, он сдетонировал при ударе.

Входное тепло расплавило бы внешние части породы, оставив их в виде почерневшего шлака, расплавив железную руду, которая была ее отличительной чертой, и создав интенсивный жар, достаточный для превращения песка в стекло.

Много лет назад в этой части Песков произошел бы взрыв, эквивалентный пяти килотоннам тротила. Возможно, поблизости были люди, возможно, пустыня была такой же пустой, как сейчас, но все живое в радиусе сотен метров от поля выброса было бы убито. Ее разум механически производил расчеты и прикидывал размер метеорита, в то время как мысли были о молодом человеке, который спас ее, который сказал ей со стальной властностью: "Ты никогда не встречала меня, я никогда не был здесь ... Ты никогда не видела моего лица".

Бет восемь раз бывала на полигоне Вабар, девятом по величине в мире, с главным кратером диаметром четыреста метров, образовавшимся в результате падения железного ядра массой три тысячи тонн. Самый большой из известных находился в Аризоне, тысяча четыреста метров в диаметре, но для Бет это было скучное туристическое место, и она там не бывала. Не побывала она и на раскопках в Чиксулубе, на побережье мексиканского Юкатана, возраст которых насчитывает шестьдесят пять миллионов лет: там скала, которая, по слухам, была размером с Эверест, ударилась о поверхность земли со скоростью около шести тысяч миль в час и вызвала такие сейсмические толчки, что уничтожила популяцию динозавров и незначительно изменила орбиту Земли - туда ездили грузовые вагоны, совершенно скучные.

Его пальцы были на ее горле, и она не испытывала страха. На протяжении многих лет мужчины пытались произвести на нее впечатление, надевали павлиньи перья

... Он этого не сделал. Мужчины, которых она знала в университете, в ее общественной жизни в Лондоне и на экскурсиях, пытались влезть в долги, угощали ее обедом, водили в театр, демонстративно носили ее сумки, пытались вкрасться ... Он этого не сделал.

Были мужчины, которые заставляли ее смеяться, и мужчины, которые демонстрировали свой ум интенсивными и серьезными разговорами ... Он отказался отвечать на ее вопросы. Мужчины рассказывали ей истории своей жизни

... Она ничего о нем не знала.

В мире не было ни одного человека, никого из ее знакомых, кому она рассказала бы о встрече в дюнах, даже своей матери. Ему ничего от нее не было нужно. В нем были безмятежность, сила и нежность, когда он поднял ее руки, чтобы встать и ускользнуть, пока она притворялась спящей.

Что смутило ее больше всего - в Шайбе она встретила арабов из всех стран Ближнего Востока, йеменцев, египтян, кувейтцев и иорданцев, а также рабочих из Пакистана, но она не могла определить его акцент.

Каждый аспект ее жизни был основан на уверенности, кроме него. Ни имени, ни отправной точки, ни пункта назначения. Она выругалась вслух.

Ее голос, выкрикивающий непристойности, донесся до нее из песчаной стены. Рассерженная, как будто он наблюдал за ней, она бросилась обратно к "Лендроверу", схватила фотоаппарат, сумку с образцами и планшет. Она начала работать там, где раньше не ступала нога ни одного человека, но она не могла убежать от него.

Впервые Калеб поехал верхом. Он бы не поехал, но Гаффур настоял. Гаффур заставил его сесть верхом, накричал на него своим высоким голосом и показал ему. Гаффур сказал, что если они хотят догнать караван, то Калеб должен научиться, и что если он упадет, то должен снова сесть в седло. Он должен был ехать верхом, потому что они должны были вернуться к каравану до наступления темноты.

Мальчик назвал верблюда Красивым.

Калеб катился, раскачиваясь на горбу. Красавица шла своим путем на своей скорости. Калеб не мог ее контролировать. Он сидел на седле из мешковины и цеплялся за поводья или за ее шею, прижимался бедрами к ее бокам, но он выжил, не упал ... Он снова пересек пропасть. Воспоминание было из далекого прошлого: дождь на его лице, темнота и яркие огни вокруг, и тишина Песка сменилась хриплым шумом: это была ярмарочная площадь, и он катался на американских горках. Мальчики визжали, девочки визжали ... Но вокруг него была пустыня и тишина. Это было что-то из прошлого, ворвавшееся в его память, и он оседлал горб и стер это с лица земли.

Красавица пересекла песок длинными, усталыми шагами. Он видел, как Рашид обращался со своими верблюдами: вспыльчивый по отношению к людям, которых сопровождал, но ласковый с животными - почти с любовью. Мальчик часто оборачивался, словно ожидая увидеть, что его сбросили, но на юном лице не было обычного озорства. Они выиграли время. Калеб понял, что мальчик заразился от отца новыми подозрениями в своей решимости, а также заразился ими от Хосни, Фахда и Томми: все они - без его вмешательства - убили бы Бет Дженкинс и оставили бы ее тело на растерзание ветру и песку, на растерзание солнцу.

Дважды они находили следы каравана, каждый раз рядом с оврагом между дюнами, где песок был защищен от резкого ветра. Каждый раз, когда они проходили через овраг, следы терялись. Поверхность песка, казалось, плыла, и он заполнял следы копыт. Калеб удивился, что мальчик мог с уверенностью идти за караваном, когда он сам не видел никаких следов.

Они не остановились, чтобы отдохнуть, поесть или попить. Он взгромоздился на горб, подпрыгнул на нем, чтобы не упасть. Он забыл ее, она перестала быть частью его, долгая ночь осталась позади, и ветер донес ее запах от его одежды.

- У меня есть цель. - Гонсалвес раскраснелся от волнения, стоя у двери Наземного диспетчерского пункта. Им нужно было то волнение, которое он предлагал: дверь была приоткрыта не более чем наполовину, и он лишь мельком увидел затылок пилота и профиль оператора сенсоров, но поза плеч и спины подсказала ему, что волнения не хватает. - У меня есть для тебя реальная цель.

Перед полетом вниз он был пристегнут в "Сессне" и ни разу не расстегнул ремень. Теперь он мерил шагами крошечное пространство за их рабочим столом. Он подумал, что пилот отчаянно хотел поверить ему, что оператор сенсора с подозрением относился к подаркам, которые могли быть украдены.

То, что я тебе говорю, - правда. Такое случается нечасто, но это правда, это свидетельство очевидца. То, что я тебе сказал, остается в силе. На них охотятся, они перегруппировываются, они изо всех сил пытаются снова обрести свою форму. То, что у нас есть, - это караван верблюдов, который пересек оманско-саудовскую границу и направился в Руб-эль-Хали . Идя трудным путем, они сообщают нам, что с ними по крайней мере один человек исключительной ценности, но у них также есть современное оружие, которое мы считаем менее важным, но все же значительным ".

Он достал из своего портфеля ксерокопированный лист. Он протянул руку и бросил его на скамью между консолью, которой пользовался оператор сенсора, и джойстиком, на котором были пальцы пилота.

- Это коробка от "Стингера". Как мне доложили из вторых рук, она, по крайней мере, похожа на те, которые, как видел ГумИнт, грузили на верблюдов.

"Стингер" - это ракета класса "земля-воздух", запускаемая с плеча, она...

Женщина сказала: "Я думаю, мы знаем, что такое Жало, мистер Гонсалвес".

Сдувшись, Гонсалвеш сказал: "Их шестеро, навьюченных парами на трех верблюдов".

На рабочем столе, прикрытая для защиты целлофановой пленкой, лежала крупномасштабная карта Руб-эль-Хали. Поверх простыни были нарисованы квадраты, и лишь на нескольких из них стояли крестики с датами и временем.

Женщина говорила за себя и пилота. - Где караван пересек границу?

Гонсалвеш сверился со своей картой, затем ткнул карандашом в их. Точка упиралась в ломаную линию международной границы.

- Очень хорошо, - тихо сказала она. - И когда, по словам Гумлнта, караван пересек границу?

"Эти люди расплывчаты. Они не делят дни месяца, как мы".

- Когда? Ее вопрос был ледяным спокойствием.

- Больше недели, может быть, дней десять, максимум две недели. Нам повезло, что мы получили столько.

Разочарование омрачило лицо пилота, в его глазах пропала надежда.

Гонсалвеш мог видеть их сквозь толстые линзы очков.

Она говорила за него.

- Мы должны были бы оценить, мистер Гонсалвес, что караван верблюдов может двигаться со скоростью двадцать пять миль по суше в плохой день, тридцать пять миль в хороший день - что-то среднее в обычный день.

Она использовала черную китайскую графику и нарисовала на целлофане три полукруга, каждый из которых занимал больше квадратов коробки, чем предыдущий. Он понял. Большой участок пустыни был окружен внешним полукругом, и его радиус от карандашной отметки на границе составлял чуть меньше пятисот сухопутных миль.

- Это лучшее, что у меня есть, - сказал он пустым голосом. Что ты пытаешься мне сказать?

- О иголках и стогах сена. Взгляните, мистер Гонсалвес.

Она указала на ряд мониторов. Он увидел песок, простиравшийся на многие мили. Песок без горизонта. Плоский песок, бугристый песок, гребнистый песок и песок дюн. Он увидел настоящую пустоту. Затем ее палец оказался на карте, внутри самого широкого из полукругов.

- Сегодня мы летаем на девушке с карнавала. Позади тебя стоит ведро для мочи. Мы не уходим отсюда, когда птица улетает. Марти и я, мы как кулак и перчатка, мы вместе. Он хочет помочиться, он стоит над ведром. Я хочу отлить, я сажусь на корточки над ведром. Почему? Потому что, если бы один из нас вышел помочиться, а голова другого раскачивалась, мы бы разминулись с любым караваном, не говоря уже о нескольких верблюдах. Нам приносят бутерброды и воду. Мы здесь до тех пор, пока птичка не взлетит. У нас должна быть по крайней мере еще одна смена, но мы этого не делаем. Нам следовало бы иметь дежурного оператора-сенсориста, но у нас его нет. Зачем я вам это рассказываю, мистер Гонсалвес? Итак, вы понимаете, что это большой стог сена, и иголка, которую вы нам даете...

"лучший человек, который у меня есть" - крошечный. Не обижайтесь. Вы пытаетесь, и мы стараемся. Вы делаете все, что в ваших силах, и мы тоже.

Надеюсь, у тебя будет хороший обратный перелет.

Он уставился на песок на экранах, смотрел до тех пор, пока картинка не исказила его зрение. Он считал, что пилоту и оператору сенсорного управления следует сменяться каждые два часа, если они хотят сохранить концентрацию, и он думал, что они были пленниками Наземного управления в течение двенадцати или пятнадцати часов подряд. В его голове зрел кошмар: они пролетят на беспилотнике, Девушке с Карнавала, прямо над караваном верблюдов, который нес шесть важных коробок и по крайней мере одного важного человека, и они не увидят ни звериного следа, ни этого человека.

- Делайте, что можете, - слабо сказал Гонсалвеш. На мгновение, когда он появился, он поднял их. Теперь их плечи снова опустились.

Он вышел.

Жар ударил в него, казалось, у него перехватило дыхание.

Он направился к джипу, который отвезет его обратно к "Сессне". Он знал такую жизнь ... Офицер контрразведки сталкивался с редкими взлетами и частыми падениями. Он участвовал в том, что в умных журналах о текущих событиях на родине теперь окрестили Войной без конца. Клиенты ожидали чертовых чудес. Он вспомнил, что было сказано после прошлогодних терактов в Эр-Рияде:

"Они говорят: "Мы можем достать вас в любое время и в любом месте"." Это была хорошая информация, но она была незаметно уничтожена, поскольку они показали ему фотографии пустыни и полукруги на карте, и все это время его враг перегруппировывался ... В ярости он пнул камень со своего пути к джипу.

Его окликнули по имени. Он повернулся, пошел обратно, поднялся по ступенькам в наземное управление.

Она указала на экран.

Он увидел две крошечные фигурки. Сбоку на экране была крыша автомобиля, а в центре - крошечная фигурка. Она сыграла свою шутку, началось увеличение. Он опознал "Лендровер", затем женщину. "Лендровер" исчез из поля зрения, когда приближался к женщине. Она наклонялась. Он увидел планшет на песке рядом с ней и яркие камешки, отразившиеся в нем, затем она присела. У нее были светлые волосы - черт возьми, он мог разглядеть цвет ее волос и блузки.

- Я просто хотел, чтобы вы знали, мистер Гонсалвес, что сделало устройство, если мы сможем найти цель.

-За кого, черт возьми, ты ее принимаешь?

Оператор-сенсористка ухмыльнулась, приблизив снимок чуть ближе. "Это два человека. Она эксперт по метеоритам, ученый. Она также мой поставщик тампонов. И она также единственный живой человек, существо, которого мы видели за весь день.

- А она не помашет тебе рукой?

- Он не знает, что мы наверху, - сказал пилот. - Мы на орбите на высоте двадцать четыре тысячи футов, это четыре целых и пять десятых мили. Она нас не слышит, а если бы подняла голову, то не смогла бы нас увидеть.

Поэтому мы и хотели показать ее вам, мистер Гонсалвес, если там есть верблюды с военными ящиками, мы сможем их опознать.

- У тебя включен "Адский огонь"?

Она сказала, что они этого не делали.

"Никогда больше не летай без "Хеллфайра", никогда".

- Они занимаются борьбой с беспорядками, мистер Броутон. Пять дней в неделю тренировки по борьбе с беспорядками и подготовка к противодействию нарушению закона и порядка, вот правда".

Броутон никогда не делал заметок в присутствии информатора. Если бы он точно стенографировал, информатор поверил бы, что его информация интересна и важна. На его лице читалось полное отсутствие интереса. Они находились в вестибюле небольшого отеля, которым редко пользовались эмигранты, и стулья, которыми они пользовались, и столик с их соком были отгорожены растениями в горшках от вращающейся двери и стойки регистрации. В любом случае, его запонка служила микрофоном, а диктофон был спрятан под пиджаком на пояснице. Боже, этот негодяй обошелся дешево.

"Каждый солдат и офицер Национальной гвардии, который не выполняет основные приоритетные обязанности, сейчас направляется на подготовку по борьбе с беспорядками.

Они наложили в штаны - с вашего позволения, мистер Браутон. На данный момент это газ и пластиковые пули, но это не так

подразделения теперь имеют доступ к боевым патронам. Я знаю, что это всего лишь небольшая деталь, но у всех бронетранспортеров в казармах Национальной гвардии всегда должны быть полные топливные баки. Как будто они знают, что это место рушится".

Некоторые кураторы полюбили информаторов, обращались с ними как с непослушными детьми, делали вид, что они чуть ли не ценная часть процесса сбора разведданных. Эдди Броутон никогда бы не совершил такой ошибки. Сэмюэл Бартоломью был существом, которое он презирал. Добрым словам, ободрению, если только они не были приправлены сарказмом, не было места в этих отношениях.

- Я так понимаю, это исходит из мечетей. Не из больших, там правит партийная линия, а из маленьких, чьи клиенты сильно пострадали от новых мер жесткой экономии. Американцы ушли, их войска ушли, но мой пациент говорит, что яд, исходящий из небольших мечетей, теперь направлен на членов королевской семьи. Причина в падении уровня жизни, говорит мой пациент. О, да, бронетранспортеры по полной загружены газом и пластиком, но на них также установлены крупнокалиберные пулеметы. Они в ужасе разбегаются. Надеюсь, это ценно для вас, мистер Броутон. Я была очень предана вам, мистер Броутон, не так ли?

Губы Броутона скривились. Он подумал, что знает, что последует дальше, и отодвинул свой почти пустой стакан с фруктами на дне.

Он слабо улыбнулся, затем встал.

- Пожалуйста, пожалуйста, просто выслушай меня. - Затем выпалила она. - Вот что я думаю, мистер Браутон, ваши люди могут получить доступ к зданиям, не так ли? И к файлам, не так ли?

Они так и сделали. - Я тебя не понимаю, Барт.

- На меня есть досье. Я...

- Досье на всех нас, Барт, - поддразнил его Броутон.

- Меня интересуют мои досье в полиции Девона и Корнуолла, а также в BMA. . .'

Броутон прикинулся идиотом. - Чему ты удивляешься?

- После всего, что я сделал, ну, ты понимаешь, после всей помощи... Ну, разве они не могли просто потеряться?

- Потерялся, - передразнил Броутон. - Потерялся? Вы предполагаете, что мы могли бы ограбить помещения полиции и офисы Британской медицинской ассоциации и изъять файлы, касающиеся уголовных расследований? Ты на это намекаешь?

Негодяй съежился. - Думаю, я отсидел свой срок. Я хочу выйти. Я хочу начать все сначала, без этих чертовых файлов, блокирующих меня. Это разумно, конечно, это...

Всегда доминируй над информатором, держи его в ежовых рукавицах. Броутон сказал: "Ты уходишь, когда я скажу. Файлы уйдут, когда я так решу - и это не сейчас. Ты уйдешь, Барт, в никуда.

Во рту Барта появилась маленькая струйка слюны.

Гнев, который Броутон мог бы уважать. Драка, к которой он мог бы привыкнуть.

Доктор сдался. - Да, мистер Браутон.

В этом человеке не было твердости духа. Он отмахнулся от него, наблюдая, как тот пересекает вестибюль и выходит в двери. Затем он увидел ее. Если бы он не видел, как Бартоломью выходил из отеля, он бы не заметил эту женщину. Довольно элегантная - немного полноватая - хорошо одетая.

Шелковая блузка и юбка. Немолодая, но ухоженная. Она листала журнал, но ее внимание было приковано не к страницам. Он поймал ее взгляд . Эдди Броутон был экспертом по распознаванию фактора скуки у женщин среднего возраста. На пальце у нее было обручальное кольцо. Замужние женщины всегда были лучшей мишенью - с ними всегда было скучнее. Она поймала его взгляд и удержала его. Он думал, что она соответствует его собственным интересам. Он встал, выдержал приличную паузу, затем направился к ней через вестибюль.

Четверть часа спустя, узнав, что она бельгийка, что ее муж работает за границей, и номер ее домашнего телефона, он оставил ей журнал.

*

Джед шатался, как пьяный. Он сошел с парома, который соединял жилую зону с администрацией Корпуса морской пехоты из лагеря Дельта, и подумал, что может упасть. Он знал, что взгляды каждого гражданского, офицера и рядового, плывшего на пароме, были прикованы к нему.

Из-за простуды у него поднялась температура и он был прикован к постели. Целых два дня, две ночи и часть третьего дня он метался под влажной от пота простыней, накачанный таблетками, извиваясь, ругаясь.

Затем разочарование заставило его подняться и надеть рабочую одежду. Он был небрит и не был уверен, справится ли с бритвой дрожащей рукой. Неуклюжей тенью самого себя Джед сошел с парома и направился к рейсовому автобусу.

Миссия, которую он поставил перед 011, зацепила его. Он проглотил еще таблеток, одет небрежно; щетина на лице и нечесаные волосы придавали ему вид бродяги. Он услышал смешки. Он ничего не сказал, но тяжело поднялся по ступенькам автобуса, затем плюхнулся на ближайшее сиденье.

Его высадили в лагере Дельта. Он показал свою карточку у выхода. - С вами все в порядке, сэр?

- В полном порядке, спасибо, капрал. - Он не был "в полном порядке", он чувствовал себя чертовски скверно. Пошатываясь, он направился к складскому помещению, расположенному далеко не в том направлении от квартала, где находился его офис. Это была территория афроамериканского сержанта гигантского телосложения, человека, к которому следовало относиться с уважением, иначе стальные ставни перекрыли бы любую возможность сотрудничества.

Он назвал имя Фаузи аль-Атех. - Что это за классификация, мистер Дитрих?

Он сказал, что классификация не подлежит продолжению и что субъект был освобожден. - Вы многого от меня требуете, мистер Дитрих, - чтобы я нашел сотрудника NCW, которого здесь даже нет.

Он спросил, были ли файлы NCW измельчены, и его голос был почтительным. Ему сказали, где они находятся, в пристройке. Он поблагодарил сержанта. Он не предлагал мужчине отложить журнал или двухлитровую бутылку пепси, или подняться и забраться в пристройку. Он сказал, что был бы счастлив сам пойти поискать то, что ему нужно.

- Не обижайтесь, что я говорю вам, мистер Дитрих, но вы выглядите не лучшим образом.

Он прошел через дверь за столом сержанта и закрыл ее.

Джед прошел мимо стеллажей с текущими файлами стенограмм, дискетами и аудиокассетами. Перед ним была деревянная дверь, которая заскрипела, когда он ее открыл. После более чем двухлетнего пребывания в лагерях Рентген и Дельта пристройка все еще мало использовалась. Он щелкнул выключателем, и зажегся тусклый свет на потолке. Не подлежащие продолжению папки и кассеты лежали в мешках на полу, не разделенные ни в какой алфавитной системе. Он делил пристройку с тараканом, большим количеством пауков, чем он мог сосчитать, и путешествующими караванами муравьев. Он вскрыл пятнадцать мешков, прежде чем нашел дату в папке, которая совпадала с датой, когда Фаузи аль-Атех был доставлен автобусом из Кэмп-Дельта на аэродром. Он проверил девять конвертов, тонких коричневых мешочков, используемых на государственной службе, прежде чем откопал стенограммы и аудиозаписи разговора таксиста. Он сунул конверт под мышку и оставил пристройку в еще большем беспорядке, чем он ее нашел. Идти между магазином и офисным корпусом было непросто, и однажды ему пришлось остановиться и прислониться к столбу ограждения.

Он проходил мимо офиса ФБР. Из-за открытой двери донесся голос:

- Привет, Джед, я думал, ты заболел ... - Он улыбнулся лицу за обувью на столе и поблагодарил агента за беспокойство. Он перестрелял бы их.

У себя в комнате он вставил аудиокассету с Фаузи аль-Атех в магнитофон и надел наушники. Он прислушался, затем нажал на кнопку. Из ящика своего стола он достал кассету с голосом заключенного-британца, который утверждал, что был всего лишь религиозным студентом в Пешаваре и читал переведенный текст на пушту. Снова и снова Джед проигрывал обрывки двух голосов, пока они не зазвенели и не слились в его сознании. Его голова поддерживалась руками, которые были зажаты поверх наушников ... Он чувствовал слабость ... Тяжесть его головы росла ... Он осел.

Он открыл глаза. Он знал, что потерял сознание, потому что запись закончилась.

Но он получил то, что хотел.

Калеб и Гаффур с трудом преодолели жару и догнали караван ближе к вечеру.

Когда они добрались туда, Гаффур оставил его, погнал своего верблюда быстрее и прошел мимо путешественников, чтобы присоединиться к своему отцу, шедшему во главе. Атмосфера в последний час дня, перед тем как они остановились, была тяжелой от подозрений и споров; причиной этого был Калеб. Он видел, как Гаффур болтал со своим отцом, но Рашид, казалось, не обращал на мальчика внимания. Когда проводник оглянулся, окинув взглядом тех, кто ехал позади него, Калеб увидел, что злобный взгляд был направлен не на него, а на иракца. В тот день было жарче, чем в любой другой; жара, решил Калеб, и потеря воды были причинами вспыльчивости Рашида. Из-за того, что его верблюд шел быстро, Калеб окоченел, у него все болело, и там, где его бедра соединялись с ягодицами, выросли воспаленные волдыри.

Затем Красавица ускорила шаг, удлинила его без команды. Она прошла мимо Фахда, который отвернулся и не хотел встречаться взглядом с Калебом, и двух быков, которые несли ящики, и поравнялась с верблюдом Хосни.

Египтянин, казалось, почти не видел Халева. Его глаза были водянистыми, без блеска, и смотрели только на поводья и шею верблюда. Одежда на нем висела свободнее, чем в начале пути, но даже тогда она болталась на худощавом теле.

Без тени, под палящими лучами солнца, без достаточного количества воды Калеб понял, как быстро силы пожилого египтянина убывают. Его собственные боли были сильными, и волдыри увеличивались, но Калеб скрывал их, потому что боли и язвы Хосни были бы еще сильнее. Должно быть, это из-за его дыхания, небольшого судорожного вдоха, когда Красавица покачнулась, а грубая седельная сумка расширила самую большую из язв, голова египтянина немного приподнялась.

- Спасибо тебе, Фахд, что поехал со мной. Я не упаду, я...

Калеб посмотрел в тусклые влажные глаза. - Это я, Хосни, я снова с тобой.

- А, благородный. Тот, у кого есть совесть. Чего ты добился?

- Я откопал колеса, почистил двигатель.

- Она поблагодарила вас?

- Она поблагодарила меня.

-И как она тебя отблагодарила? - в голосе Хосни звучала насмешка.

- Она сказала мне, что благодарна за то, что я сделал, - твердо и спокойно сказал Калеб.

Египтянин, словно это стоило ему больших усилий, откинул голову назад и насмешливо фыркнул: "Она сказала, что благодарна. Неужели мы все теперь в опасности из-за того, что вы откопали у нее колеса и почистили двигатель?"

- Я не подвергал тебя риску, обещаю.

- Обещать? Прекрасное слово "обещать". Я бы убил ее, мы все убили бы. - Судя по измученному, слабому выражению его лица, голос звучал ясно и твердо. "Вас попросят встать в месте, где движется огромная толпа. Тысячи мужчин, женщин и детей пройдут перед вами, будут толкаться позади вас, будут игнорировать вас или будут улыбаться вам. Старики, хорошенькие женщины и милые, смеющиеся дети будут проходить мимо вас - и если вы выполните свой приказ, все они обречены ... Можем ли мы теперь доверять вам? Я не уверен, Фахд не уверен, Томми уверен, что мы не должны..."

- Я сделаю то, о чем меня просят. Я принял решение, я живу в соответствии с ним.

- Если бы это был мужчина, такой же грубый, как Томми, такой же уродливый, как Фахд, такой же старый и слабый, как я, вы бы остановились, чтобы откопать его и почистить двигатель, или он был бы сейчас мертв?

"Я живу по своему усмотрению", - сказал Калеб.

- Но это была красивая женщина... - Хосни сплюнул на песок, и копыта стерли его слюну. Кашель сотряс его горло. "Поскольку вы едете со мной, поскольку вы не из сша, представляете большую ценность, но новичок для нас, я расскажу вам об ошибках, допущенных людьми из "Аль-Каиды".

Слушайте внимательно ... Много ошибок, и все они были совершены людьми, которые верили и были преданы делу, но были беспечны или глупы ... Рамзи Юсеф умрет в тюрьме, потому что коллега оставил свой портативный компьютер на столе в квартире в Маниле, а вся стратегия Рамзи была на жестком диске. Неосторожно, глупо и по ошибке... Арабские бойцы позировали для праздничных фотографий на броне подбитых советских танков в Афганистане, а десять лет спустя один боец сохранил копию фотографии и был схвачен ЦРУ. Все его ближайшие товарищи опознаны. Неосторожность и ошибка . . . В Найроби, приближаясь к американскому посольству, когда ему нужно было пройти через охраняемый барьер, чтобы оказаться поближе к зданию, тот, кого выбрали для стрельбы в охранника, понимает, когда грузовик с бомбой тормозит, что он забыл свой пистолет, оставил его на конспиративной квартире. Глупо и ошибочно ... Организатор планирует теракт до мельчайших деталей, на подготовку к удару уходят месяцы, и за час до того, как бомба будет доставлена, он садится в самолет домой, в Пакистан. К тому времени, как он приземляется, бомба уже взорвалась, служба безопасности в Карачи начеку. Организатор показывает свой поддельный паспорт на стойке регистрации. Он бородат, на фотографии в паспорте изображен чисто выбритый мужчина. Ошибка ... Человек везет шестьдесят килограммов взрывчатки в багажнике своей машины на канадскую сторону границы с Америкой, а сейчас середина зимы, на земле снег, а на дороге лед, и он обливается потом. Ошибка, которая глупа и неосторожна ... Фургон проехал под Всемирным торговым центром в 1991 году, во время первой атаки, в результате которой не были обрушены башни. В шести тысячах тонн мусора американцы находят VIN-номер двигателя фургона и выводят его на компанию по прокату, и человек, который его нанял, назвал свое имя для их записей и свой собственный адрес. Ошибка, которая является неосторожной и глупой ... Каждая ошибка, связанная с использованием Интернета, спутникового телефона, мобильного телефона, стоит свободы многим и жизней многим. Ты меня слушаешь?"

-Я слушаю.

- За неделю до того, как вы пришли к нам, я прочитал в оманской газете, что на границе Пакистана и Афганистана были найдены тела двух мужчин; оба мертвы. Им перерезали горло, а рты были набиты долларовыми банкнотами. Они потеряли доверие... Вы потребовали от нас, чтобы эта женщина осталась в живых. Это была ошибка?"

- Я не совершал ошибки, - сказал Калеб.

OceanofPDF.com

Глава Десятая

Сейчас было не время делать перерыв за водой или молиться. Рашид остановил шествие, поднял руку в знак приветствия, опустил своего верблюда на колени, спешился и пошел вперед один. Мальчик побежал обратно пешком и поймал поводья каждого верблюда; они стояли неподвижно. Солнце светило на них, и Халев покачивался на Прекрасном верблюде. Волдыри на его бедрах, ниже ягодиц, затихли за ночь, но теперь снова открылись во время верховой езды.

- Почему мы остановились? - Спросил Калеб у Гаффура.

Мальчик пожал плечами.

- Как долго мы будем останавливаться?

Мальчик отвернулся, не желая встречаться взглядом с Калебом.

Он огляделся вокруг. Он почувствовал, что верблюды были встревожены, даже Самый Красивый из них, самый спокойный. Некоторые высоко поднимали головы и, казалось, принюхивались, некоторые мычали, некоторые выплевывали жвачку.

Они были осведомлены, Калеб не знал о чем. Вокруг него была широкая песчаная равнина, не похожая ни на одну, которую они пересекали раньше. Казалось, она покрылась коркой под слоем рыхлого песка, а с тех пор, как они прошли по оврагу между дюнами, вокруг ног верблюдов запекся более грубый песок

копыта.

Калеб прищурился. Солнечный свет, отражаясь от песка, казалось, обжигал веки его глаз. "Сколько времени прошло, - подумал он, - с тех пор, как он видел след скорпиона или змеи, маленькую бороздку мыши, скачущую саранчу или муху, живой куст или травинку?" Казалось, здесь ничто не могло выжить. Ни существа, ни насекомые, ни растительность.

Он не знал, как далеко они зашли, как далеко им еще предстояло пройти. Это казалось местом смерти. Ему было трудно видеть, насколько далеко находится Рашид. Очертания тела гида задвигались, замерцали. Но он увидел столб.

Калеб моргнул.

В шаге перед проводником и немного сбоку от него из песка торчал кусок старого дерева без коры, и его отломанный кончик находился на уровне колена проводника. Это не могло произойти по какой-либо природной случайности. Рашид приложил ладонь ко лбу, прикрывая глаза, и уставился вдаль, словно что-то искал.

Затем они двинулись. Это было неожиданно. До этого, на марше, они шли по прямой, за исключением тех мест, где их блокировали стены дюн и их нужно было обходить. Рашид повернул направо. Мальчик, стоявший позади него, сбил их всех в кучу, и вьючных верблюдов, и быков, тащивших ящики. Когда Гаффур поравнялся с Калебом, он не смотрел ему в лицо и ничего не говорил, но он хлопнул Красавца по бедрам, чтобы заставить его приблизиться, и Калеб понял, что порядок действий изменился.

Его больше не было сзади.

Был сформирован новый порядок. Рашид, Гаффур, Халеб. За Халебом стоял Хосни, затем Фахд. Место Калеба в хвосте каравана досталось иракцу Томми. Ни разу с тех пор, как они отправились в путь, пересекли границу и углубились в Пески, Томми не занимал позицию в тылу.

Калеб увидел лицо Рашида, когда тот обернулся, чтобы проверить, что происходит у него за спиной, и увидел лицо мальчика - почувствовал нарастающее напряжение, но не мог определить его, не мог найти ему причину, но оно не отпускало его.

Нынешний марш отличался от любого другого дня, когда мы пересекали пустыню. Там был второй указатель. Кусок дерева выступал менее чем на полфута из песка, и обожженные глаза Калеба пропустили бы его, но у этого указателя Рашид изменил курс влево от себя.

Жара притупила его. Слишком уставший, чтобы прокричать вопрос Рашиду или мальчику, он вцепился в седло, и Красавица последовала за идущими впереди верблюдами, медлительная и вялая, каждое копыто увязало в следах тех, за кем она следовала. Жар усилился, волдыри стали еще сильнее. Пройдя, как ему показалось, четыреста ярдов, они повернули налево и, как ему показалось, еще двести ярдов, направо. Затем они выпрямились, и верблюды понюхали теплый воздух, а быки заревели, но Калебу показалось, что песок вокруг них ничем не отличается от того, каким он был каждый день. Ракурсы, которые выбрал Рашид, сбили его с толку, но Калеб не мог отделаться от ощущения нарастающего напряжения.

Он едва успел заметить, как Рашид остановился.

Гаффур занял лидирующую позицию. Калеб последовал за мальчиком. Он обогнал Рашида. Он попытался сфокусироваться на лице Рашида, чтобы прочесть его, но не смог, его взгляд дрогнул и не смог встретиться с ним взглядом. Ни приветствия, ни объяснения, ни слова. Красавица неуклюже двинулась дальше. За ним шли вьючные животные, затем Хосни и Фахд, и последним иракец. Он не понимал напряжения, которое сейчас владело им.

Калеб повернулся, изогнувшись на седле из мешковины. От движения в бедрах вспыхнула боль: язвы открылись шире. Рашид теперь был позади Томми, его верблюжья шея находилась на одном уровне с верблюжьими бедрами Томми. Калеб посмотрел вперед. Он выбрал точку для своих глаз в центре спины Гаффура. Теперь мальчик повернул своего верблюда вправо, и зигзагообразный рисунок продолжился.

Его глаза были закрыты. Он мечтал о следующей остановке, о четверти кружки воды. Его глаза были зажмурены от яркого солнца. В горле у него пересохло. Песок колол лицо. Он перекатился, думая, что может упасть, забыв обо всем, что происходило у него за спиной.

Посольство посоветовало не ездить в одиночку.

Барт поехал один и выбрал кратчайший маршрут.

Посольство посоветовало совершать поездки в пятницу в Эр-Рияд даже с водителем с особой осторожностью.

Была пятница.

Никогда в пятницу, сообщили в посольстве, иностранец не должен приближаться к Большой мечети и широкой пешеходной площади между мечетью и Дворцом правосудия.

Поступил звонок, это была чрезвычайная ситуация, и, поскольку была пятница, не было свободного шофера, чтобы отвезти Барта . Он отбросил совет посольства, и его разум наметил самый прямой путь от его резиденции к тому месту, откуда поступил тревожный телефонный звонок. Он ехал по улице Аль-Малик Фейсал, стрелка его спидометра была на пределе, не замечал движущихся толп людей, молодых и старых, не думал о том, во сколько закончится молитва в Большой мечети, и, когда впереди показались старые отреставрированные стены города, он свернул направо, на улицу Аль-Имама Торки Ибн Абдуллы, и ему пришлось сбавить скорость, потому что толпа сгустилась и заполнила дорогу. Затем, ползком, Барт понял, где он находится.

Пешеходная зона, ограниченная с севера мечетью, с юга зданием правосудия, с востока сувенирными магазинами и с запада торгово-развлекательным центром Souq Deira, была известна экспатриантам. Это был неиссякаемый источник восхищения, сплетен, домыслов и леденящего душу ужаса. Сотрудник службы безопасности посольства в самых решительных выражениях посоветовал всем эмигрантам никогда не приближаться к этой части города в пятницу после утренней молитвы. Для экспатриантов этот участок был "площадью Чоп-Чоп". Без предварительного объявления в газетах или в телевизионных выпусках новостей, после пятничной утренней молитвы на площади Чоп-Чоп были приведены в исполнение смертные приговоры Королевства. "Никогда не пялься, никогда не поддавайся искушению ... Это место сильных эмоций во время обезглавливания ... Держись подальше. Держитесь от этого места как можно дальше ... Не рискуйте там", - посоветовал экспатриантам сотрудник службы безопасности посольства. Но Барта вызвали по срочному делу, и он не был сосредоточен на лекциях в посольстве. Теперь ему пришлось замедлиться, и толпа окружила его. Он мог видеть сквозь движущееся море одежд, что находится за стеной мечети и выходит на площадь.

Это была чрезвычайная ситуация, а за чрезвычайные ситуации хорошо платят. В пятницу на вилле-компаунде не было прислуги: в главном осветительном приборе кухни перегорела лампочка. Арендатор, американский юрист, у которого не было слуги, который сделал бы это за него, поставил стул под агрегат и забрался на него, чтобы поменять лампочку. Стул опрокинулся, адвокат упал, и с нарастающей истерикой его жена обзвонила всех перечисленных американских врачей ... В пятницу они играли в гольф, теннис или в гости, и ей дали номер телефона Барта.

По ее словам, в панике у ее мужа была серьезно повреждена рука. Сможет ли он приехать? Например, сейчас. Примерно полчаса назад. Барт не играл в гольф, не играл в теннис, не наносил светских визитов. Он набрал полную миску корма для кота из консервной банки, схватил свою сумку и поспешил к выходу. Экспатрианты, американцы и европейцы, боялись несчастных случаев и смертельно боялись ехать в одиночку в саудовскую больницу скорой медицинской помощи; Барт был бы хорошо вознагражден за то, что приехал в пятницу в середине дня.

Толпа отказывалась расступаться у него на пути. Он лавировал среди них. Почему он там оказался? Дорога Сэмюэля Алджернона Лейкера Бартоломью вела прямо к тому дню, когда он, спотыкаясь, вышел из операционной в Никосии, а мужчина ждал его на тротуаре и пригласил выпить. Человеком, так ненадолго вошедшим в его жизнь, был Джимми: ни второго имени, ни адреса, ни номера телефона, но бумажник и минимальная щедрость, проявленная в том, что в десять двадцать пять утра он поставил на столик в углу бара двойную порцию "Джеймсон" - без воды. "Человек повержен, и весь чертов мир становится в очередь, чтобы ударить его - чертовски несправедливо. Этот остров мертв для тебя. Взгляните на это с другой стороны, я всегда говорю, что стакан наполовину полон, а не наполовину пуст. Так случилось, что я знаю, где высококвалифицированный врач общей практики с большим опытом работы может сделать действительно хорошую работу и быть оцененным по достоинству. Как я бы выразился, такого рода работа, которая позволила бы высококвалифицированному и опытному врачу вбить эти недоказанные обвинения в голову ублюдкам, их выдвигающим.

Позвольте мне рассказать об этом вам ..." Вернувшись домой без работы, с опустошенным банковским счетом, брошенный на произвол судьбы на Кипре, Барт фактически поблагодарил этого человека за его доброту. Это включало оплату его счета в отеле в Никосии, оплату мелкими деньгами питания и авиабилета на короткий рейс до Тель-Авива. Два дня спустя - и больше никогда не увидеть Джимми -

Барт был в Израиле. Боже, такой наивный, такой невинный.

Он нетерпеливо заулюлюкал. Он посмотрел в ту сторону, где тела подходили ближе к дверям машины. Он видел лица, полные эмоций, и гнев вокруг него, казалось, нарастал. Он мог находиться в коконе с кондиционированным воздухом, но гнев, эмоции, казалось, разрастались. Не стоило, черт возьми, улюлюкать. До того, как он улюлюкнул, толпа, казалось, едва замечала его. Теперь лица были прижаты к стеклам, а тела образовали стену перед капотом. Сквозь шум кондиционера, сквозь закрытые окна и запертые двери он различил медленное пение.

Внутри, казалось, потемнело по мере приближения массы тел.

Затем Барт узнал одно слово. Оно бесконечно повторялось с нарастающей силой.

- Усама... Усама ... Усама ... Усама...

Теперь руки были на его машине. Она затряслась, они раскачали ее. Голоса соответствовали лицам, гневу и эмоциям. Он подпрыгнул на своем сиденье.

Без ремня безопасности его голова ударилась бы о потолок.

Он чувствовал легкое головокружение, но не страх. Он покатился, и пение приобрело новую интенсивность. Затем раздался вой сирены.

Толпа растаяла. Когда улица очистилась, по ней на скорости проехала полицейская повозка. Невероятно, но солнце светило в окна, и свет заливал Барта . Еще несколько секунд, если бы сирена не заставила толпу разбежаться, он бы почувствовал страх - он не был героем. Он посмотрел в сторону, без особой причины, просто проверяя, ясно ли ему, что нужно ускоряться. Он мог видеть за Большой мечетью. От центра площади отъезжал черный фургон.

Мужчина высыпал опилки из мешка, бросил их на землю, затем пошел дальше, набрал еще горстей и сделал это снова. Он думал, что палач уже почистил бы свой меч, уже ушел бы. Он уехал.

Головы троих мужчин были отрезаны от их тел. Тела и головы теперь будут в черном фургоне. Толпа скандировала имя иконы. Осужденные не были бы насильниками, убийцами или торговцами наркотиками. Толпа скандировала имя Усамы.

Барт чувствовал, не мог от этого скрыть, подкрадывающееся чувство возбуждения.

Близость смерти, имя Усамы бен Ладена, мощь толпы вызвали в нем это возбуждение. Он ненавидел это место, режим, страну, жизнь, которую он вел, кровь, теперь покрытую опилками, фургон, песнопение и руки, которые раскачивали его повозку. Он был сбит с толку, и адреналин запульсировал в нем - дал ему дикое послание. Это взволновало его. Всем, что он ненавидел, он делился с этой толпой. У него не было привязанностей, он определил ... Барт ахнул. Он вел машину быстро. Но голос эхом отдавался в его голове: "Ты уезжаешь, когда я скажу"

... Ты никуда не пойдешь, Барт.

Он пошел навестить мужчину, который упал со стула, когда менял лампочку.

Для Хуана Гонсалвеса телефонный звонок был лучшим средством решения проблемы, чем электронное сообщение. Электроника оставляет неизгладимый след и навечно остается в записях мужчины или женщины. Он позвонил Уилбуру Шварцу по защищенной линии в шесть тридцать утра по вашингтонскому времени, округ Колумбия, и его уверенность в том, что Шварц будет за своим столом, оправдалась. Шварц курировал контртеррористические операции Агентства в Королевстве из офиса без окон в Лэнгли, был близок к отставке, и нам будет не хватать его самоотверженности.

Гонсалвеш доверял ему.

-Уилбур, я не жалуюсь. Это неофициально, и я не хочу, чтобы это носило формальный характер. Вы отправили команду с Predators на Шайбу - пока все в порядке? Кажется, принято считать, что они проводят тестовые полеты для изучения экстремальной жары над пустыней ... Да, да, это действительно пустыня. Проблема в том, что у них короткое замыкание. Один пилот и один оператор сенсора. Эти ребята замечательные, но у них мало топлива, и у них нет поддержки. Они работают круглосуточно, и не только. Вчера я был внизу, и они были как вкопанные. Вы должны понимать эту пустыню. Ее не просто так назвали "Пустым кварталом". Он пуст. Вам нужен песок, вы его получили. Все остальное у вас нет. Они часами просто наблюдают за песком. Я полагаю, в первый день песок выглядит красиво, не после этого . . . Теперь, поймите меня правильно, я не говорю, что они уже неэффективны, это слишком громко сказано. Я говорю, что от них требуют слишком многого. Не мне говорить вам, какого рода помощь им нужна или что возможно в бюджете. Я говорю вам о том, что, по моему мнению, они могут совершить ошибку, что-то упустить.

Они прочесывают сто тысяч квадратных миль дерьма... Я не хочу предсказывать здесь катастрофу, но, на мой взгляд, именно к этому мы и движемся. Уилбур, мы можем что-нибудь сделать? Первое, что я должен был сделать, когда вчера был внизу, это поднять их боевой дух -

нелегко. Ты понял меня, Уилбур, не мог бы ты проанализировать некоторые цифры и придумать что-нибудь, что облегчит нагрузку? Попробуй ... "

Калеб опустился на колени. Он не мог сравниться ни с криками Фахда, ни с простой преданностью Хосни, ни с достоинством и верой в Бога Рашида и его сына, но он пытался. Измученный, обожженный, страдающий от боли в своих язвах, просящий силы, Калеб чувствовал утешение в своих молитвах.

Только иракец Томми, сидевший поодаль от них, скрестив ноги, спиной к ним, не был их частью.

Когда молитвы были закончены, когда солнце стояло прямо над ними и единственная тень была у них между ног, проводник отмерил им полуденный рацион воды. Наливали с большой осторожностью: Гаффур держал кружку, а Рашид опрокидывал пакет с водой поверх кружки.

На внутренней стороне металлической кружки не было нарисовано ни одной линии или царапины, но Калеб почувствовал точность, с которой Рашид распределил ее.

Ни кусочка, ни больше, ни меньше, ни для кого из них.

Когда все выпили, над песком разнесся голос.

- Ты, сюда, иди сюда.

Рашид был рядом с верблюдом Томми. Голос был командным. Рука Рашида указала на иракца, который выругался, затем сплюнул на песок рядом с собой.

- Ты подчиняешься мне, ты приходишь сюда.

Калеб вспомнил напряжение, которое изгнали из его сознания молитвы, вода и его собственная усталость. Иракец теперь был объектом гнева гида.

- Ты должен повиноваться мне и прийти ко мне.

Томми поднялся, отряхнул песок с брюк и медленно, безразличной походкой направился к Рашиду и его верблюду. Фахд наблюдал за ним, Хосни и мальчиком.

Калеб напряг слух.

Голос Рашида был тихим, но в нем слышался яд. - Сколько у тебя мешков с водой?

Угрюмый неохотный ответ. - У меня их четыре.

-Сколько человек на верблюде? - спросил я.

- Четыре, конечно.

-Сосчитай их, покажи мне, что их четыре.

Калеб увидел, как Томми пожал плечами, словно имел дело с идиотом. Обходя верблюда, он считал вслух. - Есть один, есть два...

здесь три, а здесь ...

Грубое вмешательство. - Где четвертый? - спросил я.

Плечи поникли. - Я не знаю, где четвертый.

- Ты несешь ответственность за сумки с водой, которые носишь с собой.

- Я несу ответственность ... Я не знаю, где это. Все крепления, прежде чем мы начали, были надежными.

- Я покажу тебе, где четвертый мешок с водой.

- Я проверил все крепления. Затем "непокорный". - Если ты знаешь, где мешок с водой, зачем спрашиваешь меня? Я не знаю.

Рашид указал рукой туда, откуда они пришли. Калеб изо всех сил старался следовать линии руки на их зигзагообразном пути. Солнечный свет отражался от песка. Ему показалось, что он увидел пятнышко, темное на красном песке, но сначала он не мог понять, обманывают ли его глаза. Он провел над ними руками, прикрыл их, раскрыл шире, всмотрелся и снова увидел пятнышко. Ветер шевелил песок на поверхности, казалось, над пустыней стелился легкий туман. Он ясно увидел это, задержал взгляд на несколько секунд, но затем блеск в его глазах и боль в них заставили его отвести взгляд. Он не понимал, как мешок с водой мог упасть с верблюда Томми четыреста ярдов назад или больше. Он моргнул, зажмурил глаза, чтобы избавиться от боли.

- Вот твой четвертый пакет с водой.

- Я вижу это.

-Иди, подбери это и принеси нам.

В иракце не было склонности к драке. Он не мог кричать, негодовать или умолять.

Поступить так означало бы лишить его достоинства, разрушить его гордость.

Калеб увидел, как он протянул руку и схватил волосы на шее своего верблюда, вцепился в них пальцами, затем попытался опустить их вниз, в положение стояния на коленях.

Калеб вспомнил, как изменился порядок марша тем утром. Он больше не брал с собой бэк-маркер, его заменил иракец в хвосте марша. И он вспомнил, как Рашид остановился, позволил остальным проехать мимо себя и отступал, пока не поравнялся с Томми, затем быстро поднялся, чтобы занять свое место во главе группы.

- Ты не возьмешь верблюда.

Иракец выплюнул ответ. - Мне идти пешком?

- Ты не должен тратить силы верблюда, иди пешком. Верблюд не потерял мешок с водой.

-Пошел ты.

- Это твоя ответственность. Ты возвращаешься и забираешь пакет с водой.

- Я не буду.

- Ты заберешь его и вернешь нам, а потом мы пойдем дальше.

Тон голоса Томми повысился. - Я важный человек. У меня есть роль в этом гребаном идиотском путешествии - тебе платят за то, чтобы ты сопровождал меня.

Голос Рашида затих, Калебу было трудно его расслышать. "Если ты не вернешься, забери мешок с водой и принеси его нам, тогда мы оставим тебя. Мы садимся на верблюдов и едем дальше. Ты побежишь за нами сотню шагов, потом отступишь. Мы скроемся за горизонтом, и ты останешься один. Какой путь ты выберешь?"

Повернувшись на каблуках, под ногами захлюпал песок, Томми повернулся к каждому из них. Кто поддержал его? Никто не поддержал. Кто говорил за него?

Никто этого не сделал. Ни Хосни, ни Фахд. Калеб уставился на него в ответ. Жестоким пинком Томми засыпал ноги Рашида песком и двинулся дальше.

Он пошел по прямой, а не по зигзагообразной тропинке направо и налево, по которой Рашид повел их после того, как нашел первый из двух указательных столбов.

Калеб спросил мальчика: "Неужели твой отец оставил бы здесь мужчину, ушел бы от него?"

Мальчик сказал: "Если бы мы не любили его, не доверяли ему, тогда да, мы бы оставили его".

Напряжение нарастало. Томми выпрямился, и в его походке чувствовалась покачиваемость. Хосни опустил голову, как будто его глаза больше не могли следить за ним. Жар опалил их всех. Фахд, казалось, задрожал. Песок вокруг Томми замерцал. Они ушли далеко вправо по зигзагу, а когда свернули налево, то оказались далеко от прямой линии, по которой Томми шел, ни разу не оглянувшись, к пятнышку, бывшему оброненным мешком с водой. Рашид не оглядывался через плечо, но его лицо было совсем близко к голове верблюда Томми, и он шептал ему на ухо нежные слова и гладил волосы на шее. Томми был на полпути к мешку с водой, к пятнышку. Калеб не знал, что произойдет, знал только, что Пески были местом смерти, жестоким местом, в котором было так же мало милосердия, как в сарае палача. Томми шел по прямой.

Калеб понял, что он был единственным, кто не знал, чем все это закончится. Он отсутствовал в лагере целую ночь и большую часть дня был вдали от марша. На протяжении всего утреннего марша, после указательных столбов, каждый поворот, который делал Рашид, был спланирован, и он вернулся бы в хвост каравана и ехал рядом с иракцем, а иракец был бы мертв для всего мира верхом на верблюде, солнце било бы ему в голову, и оцепенение от бесконечной панорамы песчаного моря притупило бы его. Иракец не знал бы, что пальцы гида вытащили пакет с водой из багажа, а затем отбросили его в сторону, оставив лежать на песке, оставили там, где его можно было просто увидеть, когда была объявлена остановка для воды и молитв.

Крик вернулся к ним, донесенный ветром.

Калеб считал Томми человеком поменьше ростом - низкорослым, обрезанным, низкорослым.

Мальчик негромко взвизгнул. На мгновение, как увидел Калеб, иракец встал и попытался идти, но не смог и упал. Повсюду вокруг него песок был чистым, без следов. Это было место, где зигзагообразная тропа не пересекалась. Крик перерос в вопль. Калеб вспомнил: "Потому что он ударил моего отца, он мертв ... Ничего другого быть не может". Иракец попытался встать, но Калеб не мог видеть ни его голеней, ни коленей. Руки замахали, и с каждым сопротивляющимся движением иракец тонул.

Первым криком был шок, затем гнев. Последним криком, самым громким, был ужас.

Он подошел к Гаффуру, схватил мальчика за руку и держал ее так, чтобы мальчик не мог вырваться. - Вы знали о зыбучих песках?

-Мой отец знал.

- Это не случайно, что мы проезжали мимо него?

- С тех пор как он ударил моего отца, мы изменили маршрут. Мы пришли сюда с определенной целью.

- Чтобы убить человека.

- Он ударил моего отца.

- Сколько времени мы потеряли, чтобы убить человека?

- Возможно, день - полдня.

Он освободил мальчика. Крик раздался снова, громче и пронзительнее. В Афганистане были болота: однажды он видел, как коза увязала в грязи, слышал ее блеяние, но тогда травяной ковер, покрывавший болото, был более глубокого, яркого и предательски зеленого цвета. Затем один из арабов, сопровождавших Калеба, произвел одиночный выстрел из своей штурмовой винтовки, и пуля размозжила череп козла. В него стреляли не для того, чтобы положить конец его страданиям, а для того, чтобы прекратить блеяние. Калеб никогда бы не подумал о зыбучих песках, таких же, как болото, в пустыне, где, возможно, не было дождя десять, пятнадцать лет. Носы верблюдов уловили бы запах влаги, скрытой под поверхностью песка, а проводник знал назначение указательных столбов ... Это было спланированное убийство, к которому готовились, как к любой казни.

Он увидел грудь иракца, его голову и руки.

Мужчина боролся. Калеб подумал, что Томми боролся, чтобы быстрее утонуть, быстрее покончить с этим.

Он огляделся. Рашид опустил верблюдов на колени и махал им, приглашая присоединиться к нему. Теперь Калеб стоял спиной к Томми. Он прошел мимо Фахда, взгромоздившегося на горб, пока его верблюд неловко стоял, и услышал презрительную усмешку саудовца. "Ты хочешь помочь ему, как помог той женщине?" Он понял больше. Он тоже прошел испытание. Его сила, или его слабость, была испытана. Он взобрался в седло и мягко отдал команду, которую слышал от проводника, и Красавица покачала его, встряхнула и встала.

Ветер донес крик. Верхняя часть плеч Томми, его шея, голова и руки все еще были выше уровня песка, но Калеб не обернулся. Это был крик о пощаде, и этот крик о помощи был обращен к нему.

Они уехали. Теперь ими правил проводник. Они были в его руках, зависели от его мастерства. Иракец, их брат по оружию, был осужден, и никто из них - ни Хосни, ни Фахд, ни Калеб - не боролся с проводником за свою жизнь. Он ехал рядом с Рашидом.

- Когда ты забирал мешок с водой из "кэмела" Томми, он был полон? - мрачно спросил Калеб. - Что случилось? Чтобы убить его, ты потратил мешок воды впустую?

Рашид сказал: "Он был заполнен песком. На таком расстоянии, если бы он не был полон, его бы не было видно. Я не тратил воду впустую.

Последний крик вырвался у них за спиной, звал его, затем был подавлен и затих. Было слышно, как ветер треплет одежду Калеба, как шуршит сыпучий песок, который он сдувал, и глухой стук шагов верблюдов. Он ни разу не оглянулся.

Лагерь Дельта, залив Гуантанамо.

Охранники с важным видом плелись за санитаром, который толкал тележку с едой по коридору тюремного блока. Он находился в задней части камеры, и на его лице была написана трогательная благодарность. Чуть раньше оттуда доносились звуки игры и пения военного оркестра, и ветер с моря доносил до блока радостные возгласы. Прошло второе четвертое июля с тех пор, как его привезли в лагеря. Судя по звуку музыки, пению и одобрительным возгласам, он подумал, что парад был больше, чем в прошлом году, когда его держали в Рентгеновском отделении. Опустив глаза, он увидел агрессию охранников и подумал, что музыка и их любовь к своей стране были подогреты этим днем.

Трогательная благодарность была актом, которым Калеб овладел в совершенстве.

Он усвоил распорядок дня. Дни его недели определялись тренировками, которые он проводил через два дня, и посещением душа через три дня. Его не допрашивали двадцать девять дней, и единственным нарушением распорядка было бы, если бы его вызвали снова. Некоторые мужчины в квартале были уничтожены рутиной, она вскружила им голову, или они хныкали из-за нее, или кричали от разочарования, которое это приносило. Он сыграл роль образцового заключенного, чье заключение в тюрьму было ошибкой.

Пластиковый поднос с едой просунули в люк в основании зарешеченной двери камеры. Он склонил голову в знак покорной благодарности. Мужчины с красными шеями и бритыми головами, огромные в своей униформе, возвышались в коридоре. Двое из четверых были вооружены деревянными дубинками, а рука одного из них, стоявшего поодаль от тележки, беспокойно теребила кобуру пистолета.

Калеб глупо улыбался и ждал, когда они уйдут дальше; тогда он ползал по полу к подносу.

Охранник громко сказал: "Нам нужно отпраздновать День независимости, сынок.

У тебя сегодня особенная еда. Ты, сынок, наслаждайся днем так же, как и мы... "

Голос понизился до разговорного. - Чертовы гуки не понимают ни единого чертова слова. Чертовски жалкие, не так ли? Чертовы куски дерьма.

Калеб дорожил несколькими часами, проведенными рядом с телохранителем, и по-прежнему питался дарованной ему силой. Охранники и тележка с едой двинулись дальше; он был выше их, верил в это, презирал их. Успех обмана доставил ему неприкрытое удовольствие. Его голова покачнулась, он выразил свою благодарность. Их презирали и ненавидели.

Сила придавала ему внимание к деталям. До этого мог пройти год, или два, или пять лет - до его свободы, - но он был готов к этому. Через проволочную сетку по бокам клеток просочились слухи о том, что четверо мужчин, первые, были освобождены.

Его жизнь в клетке была поглощена деталями.

Первостепенным в деталях было удаление, подчистка всех следов в его сознании прежней жизни; окончательное низведение национальности, культуры, воспитания, работы - все исчезло. Во-вторых, он разделил свою жизнь на две части: в глубине души он был Абу Халебом, бойцом 055-го

Бригада, и в глазах охранников, которые кормили, тренировали и сопровождали его, он был Фавзи аль-Атех, водителем такси. Но детали проникали глубоко в суть обмана. Он молился пять раз в день. Когда он шепотом рассказывал заключенным в соседних камерах, речь шла о погибшей семье, разбомбленной деревне и детстве среди фруктовых садов; он предположил, что среди заключенных, вращающихся вокруг клеток, должны быть "подставные лица", информаторы. Он также предположил, и эта вера породила паранойю, что в задней стене камеры спрятаны микрофоны и что за ним наблюдают скрытые камеры. Он полностью соответствовал созданному им образу - образу водителя такси. Если бы в отношении него возникли подозрения или если бы на него донесли, он был бы подвергнут жестокому допросу, но этого не произошло. Охрана защищала его.

Охранники двинулись дальше, и тележка с визгом подкатила к концу коридора. Затем они вернулись, и один из них весело присвистнул. Они не могли заглянуть в его сердце, не могли прочитать ненависть.

Он жил во лжи, делал это хорошо, и второе, четвертое июля его тюремного заключения прошло, когда наступили сумерки и на блоке засияли яркие огни.

- Что-нибудь да подвернется, - мягко сказала Лиззи-Джо. - Ты выглядишь такой взвинченной. Всегда что-нибудь подвернется.

Он склонился над верстаком, и его пальцы поигрывали джойстиком. Мышцы на его плечах были напряжены, а шея напряжена так, что вены и горловые трубки вздулись. В его глазах за толстыми линзами очков появились уколы боли.

- Давай просто надеяться на это, - решительно сказал Марти.

Он оперся предплечьем, вытер пот со лба. На ручном управлении первая леди разместила блок, ближайшая точка которого к наземному управлению в Шайбе находилась в трехстах двадцати сухопутных милях.

На высоте четырех с половиной миль она пересекала пустыню со скоростью восемьдесят четыре мили в час. Но когда она была там, наверху, тихая, скрытная и хрупкая, встречные ветры были свирепыми. Турбулентность в верхних слоях воздуха требовала, чтобы Марти управляла самолетом вручную, а дополнительный груз в виде двух ракет "Хеллфайр" - двести тринадцать фунтов весом - по одной на каждое хрупкое крыло, сделал ее вялой к командам. Если бы ветер, с которым столкнулась первая леди на такой высоте, дул поперек взлетно-посадочной полосы или вниз по ней, она все еще находилась бы под навесом и приземлилась. Ему приходилось пилотировать ее, и каждый раз, когда сильный ветер подбрасывал ее, а картинка переворачивалась, раскачивалась и дергалась, Марти слышал резкий вдох Лиззи-Джо, ее раздражение.

- Знаешь что? - Босния и Афганистан были прогулками в парке по сравнению с этим местом.

- Так это были они? Его руки лежали на джойстике, глаза были прикованы к каскаду цифр скорости, направления и силы ветра перед ним и к экрану над ним, который показывал песок, проклятый песок. Пот струился у него по спине и животу. - Это утешает.

- Но мы здесь. Здесь, в этом чертовски ужасном месте. Мы должны заставить это сработать.

- Ты говоришь, Лиззи-Джо, прости меня, как будто ты набита дерьмом из Отдела кадров или администратора. Они прислали тебе эту речь?

Самым трудным в споре или оскорблении Лиззи-Джо было то, что она просто смеялась. Она громко рассмеялась. Ему всегда было интересно, спорил ли когда-нибудь с ней ее мужчина, вернувшийся сейчас и присматривающий за ребенком, или оскорблял ее из-за ее решимости поставить работу в агентстве выше воспитания ребенка и сервировки ему обеда, когда он вернется после продажи полисов страхования жизни и смерти. Вероятно, так оно и было, и она, вероятно, посмеялась бы над ним.

Когда ее смех стих, она скорчила гримасу - свою серьезную. Это лицо делало ее по-настоящему хорошенькой, а пот, блестевший на нем, делал ее еще красивее. "Нам дали трудное задание, настолько трудное, насколько это возможно. Мы делаем все возможное. Что еще мы можем сделать? Что не помогает нам изо всех сил, так это то, что ты дуешься, как ребенок без крема "Криспи".

Расслабься, Марти, расслабься и выкладывай.

- Что сказать? Он знал, что играет неуклюже. Он обогнал Первую Леди, постепенно поворачиваясь по левому борту, и изображение песка под камерой реального времени расплылось. Каждый раз, когда он вносил поправку, диктуемую скоростью ветра, и отклонялся от прямой линии полета, носовой платок с песком под объективом не попадал ... И, возможно, носовой платок был достаточно большим для верблюдов с ящиками, для людей, для мишени. Но если он не летел навстречу ветру, когда он был средней силы, он рисковал повредить птицу, как ребята в Баграме потеряли одну, и она лежала на земле, сломанная и раздавленная, - зрелище, от которого у человека слезятся глаза. Инструктор из Nellis сказал, что Predator, MQ-1, с "Хеллфайрами" под крыльями, был подобен бабочке под дождем - мог летать, но не был счастлив. - Чего ты от меня хочешь?

- Дай мне скинни. Что бы тебя ни бесило, скажи мне.

Он отдал его ей. - Ну, во—первых, спускается главный, собирает дерьмовые разведданные, расширяет зону поиска ... Мы в безвыходном положении, вот что я...

- Это то, с чем нам предстоит работать. Следующий.

Марти запнулся, заикаясь: "Моя фотография. Я выложился за нее. В него попал песок из-за шторма, песок попал между стеклом и отпечатком - и на нем образовался конденсат, жаркие дни и холодные ночи. Это единственная картина, которую я когда-либо хотел, и, возможно, она просто испорчена".

- Прости, - сказала она ласково. У меня никогда не было фотографии. Может быть, когда мы выберемся отсюда, ее можно будет починить ... Прости. Следующий.

Он собрался с духом. - Кондиционер отключается. Работает вполсилы.

Мы оба промокли насквозь.

Рядом с ней раздался звуковой сигнал, и замигал зеленый огонек.

-Просто подумай об этом, если кондиционер выйдет из строя, нам крышка.

Мы собираемся испечь.

Она нажала на клавиши, вызвав к жизни пустой экран, на котором замерцало сообщение.

- Температура снаружи сто двадцать градусов, мы собираемся готовить. У нас невыносимый...

- Что у нас есть, Марти, - коротко сказала Лиззи-Джо, - так это посетитель. Я иду на восьмой канал.

Сквозь скрежещущее урчание отказавшего кондиционера донесся чистый, спокойный голос, переданный по спутнику с другого конца света. Голос принадлежал Лэнгли.

Привет, Марти, и приветствую тебя, Лиззи-Джо. Мой позывной Оскар Гольф, по нему ты меня и узнаешь. Вы оба можете оказаться в тупике, но это скоро изменится. Все время, пока First Lcidy и Carnival Girl находятся в воздухе и передают материалы с камер и инфракрасного излучения, мы будем следить за результатами. Вы не одиноки, мы прямо за вами. Если вам нужны комфортные перерывы, перекусы, отдых, а Хищники проснулись, мы здесь и готовы вмешаться. Это то, что я хотел сказать, снова и снова".

Звук был отключен. Марти обмяк. Его руки были убраны с джойстика и держались за голову.

- Они не думают, что мы способны, - сказал он, еле слышно пробормотав сквозь пальцы. - Как будто мы непрофессионалы. Черт, и это все, чего я хотел, ударить, победить...

- То, чего мы оба хотим, Марти, мы оба. - Кончики ее пальцев коснулись его затылка и скользнули по вспотевшим мышцам к напряженному узлу на плечах. Она была из Бронкса, как в баре для дальнобойщиков. "Пошли они на хер".

Там была неиспользованная тарелка, и в кружку было налито на одну порцию воды меньше.

Когда они остановились, мальчик искал целый час, но не нашел ни сухостоя, ни корней. Когда солнце зашло и наступили холода, они остались без тепла костра, и хлеб испечь было невозможно. Путешественники ели сырое тесто и сушеные финики, пили воду в тишине, были подавлены, но Рашид тихо разговаривал со своим сыном с дальнего конца круга, который они образовали, и его голос был слишком неразборчив, чтобы Калеб мог расслышать. Прохлада окутала его тело, и ему показалось, что он услышал крик человека, которого унесли зыбучие пески. Крик звенел в его ушах, звал на помощь.

Тишину нарушил Калеб. - Это была игра, каждый ход был спланирован. Была сыграна игра, и Томми был убит. Почему это должна была быть игра?"

Он услышал хихиканье Фахда. - Ты хочешь, чтобы тебе рассказали? Это важно?

"Важно знать, почему один из членов нашей семьи был убит во время представления".

Ветер пел вокруг них, и слова Хосни были бессильны против него. "Он ударил проводника. Это приговорило его. После того, как он напал на бедуинов, Томми был мертв ... Я договорился о смерти. Какой бы ни была ценность Томми для нас, для Фахда, вас и меня, он был мертв. Если бы мы попытались защитить Томми, гид со своим сыном бросили бы нас. Долг Фахда и меня, и особенно вас, достичь цели нашего путешествия. .. вас в особенности, из-за вашей ценности. Вы понимаете?"

- Я не понимаю, почему это было игрой, развлечением.

Снова Фахд усмехнулся, и снова Хосни ответил. - Он был твоим другом, ты разговаривал с ним, ты слышал о жизни палача и отождествлял себя с ним ... И ты остался с женщиной, которая видела нас и которая подвергла нас опасности, и ты помог ей. Это было не развлечение, у этого была цель. Мы наблюдали. Ты бы пошел спасать его? Ты бы побежал к нему по песку? Не могла бы ты лечь на живот, где песок размягчился, и протянуть руку к его руке?

Мы очень внимательно наблюдали за вами. Вы не смотрели на него. Вы повернулись к нему спиной. Он звал вас. Он столкнулся лицом к лицу со смертью и призвал единственного среди нас, кто, как он думал, мог ему помочь. Томми решил, что ты недостаточно силен для того, что от тебя требуется. Он позвал тебя. Ты повернулся к нему спиной и ускакал - ты показал нам свою силу.

- Если бы я помог ему, если бы я вытащил Томми из зыбучих песков, если бы я вернул его обратно, что бы тогда произошло? - хрипло прошептал Калеб.

Голос Хосни звучал резко. - Проводник застрелил бы вас обоих, но тебя первым. Мы бы получили ответ. Поскольку от тебя не было бы никакой пользы, проводник застрелил бы тебя. Мы договорились.

Калеб долго сидел в темноте. Он видел узоры звезд и лунных гор и чувствовал свежесть ветра на своем теле. Он вздрогнул и сел, сгорбившись, обхватив себя руками

... Рашид рассказал своему сыну историю о воине из истории бедуинов, и мальчик, прислонившись к его колену, внимательно слушал.

Он подумал о человеке, чьи крики он проигнорировал, и о смерти этого человека в тонущем песке. Голоса кружились вокруг него, ветер трепал его одежду, а язвы под ягодицами зудели от боли. Он подумал о своем обещании, о том, что не совершил ошибки, помогая этой женщине, и о предстоящем ему испытании.

Хосни наклонился и ткнул Калеба пальцем в грудь.

"Завтра новый день. В этот день мы начинаем вспоминать твое прошлое, заставлять жить старую жизнь".

Калеб сказал: "Я убил старую жизнь, забыл ее".

Старое тело затряслось. Голос Хосни был острым, как нож.

"Подыши на это, верни себе".

OceanofPDF.com

Глава одиннадцатая

Калеб не мог избавиться от этого сна. Его тянуло к пропасти. "Вспомни прошлое ... верни его". Голос звучал у него за спиной, перед ним была пропасть. Каждый раз, когда он смотрел в пропасть, он колебался. Каждый раз, когда он колебался, голос позади него становился более требовательным. В последний раз, когда он приближался к пропасти, его шаг ускорился. Он бежал, отталкивался, дрыгая ногами.

Он повис в воздухе. Казалось, его охватил холод. Он не доберется до противоположной стороны пропасти. Казалось, она расширяется. Лунный свет колебался на дальнем краю. Он услышал свой собственный крик о помощи. Его руки были раскинуты, пальцы растопырены. Он падал. Пропасть расширялась. Он схватил.

Сон воспроизвел перед ним каждый момент его прыжка, затем каждый момент падения.

Пальцы ухватились за край. Кончики и ногти его пальцев цеплялись за траву и рыхлую землю, за камни и корни деревьев. Его босые ноги не имели опоры. Трава вырвалась у него из рук, земля осыпалась. Он соскользнул назад. Как бы сильно он ни боролся за опору, вес его тела увлекал его все дальше в пропасть. Отколовшиеся камни пролетели мимо его лица, ушибли его и ударились о ноги, затем упали. Его удержал единственный корень. Он услышал, как камни отскакивают от края пропасти. Он ухватился за корень и стал ждать звука последнего удара камней о дно пропасти -

ничего, только слабый шум падающих камней. У пропасти не было дна. Он не знал, сломается ли сухой корень в его кулаках. Если она сломается, он упадет. Он подтянулся. Корень удержал его.

Он перегнулся через край одной рукой, и корень послужил опорой для его колена, а пальцы вцепились в землю и траву. Он подполз к краю. Он никогда не вернется назад. Он лежал на траве, и дыхание со всхлипом вырывалось у него из горла. Он оглянулся назад, через пропасть, и не увидел Хосни, только туман. Казалось, ветер треплет его одежду. Он увидел террасы домов. Он прошел через дверь, холл, кухню и выглянул во двор. За низкой стеной была тропинка к каналу. Он знал, что никогда не вернется назад, через пропасть. Он заплакал.

Калеб проснулся. Он не знал, где он, не знал, кто он.

Мальчик стоял над ним, темный силуэт на фоне звезд.

- Ты закричала.

- Это сделал я?

- Ты разбудил верблюдов, и это разбудило меня. Потом я услышал твой крик.

- Прости. Это был сон.

-Что это был за сон?

- Ничего... что-то о прошлом.

- Тебе было так плохо, что ты закричала?

- Это был всего лишь сон. Это было ненастоящим... Сколько времени до рассвета?

- Достаточно времени, чтобы снова поспать.

"Командир в отъезде".

- Надеюсь, ты снова заснешь и тебе ничего не приснится.

- Ты мне нравишься, Гаффур.

- Я никогда не вижу снов, - сказал мальчик и растворился в темноте.

Калеб лежал на боку, и, словно теперь он был уязвим, его колени были подтянуты к груди. Образы, вызванные из прошлого и восстановленные, проносились в его сознании, но глаза его были открыты. Он был слишком напуган, чтобы заснуть. Если он заснет, его снова может толкнуть к пропасти, возможно, придется перепрыгивать ее снова, возможно, он снова почувствует, как трава, земля и камни ломаются, когда он цепляется за них, как пустота под ногами. Он пересек пропасть, пути назад не было, память о нем жила.

Калеб лежал на песке и ждал первых лучей солнца на востоке.

Мутно-бледный рассвет наступил, когда Бет наконец вернулась в свое бунгало, смертельно уставшая, голодная и мучимая жаждой. Хотя фары выхватили машину, она не обратила на нее внимания, пока ей не пришлось свернуть, чтобы ее не заметить. Машина была припаркована на неубранной дороге за воротами, которые вели к гаражу рядом с виллой. Она знала этот "Мерседес", лучший в своем классе, и выругалась. Она не торопилась. У приоткрытой входной двери выгрузила "Лендровер". Во внутреннем дворике она бросила холодильник, пустые канистры с водой, спальный мешок, блокнот и пакет с образцами. Она чувствовала себя разбитой. К ее лицу прилипал песок, впитавшийся в пот, на руках и блузке виднелись масляные разводы, а под ногтями запеклась грязь.

Ей хотелось полежать в ванне, наесться из холодильника, а потом уснуть. Чего она не хотела, так это посетителя. Усталость охватила ее, когда она шире толкнула дверь. На мгновение она прислонилась к косяку, затем вошла внутрь и повернулась к нему лицом.

Заместитель губернатора сидела на диване в своей гостиной.

Как долго он там пробыл? Ответ лежал в пепельнице на подлокотнике дивана, наполненной раздавленными фильтрами . .. Боже.

- Привет, - сказала она, притворяясь естественной, но безуспешно. - Какой сюрприз.

Ответ был горьким, выпад, который не скрыли вежливость и мягкость голоса. - Где ты был? Я пришел вчера утром, вчера вечером. Утром горничная сказала мне, что вы упаковали еду и воду, как будто для поездки в пустыню, а вечером бунгало все еще было пусто. Через два часа, если бы вы не вернулись, я собирался вызвать следопытов, вас бы начали искать ... Я волновался. Ты не оставил записки, никаких указаний на то, куда ты отправился. Пока тебя не было, в Песках разыгралась буря. Ты можешь легко понять мое беспокойство.

"Я была в исследовательской поездке, это заняло больше времени", - сказала она, понимая, что объяснение было неадекватным и пустым.

- Была буря, и ты был один. Я разочарован, мисс Бетани, что вы отказались принять предложение, которое я вам всегда делал, предоставить вам сопровождение с надежными транспортными средствами для поездки в Пески - исключительно разочарован. Такому человеку, как вы, выдающемуся ученому ... находящемуся под моим покровительством и поддержкой, нет необходимости путешествовать в одиночку со всеми сопутствующими рисками.

Он действительно был, и Бет это понимала, ее покровителем и сторонником.

Без этого покровительства и поддержки ее виза ничего не стоила. Она вылетит из Эр-Рияда ближайшим ночным рейсом.

- Мне жаль, искренне жаль, - сказала она. - Я просто не думала, что кто-то, будучи эгоисткой, будет беспокоиться.

Она все еще чувствовала его прикосновение. Она думала о нем, безымянном, всю ночь, пока спотыкалась, мчалась и петляла, всегда выискивая впереди твердые соляные отмели, лучи фонарей стрелами прочерчивали песок и направляли ее. Он был с ней. Он бросил ее. Он пробудил чувства в ее бесстрастной, лишенной любви жизни.

И все же он не принадлежал ей. У нее было все, что она хотела, кроме него. Он ушел от нее, ушел в Пески, ушел за пределы досягаемости. Заместитель губернатора, принц Королевства, владел ею. Она была его движимым имуществом.

Я искренне извиняюсь. Это был эгоизм. Что еще я могу сказать? Я думал только о себе. Я очень уважаю и благодарен вам за то, что вы беспокоились за меня".

Что ж, если не считать того, что она опустилась на колени, сорвала блузку и обнажила спину для чертовски хорошей порки, больше она ничего не могла сделать. В монастыре, когда у нее возникали мелкие неприятности, она узнала, что раскаивающийся подход смягчает гнев, сокращает наказание. Бет опустила голову.

- Ты лучше любого иностранца понимаешь опасности Песков. Ты знаешь их не хуже бедуинов. Ты знаешь их так же, как знаю их я.

- Я верю.

"Это базовая процедура: если вы отправляетесь в Пески хотя бы на полдня, вы оставляете карту своего маршрута".

- Так и есть.

- Я боялся за тебя.

Пепельница подсказала ей, что он провел на ее диване всю ночь.

Его халат был мятым от долгого сидения в тишине ее бунгало ... Она задавалась вопросом, где этот человек без имени - где маленький караван верблюдов. Неужели он уже переехал, потому что наступил рассвет, вместе с мужчинами, которые хотели убить ее и его? Он ей ничем не принадлежал. Он не был ни бедуином, ни арабом, она не знала, откуда он родом, ни каков был его пункт назначения, ни цель его путешествия. Он ушел тайно - другие, чтобы сохранить тайну, убили бы ее. Ее жизнь была спасена его доверием к ней ... Она улыбалась, мечтала.

- Вы легкомысленно относитесь, мисс Бетани, к моему беспокойству и к вашей опасности?

- Нет, нет ... Я могу только извиниться.

Шелковый голос стал жестче. - Шторм, мисс Бетани? Здешний аэродром был закрыт. Я не смог вернуться из Эр-Рияда из-за шторма. Здесь ничего не двигалось. Из-за шторма я беспокоился о твоем благополучии.

Ложь далась легко: "Я пропустил это, без проблем". Я предвидел, что это произойдет, присев на корточки в укрытии. Вокруг колес был какой-то налет, но я их откопал.

Когда она лгала в последний раз? Бет не могла вспомнить. Лгать было не в ее характере. Все, чему она научилась в монастыре и дома, говорило ей о том, что неправда преследует лжеца.

Вопрос сам собой вырвался у него. - Вы видели кого-нибудь, мисс Бетани, в Песках?

Она выпалила: "Нет... Кто?"

- Какие-нибудь путешественники, торговцы?

- Почему ты спрашиваешь?

- Я спрашиваю просто потому, что, если бы нам пришлось искать вас, мисс Бетани, интересно, встретили бы мы путешественников или торговцев, которые видели вас и указали бы нам, где вы находитесь.

- Нет. - Это была вторая ложь. - Я никого не видел.

"Сейчас трудные времена ... Ходят слухи ... Говорят, что в Песках путешествуют люди, которые являются незаконными и опасными ... Только слухи, у меня нет доказательств этого".

Ложь сорвалась с ее языка. - Я же сказала тебе, там никого не было.

- Обещай мне, что ты больше не пойдешь одна в Пески.

- Я никого не видел ... Но я хочу рассказать вам, что я видел.

Она рассказала заместителю губернатора о месте выброса, куда упали обломки железной руды, и выбежала на улицу. Она положила пакет с образцами на пластиковый столик во внутреннем дворике, и камешки и осколки стекла зазвенели и покатились по поверхности стола. Его руки были сложены чашечкой, и она положила в них самые крупные кусочки. Его пальцы погладили их. Она сказала ему, что когда она напишет свою статью, когда она будет отправлена вместе с картами, фотографиями и образцами в американское общество, занимающееся сопоставлением метеоритных находок, она даст месторождению его имя. Она видела удовольствие на его лице и радость, с которой его пальцы нерешительно касались кусочков. Он испугался за нее

- не он владел ею, а она владела им. Был один мужчина, которым она не владела.

Пока он с любовью перебирал кусочки, Бет услышала мягкое гудение в воздухе и посмотрела вниз со своего патио на яркое низкое солнце. Она увидела, как маленький самолет оторвался от взлетно-посадочной полосы. В нем не было той грации, которую она видела раньше, но, казалось, он рыскал и неуклюже боролся за высоту. Там были трубки цвета хаки, по одной под каждым крылом ...

Самолет набирал высоту. Она увидела, что ее покровитель поднял голову, наблюдая за медленным, мучительным набором высоты самолетом, затем его взгляд вернулся к камням, сияющим от восхищения ими.

Она солгала, она уклонилась от обещания. Она позволила заместителю губернатора оставить две вещи для его коллекции, а затем проводила его до ухода.

Бет наполнила ванну и разделась ... Она не осознавала, насколько сильно сказанная ею ложь изменила ее.

Высоко в диспетчерской вышке рядом со взлетно-посадочной полосой заместителю губернатора выдали бинокль. Он поднял их и оглядел палаточный лагерь у дальнего края ограждения по периметру, и на его лбу появилась морщинка. Красота стекла и камней вылетела у него из головы.

Хозяин передал ему бокал саудовского шампанского. Сделано это было неуклюже, а крепко стянутое запястье мужчины ограничивало свободу движений. Барт улыбнулся, взял стакан. Он подумал, что хозяин предпочел бы перевязь, как если бы это была лента в виде пурпурного сердца, но Барт постановил, что подойдет туго обернутая повязка. Это было всего лишь растяжение связок. В качестве награды за то, что он пересек Эр-Рияд со скоростью, соответствующей чрезвычайной ситуации, его пригласили на общеамериканский пикник. В парке дипломатического квартала было запрещено готовить барбекю, но жена хозяина приготовила бифбургеры на кухне своей виллы, тщательно завернула их в фольгу, и они были еще теплыми. Вокруг него шумели разговоры, и Барт подумал, что от него ожидают, что он будет выглядеть и чувствовать себя польщенным присутствием.

"Я не знаю, куда катится эта страна, разве что вниз. Я не вижу здесь будущего. Как только они вбили себе в тупые головы, что смогут обойтись без нас, без американцев, когда они вбили себе в головы это заблуждение, они ни к чему не шли, кроме как катиться ко дну.

"Что действительно отстойно, так это отсутствие благодарности. Я провел здесь целых десять лет, на одиннадцать приходится День Благодарения, и я никогда не слышал, чтобы саудовец говорил, что он благодарен за то, что мы сделали в их стране.

Хорошо, у них есть нефть. Хорошо, нам нужна нефть. На каждом этапе мы показывали им, как эксплуатировать и продавать этот актив. До прошлого года мы размещали здесь лучших молодых мужчин и женщин из наших вооруженных сил, позволяя им жить там, в пустыне, для защиты режима. Я спрашиваю вас, вы когда-нибудь слышали слова благодарности? По - арабски означает

"спасибо", я использую его с утра до вечера, - это шукран, и я не часто слышу, чтобы мне это говорили. Ты знаешь, в девяносто первом мы вели войну, чтобы это место не превратилось в окраинную станцию Багдада, и мы не получили никакой благодарности.

Барт редко встречался с американцами. Они жили в своих собственных поселениях. Они пользовались собственной Торговой палатой, у них была своя отгороженная секция трибуны на скачках. Замкнутость была названием их игры. Эти люди, как признал Барт, не были дураками.

Напыщенный, да. Высокомерный, да. Глупый, нет.

Они живут в отрицании. Их головы спрятаны в песок. Они источник "Аль-Каиды", они финансировали эту банду фанатиков, фанатиков, психопатов. Я читал отчет аналитического центра из дома. Цитата:

"В течение многих лет частные лица и благотворительные организации, базирующиеся в Саудовской Аравии, были самым важным источником финансирования "Аль-Каиды", и в течение многих лет саудовские официальные лица закрывали глаза на проблему". Без кавычек.

Ты подождешь, пока дело "Девять-одиннадцать" наберет обороты. Вы помните, как тот докладчик из Пентагона назвал это добродетельное и следующее Богу Королевство: он назвал его "ядром зла". Что я говорю - кому нужна Саудовская Аравия? У нас есть Ирак, нам не нужны эти люди. Мы - сила, они - ничто. Они засеяли поле, пусть собирают урожай".

Его мысли блуждали. Осуждения и критические замечания витали над льняной скатертью. Рты были набиты едой, самой лучшей, которую можно было купить в супермаркетах торговых центров Эр-Рияда.

Он думал, что они обсуждали это каждый раз, когда встречались, но все еще сохранял пыл к этому. Если место было таким дерьмовым, зачем оставаться? Барт считал, что они остались, потому что там были хорошие деньги и потому что они, все до единого, были слишком горды, чтобы думать, что толпа "Аль-Каиды" - фанатики, фанатикоподобные психопаты - может заставить их сбежать в аэропорт. Почему он остался? Барт чуть не подавился концом бургера. Возможно, ему потребовалось больше мужества, чтобы убежать. Барт мог порвать авиабилет, не успеть на рейс до Тель-Авива, мог отказаться садиться в ожидающую машину, мог не зарегистрироваться в отеле "Дан" и не поселиться в номере с видом на пляж. Чтобы противостоять ветру, требовалось больше усилий, чем плыть вместе с ним. Первым пришел англичанин, поблагодаривший его от имени медицинской благотворительной организации, название и биография которой, как предположил Барт, сложились за последнюю неделю. У англичанина была экзема на запястьях и признаки чрезмерно высокого кровяного давления - Барт хорошо разбирался в симптомах -

и гнусавый голос. - Насколько я слышал, ты искал способ вернуться к респектабельности, старина. Я могу направить вас по этому маршруту, но обещаю, что путешествие по нему может быть неровным ... В моей работе я торгую.

Я оказываю другу услугу и знаю, что получу услугу в ответ. Давай назовем тебя одолжением. Ты - услуга, которую я оказываю другу." Тогда Барт мог бы уйти, но для этого потребовалось бы больше мужества, чем у него было. Через час после того, как англичанин оставил его, когда он наблюдал за пловцами на пляже, раздался стук в дверь. Он встретил Ариэль. Ариэль была жизнерадостной, энергичной, обладала счастливым энтузиазмом, благодаря которому исчезали проблемы. Только человек получше Барта мог отказать Ариэль. После бургеров, залитых фальшивым шампанским, жены нарезали порции яблочного пирога, украсили их мягкими шариками ванильного мороженого из холодильной коробки, и злоба вокруг него набрала силу.

"Чего я не выношу, так это коррупции - здесь нет ничего прозрачного - сливщиков, откупщиков, посредников".

-Я могу с этим жить. Камень в моем ботинке - это расточительство, экстравагантность - вы знаете, чего это стоило, когда старый король в последний раз ездил на летние каникулы в Испанию? Три миллиона долларов в день, поверьте мне.

- Если они не научатся смирению, причем быстро, однажды они проснутся и обнаружат, что нас больше нет. Потом ты услышишь крики.

Жена хозяина улыбнулась ему, как будто это было вне церкви и все чувствовали себя хорошо. - Вы мало что сказали, доктор Бартоломью.

Он мог бы многое сказать, но Барт выбрал легкий путь: "Я слишком наслаждался собой. Чудесная еда, фантастическое гостеприимство - лучше и быть не могло".

*

Деревня Аль-Мазан, недалеко от Дженина, оккупировала Западный берег.

Он увидел, как капает кровь, и почувствовал вину.

Лучший дом в деревне, расположенный на центральной площади, был более старым зданием. Он был построен до Второй мировой войны, возможно, купцом, и олицетворял давно ушедшее в прошлое процветание палестинской общины. До того, как Барт приехал работать в деревню, здание стало мишенью для израильских танковых снарядов во время бронетанкового вторжения. Теперь, что удивительно, семья, которая давным-давно покинула Западный берег и заработала деньги в Соединенных Штатах Америки, направила средства на реставрацию здания и передала его деревне в качестве центра местной администрации, образования для взрослых и места общественных собраний.

Первым этапом расходования пожертвованных денег было возведение строительных лесов, чтобы здание можно было обезопасить от пробоин от снарядов. За те недели, что Барт был в деревне, он наблюдал за возведением лесов, но видел, что там было проделано очень мало работы, и он думал, что благотворители получили чертовски малую отдачу от своих вложений. Тело свисало с лесов.

Он был врачом, который был знаком с юго-западом Англии, районом Торбей графства Девон, городом Торки. Туда, откуда он приехал, его могли вызвать чаи со сливками, холмистые поля, на которых пасся скот, семьи, отдыхающие на пляжах, дома престарелых для мужчин и женщин на закате жизни ... Тело жертвы линчевания было подвешено к ржавым опорам строительных лесов. К горлу подступила рвота. Он понял, осознал, как низко пал.

Ноги больше не брыкались, но веревка между шестами и шеей перекручивалась под легким ветром и проливным дождем; тело ритмично вращалось по спирали. Дворники смахивали капли дождя с ветрового стекла. Барту была хорошо видна жертва и толпа внизу.

Он не смог бы сказать, были ли ножевые порезы, из которых вытекла капающая кровь, нанесены до того, как жертва была повешена, или когда он был повешен, но еще жив, или после того, как жизнь была прервана. Дождь сильно хлестал по телу, футболка мужчины промокла на груди и спине, и от потока воды кровь текла легко. В тусклом свете он увидел блеск ножей и мясницкий тесак, поднятый над головами скандирующей толпы. Барт въезжал на площадь, увидел толпящуюся толпу и затормозил. Только остановившись, он увидел объект ярости толпы - тело под веревкой и капли крови.

Дети стояли у его окна. Они стучали в него. Их лица светились возбуждением. На одном была футболка немецкой команды. Это была не игра, за которой дети наблюдали как зрители, не гол, который привел их в восторг: это было убийство путем линчевания. Их голоса что-то бормотали на ломаном английском, их лица были искажены струями дождя, стекавшими по водительскому стеклу.

Ему не нужно было ничего объяснять.

"Он был информатором ... Он был предателем, которому заплатили израильтяне ... Он получил награду за то, что взял их деньги ... Из-за его информации погиб герой вооруженной борьбы".

Сэмюэлю Бартоломью было необходимо сыграть свою роль, подавить рвоту. Он взял свою медицинскую сумку, запер машину и пошел вперед.

Он был Крысоловом - дети бегали за ним вприпрыжку. Джозеф в хижине на контрольно-пропускном пункте сказал ему: "Мы очень заботимся о тебе. Ты для нас драгоценность, такая драгоценная. Не бойся. ... Чтобы спасти его, был принесен в жертву информатор меньшей важности. Было бы передано слово, был бы открыт канал дезинформации. Он убил активиста, которого мог оправдать. Барт видел фотографии последствий нападений террористов-смертников. Он мог сказать себе, что смерть активиста от его руки была приемлемой - не смерть информатора, который мог бы быть защищен. Толпа поредела, ножи и мясницкий тесак были опущены, голоса приглушены. Он придерживался средней линии: он не осуждал и не потворствовал.

- Я думаю, было бы лучше, если бы его сняли, - сказал Барт с легким заиканием в голосе. Не могли бы вы, пожалуйста, прирезать его?"

Мужчина с закрытым маской лицом проворно взобрался на строительные леса, отстегнул веревку, и промокшее тело упало. Она упала на тротуар рядом с ногами Барта. Он почувствовал слабость. Он подумал, не подогнутся ли у него колени ... Он увидел женщину, которая вся в черном съежилась у входа в здание. Толпа поредела, и дети. Женщина наблюдала за Бартом, ее взгляд перебегал с тела на него.

Каркающим старческим голосом в переводе юноши женщина сказала Барту: "В 7 утра его мать". Я пришла. Его жена не пришла, его дети не пришли. Его жена сказала, что он опозорил ее семью. Его дети сказали, что он, их отец, предал их. Когда его забрали, жена ударила его, а дети плюнули в него. Пришел только я. Кто его похоронит?"

Барт наклонился, ощупал шею и запястье убитого и не обнаружил пульса.

- Что мне делать? Мне похоронить его одному? ... То, что он сделал, было ради своей семьи.

Он взял деньги у израильтян, но это было для того, чтобы прокормить свою семью, у которой не было еды. Израильтяне убили его, и я проклинаю их ... Они не похоронят его.

Кто это сделает?

- Ты ничего не сказал. - голос Хосни звучал умоляюще.

"Ты похож на человека, которого пытают", - сказал Фахд.

Египтянин отступил, а саудовец вышел вперед.

Они ехали по обе стороны от Калеба. Была середина дня, солнце стояло высоко, а он не приветствовал их.

- Ты обрел свою память?

- Вы вдохнули в него жизнь, как советовал Хосни?

Он смотрел вперед, смотрел на спину проводника, пока тот переваливался в такт движениям своего верблюда. С каждым днем они продвигались все медленнее, и с каждым часом оставалось все меньше пройденного пути. Он чувствовал, что они либо близки к своей цели, либо марш провалится. Он не спросил проводника, сколько им еще ехать, но в то утро и на полуденном перерыве в кружке было меньше воды. Щелчок уже давно не слышался в походке верблюдов. Они шли тяжело, и ящики пришлось снять с них, прежде чем они попытались бы подняться по склону, с которым неделю назад они справились бы без необходимости разгрузки. Если они потерпят неудачу, то погибнут в песках. Первыми умрут верблюды, затем Хосни и Фахд, затем Халев. После его смерти настанет очередь Гаффура, мальчика, и последним умрет отец мальчика, проводник. Калеб не боялся смерти в пустыне. Страх был связан с тем, что его вспомнили, восстановили память.

"Если у тебя нет памяти, ты ничего не стоишь".

Память подсказала ему террасы домов из красного кирпича и парадную дверь, выкрашенную черной краской, с перекошенным номером, потому что из основания второй пластиковой цифры выпал шуруп. Он прошел через узкий холл, где обои облупились, а рисунок ковра на лестнице стерся от времени. Он прошел через кухню, где воняло застарелым жиром для жарки, и через двор, заваленный мусором. В глубине двора, у низкой стены, лежала на боку брошенная стиральная машина. Они вернулись, образы, которые выдали бы его следователям. Он чувствовал себя ослабленным.

"У тебя должно быть прошлое, и ты должен жить с ним. Ты не араб.

У нас армия арабов ... "

Калеб сказал: "Там, откуда я родом, никто ... никто, кого я знал..."

продержался бы в этом месте день. Никто бы не продержался, не больше дня. Я могу выжить, потому что я забыл. Прошлое для меня ничего не значит.

Скажут ли они ему, чего от него хотят? Он не мог спросить.

Фахд отступил назад, а Хосни пнул своего верблюда по бокам и пошел вперед. Он понял , что Хосни никогда не смотрел ему в лицо , и задался вопросом , насколько сильно повлияла слепота на пожилого египтянина . . .

Затем песок поглотил его мысли, и боль от волдырей поглотила его.

Караван двинулся дальше.

- Это "Оскар Гольф" ... Ваш последний поворот на правый борт из-за смены направления ветра на северо-северо-западный означал, что мы пропустили. У нас не было изображения основания этой дюны. Мы потеряли из виду территорию, которая, по нашим оценкам, составляет ноль целых девять десятых мили на ноль целых три десятых мили.

Не могли бы вы вернуться, пожалуйста? Не могли бы вы повторить на том поле, пожалуйста? Оскар Гольф, аут.

Это был третий раз за те пять часов, что первая леди просыпалась, когда голос, всегда такой рассудительный, просачивался в их наушники.

Ответила Лиззи-Джо, которая не доверила бы это Марти. "Вас понял, мы совершим этот маневр".

- Это "Оскар Гольф". Премного благодарен. Похоже, условия полета непростые. "Оскар Гольф" вылетает."

Марти сидел за джойстиком, и Лиззи-Джо назвала ему координаты нового маршрута, по которому Первая леди должна была совершить повторный заход по песчаной полосе длиной ноль целых девять десятых мили и шириной ноль целых три десятых мили. Она чувствовала, что Марти горит. За всем, что они делали и говорили, теперь наблюдали и слушали. У нее и Марти было ощущение, что им больше не доверяют, и каждый раз, когда голос сочился вежливостью, это чувство росло. Не было ничего необычного в том, что "картинки в реальном времени" транслировались в прямом эфире в Лэнгли, у нее было такое в Боснии и Афганистане, но высота бестелесного голоса, казалось, заставляла сомневаться в их мастерстве. Марти воспринял это тяжелее, чем она. После второго звонка он убрал правую руку с джойстика и нацарапал в блокноте: "Такое ощущение, что в постели трое", - Она скорчила невеселую гримасу, наклонилась и написала:

- Хуже - как у его матери на моей кухне." Все подслушивалось, каждое движение отслеживалось, за ними шпионили ... Но Лиззи-Джо пришлось бы признать, что поворот по правому борту срезал участок пустыни. Этот район представлял собой ровный золотисто-красный песок площадью в четверть квадратной мили, и они пропустили его из-за турбулентности в верхних слоях воздуха.

Они вернулись. Камера обследовала пустой песок. У Лиззи-Джо заболели глаза, когда она посмотрела на экран. Голос Оскара Гольфа, когда он звучал в наушниках и вторгался в их мир, всегда можно было оправдать. Чтобы заставить замолчать этот чертов голос, она стремилась к совершенству. Песчаный ландшафт был бесконечным, беспредельным, и ничто не двигалось там внизу. От концентрации на изображениях в реальном времени ее череп пронзила острая боль. В этой дикой местности караван верблюдов, нагруженный шестью ящиками, сопровождали примерно шесть мужчин. Она видела только песок и пологие дюны, возвышенности и плоские пространства.

Она огляделась в поисках верблюдов, людей, следов ... Но ничего не нашла.

Лиззи-Джо включила прогноз. Она выругалась.

Голова Марти в изнеможении покачнулась. Его глаза закрылись, затем открылись. Она ударила его кулаком по пояснице. Она сказала:

- Не утихает, не так ли? По прогнозу, завтра ожидается усиление западного ветра. Если прогноз верен, завтра мы ни за что не полетим ...

Лиззи-Джо была всего на несколько лет старше Марти, но с тех пор, как они приехали в Шайбу, она все чаще чувствовала себя его тетей, а он - ее маленьким племянником. Она любила его все больше, немного больше с каждым днем, с тех пор как они разделили Наземный контроль, только они вдвоем.

Она надеялась, что скорость ветра там, в четырех милях над пустыней, усилится, и тогда малыш сможет уснуть. Она заботилась о нем, хотела, чтобы он выспался и избавился от усталости.

Он печально улыбнулся, и ее рука, которая подпоясывала его, легла на кожу его предплечья и...

Голос произнес: "Это Оскар Гольф. Мы вылетаем завтра, мы летаем каждый день. Если вы не знали, это приоритет. Мы игнорируем инструкции руководства о том, что возможно. Пока цель не найдена, мы работаем на пределе. Оскар Гольф, выходим.'

- Ты уверен? Ты хочешь сказать, парень, что ты уверен?

- Конечно, и не спорю. Это связано.

Его начальник Эдгар два дня отсутствовал в Гуантанамо, вернувшись в Пентагон на совещание по подготовке к отставке.

У Пентагона была хорошая программа подготовки сотрудников Разведывательного управления Министерства обороны со стажем службы к шоку от холодного душа, когда они просыпаются в понедельник утром и им не на что идти на работу. Джед заметил, как у его начальника задергались глаза, а пальцы задергались. С таким же успехом он мог бы катать ручную гранату чушкой наружу по столу своего начальника.

Возможно, Джеду следовало бы почувствовать оттенок сочувствия к этому человеку. Физические реакции были достаточно явными признаками того, что его начальник осознал серьезность сообщения Джеда. Эти два дня, пока супервайзеру читали лекции о пенсионных доходах, налоговых последствиях неполной занятости в гражданском секторе, психологии перехода с государственной службы на поле для гольфа, были потрачены не зря. Аудиозаписи голосов предполагаемого водителя такси и британского "участника незаконных вооруженных действий" были смонтированы вместе, и сходство гнусавости невозможно оспорить.

- Вы говорите ... - Голос надзирателя дрогнул, как будто он не мог переварить чудовищность истины, которая только что обрушилась на него.

Джед сказал: "Я говорю, что мы освободили не того человека. Я говорю, что Фаузи аль-Атех, водитель такси, был подделан. Мы освободили человека, который был достаточно умен, достаточно сообразителен, чтобы обмануть нас.

- Его отправили самолетом обратно в Афганистан, так в чем проблема? Поймайте его, верните обратно. Это легкая прогулка.

Джед подтолкнул к нему через стол записку от Баграма, от Карен Лебедь. Глаза просматривали ее, а пальцы не могли удержать бумагу ровно. Раздался долгий вздох, как будто это была личная боль.

- Боже всемогущий, разве мы это заслужили?

- Не могу сказать, но это то, что у нас есть. Предполагается, что мы освободили заключенного британского происхождения, который, скорее всего, никогда в жизни не водил афганское такси ... Я предлагаю вам взглянуть на это с другой стороны".

Надзиратель был сбит с толку. "Я бы с удовольствием, но где мне искать?"

В голове Джеда промелькнули все случаи, когда Агентство и ребята из Бюро давали ему понять, что они избранные. Каждое маленькое оскорбление, каждое оскорбление, каждая насмешка, каждая покровительственная колкость пролетали мимо него. Возможно, он и сожалел о дискомфорте своего начальника, но не о том дерьме, которое выплеснулось на Агентство и Бюро. Джед ухмыльнулся. "Я думаю, что другие ребята приняли такое решение. Я бы сказал, что у нас все чисто.

Мрачный ответ надзирателя: "Я присутствовал".

- Только поставить штамп. Не хочу показаться оскорбительным, но вы бы не были в курсе.

Надзиратель просветлел. - Это был просто список имен, положенный передо мной. Они уже составили список... Джед, ты в курсе, чем все это может закончиться?"

- Я знаю, что это будет плохой день для Бюро и Агентства.

Кулак надзирателя сжал карандаш, который он держал в руке. - В мире есть вещи поважнее, Джед, чем войны за территорию. Посмотрите на это ... Последствия освобождения человека, который приложил столько усилий, чтобы скрыть свою личность, означают для меня, что он преданный делу активист. Мы не смотрим на какого-то парня, который просто стремится попасть домой. Мы говорим о целеустремленности. Это первоклассный мужчина, мужчина, способный подвергнуть себя максимальной опасности. Могут быть последствия, Джед, очень плохие последствия.

- Но они не на нашем стадионе.

- Господи, это более масштабная картина. Плечи инспектора опустились, как будто с него свалился тяжелый груз. - И эта картина - подтвержденная угроза родине. Боец, родившийся и воспитанный в Британии, с дерьмовым маленьким сердечком, наполненным ненавистью, может отправиться туда, куда не может араб

... Без имени.

- Тогда мы идем искать имя.

Карандаш надзирателя был воткнут совсем рядом с лицом Джеда. - Я бы не хотел, чтобы это было размазано по всем стенам.

Джед бросил свою последнюю карту, туза: "Может, мне сесть в самолет?"

- Дай мне время.

- Я думал, у нас мало времени.

-Предоставь мне делать это, Джед, по-своему. У меня нет ситуации, когда мои последние дни здесь пройдут в зоне конфликта с Бюро и Агентством, это не так".

Джед откинулся на спинку стула. Стиснув зубы, он откусил,

"Не хорони это. Если ты собираешься хоронить..."

- Нет. Мне нужно двадцать четыре часа времени.

- Через двадцать четыре часа я должен быть в самолете. Не думай, что это можно скрыть, и не думай, что от меня можно избавиться. Это мое.

Он оставил папку и аудиозаписи на столе своего начальника. Он закрыл дверь и оставил своего человека разрабатывать стратегию. Он возвращался в свой офис и слышал шум лагеря вокруг себя; на него падали солнечные лучи, и он вдыхал запах моря. Он не знал, куда приведут его совпадающие голоса, если ему позволят сесть в самолет. Он чувствовал гордость, как будто наконец-то в своей профессиональной жизни достиг чего-то ценного. Он прошел мимо открытых дверей команды Агентства и мимо дверей сотрудников Бюро.

Он вошел в блок для допросов, где его ждали заключенный, конвоир и переводчик, и подумал о хаосе, который он устроил. Он сидел перед заключенным, йеменцем, но там было другое лицо. Черты йеменца исчезли, слившись с чертами более высокого мужчины с волевым носом и мощной челюстью, которые не могли скрыть раболепные заверения в невиновности, и он подумал о мастерстве человека, который обманул их всех.

Женщина была забыта, как и Томми. Опасность была забыта.

Имело значение только выживание. Его разум был затуманен, а память утрачена.

Солнце било Калебу в глаза. Сухой воздух царапал горло, а усиливающийся ветер поднимал песок с копыт верблюда Хосни, который колол ему лицо. Его глаза были зажмурены из-за крупинок. Когда он открыл глаза, моргнул, то увидел спину Хосни, низко склонившегося над седлом. Он покачивался на горбу Красавицы и думал, что только ее мужество вело ее вперед. Она двигалась свинцово-медленными шагами по мягкому песку. Чаще, чем в любой другой день, ему казалось, что он упадет, и он тосковал по вечеру и по меньшей порции воды, которую его язык проглотит во рту, и по ночному холоду, сырому тесту, горсти фиников, а потом по сну. Он слышал, как Фахд упал позади него, и крики мальчика, но он не остановился, позволил мальчику усадить Фахда на своего верблюда. На последней остановке, когда солнце стояло выше всех и палило особенно ярко, когда они снова взобрались на коленопреклоненных верблюдов, Рашид обвязал веревку вокруг талии Хосни и привязал ее к седлу.

Выживание Хисса зависело от него самого.

Гнев закипал в нем.

Калеб узнал это, понял.

Гнев накатывал резкими волнами ... Это был тот же гнев, что и в лагерях. В "Рентгене" и "Дельте" мишенью гнева были охранники. Охранники заключили его в тюрьму. .. Фахд и Хосни были его тюремщиками. У них были ключи и дубинки, и они были рядом с ним. Его разум блуждал на свободе. Он был их пленником. Он ненавидел их, как и охранников. Его горло, лишенное воды, саднило от боли, глаза болели, волдыри разъедали его. Предположительно, он был единственным, кто обладал силой, и он раскачивался, скользя.

Калеб упал, потеряв опору.

Он упал по боку Красавицы и был сброшен на песок.

Он упал лицом вперед.

Он услышал пронзительный смех позади себя.

Красавица остановилась и возвышалась над ним, и огромные карие глаза смотрели на него сверху вниз. Это был смех Фахда.

Фахд наклонился, и Калеб взял его за руку. Фахд поднял его, и Калеб поймал поводья, которые висели на шее Красавицы.

Он вскарабкался, с трудом втащил себя обратно в седло.

- Ты собираешься подвести нас? Мы не ожидаем, что мул подведет нас.

Калеб сплюнул песок. - Я что, мул?

"Мул - благородное вьючное животное".

Он провел языком по губам, позволил ему собрать песок, затем пальцем соскреб его с языка. - Так вот кто я для тебя, мул? - повторил он.

- Что еще? Весь смех исчез с лица Фахда. Оно было мрачным, замкнутым. "Мул важен для нас, потому что он несет то, что мы взваливаем ему на спину. Он идет туда, куда мы хотим, и несет то, что мы хотим, чтобы он нес. Нам необходимо использовать мула, но если бы мы думали, что он нас подведет, мы бы пристрелили его. Мы не стали бы тратить на него еду и нашли бы другого мула. Ты мул, вьючное животное. Ты понесешь то, что мы взвалим тебе на спину.

Калеб поехал дальше, к своей семье.

Инстинктивно он огляделся вокруг, не обращая внимания на песок, летящий ему в лицо. Он осмотрел дюны и верхушки песчаных валов, высматривая опасность, но ничего не увидел. Один раз, мельком, он взглянул в голубое небо, но затем низкое солнце обожгло ему глаза.

OceanofPDF.com

Глава двенадцатая

Он подумал о дожде, прохладном, целебном и сладком, брызжущем на оконные стекла.

В ту последнюю ночь он спал без сновидений, проснулся таким же измученным, как и тогда, когда лежал на песке. Утром они снова отправились в путь. Дважды верблюд-бык, нагруженный двумя ящиками, падал, отказывался идти вперед, и каждый раз Рашид возвращался от них, брал голову быка в руки, приближал к ней свою морду, гладил и успокаивал его мычание и что-то шептал ему. Дважды верблюд-бык откликался на доброту проводника, демонстрировал ему свою преданность и снова пускался навстречу силе ветра.

Было уже далеко за полдень, когда они остановились, но не для того, чтобы разбить лагерь. Проводник сказал, что они остановятся ненадолго, а затем продолжат путь.

Калеб прислонился к телу стоящей на коленях Красавицы и почувствовал ритмичное дыхание зверя у себя за спиной.

Если бы он пошел туда, куда привела его память, то стоял бы, раскинув руки, запрокинув голову и расстегнув рубашку, и позволил бы дождю хлестать на себя каскадами. Когда бы она промокла насквозь и одежда прилипла к нему, он бы танцевал и пел, наслаждаясь этим. Он не съежился бы, как женщина, которая катила своего ребенка в коляске по тротуару, или не съежился бы от этого, как мужчина на тротуаре, который тащил на поводке свою крошечную собачонку-крысу. Он тосковал по дождю, который остудил бы сжигающий его жар и успокоил волдыри, от которого на губах остались бы сладкие капельки.

Проводник налил воды из горлышка мешка для воды в металлическую кружку, которую держал Фахд. Фахд отнес кружку Хосни.

Возможно, Хосни не разглядел кружку отчетливо. Возможно, зрение подвело его, возможно, он был слишком сбит с толку усталостью, солнечным ударом. Хосни протянул руку, схватил кружку, промахнулся и, поймав запястье Фахда, вывернул его. Кружка опрокинулась. Из нее дождем полилась вода.

Капли воды в кружке заискрились, вырвав Калеба из его фантазий.

- Идиот. .. дурак! - завопил Фахд.

Хосни захныкал.

- Ты зря потратил воду, идиот.

Хосни зажал кружку в своих тонких когтистых пальцах и потянулся к ней. Через край выплеснулось еще немного воды. Когда Фахд отпустил кружку и Хосни откинулся назад, пролилось еще больше воды.

- Я приношу тебе воду. Что ты делаешь? Ты выплескиваешь ее на песок.

Калеб наблюдал, ничего не говоря. Кружка была наполнена на треть, когда Фахд предложил ее протянутым рукам Хосни. Теперь влага останется только на дне кружки.

"Ты больше ничего не получишь. Ты тратишь воду впустую, ты останешься без нее", - в ярости заорал Фахд, и его тело задрожало. - Нам не следовало брать тебя с собой.

Он увидел, как Хосни наклонил кружку так, чтобы последние капли попали ему в рот, а затем провел языком по стенкам и основанию.

Влажные глаза Хосни, казалось, умоляли Фахда, когда он забрал кружку из его пальцев.

- Для тебя больше нет воды. Я не собираюсь делиться с тобой своей водой.

Фахд забрал кружку. Калеб увидел, как Хосни, склонив голову, счищает слой песка с того места, куда упала вода, чтобы извлечь потемневший песок. Он взял его в ладони, отправил в рот и поперхнулся. Гид налил Фахду порцию, и Фахд выпил ее до последней капли.

"Ты запомнишь это в следующий раз, ты не выбрасываешь воду",

- Крикнул Фахд.

Без воды они умирали. Верблюды могли обходиться без воды максимум восемнадцать дней, сказал мальчик, а потом они умрут

- Калеб давно потерял счет тому, сколько дней они провели в Песках. Мужчины не могли прожить восемнадцать часов без воды. Все сумки на "Красавице" были пусты. Калеб не был уверен, сколько наполненных мешков осталось на верблюде проводника; он надеялся, что один или два. ... Вода снова налилась в кружку, и Фахд принес ее ему. Калеб взял кружку.

Он посмотрел вниз, на воду. Она была мертвого зеленого цвета. Он почувствовал сухость в горле, шероховатость во рту.

Он вспомнил дождь и то, как он успокаивал. Он осторожно держал кружку, когда встал и подошел к Хосни.

Он засунул палец в рот Хосни, провел им по языку и углублениям горла мужчины, достал песок и размазал его по его одежде. Затем Калеб поднес кружку к губам Хосни и опрокинул ее.

Когда кружка опустела, он отнес ее обратно Рашиду.

- У нас с собой два дурака, - прорычал Фахд Калебу, его лицо исказилось от гнева.

Жар, сжигавший их, и песок, и небо, которое было чистым, голубым и безжалостным, просторы пустыни уничтожили их. Калеб знал это.

Они вскочили в седла и ускакали прочь, и поднятый ветром песок скрыл все следы их прохождения.

Еще один обеденный перерыв, еще одна лекция. Разгадывание кроссворда на последней странице газеты Майкла Лавджоя еще не было начато. Сложенная страница лежала у него на коленях, карандаш был в руке, но он прочел только первый вопрос, один поперек: Женщине, которая стремится выглядеть как мужчина, не хватает ... (Граффито, Нью-Йорк) восьми букв. Лавджой занял свое обычное место в конце зала. Он спустился пораньше, закончив утреннее совещание, и оставил газету на любимом стуле. Так оно и было. Они сидели на ступеньках у прохода и стояли в дверях.

Говоривший имел вид старомодного учителя начальной школы. Он был самым кротким на вид мужчиной, какого только можно было себе представить: жидкие седые волосы, которые не были причесаны, клетчатая рубашка с поднятым воротником, тканый галстук, который не был туго затянут, кожаная куртка на локтях, брюки, которые не были отглажены, и поношенные ботинки. Человек, заполнивший лекционный зал в Темз-Хаус, на северной набережной реки, пришел с хорошей репутацией. Офицеры из всех подразделений Службы безопасности прервали обед, чтобы послушать ученого, который, как говорили, был лучше осведомлен в своей специальности, чем любой другой мужчина или женщина в Соединенном Королевстве. Тема была "Грязные бомбы".

"Я не считаю, что существует большой риск, связанный ни с микробиологическими, ни с химическими источниками. Взрыв, разбрасывающий споры сибирской язвы или оспы, или распространяющий нервно-паралитический газ в форме аэрозоля, будет иметь незначительный эффект даже в ограниченном пространстве системы метрополитена.

Данные из Соединенных Штатов Америки о сибирской язве и из Японии о нервно-паралитическом газе, таком как зарин, говорят мне, что результат больше отражается в заголовках газет, чем в реальном нанесенном ущербе. Нет, меня беспокоит настоящая "грязная бомба", радиоактивная бомба. Давайте сначала рассмотрим наличие необходимых материалов для этой бомбы... "

Раздался сдавленный кашель помощника директора филиала "С", в остальном наступила нервная тишина. Лавджой читал оценки, но легкость и мягкость оратора, а также негромкость его голоса придавали его посланию уникальный леденящий характер. Он был известен многим своим молодым коллегам - когда они были вежливы с ним - как

"ветеран". Ветеран контрразведывательной работы времен холодной войны и марксистов в профсоюзах, а также ветеран двадцатилетней ирландской партизанской войны, он также знал более раннюю историю Службы безопасности. Он уже подумал, что это самая мрачная лекция о кошмарном будущем, которую он слышал с тех пор, как поступил на военную службу. На самом деле, и его мысли блуждали, единственным сравнимым моментом был бы момент, когда Службе сообщили шестьдесят четыре года назад о неизбежности немецкого вторжения.

Начнем с чемодана. Любой чемодан такого размера, который мужчина или женщина использует для недельного проживания в отеле. Постойте в аэропорту Хитроу, у выхода на посадку в любом из терминалов, и вы увидите, как пассажиры наводняют зал чемоданами такого размера. Провода и устройства синхронизации доступны в любых магазинах скобяных изделий и электроники. Террористу понадобится десять фунтов Семтекса, или военной взрывчатки, или того, что используется в карьерах, и ему понадобятся детонаторы - все, что пока есть в наличии. К сожалению, и я призываю вас поверить мне, необходимый радиоактивный материал можно найти без труда. Для этого подошел бы хлорид цезия. Его огромные количества разбросаны по сельской местности и хозяйственным постройкам бывшего Советского Союза. Он использовался для измельчения семян в виде порошка под высоким давлением, что делало их более продуктивными после посева. Нам не нужно обращаться в сельскохозяйственную промышленность Беларуси или Украины. Радиоактивные материалы управляют рентгеновскими лучами. В медицинских инструментах для лечения рака шейки матки используется цезий. Радиоизотоп цезий-137, срок службы которого при разливе составляет тридцать лет, широко используется в лучевой терапии. Мы переполнены им, но я собираюсь остаться с хлоридом цезия, тем, что вы могли бы держать в одной руке, не более - его покупают в смертельных количествах практически за бесценок. Хлористый цезий упакован вокруг взрывчатки, им покрыты одежда, книги, пакеты для стирки, подарки, и только самый бдительный сотрудник службы безопасности в аэропорту, наблюдающий за регистрацией и только что закончивший обеденный перерыв, заметит что-нибудь подозрительное".

Предполагалось, что все они в зале будут последней линией обороны для налогоплательщиков, которые раскошелились на свою зарплату. Он не знал, где можно провести эту линию защиты, и повисшая в комнате тишина подсказала ему, что никто из остальных, ни новички, ни старожилы, не имел ни малейшего представления ... И он вспомнил молодого русского с прошлой недели и психолога с позапрошлой, и их сообщения. В тот вечер он собирался пойти домой к своей жене Мерси, а не останавливаться в пабе, где, как они думали, он работал в службе социального обеспечения,

и он обсудил бы это с ней, потому что она была единственным плечом, на котором он мог поплакать.

"Человек выходит с этим чемоданом, а не с обременительной ношей, на Трафальгарскую площадь в Лондоне или Таймс-сквер в Нью-Йорке, или приближается к главному перекрестку в центре Парижа. Он ставит чемодан и уходит, и прежде чем поднимается тревога, чемодан взрывается. Большой, очень сильный взрыв. В теленовостях того вечера мы видим горящие машины, поврежденные здания - все это очень очевидно, - и нам говорят, что три человека были убиты и тридцать ранены. Мы не видим и не слышим облако, частицы хлорида цезия. Облако поднимается в воздухе, нагретом детонацией, затем оно перемещается по ветру. Скорость невероятная - полмили за одну минуту, пять миль за тридцать минут. Частицы достигают более прохладного воздуха дальше от места взрыва и падают. Они попадают на траву, в сады, на жилые здания, в которых проживают тысячи офисных работников, и просачиваются в канализацию и через воздухозаборники вентиляционной системы метрополитена. Двадцать четыре часа спустя террористы используют веб-сайт ближневосточного происхождения, чтобы объявить, что бомба грязная, город заражен. Тогда, дамы и господа, что вы делаете?"

Поезжай и живи в пещере в центре Уэльса. Поезжай и сними ферму в Йоркширских долинах. В файлах Библиотеки не было ни имен, ни лиц, и Лавджой сомневался, что в файлах Федерального бюро расследований есть что-то ценное. Они шли ощупью в темноте. Он почувствовал в комнате сдерживаемое желание выйти наружу и посмотреть, поохотиться, и соответствующее разочарование оттого, что не было цели для поиска.

- В зависимости от близости к месту взрыва частицы могут быть опасны для жизни человека на срок до двухсот лет, то есть для большинства из нас навсегда. Риск быстро развивающегося рака невелик, но в долгосрочной перспективе этот риск возрастает. Теоретически миллионы людей, родившихся и нерожденных, сталкиваются с кошмаром смерти от ужасных опухолей.

На самом деле, большей проблемой для правительства является распространение паники.

Паника. Уродливое слово для обозначения уродливого образа. Создание паники - главная цель террориста, и я гарантирую вам, что он преуспеет в этом. Подумайте о психологическом воздействии, гораздо более серьезном, чем недавняя вспышка атипичной пневмонии, затем представьте панику в масштабах, невиданных прежде в наших западных обществах, и беспрецедентное прекращение коммерческой деятельности. Видите ли, дамы и джентльмены, мирные жители под тяжестью немецкого блица или англо-американских бомбардировок Гамбурга, Берлина или Дрездена могли видеть, чувствовать, прикасаться, слышать эти атаки

- но это облако движется невидимо, быстро, бесшумно. Паника была бы тотальной. Какой ответ может предпринять правительство?"

Драгоценная малость - это свалилось бы с ясного голубого неба. Взрыв, паника обрушились бы с этого неба, вероятно, без предупреждения. И наводка на личность такого человека, который нес чемодан, который тоже появился бы с того же самого безоблачного старого доброго ясного голубого неба, была одновременно адом и раем для офицеров контрразведки.

"Ликвидация последствий утечки одной пригоршни радиоактивного материала в бразильском городе, не разбросанного взрывчаткой и не унесенного ветром, потребовала вывоза трех с половиной тысяч кубометров земли и щебня. Мой сценарий - это бомба в центре города и невозможность зачистки зданий, туннелей, садов и парков. Это заняло бы годы, а не месяцы - и куда тогда вы сваливаете эту гималайскую кучу грязного материала? Стоимость была бы непомерно высокой. Я рискну предположить, что ответом будет массовая эвакуация, затем оставление внутренних районов города ... Вызванная паника положит начало новым Темным векам. Я могу предложить вам только одну ничтожно малую область комфорта.

Лавджой определился с ответом на один из них.

- Если бы человек, который нес чемодан в тот многолюдный центр города, никогда не открывал его, никогда не прикасался к хлориду цезия и был совершенно чист, когда он взорвался, он бы выжил. Я не могу сказать того же о производителе бомбы. Я бы предположил, что неизбежный контакт изготовителя бомбы с порошком ограничит его жизнь несколькими неделями после завершения изготовления устройства. Он умрет медленной и крайне неприятной смертью. Это единственное утешение, которое я могу вам предложить, леди и джентльмены. Благодарю вас за внимание.

Раздался облегченный смех над судьбой конструктора бомбы, но никаких аплодисментов, когда ученый отступил от кафедры. Ни один стул не сдвинулся с места. Лавджой писал: Амбиции. "Женщине, которая стремится быть похожей на мужчину, не хватает амбиций". Это дало бы ему шанс выиграть три, пять и шесть. На мгновение кроссворд стал защитой Майкла Лавджоя от ужаса послания.

Когда он добрался до своего офиса и съел сэндвич, на его столе лежала записка от директора филиала.

Майки,

Прилетающий завтра рейсом 061 авиакомпании American Airlines из Флориды Джед Дитрих (Разведывательное управление Министерства обороны). Его родственники стесняются причины его поездки в Великобританию, но просят о сотрудничестве. Вы, пожалуйста, встречайте, сопровождайте и нянчите.

Борис.

Чистое голубое небо - чертовски маловероятно. Он выглянул из окна на Темзу. Облако было низким, пепельного цвета и несло дождь.

Голос был тихим, невозмутимым и звучал в наушниках Марти. "Это Оскар Гольф. Мы понимаем, что условия неблагоприятны, но мы думаем, что у нас - у вас, извините, - все хорошо. Вы хорошо контролируете ситуацию, и нам нравится то, что вы делаете".

Он коротко ответил:

"Если сила ветра в верхних слоях атмосферы не резко ухудшится, мы считаем, что мы - еще раз извините - должны поддерживать птицу в воздухе.

Вот в чем суть. Мы полностью доверяем тебе, Марти, но если ты слишком устанешь, тебе нужно отдохнуть, тогда мы возьмем управление на себя. Мы отслеживаем все результаты, пока Лиззи-Джо спит, все на высшем уровне. Это качественный полет при такой силе ветра, и мы выходим на предельную дальность. Оскар Гольф, аут".

Лиззи-Джо занимала все пространство на полу позади него. Она принесла свой спальный мешок и использовала его как матрас. Ее голова была прижата к стене, а ноги - у двери. Джордж был дома днем и довел их обоих до безумия стуком молотка и скрежетом гаечного ключа, но ему так и не удалось завести мотор кондиционера. На ней были короткие шорты и блузка расстегнута до самого низа. Его мать, вернувшись в Калифорнию, надула бы губу и сказала, что это неприлично. Если бы он повернулся, Марти увидел темно-коричневое родимое пятно на белой коже ее нижней части живота, груди Лиззи-Джо и вдавленные соски. Вернувшись в Лэнгли, где находился Оскар Гольф, они выполняли работу Лиззи-Джо и отслеживали изображения с камер в режиме реального времени. Ему не нравилось, что она спит. Оскар Гольф и его компания не были настроены на пустыню - не так, как она. Он дал бы ей еще десять минут. Он сидел очень неподвижно в своем кресле, только его пальцы двигались с джойстиком. Ему было интересно, снится ли ей ее дочь и ее муж, который продавал страховки в Северной Каролине. Несколько раз, когда он смотрел на нее, Марти думал, что Лиззи-Джо выглядит хорошо.

Но он заглядывал туда нечасто.

Это был тяжелый полет. Если бы не приказ из Лэнгли, Carnival Girl не поднялась бы на ноги. На него оказывали давление. Отказ был невозможен. В хороших погодных условиях, без предельной скорости ветра в верхних слоях атмосферы и выше, Оскар Гольф и его люди могли бы контролировать ситуацию. При хорошей погоде, судя по показаниям приборов, " Carnival Girl" могла быть доставлена самолетом из Лэнгли, все команды передавались с расстояния в шесть тысяч миль - что бы это ни было. Но погода была отвратительная.

И поскольку погода была отвратительная, с сильным ветром, Марти совершил редкую вещь - навязал Джорджу свою волю.

Девушка с карнавала полетела бы, а не Первая леди. Взлетел бы потрепанный "Хищник", а не лучший самолет. Первая леди была слишком ценной, чтобы погибнуть, сбитая с ног этими ветрами, как стрекоза со сломанными крыльями. Он подумал, что с тех пор, как они переехали из Баграма, за неделю или десять дней он узнал о полетах в неблагоприятных погодных условиях больше, чем за все предыдущие годы пилотирования. Его руки, сжимавшие маленький джойстик, болели, но он крепко держал ее, и она ела землю и передавала снимки. Скоро наступит ночь, и они перейдут от камеры реального времени к инфракрасным изображениям ... Ни за что на свете он не позволит Оскару Гольфу захватить контроль над Carnival Girl. Она принадлежала ему, и если бы она погибла, это была бы его вина, и никакая другая.

Он полетел с ней над пустым песком.

Она проснулась. Он услышал скрип пола. Он почувствовал ее руки на своих напряженных плечах, на напряженных мышцах.

В ее голосе все еще звучала сонливость. - Как там, наверху? - спросил я.

-Дерьмово, - сказал Марти.

- Ветер все такой же сильный?

- Становится хуже, повернул на юго-юго-запад, сорок узлов.

-Что приемлемо?

-Превышение допустимого, в руководстве сказано, что мы наказаны ...

Мы на грани.

Она скользнула обратно на свое место. Она сказала Оскару Гольфу, что "на месте". Ее блузка все еще была расстегнута, как будто это не имело значения. Между ее грудей к пупку стекала струйка пота. Он мог чувствовать сквозь пальцы на джойстике силу штормового ветра, который обрушился на Carnival Girl . . . Затем Predator подпрыгнул и упал. Стрелки циферблата дергались прерывистыми движениями.

Замигали огни. Раздался предупреждающий вой. Она нырнула. Лиззи-Джо молчала. Марти пришлось ее отпустить. Казалось, она стремительно падает, и изображение с камеры в реальном времени показало, как песок пустыни взлетает прямо на них. Это было то, ради чего они тренировались на тренажере в Неллисе, воздушная яма - низкая плотность воздуха. Он почувствовал сквозь пальцы напряжение на крыльях, уже отягощенных Адским Пламенем. Она падала минуту и двенадцать секунд, и все это время Марти держал носовой обтекатель опущенным и молился, чтобы она не завалилась хвостом в штопор. Казалось, она коснулась воздушного дна, затем он овладел управлением. На протяжении трех наземных миль он вел ее горизонтальным полетом и проверил все приборы на предмет повреждений, затем снова поднялся на борт и вернулся под сильный термический ветер. Марти вздохнул. Рука Лиззи-Джо легла на его руку, и она сжала ее, как будто таким образом хотела сказать ему, что он молодец. Он подсчитывал, сколько топлива было израсходовано на тягу двигателя, чтобы удержать корабль при снижении, и сколько еще ушло на набор крейсерской высоты, и сколько времени полета было потеряно.

- Мы достанем их, - сказала она с напряженным лицом и выпяченной челюстью, - кем бы они ни были и где бы - у меня такое чувство, что мы их достанем.

Лиззи-Джо еще не застегнула блузку, и он не думал, что она собирается это делать.

Свет угасал.

У Барта не было выбора. Более храбрый человек давно бы ушел - он не был храбрым и смирился с этим. Никогда им не был и никогда не буду - никогда не противостоял своему отцу или своей жене. В тот вечер он сидел в приемной компании по аренде недвижимости и ждал, когда маленький педант внутри будет настолько любезен, что примет его. Он был пунктуален на назначенной встрече, этот педант - нет.

Его делом там было добиваться продления договора аренды виллы. На прошлой неделе ему снова не удалось противостоять Эдди чертову Бротону. - Ты уйдешь, когда я скажу. Файлы уйдут, когда я так решу - и это не сейчас. Ты уйдешь, Барт, в никуда. И

"движение в никуда" потребовало продления договора аренды.

Единственный способ, которым он мог добиться свободы от кровавого Эдди Броутона, заключался в том, чтобы предоставить информацию такой ценности, что она сводила на нет все сплетни, слухи и намеки, которыми он торговал. Тогда он мог бы все бросить и сбежать в этот чертов аэропорт.

И он не противостоял Ариэль. По крайней мере, Ариэль заставила его почувствовать себя желанным, а не угрожающим. Один вечер в отеле "Дан" на берегу моря, один день, разделенный между машиной и офисом в Иерусалиме, одно утро, прогулка по центральным улицам Тель-Авива. Ариэль ухаживала за ним, была усердной. В течение вечера Ариэль говорил об угрозе миру во всем регионе, которая была делом рук трех организаций: ХАМАСА, "Бригады Аль-Акса" и "Хезболлы". "Они ненавидят мир, они воюют с миром", - сказала Ариэль. Ариэль отвез его в Иерусалиме на фруктово-овощной рынок и на автобусную станцию, и ему рассказали, где террористы-смертники взорвали свои жилеты, и он попытался представить себе кровавую бойню на местах, которые сейчас отстроены заново. "Фанатики убивают многих, но еще сотни тех, кто выжил или похоронил своих близких, до конца своих дней будут страдать от фанатизма этих убийц", - сказала ему Ариэль. В пустом офисе, в здании, на двери которого не было таблички с названием, ему показали книги с фотографиями непосредственных последствий взрывов, и он видел, как люди выносили из дыма и огня обломки оторванных рук, ног, туловищ, голов мужчин, женщин и детей. "Те, кто планирует и вербует, затем вооружает детей взрывчаткой и отправляет их на смерть, - это люди, на которых мы нацелены - они не "жертвуют" собой, они не выглядят мучениками, они прикрываются детскими иллюзиями. Они - убийцы, которые уничтожают возможность установления мира.

Мы нацеливаемся на них, чтобы убить", - прошептала Ариэль ему на ухо, пока он переворачивал страницы книг. Его прогуливали по Тель-Авиву по улице Бен-Иегуда и вдоль набережной, и он видел рестораны, кафе и дискотеки с охраной возле них. "Если нам повезет, в последний момент, когда террорист заколеблется и соберется с духом, или вызовет подозрения, потому что он носит пальто, чтобы спрятать свою бомбу, а на улице жарко, охрана может вовремя вмешаться, но нам нужна большая удача - если мы знаем планировщика бомбы, его передвижения и его фабрику, если мы нанесем удар по нему, нам не нужна удача. Больше, чем удача, мы ценим интеллект. Если вы поможете нам, доктор Бартоломью, вы станете гордым служителем мира и удостоитесь чести", - прошептала Ариэль ему на ухо, когда они пробирались между толпами на тротуаре. Он не был храбрым человеком, ни тогда, ни сейчас.

Когда его вызвали, через сорок минут после назначенного времени, он не встретился со своим домовладельцем. Вилла принадлежала принцу крови, и грязную работу по переговорам выполнял наемник, педант в белом халате и гутре в красную клетку в красную клетку, который подстриг ему ногти хромированной пилкой и небрежно указал ему на стул.

В тот вечер Барт удивил самого себя.

Правила не храбрость, а кровожадность. Все, что они проповедовали в посольстве и Торговой палате о терпении, было отброшено. Он начал с вопиющей лжи: "Я не возражаю просидеть в приемной сорок потерянных минут, но мои пациенты возражают. Я опаздываю на домашние вызовы к двум пациентам, которые плохо себя чувствуют и нуждаются в моем внимании. Вы имеете дело с занятым человеком.

Теперь я прошу продлить срок моей аренды на шесть месяцев. Я отмечаю, что пять вилл в моем комплексе в настоящее время пустуют из-за ситуации с безопасностью. Если шестая вилла не присоединится к ним, не принося арендной платы, то я требую скидку в размере двадцати процентов на это полугодие. Я считаю, что это должно быть приемлемо, иначе я пойду в другое место".

Он наклонился вперед. Выражение его лица, тщательно продуманное и фальшивое, выражало озабоченность. - Вы недавно обращались к врачу?

Мне кажется, что ваша шея немного опухла. У вас болели железы на шее, болевые ощущения? Я не говорю, что вам следует беспокоиться, но я действительно советую вам записаться на прием к своему врачу и попросить его провести осмотр. Неприятные вещи, когда они идут не так, как надо, железы. Лучше всего поймать пораньше.

Властно, и маленький педант побледнел. Его пальцы были спрятаны под гутра и массировали пухлую от природы шею.

- Ладно, у меня еще две встречи, так что я, пожалуй, пойду. Я рассматриваю возможность продления на шесть месяцев с двадцатипроцентным снижением арендной платы - и, конечно же, мои искренние наилучшие пожелания Его Королевскому Высочеству.

Я могу найти выход сам.

Он вышел в вечер. Резкий ветер трепал его брюки. Шофер включил фары. Пока Барт шел к ожидавшей его машине, он размышлял о том, что - наконец-то - он настоял на своем ... Ни в чем, что имело значение, но от этого он почувствовал себя лучше.

В его походке чувствовалась пружинистость. Кровавый ветер подхватил его галстук и перекинул через плечо.

Бет слышала, как ветер стучит в окна. Снаружи шелестели пальмы

фрондс вздрогнула. Она подняла книгу. - Все поняли, Восьмой сонет? Я начну с первых двух строк, затем с каждой из вас, с запятой или двоеточия справа. "Могу ли я сравнить тебя с летним днем? Ты более прекрасен и более сдержан" . Н е х т... "

Перед ней, прислушиваясь к ее словам, стояли четверо ее самых продвинутых учеников. Для них это был Шекспир, а не технический язык добычи нефти. Ее палец дрогнул в сторону химика из Пакистана.

С ее стороны было рискованно выбрать сонет о любви: это было на пределе религиозной корректности. В один прекрасный день, когда у нее будет забронирован и подтвержден рейс, она, возможно, просто зайдет в " купец из Венеции", и, возможно, прочитает им "Плач Шейлока". На данный момент любовь была достаточным испытанием, и ее преподала женщина.

Она подала сигнал инженеру-трубопроводчику. Мужчина прочитал и, заикаясь, остановился. - Мисс Бетани, я этого не понимаю.

Мужчины рассмеялись, она ухмыльнулась. Она могла бы поставить с ними Лира, или речи в Азенкуре, или поставить им Кориолана.

Она выбрала любовь. Монахиня, вечная девственница, в монастырской школе заставила класс выучить сонет наизусть. Не проходило и часа в течение дня, чтобы она не думала о нем ... А ветер снаружи теперь взбивал песок, и она гадала, где он укрылся, съежился и как тяжело ему пришлось.

- Узнаешь, когда мы закончим. Ладно, поехали... - Она указала на диспетчера аэродрома.

Он не бросил ее. Он был с ней в душе утром, когда у нее не было времени принять ванну, и когда она проглатывала свой завтрак.

Теперь он был с ней. Она слышала его прерывистое дыхание, когда он копал лопатой. Она видела, как он пристально смотрел на людей, которые хотели убить ее. Его голос был с ней, когда он уходил с мальчиком:

-Ты никогда не встречал меня, я никогда не был здесь ... Ты никогда не видел моего лица. - Он никогда не отходил от нее.

Предупреждение заместителя губернатора было ошибочным, решила она. Она не примет его. Он сказал, что в Песках бродят незаконные и опасные люди. Она солгала, она сказала, что никого не встретила, никого не видела. Но предупреждение было лезвием пилы по дощатому гвоздю, и она не могла избежать его.

"Правильно, отличные вопросы".

Инженер-трубопроводчик спросил: "Это очень хорошо, мисс Бетани, но о чем пишет Шекспир? Это похоть? Это увлечение? Это любовь?

Как мы можем прочесть мысли Шекспира? Это о любви?"

- Прочитай это своей жене, когда в следующий раз будешь дома, и спроси ее, - сказала Бет. - Что касается меня, то я думаю, что это не увлечение или похоть. Нет, это о любви".

Ветер снаружи дул сильнее - там, где он был.

Они были в темноте. Лишь слабый свет падал от луны. Он подумал, хотя и не был уверен в этом, что маршрут марша больше не был прямым, а изгибался по линии полумесяца.

Его глаза были прищурены из-за песка, которым его забрасывал ветер, и иногда - при самых сильных порывах - он приподнимал ткань, прикрывавшую рот и защищавшую глаза. Когда он слепел или вглядывался вперед, то мог различить только круп верблюда Гаффура перед собой. Он не мог видеть Рашида, но чувствовал, что проводник повел их большими четвертькругами, затем скорректировал, затем взял другой изогнутый курс.

Неужели проводник потерялся?

Он думал, что Фахд спит, как и Хосни. Оба мужчины были привязаны к седлам. Три раза, после того как они возобновляли марш, когда луна была в зените, Калеб терял Гаффура из виду, и мальчик уходил вперед и, должно быть, разговаривал со своим отцом, но каждый раз он отступал и снова занимал место перед Калебом, а затем

- каждый раз - маршрут превращался в очередной плавный длинный и изогнутый поворот.

Что, если они потерялись?

У проводника не было ни карты, ни инструментов, и в темноте он не мог разглядеть очертания больших дюн - если таковые вообще были.

Его разум погрузился в воспоминания. Он видел комнату.

Там стояла неубранная кровать, а на полу валялось скомканное зеленое покрывало. Ковер был тонким и светло-коричневым, и разбросанные журналы покрывали его вместе с покрывалом. В раскрытых журналах были фотографии мотоциклов и автомобилей. Девушки - широкие бедра, маленькие плавки, большая грудь - были на стенах. Комната исчезла из головы Калеба.

Он попытался вспомнить, с какой стороны на него обрушился песок, но не знал, был слишком сбит с толку, слишком устал, слишком хотел пить, был голоден и измучен дневной жарой, а теперь продрог ночью. Каждый шаг Красавицы приближал ее к обмороку. Он вбил себе в голову, что они заблудились, что они вернулись на песок, покрытый накануне или позапрошлым днем. Он прохрипел вопрос: "Знает ли он, куда направляется, Гаффур, знает ли твой отец?"

Мальчик, казалось, зашипел, призывая его замолчать.

- Твой отец бывал здесь раньше, когда-нибудь раньше?

Шипение стало громче, резче.

"Двигаться в темноте - безумие... "

Шипение просвистело над ним, ранило его.

Он смутно видел, что Гаффур высоко сидит в седле. Его голова была поднята. Ветер трепал одежду мальчика. Было естественно ехать навстречу ветру, низко наклонив тело и сведя цель для ветра к минимуму. Гаффур как будто принюхивался к ветру или прислушивался.

Он напрягся, чтобы получше разглядеть мальчика, но не смог. - Гаффур, скажи мне, мы заблудились?

- Мой отец знает, где он и куда мы идем. Он знает о Песках все.

- Почему мы не идем прямо, по прямой?

- Только Бог знает больше о Песках. Мой отец в ответе за тебя. Он выбирает маршрут, и ты следуешь.

- Почему ты идешь вперед и разговариваешь с ним, а потом каждый раз, когда мы поворачиваемся?

Мальчик крикнул ему в ответ слабым голосом, заглушаемым ветром:

- Из-за того, что я слышал.

- Я ничего не слышу.

"У меня самые лучшие уши, мой отец говорит, что это уши леопарда, который живет в горах. Это шум двигателя. Издалека, но мне показалось, что я это слышал.

- Какой двигатель? В воздухе или на земле? Где это было?

- Я не знаю. Каждый раз, когда ты говоришь, я не могу слушать.

Халев слышал только топот верблюдов, храп Фахда и Хосни, и темнота сомкнулась вокруг него, а ветер ударил в лицо.

Ночью ветер сменился на северный, и с этой переменой он стал еще более свирепым.

В песках Руб-эль-Хали люди ложились на тела своих верблюдов, чтобы найти укрытие, и только их проводник знал цену ветру.

Над песками, раскачиваясь, подбрасываемый и сотрясаемый, летел Хищник и охотился в тайне и тишине, и под каждым крылом было по ракете "Адский огонь".

Утренний свет падал на крылья Хищника и падал на покрытые песком спины верблюдов.

"Словами из одного-двух слогов: перестань меня трахать".

- Прошу прощения, мистер Браутон, сэр, но у меня нет полномочий впускать вас.

- Молодой человек, меня ждут.

- Я так не думаю, мистер Браутон, сэр.

- У меня была назначена встреча.

- Да, сэр, но не здесь.

В полумраке, когда город просыпался, Броутон покинул постель жены агронома - бельгийки, крупной и не совсем хорошенькой, но опытной - и поехал на территорию Гонсалвешей.

Иногда он приходил туда, когда Тереза поила детей чаем и ждала возвращения Хуана, иногда - на завтрак, прежде чем Хуан ехал в посольство. Агроном должен был вернуться в Эр-Рияд из Лейлы, к западу от большой пустыни, в тот вечер. Если бы не встреча с Хуаном, его другом, Броутон наслаждался бы еще тремя часами, или четырьмя, если бы смог продержаться, в постели агронома - в объятиях жены агронома; этот человек был в Лейле, чтобы изучить возможности выращивания клубники на краю большой пустыни - чертов дурак. Тереза сказала, в ночной рубашке, в окружении орущих вокруг нее детей, что Хуан уже отправился в посольство, его не было час.

- Просто, пожалуйста, подойди к телефону и скажи ему, что я внизу...

или это чертовски сложно?

- Он знает, что вы здесь, мистер Браутон, сэр.

Тереза, стоявшая у своей входной двери, зевнула, затем скорчила гримасу и подмигнула. - Большое спасибо, Эдди. Сигнал тревоги. Он одевался, когда вел машину". Позвонил морской пехотинец из посольства, и молодой человек спустился. Броутон знал его как пятерку из пяти в иерархии Агентства в Эр-Рияде. Встреча за завтраком, за кухонным столом, была просто рутиной и возможностью обменяться отрывками, но для Броутона это было важно.

В этот день каждого месяца он приступал к своему отчету, регулярному, как его кишечник, для пересечения Воксхолл-Бридж. Многое, слишком многое в его ежемесячном отчете почерпнуто из крошек с кухонного стола Хуана и Терезы. Большой переполох, сигнал тревоги, ему нужно было знать подробности этого. Он был заблокирован, и его гнев возрос.

Броутон замахнулся кулаком на внутренний телефон, стоявший на столе перед морским охранником. - Просто соедините его с телефоном - я с ним поговорю.

Он думал, что у этого молодого человека есть будущее в рассмотрении жалоб клиентов в телефонной или электрической компании - такой спокойный, и в его голосе никогда не слышалось гнева. "Он сказал, что ты зайдешь. Он сказал, что, когда ты придешь в себя, я должен буду спуститься и сказать тебе, что он слишком занят - как-нибудь в другой раз. Он позвонит. Именно это я и хотел вам сказать, мистер Броутон, сэр.

Молодой человек пожал плечами, затем бочком отошел и прошел через внутренние ворота с кодовым замком.

Разъяренный Броутон повернулся. Какой ценой эти особые отношения? Он протопал к вращающимся дверям, за которыми за ним бесстрастно наблюдали морские пехотинцы. Громкий хлопок, звонок в панике, и Эдди Броутон был исключен. Он бы ни за что не поверил в это, ни в особые отношения, ни в своего друга. Он все еще чувствовал исходящий от себя запах бельгийской женщины, и он пошел домой сменить рубашку ... И весь его проклятый мир перевернулся с ног на голову, был отброшен в сторону.

-Ради бога, сколько еще времени им нужно?

Хуан Гонсалвес смотрел на экран на пять минут, больше часа. На нем был микрофон, а наушники были зажаты в его растрепанных волосах. Он мерил шагами зону связи. Его рубашка выбилась из брюк, а на жилете остались отпечатки рук от вчерашнего детского питания, но его глаза, налитые кровью и усталые, не отрывались от экрана. Не часто он проявлял явный стресс.

Ему не разрешили установить прямую связь с наземным центром управления в Шайбе. Навес на прицепе в конце взлетно-посадочной полосы, рядом с ограждением по периметру, был закрыт для посещения Гонсалвесом. Ему сказали, что там, внизу, слишком опасно. Это означало, что им не нужен был резиновый воротник через плечо. Рядом с ним, прислонившись к закрытой двери, стоял Натан, новенький из Лэнгли, и он получил сигнал от молодого человека, что посетителя в вестибюле отослали. Были вещи, которыми Гонсалвес поделился бы, и вещи, которыми он не стал бы делиться. Живое изображение с высоты четырех с половиной миль над Руб-эль-Хали - с целью - не подлежало передаче.

Лента на экране в реальном времени крутилась и брыкалась, переключалась на мягкую фокусировку, возвращала цель, теряла ее, находила снова. Натан подошел к автомату с кофе. Через наушники Гонсалвес услышал заверения Лэнгли и растущее напряжение парней в Шайбе. Разговор был зашифрованным, техническим, и Гонсалвес мог понять только мелочи. Какого черта они не нанесли удар? Изображение на экране, транслируемое с "Хищника", дрогнуло и сменилось на растянувшийся караван верблюдов. Задача оператора сенсора заключалась в том, чтобы получить четкие изображения груза, который несли три верблюда. Больше раз, чем он рассчитывал, изображение верблюдов уменьшалось, становилось размытым из-за увеличения, но затем изображение пропадало. Он видел людей, их было пятеро, растянувшихся на расстояние, которое могло достигать двухсот метров. Они медленно двигались длинными дугами. Камера попыталась еще раз снять грузовой ящик крупным планом, но фокус не удался. Ракурс изменился. Гонсалвес представил себе, как высоко над караваном, подгоняемый штормовым ветром, кружит Хищник.

Натан налил ему кофе. Он выпил, не почувствовав вкуса. Он швырнул стакан в мусорное ведро, промахнулся, и кофе пролился на пол. Он взял со стола фотокопию оливково-зеленого ящика, в котором мог поместиться переносной ракетный комплекс "земля-воздух" "Стингер". Он знал, что ветер достиг нового уровня на высоте "Хищника" и на уровне пустыни, потому что изображение раскачивалось сильнее, и казалось, что над верблюдами и людьми был туман, который, как он думал, образовался из-за занесенного песка. За всю свою трудовую жизнь Хуан Гонсалвес не сталкивался с таким высоким уровнем стресса. Он нажал кнопку громкой связи на наушниках.

- Сколько еще ... Когда мы сможем отправиться?

Голос был ровным, тихим: "Это Оскар Гольф. Междометия тех, кого мы считаем зрителями, прерывают и отвлекают нас. Короче говоря, мы не уничтожаем цель до тех пор, пока она не будет идентифицирована с уверенностью

- идентификация продолжается. Это сложные условия. Мы находимся на предельной высоте, где в настоящее время летает беспилотник, и найти устойчивую платформу практически невозможно. Погода ухудшается, и у нас заканчивается топливо. Поэтому, пожалуйста, больше никаких перерывов.

Оскар Гольф, аут.

Его опустили на землю, он чувствовал себя отруганным ребенком. Он смотрел на экран, видел, как фургон неуклонно движется под камерой реального времени.

Он чувствовал слабость, тошноту.

- Еще четыре минуты на станции, - сказал Марти.

"Еще через четыре минуты мы не сможем вернуть Девушку с Карнавала обратно",

- Спросила Лиззи-Джо.

В ответ раздался голос Оскара Гольфа, такой спокойный. "Читаю тебя, слышу".

Марти по своему решению нажал на джойстик и опустил Carnival Girl на высоту целых шести тысяч футов. С каждым футом спуска платформа камеры становилась все менее устойчивой. Он отодвинул ее, повернул на запад, уменьшил угол обзора объектива. Лиззи-Джо последовала за ним. Они двигались в такт, как танцоры. Камера прошлась вдоль разбросанного фургона. Ему не нужно было с ней разговаривать. Они двигались вместе, лучше в тот день, чем в любой другой. Он провел Девушку с карнавала от хвоста фургона к передней части. Вычисления произвели компьютеры. Джордж порхал за их спинами и постоянно подносил бутылки с водой. Марти не мог пить, не смел разжать пальцы от джойстика. Его завораживало, что внизу, на верблюдах, они не знали, что за ними наблюдает глаз объектива. Он был на полпути вдоль фургона, и палец Лиззи-Джо ткнулся в цифры, высвечивающиеся в нижней части экрана - две минуты сорок секунд.

Отступят ли они по приказу Оскара Гольфа или принесут в жертву Девушку с Карнавала и позволят ей разбиться в пустыне с опустошенными топливными баками? На мгновение возникло изображение большого нагруженного верблюда, затем раздался голос в наушниках.

- У нас заморозка - переждите. Мы смотрим стоп-кадр. - В голосе нет волнения, без страсти.

Марти поднял глаза и посмотрел на экран справа от основного изображения. Стоп-кадр был похож на неподвижную фотографию. На снимке были изображены два верблюда. Он увидел четкие линии ящика. Он—

Голос не выдавал ничего, никакого волнения, как будто это был автомат. - Бей их. Прямо сейчас.

Он услышал вопрос Лиззи-Джо. - Один удар или два?

Ответ. "Отдай им оба. Пропади пропадом, ублюдки".

Он пришел в себя и направился к фургону. Это было то, ради чего они тренировались, чего они добивались. Лиззи-Джо не нужно было говорить ему, что ей нужно. Это произойдет без предупреждения. Там, внизу, они медленно двигались по песку, и их никто не предупредит. Встречный ветер бил по Карнавальной девушке.

- Левый борт, ракета уничтожена, - пробормотала Лиззи-Джо.

На экране, удаляясь от него и уменьшаясь, появился огненный шар.

От выстрела до столкновения на такой высоте прошло двенадцать или тринадцать секунд.

Камера снова затряслась от потери веса.

- Правый борт, ракета уничтожена.

Две концентрированные огненные массы, горящие твердым топливом, устремились вниз. Каждый приводил в действие ракету с боеголовкой весом в двадцать боевых фунтов, взрывчатого вещества осколочного качества, с ударными взрывателями. Он наблюдал. Лиззи-Джо направила их, и он услышал, как она тихонько взвизгнула, цедя сквозь зубы. Они были почти повержены, он мысленно считал, когда верблюды бросились врассыпную. Через несколько шагов объектив уловил панику. Они поворачивались, бежали, а затем пламя охватило их. Он увидел, как верблюды прорвали линию, затем над ними разорвалось облако и вспыхнул огонь. Изображение на экране заполнило облако пыли и песка.

- Ровным голосом сказал Марти в микрофон. - У меня закончилось время полета.

Верну ли я ее или потеряю?"

- Верни ее - и обеспечь ей хорошую заботу. Никто не выживет после этого. Верни ее домой. Оскар Гольф, аут.

Марти повернул ее, и в объектив исчезло облако.

Он ничего не услышал.

Мальчик сидел на краю дюны, его руки были сложены рупором у рта, плечи вздымались от усилия закричать.

Калеб его не слышал.

Он не знал, как долго пробыл наедине с Прекрасной в Песках. Она обратилась в паническое бегство. Он прильнул к ней. Она бросилась бежать за те несколько секунд, пока раздавался оглушительный грохот перед первым взрывом. В момент второго взрыва она шла полным ходом. Он повис у нее на шее. Она шла до тех пор, пока не выбилась из сил, затем остановилась, дрожа. Он сделал то, чему научился у проводника. Когда он видел, как это делает Рашид, он прижался лицом к губам Красавицы, почувствовав носом ее мерзкое дыхание, и прошептал ей нежные слова. Он унял дрожь. Они брели дальше, поодиночке и вместе. Он не знал, куда идет - верблюд сам выбрал путь. Его уши были мертвы, разум онемел, а сила солнца возросла.

Вдалеке, высоко на дюне, ветер раздувал балдахин из одежды мальчика. Уши Красавицы приподнялись, навострились, как будто она услышала его, когда Калеб не мог ... Все они были его семьей, мальчик и Красавица, и мужчины, которые ждали его в конце путешествия. У него не было другой семьи. Верблюд ускорил шаг, приближаясь к мальчику, который искал его и нашел.

OceanofPDF.com

Глава тринадцатая

Они поехали дальше.

Много раз Калеб поднимал голову в поисках опасности. На ярко-синем небе не было ни облачка. Он смотрел вверх до тех пор, пока у него не заболели глаза, но ничего не видел и не слышал.

Они образовали неровную линию, их следы заметало занесенным ветром песком. Рашид был впереди. На верблюде-быке, уже нагруженном двумя ящиками, лежало тело Фахда. Чуть дальше ехал Хосни, затем Халеб, затем еще один бык. Последним в очереди был мальчик Гаффур. Калеб их не видел, но за горизонтом остались туши животного Фахда, а также туши того, которое несло ящики, и того, которое несло еду.

Он подумал о фанатике Фахде, который настаивал, чтобы они каждый раз останавливались для необходимых молитв, подумал о человеке, у которого не нашлось ободряющего слова для него, ни для кого из них ... Его глаза наполнились слезами, но теперь в них больше не было влаги, и в них была мука каждый раз, когда он поднимал голову и пытался вглядеться в небо, заглянуть в его голубые глубины.

Ветер трепал одежду Калеба и рвал головной платок, закрывавший его рот, голову и уши. Он не знал, был ли Фахд убит первым взрывом или вторым, было ли у него время подумать о Рае. Думал ли он - на секунду или две, или на те полминуты, что разделяли взрывы, - о Райском саде? Все арабы в бригаде 055 клялись в своей Вере, что они верят в Сад, куда ходили мученики, где бежали прохладные ручьи, где лежали корзины со свежими фруктами, где их ждали девушки. Он мог видеть труп Фахда, ноги которого свисали с одной стороны верблюжьих боков, а голова - с другой. Затылочной части головы Фахда не было, но кровь из нее и мозговая ткань давным-давно выпали и были втоптаны в песок следовавшими за ними верблюдами. Калеб смотрел в небо, в чистоту синевы, когда Прекрасная Девушка неуклюже проглатывала остатки крови и мозга, вытекшие из вскрытого черепа. Приветствовал ли Фахд в последние секунды своей жизни смерть? Верил ли он в Райский сад? Калеб не знал, не мог знать. Калеб преодолел пропасть в свой старый мир, отвергнутый ранее, что затуманило уверенность в Райском саде. Повернувшись в седле, глядя вверх, Калеб почувствовал печаль оттого, что последним, что он помнит о Фахде, был гнев на лице саудовца и срывающийся на визг его голос ... Этот человек тоже был его семьей.

Он крепче натянул поводья, наклонился, и его голос прошептал нежные слова на ухо Прекрасной. Он замедлил шаг, и вид головы и ног Фахда отдалился еще дальше. Песок, потревоженный верблюдом Хосни, больше не летел ему в лицо, и вьючный бык прошел мимо него. Калеб подождал, пока мальчик подойдет к нему.

- Ты поговоришь со мной?

- Мой отец говорит, что разговаривать - значит тратить силы впустую.

- Твой отец тоже говорит, что оставаться одному - значит бояться?

"Мы никогда не бываем одни в песках. Мой отец говорит, что с нами Бог".

- Ты испугался, Гаффур?

- Нет. - Мальчик покачал головой.

Он вспомнил себя в возрасте Гаффура и детей, с которыми он возился. Калеб был бы, они были бы в ужасе, когда пламя обрушилось, огненные шары, с неба, которое было чистым, голубым и пустым. Он поверил мальчику.

- Расскажи мне.

- Мой отец говорит, что это самолет без пилота. Он управляется командами - я не понимаю, как, - которые отдают люди, сидящие далеко. Они могли быть в неделе езды на верблюдах от него, а то и больше. Мой отец услышал об этом от йеменских бедуинов. Был человек из города Мариб, он был Каидом Суньяном аль-Харти, и за ним охотились американцы, но он был в пустыне и считал себя в безопасности, и он поехал на машине к нефтяной скважине, где работали американцы. Он сделал бомбу ... Его предали. Они знали, когда он переедет и на какой машине.

Предупреждения не было. В него врезались с неба. Мой отец говорит, что в самолете есть камеры, и американцы могли наблюдать за машиной, на которой он ехал. Он был убит с неба, и все люди вместе с ним. Бедуин поверил бы, что бомба, которую он нес, взорвалась, но полиция сказала бедуину, что американцы хвастались своими самолетами в небе ... Вы испугались?"

Калеб прикусил губу, и песок застрял у него на зубах. "Надеюсь, я не трус - я признаю, что был напуган ... Твой отец сказал, как мы можем убежать от этого?"

- Только с Божьей помощью, а Он дает нам попутку.

- Если ветер будет слишком сильным?

- Если это то, чего Он хочет, - серьезно сказал мальчик. - Бог пощадил тебя

- У него есть для тебя великая цель.

Он шел навстречу шторму. Из своего окна Бет видела, как он предпринял первую попытку приземлиться, но это была неудача.

Ей показалось невероятным, что самолет совершил полет в таких условиях. Он находился примерно в пятидесяти футах над крайним концом взлетно-посадочной полосы и, казалось, был поднят вверх, словно невидимой рукой, а затем отброшен в сторону. Регулярный рейс из Эр-Рияда в то утро не прилетел, и это был бы "Боинг-737", тяжелый и устойчивый. По сравнению с ним этот самолет был крошечным, легкой игрушкой. Она поднялась, дрожа, как будто по ней ударили кулаком, и пока приходила в себя со второй попытки, Бет вышла во внутренний дворик. Для нее не имело никакого смысла, что они должны лететь для оценки и составления карт в такую погоду.

Он снова выровнялся над посадочными огнями, которые были в песке за ограждением по периметру. Все в жизни Бет Дженкинс до этих последних нескольких дней было основано на уверенности. Она прижалась к стволу пальмы и увидела, что изменилось. Под крыльями не было трубок. Когда она в последний раз видела, как взлетает самолет, под крыльями были трубки.

Она была сбита с толку, не знала ответов, слышала только вопросы.

Он раскачивался вместе с ветром. Это было над взлетно-посадочной полосой, казалось, остановилось, как парящий шахин, над которым пролетел ее покровитель. Самолет неуклюже накренился - она помнила грацию его взлета. Крыло опустилось, он потерял равновесие. В плохую погоду ее покровитель не стал бы рисковать жизнями своего ценного шахина или его хурра. Он заплатил - и сказал ей, что деньги потрачены не зря - сто десять тысяч долларов за дрессированного сапсана и восемьдесят тысяч долларов за сокола-балобана, и она подумала, что эта птица, должно быть, оценивалась во многие миллионы долларов.

Зачем им рисковать? В этом не было никакого смысла. Бет думала, что точка возврата пройдена, пора спускаться.

Правое крыло поднялось, оно выровнялось, птица была покалеченной и хрупкой. Левое крыло опустилось.

Пилота не было. Единственная жизнь в опасности была жизнь самой птицы. Кончик левого крыла задел асфальт. Он побежал дальше, остановился, затем развернулся. Он вырулил на взлетно-посадочную полосу и, как будто у него заглох двигатель, медленно и нерешительно остановился. Из маленького лагеря выехал джип и помчался к нему.

Она вернулась в бунгало и снова принялась за работу над отчетом о поле выброса, но не могла сосредоточиться... Ни в чем не была уверена, правили сомнения. Он был с ней. - Ты никогда не встречал меня, меня здесь не было ... Ты никогда не видел моего лица. Она стучала по клавишам ноутбука, но демоны танцевали, и она не могла оторваться от них. Бет не могла уловить связь между самолетом и ним, но чувствовала, что она существует.

Она хотела закричать, выкрикнуть предупреждение, но не смогла, и вокруг нее повисла тишина.

Он увидел мужчину, высокого, атлетически сложенного, загорелого и одетого не по английской погоде того утра.

Майкл Лавджой шагнул вперед, но не пружинистым шагом, потому что наследие зимы усилило боль в его тазобедренных суставах. Мужчина написал имя Лавджоя крупными буквами на листе бумаги и поднял его. Рейс был ранним, а Лавджой опоздал. На мужчине были тяжелые замшевые ботинки, выцветшие джинсы и хлопчатобумажная рубашка в яркую клетку. У его ног стояла сумка, когда он оглядывался по сторонам, нетерпеливая гримаса была четко написана на загорелом лбу. Лавджой играл в обаяние.

- Мистер Дитрих, мистер Джед Дитрих? Я Лавджой, меня попросили встретиться с вами. Приношу искренние извинения за то, что заставил вас задержаться. Движение было ужасным.

- Рад познакомиться. Я как раз начал задаваться вопросом...

От его рукопожатия у Лавджоя хрустнули пальцы. - Уверен, что так и было.

В любом случае, все хорошо, что хорошо кончается, разве ты не знаешь? Боже, это кошмарное место. Машина снаружи, боюсь, придется немного прогуляться.

Лавджой редко встречался с американцами. Те, с кем он встречался, были из юридического отдела посольства. Это были сотрудники Федерального бюро расследований, мужчины с остриженными скальпами, в начищенных ботинках и галстуках-бабочках или женщины с плоской грудью, в брючных костюмах и коротко подстриженными волосами. Как представительница породы, он с врожденным подозрением относился к ним. Когда они заходили на его территорию, всегда казалось, что они ожидают его немедленного и неразделенного внимания, а когда он заходил на их территорию, всегда казалось, что они заняты и не заинтересованы. Он опоздал не из-за ужасных пробок, а потому, что они с Мерси задержались за завтраком.

Он приехал на собственной машине, шестилетнем "Вольво универсал", который годился для того, чтобы возить внуков.

На многоэтажной автостоянке, пройдя так быстро, как позволяли ему тазобедренные суставы, он открыл машину. Он ожидал, что американец прокомментирует детские сиденья сзади. Двоюродные братья с другого берега, обоего пола, обычно любили поговорить с детьми и достать фотографии из своих бумажников. Не было никаких замечаний ни к сиденьям, ни к детскому беспорядку на переднем сиденье после школьной пробежки, которую Мерси провела на прошлой неделе. Они тронулись с места.

- Я вижу, вы побывали на солнышке, мистер Дитрих. Здесь вы этого мало найдете ... Итак, вы приехали из Флориды. Это твое рабочее место или конец отпуска?"

В том году у Майкла и Мерси Лавджой не было отпуска. Новая оранжерея за их домом поглотила все свободные деньги. Из-за нехватки средств они не смогли провести обычные две недели в арендованном коттедже в Корнуолле, и его летний отпуск был потрачен на украшение столовой и гостиной. Когда Лавджой упоминал праздники других людей, в его тоне часто слышалась колкость.

Ответ был четким. - Я работаю в Гуантанамо.

Напоследок, перед тем как покинуть дом и отправиться в аэропорт, когда Мерси поцеловала его в щеку, Лавджой сказал ей: "Бог знает, чего хочет от нас их Разведывательное управление Министерства обороны. Что я всегда понимал, так это "вечный огонь", который, знаете ли, никогда не гаснет.

Проводят свои дни, застряв в бункерах, пытаясь разобраться в радиопереговоре и - я полагаю - рассматривая снимки с высоты птичьего полета с помощью увеличительного стекла в поисках бочки с сибирской язвой в пригороде Багдада.

Сочувствуй мне, дорогая, это будет ужасно". Он был надежной парой рук. Что еще более важно, поскольку след финансирования "Аль-Каиды" остывал, покрывался льдом, в лондонском сити его отсутствие на рабочем месте не имело большого значения. Мерси поморщилась и снова поцеловала его.

- Я следователь в лагере Дельта.

- О, это ты? Что ж, это довольно интересное место. - Он надеялся, что короткий резкий вдох остался незамеченным. В Темз-Хаусе на третьем этаже был отдел, занимавшийся Гуантанамо и восемью британцами, содержащимися там под стражей. Было совершено пять визитов в лагеря "Рентген" и "Дельта", но он ни разу не видел, чтобы оттуда возвращалось что-либо хотя бы отдаленно относящееся к делу, или, по крайней мере, не появлялось у него на столе. Он знал, что судьи Высокого суда отказались признать задержание британцев без предъявления обвинения и суда незаконным в соответствии с международным правом; он также знал, что соответствующие правительственные министры упрямо отказались поднимать шум или махать руками. Британцы, как понимал Лавджой, оказались в Черной Дыре.

Вся трудовая жизнь Майкла Лавджоя, двадцать восемь лет проработавшего офицером разведки в Службе безопасности, а до этого пятнадцать лет прослужившего армейским офицером в "Зеленых куртках", проходила под руководством Библии Необходимости знать. После женитьбы только Мерси нужно было знать - не людям, которых он встречал в пабе, не другим гостям на званых обедах и, достаточно часто, не коллегам. Сам Лавджой, если бы он только что сошел с самолета в Нью-Йорке или Вашингтоне, тщательно хранил бы свои секреты, сказал бы то, что было необходимо, и ни одним чертовым словом больше. Он слушал.

"Единственное, что завораживает в Кэмп Дельта, так это то, что он увяз в колее - то есть в адской колее, как колесо трактора в грязи. Мы просто выполняем намеченные действия. Даже дюжину раз за два года - после первого всплеска интеллекта - мы не узнали ничего нового или важного. Мы идем на работу, разговариваем с людьми, перечитываем стенограммы и засыпаем. Мы ничему не учимся. Потом это происходит, и мы дрожим. Такое случается.

"Гром среди ясного голубого неба" - это, я полагаю, клише.

С ясного голубого неба грянул гром. Понял меня? Мы освободили человека. На нас оказывается сильное давление, чтобы мы нашли несколько невинных и отправили их обратно с помпой, по полной программе. Мы освободили человека, которого считали водителем такси, из Афганистана ... "

Лавджой ждал - он редко проявлял нетерпение.

- Я был в отпуске в Висконсине с женой и ребенком и собирался порыбачить перед наступлением зимы. Таксист, он попал в мой список - меня там не было, когда они решили его сместить.

У нас есть Объединенная оперативная группа 170, в которую входят Бюро, Агентство и мы, но Бюро, Агентство управляет ею, мы родственники по стране. Они приняли это решение. Его вывезли самолетом. Его везли в Кабул, он попросил остановиться с комфортом и сбежал. Если он был простым водителем такси, кого это волнует?"

"Тебе не все равно". Еще одним талантом Лавджоя была его способность с очевидной искренностью льстить. Зажатый между грузовиками и фургонами, он вел машину в устойчивом темпе, всегда стараясь расслабить своего информатора . . .

Боже, что он будет делать, когда уйдет на пенсию? Каким человеком он станет? Он боялся этого дня. - Итак, вы вернулись из отпуска и обнаружили, что таксист исчез.

- Со мной был британец. Какой-то урод, ничтожество. Я задал вопросы, которые должен был задать, на прошлой неделе. Ты знаешь, как это бывает, это внутреннее чувство. Ты получаешь совпадение. Все дело было в его акценте ... Когда я начинал, я был специалистом по холодной войне, потом я работал на Балканах, а теперь занимаюсь Гуантанамо. Я слышал все чертовы акценты, какие только есть - русский, польский, северокорейский, сербский, боснийский и хорватский, йеменский, египетский, саудовский и кувейтский. У меня из задницы вырывается акцент. Британец, который был у меня, говорил с тем же акцентом, что и таксист.

-А теперь узнал?

"Для меня это был тот же акцент - потом я немного испугался того, на что смотрел ..."

И на то были веские причины. Руки Лавджоя крепче сжали руль.

В его сознание просочились отрывки из трех лекций, прочитанных во время ланча. Психолог сказал: "Я призываю вас поискать что-нибудь другое. Где? За качество, за способности, за лучшее - потому что именно таких молодых людей ищут лейтенанты бен Ладена". Офицер российской контрразведки сказал: "Где-то, в его психике или его опыте, должен быть источник ненависти. Он ненавидит тебя, и меня, и общество, которому мы служим". Один ученый сказал: "Мы начинаем с чемодана. Любой чемодан такого размера, который мужчина или женщина используют для недельного проживания в отеле. . . "Напуган по уважительной причине. Он вспомнил ошеломленную тишину в той комнате в Темз-Хаусе накануне. Человек, у которого хватило умения помешать процессу допроса, был человеком, которого следовало уважать ... Забавно, уважение. Это часто звучало в адрес старого врага - уважение к Роммелю, или к Во Нгуен Джапу, или к аргентинским пилотам в южной Атлантике, - но он никогда не слышал, чтобы уважали нового врага. Ни на одном этаже Темз-хауса он не ожидал услышать об уважении к террористу-смертнику или к бойцу армии нового порядка. Если врагу не оказывалось уважения - учитывая только статус вредителя, - этот враг представлял возрастающую опасность.

- У вас есть записи допросов британца и водителя такси?

Он увидел, как голова кивнула.

- Сколько у вас времени, мистер Дитрих?

- У меня есть время до вчерашнего дня, и, пожалуйста, зовите меня Джед.

Дождь барабанил по ветровому стеклу сильнее. - Вы путешествовали налегке - взяли с собой зимнюю одежду?

Я получил разрешение и вылетел из Гитрно, как летучая мышь из ада.

Я знаю, что если бы Бюро и Агентство действовали сообща, мне бы перезвонили. Это может разрушить империи, разрушить большие карьеры ... Но на данный момент это мое, и я сохраню это. Я иду к концу пути, мистер Лавджой, и ...

-Майкл, пожалуйста.

"- и если я ошибаюсь, меня скормят воронам. А если я прав, то, вероятно, то же самое. Я не выиграю конкурс популярности. Мне похуй".

Лавджой достал мобильный телефон из кармана пиджака и позвонил Мерси. Она, должно быть, была наверху, стелила постели детям и пришла той ночью. Он сказал ей, что будет в отъезде, извинился, затем попросил ее достать свитер, который невестка подарила ему на Рождество два года назад, на размер больше и ни разу не надевала, и старое зеленое вощеное непромокаемое пальто, которым он не пользовался уже пять лет. Он сказал, что заедет за ними через час, но останавливаться не будет. Затем, управляя рулем одной рукой и фиксируя руль коленями при переключении передачи, он пролистал контактную книгу, которая была заполнена именами и номерами. Он набрал цифры на телефоне и назначил нужную ему встречу.

После двух слушаний профессор фонетики Королевского колледжа Лондонского университета сказал: "Что ж, вы ошибаетесь. Извините, что вынужден вас разубедить. Это не предмет спора, а факт. Акценты в тексте разные. То, что вы назвали Tape Alpha, британец, читающий на пушту, для тренированного слуха сильно отличается от Tape Bravo. Я сожалею о любом разочаровании, которое может вас разочаровать, но факты есть факты. Лента Альфа - Бирмингемская, имеющая лишь незначительное сходство с лентой Браво.

Лента "Браво" - это черная страна. А теперь, прошу меня извинить, у меня урок.

Они вышли на улицу, торопливо пробираясь под проливным дождем через автостоянку, и американец с трудом натягивал старое вощеное непромокаемое пальто.

Лавджой сказал: "Не выгляди таким чертовски несчастным. Черная страна находится не в Кандагаре, не в Пешаваре и не в Йемене. Забудь этого педантичного шута. Черная страна находится непосредственно на северо-западной границе города Бирмингема. Ты молодец. Максимум в пятнадцати милях от Бирмингема. Ты очень хорошо справился.

Он стоял в дверях, нажал на кнопку звонка и ждал, когда ему откроют.

Горничная, филиппинка, повернулась к нему лицом.

Эдди Броутон прошел мимо нее в гостиную. Бельгийка смотрела видео в домашнем халате и красила ногти вишневым цветом, который сочетался с помадой.

Он пошел на кухню и налил себе сока из холодильника. Для человека, которого считали умным, сообразительным и хитрым, он пошел на огромный риск, вернувшись на виллу при дневном свете, когда его могли увидеть подглядывающие соседи и сплетничающие слуги. Трижды он пытался дозвониться Хуану Гонсалвесу, и трижды ему отвечали, что мистер Гонсалвес "на встрече" и перезвонит ему.

Мобильный Броутона не звонил.

Из кухни он слышал, как горничной отдавали распоряжения насчет покупок. В Риге служила офицер по имени Пенни, у которой рядом с кроватью висела его фотография. Она рассказала ему о фотографии в одном из своих многочисленных писем, оставшихся без ответа. Он не думал ни о Риге, ни о риске, только о жене агронома. Он услышал, как закрылась входная дверь.

Если бы его друг Гонсалвес перезвонил ему, Броутон не оказался бы на кухне агронома и не был бы разочарован, если бы пошел на риск. Он гадал, высохла ли краска на ее ногтях, не размажется ли помада на губах. Его позвали по имени, но не из гостиной, а из спальни.

Он страстно желал стереть унизительность вестибюля под этажом Агентства.

Его обувь и одежда были разбросаны по кафельным полам кухни и гостиной, и когда он добрался до спальни, он был голым, если не считать затемненных очков. Он ненавидел, когда кто-нибудь видел его глаза: они могли выдать его унижение.

В перерывах между пациентами регистраторша принесла Барту распечатку контракта на продление срока действия, предложенного ему компанией по недвижимости.

Он победил.

Предложение заключалось в снижении ежемесячных платежей на восемнадцать процентов.

Это была победа.

Когда она вышла, ожидая следующего пациента, Барт удивил сам себя: неуклюже сплясал небольшую джигу. Он переступал с ноги на ногу в такт свистку, срывавшемуся с его губ. Он одержал победу своей смелостью - Господи! Вприпрыжку он думал о многих, кто переступил через него: в частности, об Эдди кровавом Броутоне - не то чтобы он получил свободу от Броутона, но победа была моментом успеха, которым нужно было насладиться.

Немецкая пациентка смущенно говорила о проблемах с храпом; Барт говорил об осложнениях с лимфатическими узлами, жена пациента говорила о нарушении ее ночного сна; Барт говорил о консультанте, который был очень приличным греком из отделения уха, горла и носа Медицинского центра имени короля Фахда. Они почувствовали облегчение и благодарность.

- Я запишусь на прием, мистер Зайтц, я обо всем позабочусь.

Предоставь это мне. Ты не рассказал мне о своих делах в Королевстве.

- Я досрочно уволился из люфтваффе. Сейчас я готовлю авиадиспетчеров для ВВС Саудовской Аравии.

Барт записал свои заметки. - А ты сейчас делаешь? Это, должно быть, увлекательно.

"Полный хаос, это сводит меня с ума".

Не отрываясь от записей, с нарочитой небрежностью Барт спросил: "Что конкретно вас напрягает в вашей работе?"

Он был червячком в сердцевине яблока - платил за аренду или нет, он все равно оставался человеком Эдди чертова Броутона.

Калеб ехал рядом с Хосни. Он почувствовал, что ветер ослаб, но запах стал еще сильнее. Тело Фахда раздулось от солнечного жара, и ветер доносил до него сладковатое и тошнотворное зловоние. Он вспомнил запах тел в окопах после того, как над ними пролетели большие бомбардировщики.

Песчинки облепили глаза старого египтянина.

Они были тусклыми, как будто жизнь уходила из них, и голова Хосни ни разу не повернулась к нему. Он ехал с ним из доброты. Он подумал о том, как это, должно быть, было, когда упали ракеты.

И как бы это было в полумраке, когда верблюды разбежались, когда люди Хосни обратились в паническое бегство, а их пассажир, пристегнутый ремнями, потрясенный, трясущийся, оглушенный и ничего не понимающий. Всплыло воспоминание из прошлой жизни ... Там был старик, который гулял по берегу канала в солнечную погоду или в дождь с палкой, и дети кричали на него, а он размахивал палкой вокруг себя, но не видел их.

Калеб был одним из тех ребят. Он подумал о старике у канала, о его палке и насмешках и поехал с Хосни.

Хосни был таким хрупким, таким слабым, и Калеб считал его мужество источником вдохновения.

- Что, Хосни, ты видишь?

- Я вижу то, что мне нужно видеть. Я вижу песок, я вижу солнце.

- Врач может что-нибудь сделать?

Год назад, возможно, что-то и было. Два года назад врач наверняка мог что-то сделать. На нас охотились, сначала в Тор-а-Бора, затем в пещерах на границе. Я не мог поехать в Кветту или Кандагар, чтобы найти врача. Я был с генералом-эмиром. Если бы я пошел искать врача и меня забрали ... Я слишком много знал, чтобы ехать в Кветту или Кандагар. В Омане я был у врача.

- И он ничего не мог сделать?

Голова поднялась, и улыбка расплылась по лицу; с него посыпался слежавшийся песок. - Он мог что-нибудь сделать. Он мог сказать мне. У меня есть диагноз от врача. Это не поддается лечению, это необратимо, это ухудшается".

"Что?"

"Может быть, я умылся в грязной воде. Может быть, я перешел вброд ручей, который был загрязнен. Это могло быть давным-давно, еще в те дни, когда мы сражались с Советами и я был рядом с генералом-эмиром. У доктора было прекрасное название для этого заболевания - онхоцеркоз, и еще более изящное название для паразита, Onchocerca volvulus. Врач в Омане был очень образованным и начитанным человеком. Паразит - это червь, который может жить в организме четырнадцать лет. Самка попадает в организм через любое повреждение, поцарапанное колено или порезанную ступню, когда вы проходите через грязную воду, и в ней размножаются личинки. Вскоре ваше тело становится домом для многих миллионов червей, и они бродят по вам. Некоторые, их не обязательно должно быть много, совершают долгое путешествие к задней части ваших глаз.

Они живут там, маленькие червячки, едят там и размножаются там. Диагноз - окончательная слепота.

- Сколько у тебя времени?

- У меня достаточно времени, чтобы сделать то, что я хочу. Не бойся за меня.

- Расскажи мне.

- Я не доживу до того, чтобы ослепнуть.

-Объясни.

"Брат готовит чемодан или сумку. В сумке лежат материалы. Я обращаюсь с ними, я работаю с ними. Я сказал, что сделаю это.

Прикасаться к материалам - значит уходить из жизни. Когда пакет запечатан, его можно безопасно носить с собой. Я мечтаю об этом. Мечта поддерживает меня в этом аду. И я мечтаю о молодом человеке, который будет нести чемодан или сумку, и он мой друг".

- Я твой друг, Хосни.

- Ты достаточно ненавидишь?

В нос ударил запах тела Фахда. В ушах Калеба стоял раскат грома, и он увидел огненный выхлоп ракеты, струящийся с неба.

"Я достаточно ненавижу. Я понесу чемодан или сумку".

Лагерь Дельта, залив Гуантанамо.

День тренировки ... Прошла еще одна неделя. Тренировка, затем его душ.

Его сопроводили на грязный двор. Это был второй раз, когда его привели на тренировочный двор и он увидел новые стойки ворот.

Его руки были скованы. От кандалов к поясу тянулась цепь, опоясанная другой цепью. Еще одно звено цепи свисало с его пояса и доходило до кандалов на лодыжках. Охранники отпустили его руки. "Иди, парень, вставляй свои цепи".

Футбольное поле находилось в центре двора, на засохшей грязи были нанесены белые полосы. Вокруг поля выстроилась шеренга мужчин, шагавших по кругу на расстоянии двадцати шагов друг от друга, их шаги были ограничены длиной цепи между скованными лодыжками, и они прислушивались к крикам с поля, где двадцать или двадцать пять заключенных гоняли футбольный мяч. Самый последний указ в Дельте предлагал заключенным обращаться за дополнительной физической нагрузкой. Калеб был сбит с толку этим. Он не знал, должен ли он быть добровольцем, поможет ли это обману или скомпрометирует его. Если бы он принял приглашение, ожидалось ли бы от него тогда, что он донесет на других заключенных?

Он не назвал своего имени нападающего. У него впереди было пятнадцать минут упражнений, но у футболистов был час погони за мячом.

Крупный американец в спортивном костюме правил полем со свистком. Он ненавидел их, всех их, ненавидел, были ли они одеты в спортивный костюм и их хвалили, носили ли они яркие рубашки от солнца и подвергались допросам, была ли у них камуфляжная форма и замочные брусья от кандалов.

Он сделал круг. Когда был забит гол, американец дал свисток и зааплодировал. Он посмотрел на игроков, пританцовывающих из-за того, что мяч попал в заднюю сетку, и попытался запомнить лица. Если бы кого-нибудь из них перевели в соседнюю камеру, он был бы более осторожен, остерегался бы малейшей ошибки.

В конце его последнего обхода сопровождающий жестом подозвал его.

Его держали за руки, когда выводили со двора. Он не будет заниматься спортом еще неделю.

- Ты мог бы заниматься этим, парень, играя в футбол. Тебе нужно только попросить.

Он не понял. Он нервно улыбнулся охраннику. Он выучил свою роль.

Его отвели в душевую.

Вместе с отвращением пришло презрение. Он чувствовал свое превосходство над мужчинами, которые сопровождали его, сняли с него наручники, которые смотрели, как он раздевается, которые проводили его в кабинку, где на него лилась вода. Он обошелся недешево. Они не обратили бы на него внимания, предложив сыграть в футбол. Он обманул их. Уверенность в своем превосходстве придала ему сил.

Ему бросили полотенце.

Марти лежал на спине на раскладушке. Рядом с ней, прислоненная к стулу, на котором висела его одежда, стояла фотография, его единственное ценное имущество. За стеклом, забрызганным песчинками и запотевшим от конденсата, был герой Марти; герой Гандамака, который повязал на грудь цвета 44-го полка.

Лейтенант Саутер, живший сто шестьдесят два года назад, пережил последнюю битву своих войск и отправился домой с почестями.

Марти стремился к героизму и не знал, как ему этого достичь.

Если бы он все еще был в Баграме, Марти сейчас был бы в Офицерском клубе. Он был бы в центре внимания. Пиво продолжали бы приносить. Вокруг него были бы люди из Агентства: пилоты, операторы сенсоров, следователи и аналитики, и банки продолжали бы доставлять бесплатно. Он совершил запуск, видел, как взлетают "Хеллфайры", наблюдал, как поднимается облако-гриб. Будь он в Баграме, это было бы его время вечеринки, его момент героизма.

Но его там не было, он был в этой дыре с дерьмом.

В Баграме у Марти была бы аудитория, где супервайзеры и высокопоставленные агенты поддерживали бы его. Ему пели бы дифирамбы. И разговор перешел бы к тому, что он привез Девушку с Карнавала домой, когда баки были пусты, а ветер дергал ее, когда она приземлялась. Он был чертовым героем, но рядом не было никого, кто мог бы сказать ему об этом.

Ветер трепал стенки палатки. Песок забился между створками и земляным полотном, и крыша вздулась. Одинокая банка пива, подаренная ему Джорджем, была наполовину скрыта на стуле его одеждой, висевшей на спинке. Марти не потянул за кольцо банки.

Последнее, что он услышал от Оскара Гольфа, было требование

"скорейшая" информация о возможном повреждении законцовки крыла по левому борту Carnival Girl при приземлении. Не было ни поздравлений из Лэнгли, ни поздравлений от проклятого Гонсалвеса, ничего. Он, пошатываясь, вышел из-за пульта наземного управления, был близок к тому, чтобы упасть на песок у подножия ступенек трейлера, и Джордж дал ему пиво, которое достали не из холодильника.

Джордж уехал на джипе, чтобы отбуксировать птицу с взлетно-посадочной полосы. Лиззи-Джо, мертвая для всего мира, склонилась над своим концом верстака. Ему следовало бы заснуть, но он не мог. Снова и снова, проносясь в его сознании, он видел, как платформа накренилась, когда первый Адский огонь ушел от Карнавальной девушки, огненный шар опустился, и верблюды нарушили свой марш, затем облако - и вторая ракета вошла в это облако. Не мог уснуть.

Входной клапан палатки был откинут. Ветер налетел сзади. Песок взметнулся вокруг нее, осыпая его ноги, тело и лицо.

Она опустила клапан.

Она села на кровать. Ее бедра в узких коротких брюках касались его колен. Он мог бы прикрыться, мог бы потянуться за боксерами или майкой, но не сделал этого. Слишком усталый, слишком мертвый, слишком обманутый, чтобы беспокоиться. Кровать прогнулась под ее весом.

- Прекрасное зрелище, - сказала Лиззи-Джо и подмигнула. - Это могло бы напугать девушку в Каролине, но не жительницу Нью-Йорка.

Она не застегнула блузку. Ее рука легла на волоски у него на груди.

- Ты спал? - спросил я.

- Нет. Пытался, не получилось.

- Хочешь знать новости?

Ее пальцы теребили волосы, дразнили их.

- Какие новости? - спросил я.

- Ты выглядишь так , словно тебе нужно подтянуться ...

Месяцами Марти работал с Лиззи-Джо, делил с ней верстак. Она была хороша, он был грубым. Ребята в Баграме сказали, что ее назначили присматривать за ним. Половина пилотов в Баграме отдали бы месячную зарплату, чтобы работать бок о бок с Лиззи-Джо. Он довольно часто задавался вопросом, жаловалась ли она на то, что ее поместили с ним, потому что он был новичком и ему поручали грязную работу, он не был летчиком ВВС, у него были прыщи и очки с толстыми линзами. Он не знал ее - знал о Рике, который продавал страховку, и о Кларе, за которой присматривали родители Рика в течение рабочего дня, знал о распавшемся браке, знал о ее преданности делу ... и ничего о ней самой.

"Лэнгли говорит, что полет из Шайбы был техническим достижением высочайшего качества, что он был осуществлен в самых неблагоприятных условиях, что видеозапись полета и запуска ракеты будут использоваться в учебных программах в будущем. Так сказал Лэнгли.

Он почувствовал, как кровь прилила к его щекам.

Она склонилась над ним, ее груди прижались к его груди, и ее пальцы поиграли с волосками. "И Гонсалвес приехал из Эр-Рияда. Он сказал, что гордится нами. Если бы ты остался в трейлере, ты бы услышал, что он сказал.

Он покраснел, почувствовав себя ребенком. Это было похоже на то, как когда у него были хорошие оценки в средней школе - и он думал, что завалил экзамен, хотя это было не так.

-Я бы сказал, что пришло время вечеринки.

Она склонилась над ним, потянувшись за банкой. Он не знал ее, не знал, что она чувствовала к нему ... И ее палец был в кольце, и она теребила его. Пивная пена брызнула на него, потекла по животу. Она наклонила банку, чтобы он отпил, и пиво выплеснулось у него изо рта, когда он проглотил. Ему показалось, что он выпил половину банки, но она поставила ее на стол. Она слизнула теплое пиво с его груди, взяла в рот волоски, затем ее язык оказался на его животе.

- Ты готов повеселиться?

Марти кивнул и закрыл глаза. Она сбросила шлепанцы и вылезла из узких коротких брюк. Ее лицо было серьезным, сосредоточенным

как будто бизнес был важен - когда она встала и стянула трусики, ее вес оказался на нем. Презерватив лежал у нее в кармане, и она зубами сорвала обертку и натянула ее на него.

Он отвернул голову, чтобы не видеть ее лица... И он не знал, зачем, что ей от него нужно, поступила ли она подобным образом со страховым агентом. Пот ручейками стекал между ее грудей на него, смазывал их маслом и скреплял вместе. Последний раз это было с девушкой из Неллис, заведующей столовой базы, и у нее были очки толще, чем у него, и весила она больше ста пятидесяти фунтов.

Она надеялась, что он женится на ней. Потом он уехал в Баграм, а она так и не написала.

Он убивал. Наградой ему за убийство был секс дважды за полчаса. Может быть, она делала это много раз в Баграме, в своей собственной сборно-разборной каюте или в пилотской, но для него это не имело значения. Он наслаждался ощущением ее тела и во второй раз еще глубже вжался в нее. Он слышал ее негромкие крики и учащенное дыхание, и он вцепился в нее, как будто боялся, что это закончится. Он не смотрел ей в глаза, не знал ее. Он прижался своими бедрами к ее. В последний момент он закричал, задохнулся и всхлипнул, благодаря ее. Она взвизгнула . ... Он задался вопросом, многие ли из техников или обслуживающего персонала услышали ее, если Джордж услышал. Он не мог копнуть глубже. Его ногти впились ей в спину, с нее капал пот, он был у него во рту, и он почувствовал его солоноватый привкус вместе с пивом.

Лиззи-Джо сняла с него вторую, завязала ее узлом и бросила рядом с кроватью.

Она поцеловала его в щеку, как будто была его тетей.

Она склонилась над ним на колени, склонив голову набок. - Знаешь, что изменилось?

Марти тяжело дышал: "Ты и я, мы? Это было фантастически, это было..."

- Ты тупица, - резко сказала она. В ее голосе не было ни капли страсти. Ее лицо было таким же серьезным и сосредоточенным, каким оно было, когда она навела камеру для стоп-кадра и когда она запустила. "Это ветер".

- Я не слышу никакого ветра.

- Ты дурак. Вот в чем разница.

Он посмотрел на стенки палатки, затем на ее крышу. Палатка тряслась на ветру, но не так, как будто могла рухнуть. Он слышал пение ветра, но больше не его вой. Она снова надела трусики, натягивала короткие обтягивающие брючки и блузку. Ветер стих. Теперь он не заносил песок под откидные створки и на грунтовое покрытие. Она склонилась над ним, и он попытался поцеловать ее, но она отвернулась и только протянула руку, чтобы поднять два завязанных презерватива, которые отправились к ней в карман ... Он ничего в ней не понимал. - Зачем ты пришел сюда, ко мне?

- Я думал, мы заслужили вечеринку, не так ли?

Она вышла через полог, и он откинулся. Марти оттолкнулся от кровати. Он медленно оделся. Чистая рубашка, боксеры и футболка из его сумки и старые джинсы. Его мать и отец, жившие в хижине с видом на Санта-Барбару, никогда не спрашивали его, есть ли у него девушка, казалось, ожидали, что однажды у него появится девушка; он не знал, как они отнесутся к такой женщине, как Лиззи-Джо. Он писал им раз в месяц, должен был, но не рассказывал о своей вечеринке. Он допил остатки пива, несвежего и выдохшегося, и плеснул водой в лицо. Он не пошел в душ, не хотел смывать с себя ее запах.

Снаружи палатки его ослепило солнце.

С шеста на дальней стороне прицепа со спутниковой тарелкой слетел небольшой амортизатор; он был отключен, но не жесткий.

Небольшая группа мужчин трудилась у крыла по левому борту Carnival Girl, а Джордж и Лиззи-Джо закрывали ему обзор передней части фюзеляжа. Он направился к ним. Джордж повернулся к нему, отступил в сторону и отвесил притворный поклон в знак уважения. Это было черным на белом фоне фюзеляжа. Марти пристально посмотрел на череп и скрещенные кости под ним, сжал кулак и поднял его над головой. Это было подтвержденное убийство.

Марти чувствовал себя на вершине блаженства.

Она сказала бесстрастно, как будто ничем с ним не делилась: "Мы возвращаемся завтра. Похоже, тебе нужно немного поспать. Вылет за час до рассвета. Пройдите над местом удара, оцените ущерб, затем отправляйтесь за теми ублюдками, которых мы упустили. Понятно?"

При жизни тело было худым. Мертвое, оно распухло и выглядело гротескно.

Когда они остановились в сумерках, когда солнце село, они провели погребение, прежде чем взять свою долю воды.

У них не было камней, чтобы сложить пирамиду из камней и накрыть ею труп Фахда. Рашид, Гаффур и Халев разгребли песок кулаками, вырыли яму ногтями. Хосни прочитал молитвы.

Ногами они снова засыпали его песком, прикрыв то, что осталось от его головы.

После того, как песок унес его, зловоние тела осталось с ними. Калеб подумал, что оно прилипло к его одежде. Затем они выпили свою воду, по четверти кружки каждый, и двинулись дальше.

Ветер только трепал их одежду, а не рвал ее. Он знал о растущей опасности. За ними охотились. Мальчик сидел, выпрямившись, на своем верблюде, ехал и слушал. На них опустилась темнота, и пришла прохлада.

Хосни сказал: "Я спросил тебя - достаточно ли ты ненавидишь?"

Калеб прошептал свой ответ. - Я же говорил тебе, это недостаточно изменилось -1 ненавижу.

"Без ненависти ты потерпишь неудачу".

- Во мне есть ненависть. Сначала было возбуждение, потом появилась гордость.

Вслед за гордыней пришла ненависть.

-Объясни мне.

"Когда я поехал в Ланди Хотал со своими друзьями, все было странным, разноцветным, новым. Я прошел испытание, затем меня выбрали. Я никогда не знал, откуда я родом, этого волнения. Я прошел тренировочные лагеря, меня приняли в бригаду 055, меня назначили командиром отделения. Конечно, была гордость - меня никогда не обучали и не принимали, я никогда раньше не руководил. В лагерях "Рентген" и "Дельта" было два выбора, две дороги. Я мог бы сдаться, как это сделали многие, и покориться, или я мог бы бороться с ними и ненавидеть их".

- Там, откуда вы родом, разве нет любви к этому месту?

- Никаких. Вся моя любовь - к семье, в которую я возвращаюсь в конце этого путешествия.

Смешок рядом с ним был низким, сдавленным. - Храбро сказано. Каким было бы твое будущее, если бы ты не поехала на свадьбу в Ланди Хотал?"

- Я бы никогда не познал волнения, гордости и ненависти, - просто и спокойно сказал Калеб. - Я был бы мертв, и без любви. У меня не было бы ничего. Я бы умер от скуки ... Я жив, потому что верю в любовь семьи - тебя, Фахда, даже Томми, и в любовь людей, которые помогли мне связаться с тобой, и в любовь тех, кто ждет нас".

"Вам и тому, чего вы можете достичь, оказаноогромное доверие".

- Я надеюсь, что не обману это доверие, - сказал Калеб.

- Скажите мне, те, кто были вашими друзьями в вашем старом доме, если вы добьетесь того, о чем мы вас просим, что они скажут о вас?

- Они не поймут - они живут, не живя, без любви.

- А если они плюнут на твое имя?

- Они забыты, они мертвы. Мне было бы все равно.

Он почувствовал, как тонкая костлявая рука коснулась его бедра. Казалось, она поползла вверх по нему, затем нашла его кулак на поводьях. Его держали крепко, как в тисках. Это был его друг, а не мальчики из школы, или дети на набережной канала, или мужчины в гараже. Это была его семья, а не мать. Он поднял кулак. Он поцеловал руку Хосни.

OceanofPDF.com

Глава четырнадцатая

- Это неправильно, - сказал Калеб. - Мы должны измениться.

Он бросил вызов проводнику.

Эта мысль сформировалась в его голове на рассвете, когда они снова отправились в путь, и в первые часы утра. Когда солнце стояло высоко, убедившись, что Рашид ошибается, он подтолкнул измученную Красавицу вперед, быстрее. Они стояли в длинной очереди, проводник далеко впереди, а мальчик далеко сзади. Он доходил гиду до плеча. Красавица споткнулась от натуги.

"Это неправильно, потому что мы ставим перед собой слишком большую цель. Мы должны измениться".

Он говорил на языке , которому научился у арабов в 055 году

Бригада - чему он научился, когда они смеялись, и когда кричали в гневе, и когда плакали от страха. Он был с ними и в хорошие времена, и в аду, когда над ними пролетали бомбардировщики.

Мы должны верить, что он выстрелил, а затем был отозван из-за ветра. Ветер стих. Мы должны верить, что он вернется, чтобы искать нас.

Он не мог бы сосчитать, сколько дней прошло с тех пор, как разразилась сильная буря и пропала девушка, и с тех пор, как Томми ушел под песок.

За все эти дни это был первый раз, когда он ехал во главе каравана, рядом с проводником.

"Если мы будем так рассредоточены, то им, камере, будет легче увидеть одного человека или одного верблюда, чем нас всех".

Пустыня изменилась, теперь это были небольшие холмики из покрасневшего песка. Некоторые были вдвое выше него, когда он ехал на Прекрасном. Здесь ветер описал идеальные круги по холмам, а между ними были ровные участки, где песок был соскоблен.

Но формирование каравана беспокоило его. За все бесчисленные дни ему и в голову не пришло бросить вызов проводнику.

- Мы должны сомкнуться, держаться плотнее друг к другу. Мы должны стать как можно меньшей мишенью. Мы должны усложнить им задачу.

Теперь проводник обернулся. Он ничего не сказал, не натянул поводья, чтобы замедлить своего верблюда. Его лицо представляло собой распущенную нестриженую бороду, тонкие губы, которые были сухими и потрескавшимися, сильный, вздернутый нос, прищуренные блестящие глаза и глубокие морщины на лбу. Он был человеком, которого следовало опасаться. На поясе у него висели изогнутые ножны и затупленная потертая рукоять ножа. Рядом с его руками, которые держали верблюжьи поводья, притороченные к седлу, лежала винтовка. Блеск засиял в его глазах.

- Если они пройдут над нами, у них будет пять шансов увидеть нас, или шесть. Мы должны использовать только один шанс.

Калеб говорил спокойно, с терпением. Но его решение было принято. Он возглавлял подразделение бригады 055.

Решение было для него таким же ясным, как тогда, когда он сидел на корточках в клетках Рентгена и Дельты и обещал себе, что будет бороться. Чеченец с мертвым глазом за повязкой разглядел качества лидера, в отличие от допрашивающих, охранников и конвоиров. Если бы он нуждался в этом, доказательство его способности мыслить самостоятельно было у него на запястье: пластиковый браслет с регистрационным номером: US8AF-000593DR, который он не обсуждал с гидом, не спрашивал мнения гида. Он произнес это так, словно был старше по возрасту, но сделал это вежливо. Он не спорил, он вел за собой.

- Вы скажете, что если мы будем близко и они обнаружат нас, то одна ракета усыпит нас всех. Я говорю, что если мы будем близко, то шанс, что они нас найдут, будет

.мейлер. Я уважаю тебя как своего брата, но, пожалуйста, сделай это.

Халев проявил терпение. Он отстал и в течение получаса ехал рядом с ведущим верблюдом-самцом. Он мог прочесть номер партии производителя, нанесенное по трафарету название фабрики, с которой оно было произведено, и обозначение оружия на языке, который, как он думал, он потерял, на деревянном ящике, который оно перевозило.

Через полчаса проводник поднялся в седло и махнул рукой Хосни, чтобы тот вышел вперед, и его сыну тоже, чтобы они подвели верблюдов поближе.

Они были вместе. Жар обжигал их. Солнечный свет, отражавшийся от песка, безжалостно отражался в их глазах. Тени под грохочущими копытами казались крошечными. Калеб не поднимал глаз. Исследование небес ослабило бы его решимость. Каждый мог прикоснуться к другому. Он был силен.

Барт говорил, а Браутон слушал.

- С пилотами все в порядке, вот что он говорит. Пилоты прекрасные, очень профессиональные, но им не доверяют. Они знают это и возмущены.

Конечно, они это знают, и это причиняет боль. По его словам, моральный дух во всех Военно-воздушных силах оставляет желать лучшего, но особенно среди пилотов. Ему сказали ...

один из них выложил ему все - что недостаток доверия проистекает из их обучения. Они едут в Калифорнию или Аризону, в страну свободы, где знакомятся с тем, что, по-моему, называется "скоростными самолетами". Они живут среди американцев, и это принижает их в глазах режима как потенциальных зараженных. Во время обучения они находятся вне досягаемости великого теократического государства, подвержены влияниям. Хорошие пилоты, да, но насколько надежные? Полезно ли это?"

Броутон кивнул, но Барту показалось, что его внимание было далеко.

Они находились на знакомой территории, на низких сиденьях за пальмами в углу вестибюля отеля. Обычно Броутон менял место их встречи, не создавая определенной схемы, и Барта озадачило, когда было названо это место. Это был первый раз , когда Барт делал репортаж о военно - воздушных силах , и он ожидал более острой реакции ... Это был первый раз , когда Барт увидел , что Броутон выглядит изможденным -

усталый, изможденный, галстук не застегнут на пуговицу воротника, а ботинки начищены не до блеска.

- Полезно, но я думаю, мы все это уже слышали раньше.

- Теперь понял? Ну, а как насчет этого? Вооружение. Полагаю, это следует из того, что я рассказал вам о человеке из Национальной гвардии - вы помните, тот парень, который обучал их борьбе с беспорядками, да? Если они практикуются в бомбометании, то летят на север. На севере они загружают бомбы, но у них есть ограничения на топливо. У них недостаточно топлива, чтобы долететь с бомбой обратно в Эр-Рияд, только чтобы добраться до полигона и сбросить ее. Затем им снова придется приземлиться, но уже на севере.

- Полагаю, наш воздушный атташе должен был это знать.

- А он бы стал? Я могу предложить только то, мистер Браутон, что мне сказали. Когда они летают в пределах досягаемости дворцов, они не вооружены. Извините, если вы уже знали об этом. Конечно, есть опасения, что пилот мог быть психологически отравлен во время тренировок в Америке. По словам моего пациента, есть два вида яда. Может быть, знакомство с Америкой, ее культурой - McDonald's, Coca-Cola и порнографией - толкнуло его в объятия фундаменталистов ... Может быть, он понимает, что Королевство отсталое, живет с устаревшим мышлением и что бомба, брошенная в трубу королевского дворца, заставит это место двигаться вперед. В любом случае, никакого вооружения.

- Как я уже сказал, ничего нового там нет.

Броутон поднялся со своего места. Барту стало интересно, что же произошло в жизни этого ублюдка. Он был рад, что тот пришел, отложил две встречи и увидел, что его мучитель обеспокоен. Броутон положил банкноту на счет.

- Я просто пытаюсь помочь, мистер Броутон, -

- Оставайтесь на связи.

Оставшись один, Барт допил свой сок, залпом допил то, что оставил Броутон, затем неторопливо пересек вестибюль. У вращающихся дверей он понял, что банкноты, оставленной для покрытия стоимости двух соков, хватило бы на пять долларов и приличные чаевые. Как ни странно, пройдя через двери, он встал на ступеньку и поискал глазами своего водителя. Перед ним была припаркована красная "Тойота-седан" с работающим на холостом ходу двигателем и европейцем за рулем. Броутон быстро выехал на своей "Дискавери" с дисковыми дисками, и - Барт мог бы в этом поклясться - красный седан ускорился, выехал вслед за ним, а затем пристроился на переулке через две машины позади Броутона. Он мог бы обогнать, но не сделал этого.

черт возьми, слежка за Эдди чертовым Броутоном. Барт был уверен в этом.

В прошлом Барта обучали тому, как распознать слежку и "хвост".

Деревня Аль-Мазан, недалеко от Дженина, оккупировала Западный берег.

Боже, если бы только было больше таких людей, как ты, Барт. Если бы только.

Он шел в конце маленькой колонны на центральную площадь. Она была австрийкой. Она пробудет в Аль-Мазане всего двадцать минут по пути из Дженина в Наблус. Колонну составляли представители мюнхенской медицинской благотворительной организации и сопровождающие их палестинцы. Когда Барт услышал, что они должны были приехать в Дженин на утреннюю учебу, а затем отправиться в Наблус, он предложил организационному комитету, что посещение деревни, каким бы кратким оно ни было, было бы желанным.

- Я делаю, что могу. К сожалению, я могу сделать очень мало.

- Расскажите мне еще раз, каковы основные жалобы ваших пациентов?

- Что ж, их основная жалоба - это жестокость военной оккупации. Все трудности проистекают из нее. Препятствия на каждом шагу со стороны израильских сил обороны, отказ разрешить ввоз медикаментов, преследование врачей, медсестер и бригад скорой помощи, даже меня ... Но вы не это имели в виду".

Она была хорошенькой, серьезной, и на ее лице читалась озабоченность. Два палестинских врача стояли позади них, в пределах слышимости. Впереди шел чиновник Палестинской администрации. Ее коллеги по делегации были еще впереди, рассыпавшись веером по площади.

- У меня здесь свирепствуют бактериальные заболевания: кишечная палочка, сальмонелла, брюшной тиф, постоянная угроза вспышки холеры - называйте что угодно. Я лечу амебную дизентерию и токсоплазмоз. Есть гепатиты А и В. Кроме того, у меня болезни, переносимые насекомыми, о которых вам, наверное, рассказали в Дженине -

лихорадка денге, филяриатоз и особенно мощный штамм шистосомоза, при котором паразиты поселяются в кишечнике, прямой кишке и печени. Здесь, на оккупированном Западном берегу, мисс Харденбергер, мы наблюдаем за тем, с чем столкнулись бы ваши предки в Вене пятнадцатого века. В этом нет необходимости. Без жестокости Оккупации все они были бы уничтожены".

Каждое его слово было услышано, так и должно было быть. Строительные леса все еще были подняты. За прошедшие семь недель он больше не видел женщину, чей сын был повешен на верхнем поперечном столбе. За эти семь недель он трижды наведывался в хижину на контрольно-пропускном пункте и разыграл свой спектакль с оскорблением военнослужащих, которые обыскивали его машину. Ему не о чем было доложить Джозефу, и в прошлый раз он почувствовал дрожь нетерпения.

- Не думаю, что я что-то знаю, доктор Бартоломью, о шистосомозе - я специализируюсь на акушерстве. Ты понимаешь?

- Конечно, конечно. Все, что я пытаюсь вам сказать, мисс Харденбергер, это то, что, когда вы вернетесь в Вену, пожалуйста, встаньте на крыше и расскажите всему этому городу о том, что вы видели. Пожалуйста, сделай это.

- Я сделаю. Клянусь Богом, я сделаю.

Все произошло быстро. Он смотрел ей в лицо, немного очарованный чистотой ее кожи, отсутствием косметики, когда мимо проехала машина. Машина ехала быстро, и двое мужчин позади них, врачи, довольно грубо, с настойчивостью вытолкнули Барта и австрийку с середины улицы.

В этот момент, когда машина - ржавый "Фиат" лимонно-зеленого цвета - проезжала мимо них, пассажир на заднем сиденье посмотрел в их сторону. Лицо с фотографии.

- Скажите мне, доктор Бартоломью, поскольку ваша приверженность унижает меня, от чего вы отказались в Англии, чтобы приехать сюда?

Его мысли блуждали. Все фотографии были хорошими. Это были не стандартные полицейские снимки, сделанные спереди и в профиль, а снимки, сделанные без охраны с камер наблюдения. В них была естественность, они были узнаваемы. В хижине Джозефа фотографии были расставлены в порядке чувствительности, и ему чаще всего показывали самые чувствительные. Он знал лицо человека на заднем сиденье "Фиата". Машина помчалась через площадь.

- Обычная практика. - Барт ухмыльнулся. - Ну, знаешь, грыжи и бедра, беременность и простата.

-Ты от многого отказался.

- Говорю вам, мисс Харденбергер, если вы находитесь здесь и испытываете искушение предаться жалости к себе, вам стоит только оглянуться вокруг. Здесь жалость к себе невозможна".

- Я надеюсь, Бог хранит тебя, - тихо сказала она.

Он улыбнулся ей ... И что еще важнее, подумал он, наблюдало ли за ним подразделение быстрого реагирования, расположенное на холме у контрольно-пропускного пункта? Ко всему, что он говорил, прислушивались. Они прошли мимо строительных лесов, где дети стояли в очереди, чтобы вручить цветы делегации, и откуда-то спереди раздался крик, что им следует поторопиться, если они хотят посетить медицинский центр, представляющий собой переносную каюту.

Он пропустил ее вперед, сказав что-то о том, что не хочет к ней приставать. Она шла с человеком из Палестинской администрации. Один, не отвлекаясь на ее болтовню, он мог бы получше рассмотреть "Фиат", чтобы еще раз увидеть его.

Он увидел ее в боковом переулке, едва достаточном для того, чтобы она припарковалась и проехала другая машина. Переулок находился по правую руку от более широкой улицы, которая вела к медицинскому центру во дворе деревенской школы.

Напротив переулка он заметил хороший ориентир - рухнувший телефонный столб, срубленный маневрирующим танком несколько месяцев назад и больше не поднятый.

Вернувшись к своим машинам, когда делегация загружалась, австрийка подошла к Барту, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. Он почувствовал мягкий аромат цветов, которые она держала в руках.

Два часа спустя, в хижине на контрольно-пропускном пункте, за кружкой кофе и сладким кексом со сливками, он рассказал Джозефу о лаймово-зеленом "фиате", фотография которого была на второй странице - вверху - среди самых чувствительных беглецов, и он описал сплющенный телефонный столб в конце переулка.

- Вы уверены?

"Уверен".

- Ошибки быть не может?

-Никаких.

Джозеф сказал: "Я думаю, что для использования этого у нас мало времени. Недостаточно времени, чтобы сложным образом отделить вас от цели". я не хочу вас пугать - будьте очень осторожны, будьте исключительно осторожны".

Барт поехал домой. Он покормил кошку. Он сидел в своем любимом кресле, солнце било в окна, и он дрожал.

Урок закончился.

- Шу-исмак? Как тебя зовут?

- Мин уэйн инта? - Спросил я. - Откуда ты?

В то утро недели, последнее перед обеденным перерывом, у Бет был самый большой урок. Ни истории, ни литературы, ни подробных руководств по добыче нефти. Это было для начала.

- Ана аф-хам. - Я понимаю.

- Воскликнул мутарджем. - Мне нужен переводчик.

Класс, обслуживавший работников из каждой секции комплекса Шайба, всегда был полон. Каждый раз, когда она зачитывала арабскую фразу, раздавался хор голосов, борющихся с переводом на английский.

- Миш мушкила. - Без проблем.

- Вэйн аль-фундук? Где находится отель?

На любой другой неделе она наслаждалась бы этим занятием из-за его энтузиазма. Она не думала, что кто-то из них, когда она говорила по-арабски, а они отвечали по-английски, понял, что ее сердце не с ними, что она потеряла концентрацию. Класс двинулся к двери с какофонией разговоров и скрипом стульев. Одной из последних, кто ушел, собрав ксерокопии листов, которые она дала им для личного изучения, была начальник службы безопасности. Она дочиста вытирала классную доску.

Она позвала его по имени. Она попросила, пожалуйста, не мог бы он задержаться на минутку.

Комната опустела.

- Да, мисс Бетани?

Она поколебалась, затем выпалила: "Есть кое-что, чего я не понимаю".

- Если я могу быть чем-то полезен.

Она чувствовала себя глупо. Ей следовало отступить - но она так и не отступила. Это было не в ее стиле. Она попыталась придать своему вопросу напускную небрежность. "Кто-то сказал мне, что Руб-эль-Хали вокруг нас - опасное место. Это правда?"

Он взглянул на часы, словно не желая задерживаться. - Верно, и ты это знаешь. Сильная жара, обезвоживание, удаленность - это очень тяжело".

- Извините, я не могу объяснить... Опасность из-за людей, которые передвигаются по Пескам.

- Ложь. - Его взгляд снова скользнул к часам, и он озадаченно нахмурился. - На вашем языке это называется Пустой четвертак.

Вот что это такое. Там живут только бедуины. Древняя культура торговли дала им знания о Песках. Они могут выжить там, никто другой. Бедуины не воры, у них есть традиции доброты и великодушия. Я знаю, мисс Бетани, что вы отправляетесь в Пески, когда ищете метеориты, и вам следует опасаться природных условий, но не преступников. Там только бедуины, ни один другой человек не сможет выжить в таком месте. Незнакомец, который пытается идти по Пескам, он осуждает себя - он мертв".

Спасибо. - Она опустила голову.

Ему стало легче. - Теперь я понимаю ... Вы слышали, мисс Бетани, слухи - о чем бы они сплетничали на верблюжьем рынке - о террористах в Песках. Нет, нет. Эти люди находятся в Эр-Рияде, Джидде и Ад-Даммаме, а не в пустыне. Они умрут там. Извините меня, пожалуйста.'

Она осталась в пустой комнате.

Она стерла последние строчки на классной доске. Мин уэйн интал и шу-исмак? Она стерла написанные мелом слова.

Откуда ты? Кто ты?

В коробках ракеты "Стингер". Вы знаете о ракетах "Стингер"?' Хосни лежал поперек шеи своего верблюда, и его голос был пронзительным, слабым шепотом.

Калеб пригнулся в седле, чтобы расслышать его. - Однажды я видел одного, но не близко.

- Они старые. Мы не знаем, влияет ли на них возраст. Но они важны.

Они двигались плотной группой, человек рядом с человеком, верблюд трущийся о верблюда, и он чувствовал запах пота проводника и мальчика, египтянина и себя, зловонное дыхание верблюдов.

Его колено ударилось о край загона на боку вьючного быка.

"Я видел одного, когда мы пытались удержать рубеж за Кабулом, но бомбардировщики были слишком высоко", - сказал Калеб. - Из него не стреляли.

"Стингер" повернул войну для нас против Советов. Советы очень боялись их."Хосни закашлялся, попытался сплюнуть, как будто старая память о враге требовала этого.

- Меня никогда не учили стрелять из пистолета.

- Мы проведем их через пустыню, доставим, затем их отправят дальше, туда, где есть цель ... Но мы не знаем, будут ли они действовать. Томми открыл коробки, внутри были руководства. Они были написаны для американцев, а Томми не умел читать по-американски.

- Может, нам оставить их позади? - Калеб изменил порядок марша. Он ожидал, что его выслушают. - Их вес убьет верблюдов? - спросил я.

- Ты для нас Чужак. Мне велено сопровождать тебя. Мне велено привести тебя в сердце семьи. Я не знаю, откуда ты пришел, кем ты был. Я не спрашиваю. Двое уже потеряны, но четверо остаются. Если я спрошу, умеете ли вы читать американское руководство по применению "Стингера", тогда вы расскажете мне что-нибудь о себе. Мое невежество - ваша защита.

Я спрашиваю вас, стоит ли их вес жизни верблюдов, замедляют ли они нас? Что важнее? Ты и я или "Стингеры"?

Он знал ответ и ожидал, что ему расскажут то, что он знал. - Расскажи мне.

Он не знал, что увидели эти бледные, слезящиеся глаза, но они впились в него, и голос стал громче. - Я думаю, ты демонстрируешь невежество. Возможно, только "Стингеры", если они сработают, помогут нам, тебе и мне, добраться до тех, кто нас ждет.

- В следующий раз, когда мы остановимся, я открою коробку, возьму инструкцию...

- И прочитал это?

- ... и прочти это. Я прочту, потому что я важен, - сказал Калеб.

Какое-то мгновение Хосни пытался подняться в седле, но шестерни удержали его. Калеб увидел человека, который сражался с Советами, который отдал свою жизнь борьбе эмирского генерала, увидел сдерживаемый гнев.

Предупреждаю тебя, невежество, на котором ты будешь учиться, - тщеславие погубит тебя. С тщеславием приходит высокомерие, с высокомерием приходит неудача. . .

Представьте. Движутся караваны, движутся колонны людей, движутся караваны мулов.

Люди пробиваются не только через эту пустыню, но и через горы, через перевалы, по улицам и закоулкам базаров, они приходят из дверей мечетей и из входов в пещеры. Вы всего лишь один человек. Вы верите, что организация Генерала эмира зависит от одного человека, чье прошлое придает ему значимость? Нас много. Сотня людей переедет - кого-то убьют, кого-то возьмут в плен, кого-то убьют - и их заменит еще тысяча. В механизме вы - один зуб в одном винтике. Я прошу тебя, никогда больше не показывай мне своего тщеславия",

Калеб вздрогнул. Мальчик позади него услышал бы нападение, а проводник впереди. Его словно ударили. Он чувствовал себя маленьким, карликом рядом с этим худым, как иголка, стариком, руку которого он любовно поцеловал.

- В следующий раз, когда мы остановимся, я прочитаю инструкцию.

Дюжина мужчин и женщин сидели в две шеренги, разделенные компьютерами.

Две линии по шесть человек, обращенные друг к другу, разделенные экранами и клавиатурами.

Капли дождя, пробежавшие от автостоянки до входа в Библиотеку, остались на плечах пальто Лавджоя и вощеной непромокаемой куртке, одолженной американцу. Небо за окном было пепельным, и по прогнозу весь день шел дождь, а затем была неспокойная неделя без ясного голубого неба на горизонте.

Он тихо поговорил с главным библиотекарем. Он позвонил ей утром, и ему сказали, во сколько по расписанию заканчиваются занятия по Интернету. Он не совершал туристических поездок. Они остановились в отеле недалеко от центра Вулверхэмптона и рано легли спать, потому что американец казался измотанным ночным перелетом. За завтраком Лавджой сделал несколько звонков, кульминацией которых стал не слишком откровенный разговор с главным библиотекарем. Это был первый шаг. Он не повел американца кататься по достопримечательностям Вулверхэмптона, а просто убивал время в вестибюле отеля. Первый шаг всегда заставлял Майкла Лавджоя нервничать, и его оправдание похода в Библиотеку было кратким.

Библиотека находилась в трех милях к юго-западу от Вулверхэмптона, в девяти милях к северо-востоку от городских площадей Бирмингема. После восьми телефонных звонков Лавджой поговорил с главным библиотекарем и услышал то, что тот хотел. Это была женщина средних лет, представившаяся как Эгги, которая следила за своей внешностью и излучала энтузиазм. Для нее Лавджой был лектором Бирмингемского университета. Американец, усложнявший сюжет для обложки, не был представлен, ему сказали ничего не говорить, просто улыбаться.

- Ладно, ребята, молодцы, время истекло ... - голос Эгги прогремел в тишине Библиотеки.

Это отражало ее старания. Интерьер был светлым, жизнерадостным и чистым. В дальнем конце была секция для чтения журналов и газет. Там была пристройка для детей, окруженная стеллажами с книжками с картинками и коробками с игрушками. Подальше, у дальней стены, стоял двойной ряд компьютеров. Возможно, она обращалась к подросткам, но те, к кому она обращалась, были в преклонном возрасте: "Не могли бы вы, пожалуйста, отключиться, закрыться. Ты делаешь большие успехи, я очень доволен".

Лавджой держал в руках аудиокассетный проигрыватель, а у американца кассета была в кармане.

- Я хочу познакомить вас с Майклом - он из Бирмингемского университета, и ему нужны морские свинки для проекта по повышению осведомленности общества. - Она говорила медленно, как будто ее могли не понять, и громко, потому что большинство из них носили слуховые аппараты. Ранее она объяснила по телефону, что ее занятия по ознакомлению с Интернетом для пожилых людей, которые начинаются в одиннадцать, дают ему шанс познакомиться с пожилыми членами сообщества в группе. В тот день, и он проверил это, не было назначенного собрания пожилых людей ни в клубе рабочих, ни в Британском легионе. По его мнению, это был лучший шанс познакомиться с мужчинами и женщинами, чья жизнь была связана с этим районом, которые родились и выросли там, работали и вышли на пенсию там. Они посмотрели на него усталыми глазами, увеличенными очками, и ему показалось, что он увидел ожидание интереса после борьбы за овладение компьютерными хитросплетениями и Интернетом, который теперь был им навязан. "Я прошу вас очень внимательно выслушать то, что говорит Майкл, а затем помочь ему. Он полагается на вас".

Она махнула им рукой, чтобы они оставили свои пустые экраны и следовали за ней к креслам в секции для чтения журналов. Они брели за ней, живые мужчины и семь женщин, все белые по национальности, все с бледными постаревшими лицами; двое пользовались деревянными тростями, а у одной была металлическая больничная накладка. Она расставила стулья так, чтобы они образовали полукруг за столом, и они сели. Лавджой поставил кассетный проигрыватель на стол и потянулся к американцу, чтобы передать ему кассету; тот вставил ее в проигрыватель. Он почувствовал скептицизм американца за своей спиной.

До сих пор они почти не разговаривали. Это было долгое путешествие от карибского солнца залива Гуантанамо до публичной библиотеки в трех милях к юго-западу от Вулверхэмптона.

Он повысил голос: "Дамы и господа, я очень благодарен вам за уделенное время. Вы эксперты и можете мне помочь. Эгги сказала мне, что все вы прожили здесь всю свою жизнь. Вы будете знать акценты, вы сможете расставить их. Для моего проекта по повышению социальной осведомленности мне нужно проверить ваши знания о том, откуда берется акцент, из какого сообщества он происходит. Я собираюсь прокрутить вам кассету. Вы не поймете язык, используемый на пленке, и это не должно вас беспокоить, но я хочу посмотреть, узнаете ли вы, откуда доносится этот голос. Пожалуйста, не угадывайте. Мне нужно, чтобы ты был уверен.

Он изобразил свою обаятельную улыбку. Мерси Лавджой любила говорить, что эта улыбка, выработанная за более чем два десятилетия работы офицером контрразведки, успокоила бы разъяренного быка в посудной лавке, открыла бы ему доступ к тайнам любой жизни. Улыбка, осуждающая и почти застенчивая, всегда очаровывала.

"Вы услышите голос на американском, не обращайте на него внимания, затем голос, женский, на языке, который вы не поймете, также не обращайте внимания на это, затем вы услышите мужской голос, и это то, что интересует мой проект".

Его палец завис над кнопкой "воспроизведение". Лишь очень редко Майкл Лавджой, офицер Службы безопасности, отвечающий за защиту Королевства - безопасность этих пожилых мужчин и женщин, их детей и внуков, - встречался с обычными людьми. Его рабочие дни проходили в блуждании по электронному и кибернетическому миру записей Национальной службы здравоохранения, номеров взносов национального страхования и статистики личных банковских счетов. Столкновение с обычными людьми, которые ничего не знали о его мире, бросило вызов его характеру. Он почувствовал легкую дрожь возбуждения. Он нажал кнопку "Воспроизведение".

Голос американца звучал приглушенно, как будто вдали от микрофона.

- Люди в твоей деревне, Фаузи, что они думают об американцах? - раздался скучающий голос мужчины позади него.

Лавджою сказали, что запись сделана на одном из последних допросов, когда надежда на живую разведку была мертва, в соответствии с графиком, согласно которому заключенных должны допрашивать раз в месяц. - Не могли бы вы рассказать мне, как люди в вашей деревне относятся к американцам?

В довольно невыгодном свете, подумал Лавджой. Прошлой ночью он прочитал досье в своей комнате, и в досье говорилось, что семья Фаузи аль-Атех, водителя такси, предположительно была стерта в порошок бомбами с самолета В-52 ... За исключением того, что водитель такси был фальшивым и приехал не из забытой Богом деревни в Афганистане, а отсюда. Перевод женщины был точно так же искажен.

Голос зазвучал в тишине библиотеки. Они напряглись, чтобы расслышать его. Они наклонились вперед, и один полез во внутренний карман куртки, чтобы настроить управление слуховым аппаратом. Он считал их всех скромными, порядочными, щедрыми людьми. Их новую одежду купили бы в благотворительных магазинах, а старую починили бы с помощью иголки и нитки. Он зависел от них. Микрофон был нацелен на голос, он был резким. Одна женщина, глубоко сосредоточенная, протянула руку над столом и сделала изгибающийся жест, и Лавджой увеличил громкость. Кэмп Дельта затопил часть библиотеки. Голос затих.

Последовал вопрос. - Фаузи, до несчастного случая, о котором мы очень сожалеем - несчастные случаи неизбежны в современной высокотехнологичной войне, - жители вашей деревни приветствовали вмешательство Соединенных Штатов против репрессий талибов и терроризма Аль-Каиды? Вы... ?" Он выключил магнитофон, сосредоточившись на лицах, и не предполагал, что запись перейдет ко второму вопросу.

Дамы и господа, это первая пьеса, и я могу сыграть ее столько раз, сколько вы захотите. Откуда он? Откуда этот молодой человек?

Некоторые были уверены в том, откуда он не родом.

- Он не из Моксли.

- Ничего страшного, готов поклясться.

- Только не от Дадли.

- И я скажу тебе кое-что еще - он говорит по-азиатски, но это не так.

Может говорить по-азиатски, но он им не является.

- Верно, альфа -азиаты не умеют ставить букву V, у них язык не поворачивается.

Азиаты говорят "wehicles", они говорят "wery", не умеют писать "V" ... И это не Типтон и не Верхний Горналь.

- И не Нижний Горналь - ты прав насчет того, чего азиаты не умеют говорить, Альф.

- Но это к югу от Вулверхэмптона.

Лавджой вмешался так тихо, что это было едва заметно. Он рассчитал - рискнул , что не зря потратил свое утро -

что пожилые люди, прожившие жизнь к юго-западу от Вулверхэмптона, застрявшие в бетоне своих улиц, замурованные в своих сообществах, будут остро распознавать незнакомцев. Они бы знали, откуда пришел незнакомец. Он перебил: "Позвольте мне воспроизвести это для вас еще раз. Можете ли вы сказать мне, откуда, по-вашему, он родом?"

Они, как завороженные, прислушивались к этому голосу, и он почувствовал, как они начинают узнавать его.

- Это больше похоже на Дипфилд.

- Вы имеете в виду Вудкросса?

- Я думаю, это что-то вроде Эттингсхолла.

А как насчет Лейнсфилда? Что думаешь, Альф?

В любой группе всегда был лидер. В группе по ознакомлению с Интернетом лидером был Альф. Плотный мужчина, лысый, брюки стянуты под животом широким кожаным ремнем. - Это не Эттингсхолл и не Лейнсфилд, но близко к тому. Я предполагаю, что это на Спин-роуд от Коузи, но не так далеко от Эттингсхолла. Там живет твоя кузина, Эдна, та, что с голубями.

Чудесные птицы, чемпионы - так много розеток.

Он не хочет знать о голубях, Эдна. Он хочет знать, откуда этот молодой парень. Я говорю, что он родом откуда-то между Коузи и Эттингсхоллом.

- Я думаю, ты прав, Альф, между Козли и Эттингсхоллом.

- Ты угадал, Альф, забавно, что он говорит по-азиатски, но не является им.

вот именно, между Коузи и Эттингсхоллом. Определенно.

Лавджой взял кассетный проигрыватель, вынул кассету и передал ее американцу. Он улыбнулся в знак благодарности, затем сказал им, как сильно они помогли его проекту. Он пожал Эгги руку и оставил их радостно болтать о голубиных гонках кузины Эдны.

Американец последовал за ним на автостоянку. Они побежали под дождем, нырнули в "Вольво", и Лавджой выхватил из бардачка только что купленную карту и начал листать страницы.

- Это было научно?

- Нет, - сказал Лавджой. "Это было лучше, чем могла дать наука. Если они так говорят, я в это верю. Белый, а не азиат.

- Который снесет крышу "Дельте", Господи Иисусе".

Палец Лавджоя нашел нужную страницу, затем указал на имена и постучал по ним. "Эттингсхолл и Козли, примерно в полутора милях друг от друга.

Так вот откуда твой парень. Ставлю на это свою пенсию.

- Я могу сказать тебе, Эдди, только то, что он сказал мне. Тереза прислонилась к двери, и двое ее детей, самый младший, повисли у нее на юбке. Двое других кричали внутри. "Он не гордился этим, тем, что ты добился успеха в вестибюле, но были вещи - то, что он мне сказал

- это было слишком грандиозно, чтобы вмешивать тебя в это дело.

- Понимаю.

- Ради Бога, Эдди, наверняка есть вещи, которыми ты не поделился бы с Агентством, даже с Хуаном.

-Можетбыть.

- Он спит там, внизу. Натан, его напарник, зашел за запчастями. Когда позвонит Хуан, передать ему, что ты заходил?

- Я бы не хотел его беспокоить, - ровным голосом произнес Броутон.

Она не могла видеть за его затемненными очками, но ей показалось, что его глаза вспыхнули. - Брось, Эдди, ты же знаешь, каково это.

Он, казалось, не слышал ее, уже повернулся спиной. Она смотрела, как он быстро зашагал прочь по лужайке мимо садовника-пакистанца. Она не была готова затевать вражду, поэтому осталась в дверях и помахала ему, другу, когда он агрессивно быстро отъезжал. Она все еще стояла в дверях, когда он проехал через охраняемые въездные ворота и влился в поток машин. Она увидела, как красная "Тойота" подъехала к нему сзади, затормозила, а затем последовала за ним прочь. Она смотрела и махала рукой, пока Эдди не скрылся из виду.

Внутри крики детей превратились в вопли. Она закрыла входную дверь и пошла на кухню, чтобы поиграть в миротворца - ее расстраивало, что между ее мужем и его лучшим другом не было мира, и она не знала, что было слишком важным, чтобы делиться между ними.

Он услышал голос в наушниках, как будто он ласкал его. "Нет лучшего времени, чем настоящее. Действуйте в своем темпе, ребята. Оскар Гольф, аут".

Прошло четырнадцать минут с тех пор, как камера, прикрепленная к животу Первой леди, обнаружила их. Внутри Наземного пункта управления жара обжигала их. Отрывочные разговоры между Марти и Лиззи-Джо прекратились. Джордж был позади них с водой. Экраны были впереди. из них, и их внимание было сосредоточено на центральной картине, транслируемой им сверху вниз.

Тактика цели изменилась.

С высоты двадцати трех тысяч футов и путевой скорости семьдесят один узел изображение передавалось на средний экран, самый большой. Марти держалась ровно - оптимальные погодные условия - на восьмерке над целью, и она выполнила программы, которые изменили наблюдение на обнаружение цели, Вода, которую Джордж вылил себе на голову, которая стекала по спине и животу, охладила его. Он чувствовал себя хорошо, имел на это право.

Марли мог стоять рядом с бывшими пилотами ВВС, которые летали на Агентство из Баграма. Поскольку он убивал, он считал себя ветераном.

Она не заговаривала о сексе, не прикасалась к нему, не касалась его - как будто дистанцировалась от него. Ее мышка снова была расстегнута до талии, и он видел, как вода стекает к складкам ее живота ... Она держала цель в поле зрения камеры, следовала за ней и не отпускала ее, пока он делал пасы восьмеркой и думал, что она выглядит старше, чем раньше, более рассудительной, чем он ее знал.

Когда ты собираешься уезжать?

- Следующий заход, - сказала она. - У меня нет проблем.

Его пальцы мягче сжимали джойстик, чем в прошлый раз. Тогда ему приходилось бороться с ветром. Она установила ракурс на широкий угол. Камера поймала мишень, когда она двигалась, маленького извивающегося жука, по песчаному пространству. Что изменилось, мишень была закрыта. Шел уже девятый час с тех пор, как он поднял Первую леди наверх. Через два часа полета они сделали круг над местом первого ракетного удара, и он увидел два почерневших кратера и тушу верблюда, а затем они начали охоту. Он запечатлел первую леди в переплетении узоров на пустынном полу. Безжалостная погоня за беглецами, у которых не было никакой надежды, вот что он думал.

Неизбежно. Он не сомневался, что камера Лиззи-Джо найдет их. Ничего пронзительного в ее голосе, когда она это делала, никакой вспышки волнения - только жест ее руки, затем палец, указывающий на правую верхнюю четверть экрана. Она включила камеру, и объект переместился в центр экрана. Четырнадцать минут спустя он вернул Первую леди на восьмерку, и Лиззи-Джо прошла процедуру увольнения.

Жук двигался так медленно. Они были тесно прижаты друг к другу. Он задавался вопросом, осматривали ли они небо, смотрели ли на солнце и выжигали себе глаза. У них ничего не получится. Раскаленный туман поднимался от песка вокруг них, искажая изображение, но оно оставалось достаточно четким, чтобы он мог видеть их, следить за тем, как они ползут вперед. Он увидел четырех человек. Он не знал их, они не были для него личностью. Он вспомнил, что сказал Гонсалвеш. Это эхом отозвалось в его голове: " Самый твердый человек, самый сильный. Человек, который им нужен. Человек, который может ранить насбольше всего. Человек без страха." Он увидел четырех человек, не увидел ни угрозы, ни опасности, ни шанса на риск - четырех мужчин, на верблюдах, в пустыне.

Она сказала: "Когда ты повернешься за ними, я спущусь".

Марти хотел бы знать их, хотел бы видеть угрозу, которую они создавали.

- О чем они думают? - спросил я.

Она бросила на него быстрый взгляд. - Боже, я не знаю.

- Разве это не имеет значения - что они думают?

- Думаю о воде, о чау-чау, думаю о душе - не знаю. Думаю о нас.

-Что они о нас думают? - спросил я.

- Я полагаю, нашли ли мы их - откуда, черт возьми, мне знать? - покончили ли мы с ними.

Он увидел их на экране, нажал на джойстик и накренил Первую Леди так, чтобы она выстроилась позади них для удара. "Это не ответ - что они думают о нас?"

- О ненависти к нам, о презрении к нам ... Ты хочешь быть их психиатром, Марти? Забудь об этом. Думай о своем долге перед нашей страной и делай свою работу. Забудь об этом дерьме - я не знаю, о чем они думают, и мне все равно".

- Мы летим на запад-северо—запад, скорость ветра восемь узлов, - тихо сказал Марти, - наша воздушная скорость...

- Я все это... Уложу в пять минут.

Он не знал о них, и это причиняло ему боль.

Шепот: "Уничтожен левый борт".

Его пальцы сжались на джойстике, и он компенсировал падение Первой леди. Ее подбросило вверх под углом, правый борт накренился. Он услышал тихий вздох раздражения рядом с собой: он медлил с выполнением команд, которые удерживали ее неподвижной На центральном экране, огненный шар, казалось, замешкался, прежде чем начать свое управляемое снижение. Он держал ее ровно и ждал следующего прыжка Первой леди, которого не последовало.

- Ты стреляешь? - спросил я

- Я держу... Посмотри на них, Марти, посмотри, как они бегут.

т ) на большом экране, центральном, жук под огненным шаром распался.

"ублюдки".

Марти увидел, как верблюды в панике бросились врассыпную. Они выстроились в безумные шеренги, как будто разорвали узел, который их удерживал.

На такой высоте и при наклонном угле стрельбы "Хеллфайр" летел семнадцать секунд ... На полпути вниз ... Он видел по огненному шару небольшие корректировки, которые она вносила, направляя его, и наблюдал, как "верблюды" двигались вместе и порознь. Он наблюдал за их паникой. ли был вуайеристом. Он был тяжело дышащим юношей в тени автостоянки над океаном, куда студенты университета приводили своих девушек. Он остановил паническое бегство верблюдов. Снаряд ушел в песок.

Адский огонь предназначался для танка. Стреляя "Хеллфайром" по Неллису, оператор сенсора должен направить бронебойную боеголовку по башне танка с расстояния двадцати четырех тысяч футов, должен добиться попадания на дистанции в пределах одного ярда от точки прицеливания. Инструкторам нравилось считать, что они могут попасть с расстояния в полфута в неподвижную башню танка ... Никто в Неллисе никогда не думал о мишени в виде бегущих верблюдов для попадания осколочной боеголовки. Поднялось облако пыли.

Облако приближалось к объективу камеры. Марти потерял верблюдов, не знал, были ли они под ним или сбежали. В сердцевине облака была тьма, затем в его сердце вспыхнул огонь.

Из облака вырвалось красное пламя. Они попали в артиллерийский снаряд. Новый огонь прорвался сквозь облако и поднялся вверх, затем угас. Огонь сменился дымом, темным и ядовито-черным.

Голос звучал у него в ухе, массируя его, как это делали ее пальцы.

Отличная работа, ребята. Вторичные взрывы докажут, что вы нашли золото. Пожалуйста, посмотрите на свои экраны, крайний слева. Я вижу пустые "кэмелы" справа, на десять часов, но вам следует смотреть в крайний левый угол, на четыре часа. Сосредоточьтесь на этой мишени и возьмите ее. Оскар Гольф, аут".

В пустыне бежал один-единственный верблюд. Марти был к десяти часам, четыре верблюда были вместе, как привязанные, без всадников. Затем Лиззи-Джо повела кадр поперек, переключила на "Четыре часа" и увеличила масштаб. Снимок был сделан крупным планом, и она подправила потерянный фокус. Одинокий верблюд бежал по песку, петляя между холмами.

Марти перелез через нее. Верблюд споткнулся, как будто у него больше не осталось сил бежать, попробовал снова, затем остановился. Экран был заполнен верблюдом. Он остановился, как будто его дух был сломлен. Он утонул. Колени подкосились. Технология, которую наблюдал Марти, над которой работала Лиззи-Джо, показывала верблюда, бегущего до изнеможения и падающего. Он увидел вес, с которым верблюд больше не мог бежать.

Рвота подступила к горлу.

Он был представителем расы мастеров. Четыре целых пять десятых четверти -

повторяющийся кадр - в нескольких милях под камерой на спине верблюда лежал старик.

Рядом с ним Лиззи-Джо издала трель изумления. "Это просто замечательная экипировка, невероятная - как будто он прямо под нами".

"Хищник" стоимостью восемь миллионов долларов по заводским ценам кружил вокруг старика на верблюде, а против него выстроился "Адский огонь" стоимостью сто тысяч долларов с осколочной боеголовкой. Он мог видеть лицо старика и размытую копну седеющих волос, и старик, казалось, поверни он голову и посмотри вверх, и он бы ничего не увидел и не услышал. Марти не знал, почему старик не спрыгнул с коленопреклоненного верблюда, почему он не отошел от него. Он был растянут поперек верблюда от горба до шеи. Знал ли он? Должно быть. Он поднял руку. Сначала Марти подумал, что это похоже на приветствие. Неправильно. Рука была вытянута вверх, указывая на Первую леди: "Пошла ты". Ему показалось, что поднятая рука сказала ему: "Пошла ты".

Лиззи-Джо выпустила второй "Адский огонь".

Дюжину из шестнадцати секунд полета огненного шара Марти смотрел на экран, затем отвернулся и закрыл глаза. Он не наблюдал за попаданием.

Он развернул стул и сорвал наушники. Он оттолкнул руку Джорджа и направился к двери. Он услышал, как Лиззи-Джо пробормотала в микрофон, что ее пилот покинул станцию. Он стоял в дверях, над ступеньками.

Рвота каскадом стекала с его склоненной головы.

Придя в сознание, он почувствовал теплую влажность крови. Но Калеб плыл по течению.

Когда он пришел в сознание, он почувствовал боль. Это были глубокие волны.

Находясь в сознании, он не знал, как они сделали носилки и как они цеплялись за нижнюю сторону верблюжьего брюха, свисая со скрытых седельных ремней.

Носилки, состоящие из трех мешков, были подвешены низко между Красавицей и верблюдом Рашида. Он был опоясан ногами животного и раскачивался от их ходьбы. По другую сторону от него сидел мальчик. Отец и сын, задыхаясь, прижимались к животам верблюдов, а за ними был последний из быков.

Когда пришла боль и запах крови, он вспомнил. Мальчик выкрикнул предупреждение. Огонь обрушился на них. Удар, сопровождаемый горячим ветром и раскатами грома, свалил его с ног. Они схватили его, отец и сын.

Он был спрятан, как и Рашид с Гаффуром.

Последним, что он увидел, был верблюд с привязанным Хосни

. пересекая его, убегая от них.

Он молился о том, чтобы уснуть, избавиться от боли.

OceanofPDF.com

Глава пятнадцатая

Ткань у него на голове была мокрой и холодной. От нее несло затхлостью. Голос сказал: "Не пытайся заговорить". С большой нежностью он вытер салфеткой его лоб, область вокруг глаз и щеки. Немного капель попало ему на губы - от них защипало глаза.

Он попытался пошевелиться, перенести вес тела на спину, но усилие вызвало боль - он задохнулся, - и на мгновение салфетка оказалась у него во рту.

- Ты не должен кричать.

Как долго он был без сознания, спал, мертв, он не знал.

Боль была в ноге и сбоку от головы. Когда он попытался пошевелиться, боль в ноге была невыносимой, а в голове пульсировала боль.

- Если тебя увидят, услышат, это будет напрасно. Тебя нельзя найти.

Повязка на лице успокоила его.

Его глаза двигались, а не голова.

Вокруг них была ночь. Рашид склонился над ним, положил тряпку в ведро, поднял ее, отжал из нее воду, затем распределил ее, охлаждающую и возвращающую жизнь, по его горлу и верхней части груди. Он лежал на тех же мешках, из которых были сделаны подстилки, и в носу у него стоял запах дерьма и мочи - его собственный. Над ним жужжали мухи. Рядом с ним стучали копыта верблюдов. Как будто ее насторожили его слабые движения или приглушенный голос проводника, Красавица выгнула шею, и ее ноздри коснулись его. За верблюдами горели костры. Он услышал бродячие голоса, смех и скрежет упряжи. Он чувствовал запахи готовящегося мяса, приносимые ветром, и специй, смешанных с вареным рисом, узнавал их по вони верблюдов и собственных экскрементов. Он прищурился, чтобы лучше видеть, и по кострам пробежали тени - когда тень приблизилась к ним, Рашид потянулся за винтовкой и насторожился, но тень проигнорировала их и пошла дальше. Колючие кусты отделяли их от большого скопления людей и животных. Когда вода достигла его губ и он втянул ее, вода была грязной, застарелой. Его вырвало, он ничего не мог вымолвить, и удушье в горле и желудке вернуло боль в ноге и молоток в голове. Рашид баюкал его.

- Я думал, ты умер, хвала Господу. - Голос хрипло прошелестел у него в ухе. - Три дня и три ночи я думал, что ты на волосок от смерти. Только Бог мог спасти тебя ... Я послал Чаффура за помощью. Я попросил его отправиться одного в Пески, и его жизнь с Богом ... Вся вода, которая у нас была, предназначалась тебе, и однажды ночью она закончилась. Теперь мы у истока колодца. Вода плохая, здесь много лет не было дождей, но это та вода, которую дал нам Бог. Если тебя найдут здесь, найдутся люди, которые увидят твои раны и поймут, что ты Чужак в Песках, и они попытаются продать тебя правительству, или они убьют тебя, отдадут твою голову правительству и потребуют за это денег. Мы пришли ночью и ночью уйдем, под защитой Бога.. Тебе следует отдохнуть. Смерть все еще близка к тебе. Если Бог забудет тебя, тогда ты мертв".

Слова застряли в горле Калеба. - Ты послал своего сына?

- Я отправил своего сына в Пески, чтобы ты мог выжить. Мы всего лишь двое мужчин, И то, что мы живы, благодаря египтянину. Он ускакал от нас. Он забрал у нас небесный глаз. Глаз отправился за ним.

Я услышал взрыв, когда мы убегали. Он отдал свою жизнь за нас, за тебя. Ты должен жить, это долг перед ним.

И твоему сыну ...

Его глаза закрылись. Его хватка на том, что было вокруг, ослабла. Такой усталый, такой слабый. У него не было сил думать о ране в ноге или в голове сбоку. Он дрейфовал. Он был у канала, на тротуаре рядом с выкрашенной в черный цвет дверью, пинал мяч во дворе и целился в стекло люка перевернутой стиральной машины ... Он был никем. Он перестал чувствовать боль, перестал ощущать прохладное, исцеляющее прикосновение влажной ткани. Он потерял образ мальчика, его яркие озорные глаза, посланного отцом и одинокого в Песках.

В "Хаммере" громко играли "Вилли Нельсона". Уилл вел машину, а Пит управлял спутниковой навигацией. "Помоги мне пережить ночь"

вышли из системы CD. За ними последовали еще два "хаммера" с арабами. Уилл никогда не доверял арабу водить его, а Пит никогда не думал, что кто-то другой, кроме него самого, справится с навигацией лучше. Оба оценили Hummer, гражданскую версию армейского Humvee, как лучшее, что было на колесах, и способное доставить их туда, куда не смог бы вертолет, из-за высокой плотности из-за жары. Они были одного возраста, получили одинаковое образование в Галвестоне, жили на соседних участках в пригороде Хьюстона и выполняли одинаковую работу. Они были геодезистами на месторождениях по добыче газа. Кровные братья. За время путешествия, в ходе которого между ними не было сказано ни единого ехидного слова, они уже пересекли более шестисот миль песка, но теперь составление карты было завершено. В ту ночь, если "Хаммер" с тремя тоннами груза на борту выдержит - и "хаммеры" с арабами позади них, - они сядут на поздний самолет обратно в Эр-Рияд. Они числились в бухгалтерии Exxon-Mobil, зарабатывали хорошие деньги - и мир, из-за того, где они находились, был у них в долгу.

Время утекло незаметно, целых две с половиной недели. Восемнадцать дней они ехали, разбивали лагерь, работали в Пустом Квартале, не видя никого, кроме арабов, которые ехали позади них; максимальная температура там была подтверждена в 124 °

Fahrenheit. Хаммер возил их туда, куда они хотели, вверх по дюнам и вниз по ним, по рыхлому песку.

- Так, так, смотри-ка сюда ...

Уилл представлял себе сочный бургер, который он съест по возвращении в отель "Рияд".

- Эй, без дураков, взгляни.

Уилл сказал: "Хорошо, я буду. У тебя ястребиный взгляд. Я бы проехал мимо".

- Не думаю, что нам следует. Послушай, он же всего лишь ребенок.

В сотне ярдов, или чуть больше, справа от того места, где они спустились с дюны, были ребенок и верблюд. Верблюд стоял, а мальчик сидел в его тени. С такого расстояния, сквозь заделанные песком окна, они могли видеть, каждый из них, изможденную покорность на лице мальчика. Верблюд, стоявший как вкопанный, даже не повернулся в их сторону, когда они подошли ближе.

-Как будто они просто ждут смерти.

"Это чертовски злое место".

- Я думаю, верблюд только что остановился и больше ни шагу не сделает. Ты пойдешь и купишь себе розочку, Пит, это одно доброе дело за день".

Пятнадцать минут спустя они двинулись дальше. Парня разместили на вершине горы багажа во втором "хаммере". Верблюд был мертв, его застрелил в голову менеджер их лагеря. Они были двумя суровыми мужчинами, которые восемь месяцев в году проводили вдали от дома в Хьюстоне, усердно играли и доводили себя до изнеможения. Ни один из них не разговаривал. У Пита были влажные глаза, а Уилл подавился бы любыми словами. Малыш держал верблюда, обхватив мягкими руками его шею, в то время как ствол винтовки упирался ему в голову, и большие сонные карие глаза были устремлены на малыша. Кровь брызнула, когда была выпущена пуля - свежая кровь на старой, на халате парня. Старая запекшаяся кровь покрывала халат ребенка ... Он не хотел говорить об этом. Директор лагеря пытался, но не получил ответа - это была не кровь ребенка. То, что сказал парень, переведено начальником лагеря: он должен был добраться до мисс Бетани в Шайбе, и больше ничего.

Уилл подумал о фруктовых автоматах, в которые он играл, когда мог их найти, - подумал, что у него больше шансов выиграть джекпот раз в год, чем у парня, которого заметили там, на песке.

Пит подумал, что кто-то там, наверху, в чистом голубом небе, должно быть, заботился о ребенке, должно быть, присматривал за ним, потому что, если бы он спустился с дюн, направляясь влево, они бы его никогда не увидели.

"Хаммер" направился в сторону Шайбы, где их ждал ночной вылет и бургеры в Эр-Рияде.

*

Дженнифер проводила заместителя губернатора до выхода.

Прежде чем внешняя дверь закрылась, посол прижал к лицу внутренний телефон.

- Гонсалвеш, это ты? Здесь посол. Спустись ко мне, пожалуйста, в срочном порядке.

Он задумался. Власть перешла к нему из-за его стола. Эвакуация военного персонала с большой авиабазы к югу от столицы нанесла серьезный урон его статусу. Война в Ираке еще больше подорвала его. Ожидающие рассмотрения судебные иски, в которых юристы из Нью-Йорка говорили о непомерно высоком ущербе в миллиарды долларов от имени жертв башен-близнецов, против членов правящей элиты, королевской семьи, привели к подрыву драгоценного доверия. Теракты в комплексе в Эр-Рияде были гвоздем в крышку гроба. До эвакуации, войны, предъявления иска и нападения террористов-смертников он бы сказал - с изысканной вежливостью - заместителю губернатора, чтобы тот набивался сам. Мир двигался дальше, и Королевство больше не было его вотчиной. Еще год, и он будет преподавать в Йеле.

После стука дверь открылась, и Дженнифер провела сотрудника Агентства внутрь.

Он начал так: "Гонсалвеш, это не критика. Я не жалуюсь на связь, которую вы поддерживали со мной. Вы сказали мне, и я признаю это, что вы отправляли команду Predator на полевую базу Шайба для, насколько я помню, наблюдения за Руб-эль-Хали - под предлогом составления карты, а также тестирования работы в условиях экстремальной жары. Что ж, у нас проблема.

Посол был человеком, для которого важен внешний вид. Он менял рубашку дважды в день и трижды, если у него было важное вечернее мероприятие. Он всегда носил галстук, никогда не затягивал узел и не расстегивал пуговицу воротника. Напротив него, развалившись и появляясь на краю сна, был Гонсалвес в джинсах, неряшливом жилете и расстегнутой рубашке. Его лицо было заросшим щетиной, волосы растрепаны, как у какого-нибудь чертового федерала в глубоком подполье в Маленькой Италии, подходящего снаряжения для того, чтобы прислоняться к фонарному столбу.

Местные власти относятся к нам все с большим подозрением. Растет число препятствий. Все сводится к желанию пустить нас под откос. Только что из моего кабинета вышел заместитель губернатора провинции, в состав которой входит эта большая песчаная глыба, и Шайба. Нам не рады. Самолетам Predator в Шайбе больше не рады. За нами наблюдают маленькие любопытные глазки, вы знаете это лучше меня, они пытаются размять давно не использовавшиеся мышцы. Я полагаю, что есть и другие места, куда вы можете пойти - Джибути или Дохар, - но дверь в Шайбу закрыта. Два варианта: выложиться и улыбнуться, вмешаться и рассказать им, что ты делаешь ... Я знаю, на что бы я пошел. Лично я бы не доверил последней живой крысе в Королевстве подробности какой-либо секретной операции против Аль-Каиды. Я думаю, вам следует поговорить со своими людьми. Я выиграл тебе немного времени, наверное, дня три, но не больше.

На солнце Эр-Рияда было не так уж много облаков. По лицу Гонсалвеша пробежало облачко. Он встал и направился к двери, как будто ему под зад воткнули штык.

- Это была слежка, не так ли, Гонсалвеш? Просто слежка?

от двери лицо сотрудника Агентства расплылось в детской улыбке. - Да, мы наблюдали за ними. Вплоть до того момента, как ударили "Хеллфайры". Мы смотрели их, когда прогремели вторичные взрывы боеприпасов. Если вам когда-нибудь надоест смотреть телефильмы, просто позвоните мне, и я пришлю вам видео".

- Три дня.

Улыбка исчезла. - Это лучший путь туда, где они находятся.

Было похоже, что они опасались друг друга.

Были зоны, которые были недоступны.

Для него погас свет, подумала Лиззи-Джо.

Три дня и три ночи назад Джордж выплеснул ведро воды на ступеньки Наземного контроля, но на ступеньках все еще оставались царапины от его засохшей рвоты. Он привез ее сюда, удачно приземлился для Первой леди, а затем отправился в свою палатку. Он не изучал видеозапись на следующее утро, не так, как в первый раз, не видел во второй раз увеличенное изображение старика, склонившегося над верблюжьей шеей. Он не вышел посмотреть на работу Джорджа на фюзеляже "Первой леди" - новый трафарет с изображением черепа и скрещенных костей. Не ел с ней, не разговаривал с ней. Для чего, по его мнению, все это было? Подростковая игра в аркаде? Остался играть в компьютерную войну, потому что на улице шел дождь? Между ними не было веселья или смеха.

Три дня и три ночи. Этого было достаточно.

Она оторвала взгляд от экрана, щелкнула переключателем, который обеспечивал голосовую связь с Оскаром Гольфом. - Ладно, значит, он был похож на твоего чертова дедушку

- ну и что? Ты думаешь, Аль-Каида выплачивает им пенсии, а не бабушки?

Не будь слабаком - ты ребенок, который хочет поиграть с большими мальчиками

Игрушки. Повзрослей. В следующий раз, когда ты захочешь проявить мягкость, я позабочусь о том, чтобы весь мир услышал, и ты сдохнешь на свалке.

Она снова переключила связь и восстановила голосовую связь с Лэнгли.

Песок скользил по ее экрану, как это было большую часть часов трех дней и трех ночей, все то время, что первая леди летала. Когда они приземлят ее, еще через семь часов и до глубокой ночи, она будет заземлена для проведения технического обслуживания. На следующий день они должны были заняться Девушкой с Карнавала, старой леди. Она начинала ненавидеть этот гребаный песок.

На экране было пусто, так как все их налетные часы были распределены на три дня и три ночи, а камера реального времени днем и электрооптическая / инфракрасная в темноте ничего не показывали.

Заработал телетайп.

Они были в новых коробках. Они обошли кругом то место, где был старик, лежавший поперек коленопреклоненного верблюда, прежде чем Адский огонь превратил его в пыль, и оставались там на посту, пока не рассеялась дымовая пыль. Когда облако рассеялось, после того, как они увидели маленький кратер, он вернул ее к месту первого попадания и к кратеру побольше. Затем они отправились на поиски. Четыре верблюда, без всадников, на экране. Четыре связанных верблюда, без людей, следовали за ними в течение получаса, затем им разрешили идти дальше. Если бы они поискали еще раз, достаточно усердно, подумала она, они нашли бы одного верблюда убитым, а остальных стоящими и неспособными выбраться, или двух верблюдов убитыми ... умирающими на песке, под солнцем.

Лучше всего, что им дали новый набор коробок для работы.

Лиззи-Джо вырвала листок из телетайпа. Она чувствовала себя неловко из-за словесных оскорблений, которые нанесла ему, но не знала другого выхода.

- Послушай, - сказала она. - Меньше семидесяти часов, и мы выберемся отсюда. Саудовцы закрыли нас. Если это и есть Баграм, то мы возвращаемся домой. Эй, стреляй, забивай - мы уничтожили плохих людей и их дедушку, растратили их впустую.

Он вышел из супермаркета. Он ненавидел это место, маленький уголок Лондона или Нью-Йорка, но все произошло быстро. Все быстрее и быстрее, потому что очень многие эмигранты, для обслуживания которых он был создан, выписались из Королевства и вернулись туда, откуда они приехали.

Он хотел бы пройтись по уличному рынку, купить все местное, но ситуация с безопасностью запрещала это.

В двух пластиковых пакетах Эдди Роутон нес нарезанную буханку хлеба, два литра молока и три охлажденных блюда на одного, которые можно было разогреть в микроволновке, килограмм яблок, выращенных в Новой Зеландии, и два контейнера воды, предположительно разлитой в Шотландии. В тот вечер, если бы все было нормально - но это было не так, - он должен был поужинать у Гонсалвешей

за кухонным столом, а потом запустили софтбольный мяч на заднем дворе.

Он пересек автостоянку. Света было достаточно, чтобы разглядеть его машину, но он отбрасывал тени. Он не видел ни красной "Тойоты", ни человека, который слонялся рядом с ней. Свет на мгновение упал на его льняной костюм и застиранную белую рубашку; шелк его галстука заблестел и образовал звездочки на темных стеклах его очков. В его голове всплыло старое воспоминание. Семейный воскресный обед, а на следующий день он собирался в Сенчури-Хаус на начало обучения своих новобранцев

вводный курс. Там были его отец, его дед и двоюродный дед - старые воины разведки, - и разговор перешел от того, как ему следует вести себя со своими экзаменаторами, к приятной ностальгии. Старые кампании переосмыслились - и портвейн закончился, сигары закурились, а кость стала любимым предметом для пережевывания ... американцы.

- Никогда не доверяй им, Эдди, никогда.

- Величайший грех для американца - проиграть, не забывай об этом, Эдди, не забывай. Убедись, что ты на другой планете, если они проигрывают, не подходи близко".

Один парень однажды сказал: "Америка - это большая счастливая собака в маленькой комнате, и каждый раз, когда она виляет хвостом, она что-нибудь ломает". Они даже не замечают, Эдди, какой вред наносят. Будь сам себе хозяином, а не их пуделем.

Он думал, что Хуан Гонсалвес его друг ... Он добрался до своей машины, щелкнул замком, и тут на него упала тень. Он открыл заднюю дверь, чтобы выгрузить сумки.

Это мистер Броутон, мистер Эдди Броутон? - заныл голос на английском языке с иностранным акцентом.

Он обернулся. Мужчина вышел из тени, высокий и жилистый, средних лет, с проницательным взглядом.

Он коротко ответил: "Да, это я".

Это тот ублюдок, который трахает мою жену?"

Отступать было некуда. Его машина стояла позади. Мужчина был перед ним. При ярком освещении он увидел сжатые кулаки, исцарапанные камнями и песком ботинки и отвращение на губах.

Броутон напрягся, почувствовал омертвение в ногах и руках, он не мог бежать. Мог бы закричать, мог бы вызвать охрану у главных дверей, но его горло сжалось: ничего бы из этого не вышло. Он увидел, как правый ботинок качнулся назад. Удар пришелся в голень, в кость, и боль пронзила его с новой силой. Он рухнул. Его голова опустилась, и сжатый кулак ударил его сбоку в челюсть, по краю щеки. Еще удары, несколько в бедро, и целью стал его пах. Еще удары кулаком, и его голова превратилась в панчбол. Он упал. Люди из Королевской военной полиции приехали в форт на южном побережье - недалеко от Портсмута - и преподавали самооборону. Последний раз он посещал курсы семь лет назад, перед отправкой в Ригу. Он пытался защитить голову - не смог защитить голову и яички. То или другое. Это было сделано холодно. Ледяной яд. Не бешеный и не размахивающий руками. Это была атака уличного бойца. Где этот чертов бельгийский агроном научился тактике уличного бойца? Ничего не сказал, ни слова. Мужчина даже не запыхался. Броутон почувствовал кровь во рту. Он не собирался умирать, он знал это. Этот человек был слишком спокоен, чтобы убить его, намереваясь только унизить. Затемненных очков на нем не было, и он услышал хруст наступившего на них ботинка, затем чья-то рука ухватилась за его галстук, ухватилась за шелк и вместе с ним задрала ему голову. Дважды, пока он давился затянутым узлом, кулак попал ему в лицо, один раз в нижнюю губу, другой раз в переносицу. Мужчина плюнул ему в лицо.

Галстук был отпущен. Броутон упал на спину. Тень отодвинулась от него. Кровь была у него на подбородке и во рту. Она омыла его зубы и потекла по горлу. Когда стук сапог затих, ему удалось невероятным усилием приподняться на локте.

Сквозь брызги крови Броутон крикнул: "Жаль, что ты не смог удовлетворить ее - она сказала, что ты паршивый придурок".

Ботинки ушли, шаг так и не сбился.

Он подтянулся, взявшись за дверную ручку, и откинулся на сиденье, затем выехал со стоянки.

Броутон достаточно разбирался в личной медицине, чтобы понимать, что если бы у него было сломано какое-либо из ребер, запястье или челюсть, боль была бы слишком сильной, чтобы он мог вести машину. Что было задето, так это его гордость. Он шел по пустынным улицам. То, что было задето пинками, сдуто ветром, было его драгоценное чувство собственного достоинства. Он добрался до территории и показал охраннику свое удостоверение, отвернувшись.

Оказавшись внутри, он снял с себя одежду, постанывая от усилий расстегнуть ремень, молнию и пуговицы. Его льняной костюм был порван на коленях и локтях и измазан грязью с автостоянки; рубашка была заляпана кровью. Сложив костюм, рубашку, носки, туфли и нижнее белье в корзину, он прополз по полу, вытащил телефонную вилку и выключил свой мобильный. Эдди Броутон не мог смотреть миру в лицо. Обнаженный, он сидел в своем кресле, позволяя темной комнате сомкнуться вокруг него.

Она лежала на каменном патио. Она думала о любви.

Далеко-далеко, под бунгало, она услышала пронзительный рев работающего двигателя.

Для Бетани Дженкинс любовь была живой.

Увлечение, нет. Похоть, нет. Любовь, да, черт возьми. Это поглотило ее. Любовь была кожей, ее можно было ущипнуть, поцарапать, оцарапать, но нельзя было сбросить - твердую кожу на ее ногах и руках, мягкую кожу под волосами на бедрах, загорелую кожу на лице. Она не могла забыть его.

Однажды, за третьей порцией джина с итальянским, мать сказала ей, что видела своего отца через переполненную ложу на скачках в Ньюбери - до того, как они встретились, до того, как заговорили, - и поняла, когда их взгляды встретились, через плечи и между головами, что он мужчина, с которым она проживет свою жизнь.

Любовь не была, как считала Бет, результатом знакомства бабушек, тетушек и лучших подруг. Дело было не в чертовой пригодности. Любовь не была разумной. Любовь случилась, и к черту последствия.

Любовь была случайной встречей на верхней палубе ночного лондонского автобуса, в вагоне поезда, отправляющегося с Кингс-Кросс на север

... Любовь заключалась не в перспективах заработка в Городе, не в приличных семьях и солидном наследстве.

Это было неконтролируемо. У нее не было плана. Была поднята винтовка, в руке был нож, и мужчина держал в своих руках ее жизнь. Она не знала его, он не знал ее. Он отложил винтовку, заслонил ее от ножа - защитил ее. Она не поверила ему. Она сказала: "Ты собираешься попытаться изнасиловать меня ... Ты собираешься убить меня?" В руках у нее был маленький открытый перочинный нож с двухдюймовым лезвием. Он сказал: "Нет ... Я собираюсь выкопать тебя". Он сказал. И она любила его.

"Что ж, черт возьми, я ничего не могу с этим поделать", - сказала она мотылькам. "Это не моя вина, вините чертовы гормоны".

Лучи света поднимались по дорожке к ее бунгало.

Бет сказала бы, что сейчас, во внутреннем дворике, она помнит его с большей ясностью, чем через час после того, как он исчез за гребнем дюны ... Поймет ли ее мать? Потребовалось бы больше трех порций джина и итальянского - если бы Бет когда-нибудь встретила его снова, - чтобы ее мать обняла дочь и воскликнула: "О, это чудесно, дорогая, я так рада за тебя". Любовь пришла с ясного голубого неба.

Большой автомобиль остановился на дорожке перед ее маленьким зеленым садиком, поливаемым водой, и еще больше мотыльков заплясало в его фарах. Окно опустилось.

Чей-то голос окликнул ее: "Это резиденция мисс Бетани? Вы мисс Бетани, мэм?"

- Так и есть. Так и есть.

Ближайшая к ней дверца открылась. Она увидела, как большие руки подняли сверток над телом пассажира, как над рычагом переключения передач, а затем опустили вниз. Она увидела мальчика.

На его одежде запеклась кровь.

- Прошу прощения за вторжение, мэм. Мы нашли его в песках. Его верблюд был прикончен, и он был чертовски близок к тому, чтобы уйти. Мы наполнили его водой. Он назвал нам ваше имя. Я не знаю, откуда он. У меня нет времени на игры, мэм, нам нужно успеть на самолет. Он не пострадал. С ним все в порядке, за исключением его языка. Все, что я знаю, это то, что он назвал твое имя. Итак, я могу отвести его обратно к охране на входе и бросить, или я могу оставить его здесь - и мы опаздываем на наш самолет. Мэм, решать вам.

-Оставь его здесь, - сказала она.

Мальчик был частью его. Она вспомнила, как мальчик свистел, резко, сквозь пальцы у маленького рта, говоря ему, что пришло время оставить ее. Она увидела темное пятно крови на его одежде и более светлые брызги, окружавшие его. Она чувствовала себя такой чертовски слабой.

Мальчик произошел от него, она знала это, и она знала, что темное пятно крови принадлежало ему.

- Ты что, мам, никогда не слушаешь? Тебя никогда не волнует, что я говорю, чего я хочу? Тебе-то какое дело?

Он не слышал собственного голоса, его гнева.

- Это всего лишь деньги. Мне нужны деньги на проезд и на расходы. Разве это так важно? Мне нужны деньги, понятно? Мне нужны деньги, чтобы выбраться из этой дыры. Здесь дерьмо, дерьмо. Здесь конец света, черт возьми. Всю свою жизнь ты хочешь, чтобы я был здесь? Чертовски замечательная жизнь, прожитая здесь - о, да, о, да. Вершина чертова мира, не так ли? Каковы границы мира? Эттингсхолл и Козли, Вудкросс и Брэдли? Рукери-роуд и чертова Дейзи-стрит? И это все, на что способен мир? Не переходите железнодорожную ветку, лучше не переходите мост через канал - может, черт возьми, свалиться с края света.

Я хочу в своей жизни большего, чем есть у этой кучи дерьма. Я имею в виду, что здесь есть? Лото, фишки и работа, кино и последний автобус, девушки, которые хотят стать парикмахерами - что здесь есть? Я хочу немного острых ощущений, я, черт возьми, хочу жить - не взаперти здесь, не в этой чертовой клетке.

Выкрикивая это с таким гневом, он не знал, что древний язык, которым правили, вернулся из-за пропасти.

- Деньги у тебя есть. Что тебе нужно сделать? Просто сходи в строительное общество и нарисуй его. Для чего нужны деньги? "На черный день, Калеб". Здесь каждый чертов день идет дождь. Я хочу что-нибудь на память. Я не хочу стареть в этом чертовом месте, никаких чертовых волнений. Когда еще у меня будет такой шанс? Посмотри на это место, здесь полно ходячих мертвецов. Когда ты в последний раз слышал, чтобы кто-нибудь смеялся? Я хочу смеха и солнечного света, и, мама, я хочу волнения. Я хочу дышать ... Я умираю здесь, я стану ходячим мертвецом ... У меня есть этот шанс, и я должен им воспользоваться".

Он не видел, что проводник-бедуин склонился над ним и использовал мокрую тряпку, пытаясь унять сбивчивый бред.

- Они хорошие ребята. Они сбегают отсюда каждые два года.

Они мои лучшие друзья. Это правильное приглашение, мам. Все, что мне нужно сделать, это найти пассажира. Вы что-нибудь имеете против них, мои лучшие друзья? Так они пакистанцы - в этом твоя проблема, мам? Мои лучшие друзья - пакистанцы. Ну, это же то место, где ты, черт возьми, живешь, не так ли? Ты - то есть мы - живем среди азиатов. Это твой выбор. С ними все в порядке, они справляются чертовски лучше нас. Фарук и Амин - мои лучшие друзья. Они позаботятся обо мне. Я буду с их семьями ... Всего раз, две недели, я попаду в место, где никогда не был. И я получу немного чертовски волнующего удовольствия.

Продолжай, мам. Пожалуйста.

Он не чувствовал ни прохлады ткани, ни жара охватившей его лихорадки.

Объясни мне прямо, мам, я ухожу. Я хочу этого. Мам, если мне придется отвести тебя в строительное общество и при этом сломать твою чертову руку, я так и сделаю. Я ухожу. Это будет как свобода, две недели быть чертовски свободным, вырваться из этого места. Ты будешь скучать по мне, мам? Ты собираешься плакать в подушку, мам? Ты что, блядь. Нет, ты пойдешь на игру в лото.

Мам, ты когда-нибудь слышала о Хайберском перевале? Это история. Ты когда-нибудь слышала о Северо-Западной границе? Я был в библиотеке, это фантастика. Я хочу быть там, дышать этим, чувствовать это ... Тогда я буду дома, и чертова дверь закроется за мной. Мама, не плачь. Мам, я ненавижу, когда ты, черт возьми, плачешь ... Тебе не следовало этого говорить, не следовало. Я не высокомерный, не жадный. Никогда больше так не говори, мам. Я хочу где-то побывать. Я хочу быть кем-то".

Он не почувствовал вкуса салфетки во рту, но это успокоило его.

Она почувствовала странное успокоение. Телефон был у нее в руке, она набрала номер и услышала гудок. Прошла целая вечность, прежде чем на звонок ответили.

- Да? Она услышала сдавленный зевок. - Сэмюэл Бартоломью, кто это?

Она с трудом сглотнула. - Возможно, ты помнишь меня, Бет Дженкинс.

- Я помню тебя - здоровый, как блоха.

-Извините за потраченное время.

- Нет проблем. Что я могу для вас сделать?

Перед ней была очерчена линия. Мальчик стоял позади нее, наевшись еды и воды из ее холодильника. Она допрашивала его, сочетая резкий допрос с мягким прощупыванием. Она знала, что произошло и что он был ранен ... Мальчик описал глубокую рану на голове и порезанную ногу, и кровь в качестве доказательства была на одежде мальчика. Мальчик очень просто описал травмы, слабость, потерю сознания. Возможно, он уже мертв.

Потерян и пропал, мертв. И мальчик описал трассу, и она сняла крупномасштабную карту с полки над своим столом, расстелила ее на кафельном полу и опустилась на колени рядом с телефоном. Линия была проведена перед ней. Это было похоже на глубокую вмятину, оставленную шинами землеройного гусеничного трактора. Ее нельзя было не заметить или обойти стороной. Он простирался перед ней в любую сторону. Линия преграждала ей путь. Она распознала момент, не обманывала себя: этот момент определит ее жизнь. Она могла бы перешагнуть через это, она могла бы повернуться к этому спиной.

- Вы еще там? Я спросил, чем могу быть вам полезен, мисс Дженкинс.

Она не знала, к кому еще могла бы обратиться, только к этому толстяку-слизняку на другом конце междугородной телефонной линии - не к врачу из клиники Шейба из Эмиратов ... Она сделала шаг, переступила черту.

- Ты нужен мне здесь, в пустыне.

- Извините, но я в Эр-Рияде. Разве там, где вы находитесь, нет медицинского персонала?

- Боюсь, ты мне нужен.

- Я считаю разумным с моей стороны, мисс Дженкинс, потребовать объяснений.

Он был единственным врачом, к которому она могла обратиться.

- Это мой друг ...

-Да.

-... который пострадал там, в Песках.

- Тогда вызовите вертолет, мисс Дженкинс. Вызовите вертолет, чтобы забрать его.

- Это невозможно, - сказала она, и спокойствие не покинуло ее.

- Я вас не понимаю. Что он сделал - перевернул машину?

Она чувствовала, что мальчик неподвижно стоит у нее за спиной, не сводя с нее глаз, не понимая ее. Мальчик был в пустыне три дня и три ночи. Он рисковал своей жизнью, чтобы прийти к ней.

- Я не могу послать за вертолетом, - решительно сказала Бет, - я не могу воспользоваться услугами местного врача. Мой друг был ранен в ходе военных действий.

- Боже! Военные действия? Я действительно это слышу?

- В результате ракетного обстрела, доктор Бартоломью, у моего друга ранения в голову и ногу. Я думаю, у него очень мало времени.

- Ты хоть понимаешь, о чем просишь меня?

- Да, потому что я прошу об этом самого себя.

- Враг режима, это твой друг?

- Он просто мой друг.

- Я веду легкую жизнь, мисс Дженкинс ... То, о чем вы просите, это...

Она слышала только его хриплое дыхание. Она подумала о нем в смятении и о поте, струящемся по его шее. Она перешла черту.

Она ждала, не помогая ему. Она позволила повиснуть тишине.

- Боже, помоги мне, зачем я это делаю? Где, ты сказал, ты был? Куда я должен прийти?

Закончив разговор, Бет повела мальчика в свой внутренний дворик. Она показала. Она показала ему далекие огни на территории. Под одним ярко освещенным тентом виднелись фюзеляж и распростертые крылья самолета, но пространство под ближайшим тентом было пустым. Мальчик назвал это "глазом в небе". Он рассказал ей о "Хищнике", который нес два снаряда, его не было ни слышно, ни видно, и он дважды находил их. Ее рука лежала на плече мальчика, на более темном пятне крови. Составление карты.

Оценка работоспособности в условиях сильной жары. Сука.

Лживая сука.

Она вошла внутрь, мальчик последовал за ней, и она освободила шкафы от того, что ей нужно было взять.

- Не думаю, что смогу вам помочь. - Директор откинулся на спинку своего вращающегося кресла. Джед наблюдал за ним. - Не поймите меня неправильно, мистер Лавджой, я здесь не чиню препятствий. Конечно, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь, все, что в моих силах, - и я вполне понимаю, что в вопросе национальной безопасности вы расплывчаты до непрозрачности относительно причин вашего визита, - но я не хочу препятствовать, я просто не в состоянии помочь.

У ног Джеда стояло ведро, в которое каждые пятнадцать секунд монотонно капала дождевая вода. Стены тоже были влажными, и с них облупились плакаты. Он не думал, что директор школы, чье лицо было бледным от тяжелой работы, лгал. Фотография, которую он привез из Гуантанамо, лежала на заваленном бумагами столе.

-Вы заслуживаете объяснения моего отрицательного ответа. Вы полагаете, что мужчине, чью фотографию вы мне показали, приблизительно двадцать четыре года, и, следовательно, он покинул "Аделаиду" как минимум шесть лет назад. Я здесь уже два года, и сомневаюсь, что вы найдете хоть одного члена моего персонала, который преподавал бы здесь более четырех лет. Грубо говоря, мы не продержимся долго. Общеобразовательная школа Аделаиды - это пустышка. Поверьте мне, это тяжелая работа. Она высасывает из вас энтузиазм - мне не стыдно это сказать. Мы перегораем здесь, и быстро.

Если нам повезет, мы переедем куда-нибудь еще, где стресс особенно острый. Если нам не повезет, мы запишемся к врачу и примем свою неудачу. Мы стараемся подготовить наших студентов к взрослой жизни, дать им хоть какое-то образование - иногда мы даже достигаем высот в сдаче экзаменов, - но будущее большинства - это угоны автомобилей, мелкие кражи со взломом, торговля наркотиками, беременность несовершеннолетних, вандализм ... Правда в том, что юношеские амбиции - кроме стремления к преступности - действительно редки ".

Джед увидел, как внезапная улыбка исказила лицо директора школы.

"Я должен сказать, что видение того, как бывший ученик Средней школы Аделаиды становится серьезным игроком против безопасности государства, кажется мне почти нелепым. Амбиции редки, скука повсеместна, фатализм заразителен. Они не видят надежды. Что они ищут, предел? Хорошие льготы, разогретая машина с антисоциальными динамиками на полную мощность, а не разрушение Соединенного Королевства. Послушайте, этот район, из которого поступает информация в мою школу, входит в дюжину самых неблагополучных районов Британии".

Джед понял намек. Лавджой встал и взял фотографию. Директор школы пожал плечами. Больше сказать было нечего.

Они вышли сами, оставив избитого мужчину позади.

Дождь все еще шел. Не очищающий дождь, подумал Джед, а грязный, заражающий дождь. Он поверил Майклу Лавджою. Весь восторг, который он испытывал, распутывая ошибку Всемогущего масштаба в Гуантанамо, был смыт с него английским дождем.

За ними тянулся ряд закрытых классных комнат, теперь затемненных, где ничему не учили в тот день и не собирались учить на следующий. Они были в "Вольво", в темноте вечера, когда он услышал пронзительный крик.

Вода стекала по плечам директора школы без рукавов и на лист бумаги, который он держал в руках.

- Я был неправ. Возможно, мы сможем вам помочь. Попробуйте Эрика Парсонса.

Он на пенсии, но в "Аделаиде" он своего рода икона. Он ушел за два года до моего приезда, но - не спрашивайте меня, как - он продержался здесь шестнадцать лет.

Преподавал математику, но играл в футбольной команде и драматическом театре. Возможно, он просто твой парень. У меня есть его адрес и номер телефона для тебя. С Эриком стоит попробовать"

Документ был передан Лавджою.

В "Вольво" Лавджой воспользовался своим мобильным телефоном. Телефон звонил до тех пор, пока автоответчик не ответил жестяным голоском: "Эрик и Вайолет не могут ответить на ваш звонок, пожалуйста, оставьте сообщение после гудка". Он этого не сделал, он отключил его.

Джед ссутулился. - Наверное, в отпуске - Боже, только этого мне не хватало.

Черт ... черт ..."

Лавджой мрачно сказал: "Моя жена всегда говорит мне, что крики на чайник никогда не заставляли его закипать быстрее".

Они выехали через тяжелые ворота, которые представляли собой высокую баррикаду из плотно посаженных стальных столбов с натянутой между ними сеткой и мотками колючей проволоки поверх. Это никак не вязалось с Джедом. Они пошли прочь по улицам, освещенным тусклыми фонарями, где окна были забиты фанерой, где мокрая трава в палисадниках была по колено высотой, где вырисовывались силуэты старых промышленных труб на фоне ночи, где не было дыма, и фабрик с обвалившимися крышами. Это не укладывалось - по общепринятому мнению Управления военной разведки при Пентагоне, - в то, что именно отсюда пришел боец, который был достаточно умен, чтобы облапошить систему в лагерях Рентген и Дельта. Джед Дитрих не знал, способен ли он на эксцентричное мышление, но решил, что пришло время попробовать.

- О чем ты только думаешь?

Лавджой сказал, не отрывая глаз от дороги и пряча лицо в тени: "Я думаю, что наша цель соответствует шаблону - и этот шаблон вызывает у него головную боль".

Недоступен по стационарному телефону и передает голосовое сообщение по мобильному.

Барт выругался. Он никогда не знал, что два телефона Браутона, домашний и мобильный, недоступны и выключены. Но он приготовился к путешествию. Пакет с капельницами для внутривенного вливания, две упаковки полевых перевязочных материалов из ворса, набор для наложения швов, пластиковая коробка, в которой хранились скальпели, ножницы, зажимы, щипцы и тампоны, средства для очистки ран, антибиотики и местные анестетики, сложенные аккуратной стопкой на полу. Он сверил каждое со своим списком. Последним был морфий, обезболивающее.

Когда все было разложено, он снова попробовал набрать цифры. Ответа не последовало.

Черт возьми, это была его свобода, но чертовы телефоны были недоступны и на автоответчике. Он не оставил сообщения. Оно было чертовски большим. Это был шанс стереть все безразличие с лица кровавого Эдди Броутона, затолкать ухмылку ему в глотку. Именно по этой причине он сказал этой глупой корове, что поедет ночью в чертову пустоту пустыни.

Барт пошел в подсобку, где его горничная стирала и гладила его одежду и хранила свои ведра, за большими бутылками с водой и пластиковыми канистрами из-под бензина. Все эмигранты, имевшие такой запас, сделали это после терактов в городе. В случае гражданских беспорядков и закрытия аэропорта понадобятся вода и топливо для бегства на север, в Табук, Сакаку или Ар'ар, а затем к иорданской границе - в восьмистах километрах от Эр-Рияда.

Он перенес медицинские сумки, пакеты и коробки в "мицубиси" снаружи, затем воду и топливо. Снова оказавшись внутри, он изучил карту. Путешествие должно было привести его по главному шоссе 513 в Аль-Хардж и далее по покрытой металлом дороге, шоссе 10, в Харад. Затем ему было приказано ехать по грунтовой дороге на юг, к Руб-эль-Хали.

Это был единственный путь в пустыню, и ему предстояло пройти по нему минимум триста пятьдесят километров... Черт возьми, безумие.

Но - возможно - из безумия пришла свобода.

Он в последний раз попытался дозвониться до Броутона. Ему хотелось рассказать своему мучителю о человеке, раненном в пустыне - почти смертельно - в результате военных действий.

Он поднял кошку, поцеловал ее, положил в стеганую корзинку. Он закрыл за собой входную дверь.

Он думал, что должен быть там к рассвету, где она обещала встретиться с ним.

Они поднялись с песка и пересекли рельсовую дорожку.

Поскольку Рашид заставлял верблюдов идти быстро, а носилки с мешками трясли его, Калеб увидел далекие огни между ног животного. Полдюжины маленьких огоньков, насколько он мог видеть, до самого горизонта. Затем они исчезли.

Он перекатился на подстилке из мешков. Мухи жужжали у него в ушах, совершали свой круг, возвращались на голову и ногу. Ничто не могло отогнать мух. У него не было сил, и он не мог прихлопнуть их.

Они миновали рельсовую дорожку и направились прочь от огней.

Калеб знал, что ускользает. Жара, мухи и грязь в ранах обрекли его на гибель. Он знал это.... Он снова оказался по ту сторону пропасти, откуда пришел и где не знал Бога, которому можно было бы молиться. Верблюды вокруг него воняли, но в нос ему ударил новый запах - разлагающегося мяса, плоти, которая гнила там, где мухи откладывали яйца. Он сам.

Благодаря воде и корму у истока колодца верблюды

теперь шаг был быстрее, и с каждым толчком Калеб скользил все дальше.

Это было милосердием для него, когда он дрейфовал без сознания.

OceanofPDF.com

Глава шестнадцатая

Все еще говорили, бормотание на древнем языке, но слабее. Он больше не видел проводника. Он не знал, что Рашид сидит отдельно от него, что он один под навесом, расстеленным между двумя коленопреклоненными верблюдами.

- До встречи с чеченцем я был никем - никем. Мужчина смотрит на тебя, раздевает, читает тебя насквозь. Ты знаешь, что он осуждает тебя.

Ты дерьмо или от тебя есть польза? Для любого другого, кто когда-либо смотрел на меня, я был дерьмом. Не смотрел на меня, как на кусок мяса, и повесил трубку, а как на человека. Я поднялся на тот холм, они стреляли боевыми патронами. Это был его тест. Если бы у меня это не получилось, я бы уже на следующий день летел домой самолетом - и снова оказался бы в этой куче дерьма, и я был бы никем".

У него не было сил ни отогнать мух, облепивших рану на ноге, ни приподняться и увидеть темную плоть, обрамляющую рану.

-Чеченец - боец. Он мне не говорил, но я это слышал - он был одним из тех, кто лежал в окопах и позволял танкам проезжать по траншее, потом выходил, оказывался позади них, где они были мягкими, и перебивал гусеницы гранатами или закладывал гранаты в люки.

Он сделал это - чертовы танки. Он был под танками, их было пятьдесят тонн, и он не испугался. Он был моим героем, и он заботился обо мне, как о моем отце".

Лежа на спине, окруженный мухами, он не знал, что проводник послал его сына - его единственного сына - в пустыню за помощью. Он был за пределами этого уголка своей памяти.

Чеченец сделал из меня кое-кого. Вернувшись в ту кучу дерьма. "Хочешь спуститься по каналу? У тебя хватит на измельчитель? Хех, ты встретил ту птичку с Принсес-роуд, кто сделает тебе минет за пятерку? Шевели своей задницей, потому что в парке у станции стоит "Бимер", а радио - Blaupunkt - тебе это нужно? Там никогда не знали такого человека, как чеченец. Он заставил меня почувствовать себя важной персоной, которую никто другой никогда не ... не хотел.

Он не знал, что в жару, когда из него сочилась кровь, он был на пути к смерти.

"Среди этих детей никто из них никогда не встречал никого, похожего на чеченца, потому что они живут в дерьме. Я всем обязан ему.

Я даю тебе обещание, чеченец - ты никогда не пожалеешь, что выбрал меня.

Но ты мертв, не так ли? Ты похоронен во всей этой гребаной грязи ... Ты слышишь меня, чеченец, ты можешь? Я твой мужчина . . .

Боже, это чертовски больно, чеченец.

Все еще говорит, но затихает.

В слабых лучах рассвета облако пыли достигло поселения. Барт подумал, что он приближается к глухому краю нигде - единственной остановке за едой или топливом на единственной трассе, ведущей на юг в пустыню. На его карте "нигде" было указано название Бир Фейсал.

Обратно на север - в Эль-Хардж и снова в Харад, - где все еще была дорога с металлическим покрытием, он свернул на обочину и воспользовался своим мобильным телефоном. В обоих городах, высоко в ночной темноте, на вышках были установлены антенны для передачи его сигнала, но ни один из телефонов Броутона по-прежнему не отвечал, оба были выключены. Три раза за семь часов езды по трассе после Харада ему приходилось сворачивать на выложенные камнями обочины, чтобы избежать столкновения с грузовиками - ублюдки, ехали прямо на него, не уступая дорогу, используя середину трассы - и однажды он съехал с трассы и камней, задремав, и маневрировал, возвращаясь на трассу по утрамбованному песку. Чтобы не заснуть, он нашел станцию по радио, но там были помехи.

Ни телефонного сигнала, ни радио - только его мысли, чтобы составить ему компанию.

Взволнованные мысли. Мысли об освобождении. Свобода ехать в аэропорт со своей кошачьей коробкой, зная, что он заплатил свой долг и что файлы уничтожены. Мысли о том, что он скажет Эдди чертову Бротону.

Шины "мицубиси" подняли облако пыли позади него.

Перед ним были разбросанные серые бетонные здания. Он замедлил шаг.

Находясь один в своем автомобиле и борясь с усталостью, он не думал о том, во что он - по собственной воле - вляпался. Теперь он подумал. Эта мысль крутилась у него в голове, когда он осторожно проезжал мимо здания, над которым на столбе безвольно висел флаг. Перед полицейским участком один мужчина в тренировочной форме цвета хаки развалился на стуле и наблюдал, как он проходит мимо. Пришлось бы немного повозиться, если бы полицейский был начеку, вскочил со стула, махнул ему рукой, выслушал бы чертовски интересную историю. После полицейского участка он вышел на заправочную площадку, затем к группе низких зданий, окруженных колючей изгородью . ... Полицейского могло и не быть, но Барт был начеку. Он опустил окно, выключил кондиционер и отчетливо услышал блеяние коз за живой изгородью. Впереди была пустыня. Где она? Он миновал последнее из зданий. Женщина в черном с головы до ног нырнула в сторону, ребенок восторженно помахал рукой, и ... вспыхнувшие фары выхватили бок его "Мицубиси".

Это было безумие.

Свет из оврага за последним зданием ударил ему в лицо.

Это не было бы безумием, если бы он мог говорить по стационарному телефону или по мобильному. Он не разговаривал с Эдди чертовым Броутоном. Возможно, ему никогда не следовало уезжать из своего поместья.

Он увидел, как "Лендровер" вынырнул из оврага, набирая ход. Она вела машину. Рядом с ней был мальчик. Она прошла мимо него, разбрасывая песок, затем он увидел взмах ее руки, указание, которому он последовал. Как чертов наемный работник, не так ли? Он следовал за ней с милю, пока поселок не остался позади, затем она затормозила "Лендровер" и съехала на камни, он остановился позади нее. Ее дверца распахнулась, и она направилась к нему. Что ей сказать?

Он вспомнил сияние ее лица на вечеринке, его блеск в его операционной, и все это исчезло. Она была осунувшейся, бледной и, казалось, раскачивалась, как будто усталость вот-вот накроет ее. Песок покрывал ее, был в волосах, на лице и вокруг глаз; он лежал на ее блузке и брюках. Он мысленно сформулировал, что скажет.

Она прислонилась к его двери. - Спасибо, что пришли. Большое вам спасибо.

Он намеревался ответить с едким сарказмом. Затем он увидел неподдельную благодарность на ее лице и в ее глазах, покрасневших от усталости, напряжения и песчинок. О Боже, такая искренность исходила из одного источника, только из одного. Черт возьми, это была любовь. Мир подбросил в жизнь Барта достаточно проблем и без вмешательства любви ... Он был бы счастливым мужчиной, предметом ее любви.

Он сказал как ни в чем не бывало: "Доброе утро, мисс Дженкинс, похоже, вы собираетесь навлечь кучу неприятностей на мои туфли".

- Наверное, так и есть...

Это был еще один мимолетный момент, когда он мог бы...

следовало бы - повернуть назад.

- Ты захватил с собой снаряжение?

- Да ... Если это не покажется самонадеянным, кто мой таинственный пациент, получивший ранения в ходе военных действий?

- Я не знаю. Честно говоря, я не знаю ни его имени, ни откуда он, ни куда направляется. Это правда".

Он поверил ей. Это был последний раз, когда он мог повернуть назад. В конце дня он был бы в Эр-Рияде, в своем поместье. И он бы себе этого не простил. Он посмотрел ей в лицо. Все это было безумием. Жизнь Барта была историей о том, как он оказался в ловушке и никогда не смог выбраться.

- Ладно, тогда нам лучше поторопиться.

Она велела ему следовать за ней. Она сказала, что сопровождавший ее мальчик-бедуин проведет их. Она отошла и, пошатываясь, вернулась к своему "Лендроверу".

Он держался поближе к ней. Она провела его еще с милю по дороге, затем свернула направо и поехала на запад. Он съехал с трассы, и колеса заскрежетали по щебенке, затем просели на песке. Он использовал низкие передачи для езды по пересеченной местности. Он никогда раньше не ездил по песку.

Он чувствовал, что мальчик, который смотрел на него из "лендровера" с выражением подозрения на лице, направлял ее. Много раз они останавливались, и песок перед "Лендровером" и "Мицубиси" Барта казался лишенным каких-либо черт, бесконечными холмами цвета охры, на которых не было ни кустов, ни деревьев, ни утесов, ничего такого, что Барт мог бы узнать или запечатлеть в памяти; они останавливались на несколько секунд, затем сворачивали вправо или влево. Он обнаружил, что его рулевое управление было вялым и не реагировало. Никто из тех, кого Барт знал в Эр-Рияде, не ездил в пустыню, даже с их огромными машинами четыре на четыре. Парка дикой природы, расположенного в нескольких километрах за чертой города, было достаточно. Поездки по асфальтированной дороге, пересекающей пустыню по пути в Джидду или Ад-Даммам, было достаточно для любого, кого он знал, чтобы поверить, что они пережили тяжелое испытание на выживание. Кроме натужного шума двигателей "Лендровера" и "Мицубиси", вокруг них царила тишина. Он не видел ничего живого. К концу второго часа, съехав с трассы и проехав двадцать восемь миль, он почувствовал, как его охватывает страх. Он не мог повернуть назад: он потерял чувство направления. Он не знал, ехал ли он к безопасной трассе, параллельно ей или прочь от нее ... хуже, чем страх, и он вспотел. Его разум играл с ним в игры, издевался над ним. Он вспомнил школьную пьесу. Его отец и мать в зале. Местом действия был блиндаж времен Первой мировой войны. Он был трусом среди офицеров, ожидавших Решающего удара. Герой задумчиво спросил, знает ли червь, когда он прокладывает туннель в земле, идет ли он вверх или вниз, и предположил, что червю не повезет, если он пойдет ко дну, когда ему кажется, что он поднимается.

Его отец сказал, что он не должен был позволять выставлять себя трусом. Он вцепился в следы шин, оставленные "Лендровером", и увидел в зеркало, что позади него резкий ветер поднимает песок и заметает колеи от шин. Страх заставил его вздрогнуть.

Сначала сквозь дымку, поднимаемую "лендровером", это выглядело как чахлая иголка. В начале третьего часа Барт понял, что их ларжет представляет собой каменную колонну, выветренную и вылепленную ветром, с заостренным наконечником.

Бет наблюдала.

- Он довольно далеко продвинулся по этому пути.

Позади Бет мальчик присел на корточки рядом с отцом, руки которого небрежно держали винтовку на коленях.

- Думаю, я пришел как раз вовремя, но ничего не могу обещать. По идее, он должен был умереть вчера. Невероятная стойкость. Доктор заговорил так, словно от него требовался комментарий. Игла попала в вену предплечья, и он прикреплял пакет, соединенный трубкой с иглой, к поперечной веревке, поддерживавшей тент. Затем он склонился над раной на ноге. - Перво-наперво. Сделайте обезвоживание, как можно быстрее влейте ему как можно больше физиологического раствора внутривенно капельно. Понимаете, большая потеря крови. Все дело в жидкости в организме. Сначала, чтобы противостоять обезвоживанию, организм забирает ее из кровоснабжения, затем из внеклеточного пространства, и последний резерв - из внутриклеточного пространства. Когда это истощается, наступает смерть от обезвоживания. Я удивлен, что он все еще с нами.

Ее чуть не вырвало. Врач взял другую руку, на которой не было капельницы, и сильно ущипнул кожу чуть выше повязки из грязной ткани на запястье. Когда его пальцы разжались, зажатая плоть все еще была напряжена.

В том месте, где я ущипнул, она опустилась бы, если бы в организме было достаточно жидкости. Она не опустилась обратно, потому что там нет жидкости. Это старый трюк.

Бет подумала, что доктор заговорил из-за своего страха.

Он потянулся к ткани на запястье и начал распутывать ее.

- Вряд ли мы собираемся создать стерильную зону, но, по крайней мере, мы можем попытаться...

давай для начала избавимся от этой грязи.

Бет увидела пластиковый браслет. Ночью она нашла его на песке и попыталась рассмотреть. Его сила помешала ей. Она увидела, как доктор посмотрел на нее. Она наклонилась ближе и разглядела напечатанный номер. Фотография была ей ясна. Рядом с ним, под номером и заполненными полями для роста и веса, под полом, было написано "Выдано: Дельта". Она подавилась.

Доктор повернулся к ней. - Вы знали об этом?

-Нет, я этого не делал. Нет.

- Ты знаешь, что такое "Дельта"?

- Думаю, да.

-Подумайте, мисс Дженкинс? Неужели ты не можешь придумать ничего лучше, чем думать? Позволь мне помочь тебе. Дельта - это название лагеря в Гуантанамо, лагеря для террористов. Боже Милостивый, во что я вляпался?"

- Я не знал.

Доктор, казалось, задохнулся, сделал большой глоток воздуха. - За помощь этому человеку я - и вы, мисс Дженкинс, - могли бы отправиться на Чоп-Чоп-сквер. Могу я предположить, что ваше невежество ограничивается тем, что вы не знаете, что такое площадь Чоп-Чоп?

Она, казалось, вздрогнула, ничего не могла с собой поделать. - Я знаю, что такое чоп-Чоп-сквер.

Доктор продолжал - как будто выбросил из головы площадь и ритуал публичной казни после пятничной молитвы - ровным монотонным голосом. - Видишь ли, у него пересохнет язык и рот.

Не беспокойтесь, потому что капельница это исправит. Он испытал сильный шок от взрыва ракеты, и это привело к повышению уровня адреналина в крови, что еще больше усугубило процесс обезвоживания. На первый взгляд, рана на голове вызвала серьезное сотрясение мозга, но не более того. Более серьезная проблема связана с ногой и вытекающей из нее кровопотерей. В организме десять пинт крови, и, по моим оценкам, ...

- Ты собираешься спасти его?

- По моим оценкам, он потерял по меньшей мере две пинты пива - я ничего не обещаю. Есть потеря крови и признаки прогрессирующей гангрены. Ты хочешь, чтобы его спасли?

Она посмотрела вниз. Он лежал на старых мешках. Его глаза были закрыты, а дыхание было медленным, неглубоким. Рана на голове представляла собой длинный порез, ниже лба и над правым ухом, и проводник срезал с него волосы. Как только они прибыли, врач забросал ее вопросами для перевода: Что для него было сделано? Что ему давали, если давали вообще что-нибудь? Какова была реакция пациента? Проводник ножом срезал волосы с раны на голове, затем смазал ее. Он вытер десну с мурра до краев раны. Бет перевела это как

"мирра", а доктор пробормотал "Коммифора молмол" и не стал критиковать использование бедуинами древней целебной смолы. Она увидела, как первая капельница равномерно стекает в его руку. В паху лежала тряпка. Рана на ноге была с левой стороны - вокруг нее были мухи. Шрам был короче, чем на черепе, но шире, глубже, и плоть вокруг него уже почернела. По мнению Бет, он не представлял угрозы. Ей показалось, что он отдыхает в измученном покое. Она подползла ближе к нему и взяла его за руку, накрыв его пальцы обоими кулаками.

Врач освободил ей место, затем встал и сменил капельницу. "Я ничего не могу сделать с ногой, пока он не наберется сил. Меня беспокоит нога. Может быть, через час я смогу заняться ею".

Чего она от него хотела? Всего. Как далеко она готова зайти, чтобы помочь ему? До конца дороги, до площади. Что она о нем знала? Ничего.

Она сидела и держала его за руку. Отец и сын смотрели на нее, не сводя с нее глаз. Верблюд ткнулся головой ей в руку, соревнуясь с ней в желании дотронуться до него. Доктор опустилась на колени перед его сумками и свертками и проверила опись. Она смотрела не на рану на его ноге, а на его лицо. Никогда прежде Бет не держала мужчину за руку с такой заботливой мягкостью. Капельница сработала. Она подумала о засохшем цветке, который полили и расправили. Она почувствовала, как его пальцы шевельнулись в ее руке. Дыхание участилось. Доктор замолчал, подошел ближе.

Губы зашевелились. Доктор присел, прислушиваясь. Глаза открылись. Она увидела, что взгляд доктора прикован к нему, когда он напрягся, прислушиваясь.

Голос прозвучал слабо, но отчетливо: "Не смотри мне в лицо, не надо".

Пальцы ее сжались в кулаки. - Не смотри на мое лицо, никогда. - Казалось, он откинулся назад. - Не надо...

Она пошатнулась, вцепилась в его пальцы, но покачнулась.

- Это все, что мне, черт возьми, нужно, - прохрипел доктор рядом с ней. - Он англичанин - такой же англичанин, как вы или я. Он говорил по-английски, как я, как вы. Отличная работа, мисс Дженкинс - это становится все лучше и лучше.

"Вы можете стоять там сколько угодно, но пока я не увижу документы, вы не войдете", - сказал Эрик Перкинс. Он был за своей дверью, открытой настолько, насколько позволяла цепочка безопасности, а его жена стояла у него за спиной. "Ты можешь стоять у меня на пороге все часы, которые даст Бог, но ты не войдешь, пока я не увижу, кто ты такой".

Учитель математики на пенсии был сморщенным, маленького роста, на щеке у него был порез от бритья, но, казалось, он обладал упрямством, которое приходит с возрастом, и кровожадностью, и он стоял за своей входной дверью, как за опускной решеткой своего замка. Дверь за ними была закрыта, и в течение десяти минут на них капал дождь. Лавджою было противно показывать свою визитку. Он снова позвонил.

Он показал удостоверение личности, по которому можно было пройти через электронные барьеры в "Темз-Хаус", и американец показал, чего было достаточно для лагеря "Дельта", расположенного далеко на Кубе.

"Э-э, это было не так уж и сложно, правда?" - сказал Эрик Перкинс, затем повернулся. - Вайолет, милая, у нас посетители из Службы безопасности в Лондоне и из того, что в Америке называется Управлением военной разведки, и они наполовину утонули, хотя это не моя вина. Они хотели бы выпить чашечку чая, дорогая, и, я думаю, немного торта могло бы им понравиться.

Цепочка сорвалась с замка. Их пальто были развешаны в комке, а под ними лежала вчерашняя газета, чтобы защитить ковер.

Они сидели в гостиной.

Может быть, подумал Лавджой, им следовало снять обувь.

Комната была безупречно чистой. Перкинс поднес фотографию к лицу. Он потребовал подержать его, разобраться с ним, и Дитрих проявил плохо скрываемое нежелание передавать его ему. Дитрих закрыл макушку головы и все тело руками, но учитель на пенсии настоял.

Перкинс усмехнулся. Фотография была близко к его глазам. Внизу был оттиснут регистрационный номер лагеря для заключенных. Он хохотал, пока не закашлялся. Огонек в его глазах заплясал. - Раньше я занимался математикой. Основа математики - решение задач. Мне интересно, джентльмены, не нуждается ли ваша проблема в решении того, что вы не знаете, кто он такой.

- Не думаю, что вам нужны объяснения, сэр, - кисло сказал Дитрих. - Мы

. мы просто расследуем предысторию, чтобы...

Его жена Вайолет стояла в дверях с подносом в руках. Рука ее мужа была поднята, как у полицейского на дороге в старые добрые времена. - Прости, любимая, напрасная трата твоего времени и сил. Они не останутся. Они не доверяют мне, любимая.

Лавджой изобразил свою обаятельную улыбку и сказал: "Просто чтобы у нас не было недоразумений, и я напоминаю вам, мистер Перкинс, о строгостях Закона о государственной тайне, этот человек был заключенным, признанным незаконным участником боевых действий в Афганистане, в Гуантанамо-Бей. Он был освобожден, потому что тамошние власти сочли его водителем такси из Герата в этой стране. Когда его переводили с авиабазы в Кабул, он сбежал. Мы не знаем, кто он, но полагаем, что он из этого района. Если он отсюда, то, скорее всего, поступил бы в общеобразовательную школу Аделаиды. Мистер Перкинс, нам нужна ваша помощь.

Его лицо сияло по мере того, как ему оказывали доверие, и он смеялся до тех пор, пока его щеки не покраснели.

- Я снова ошибся, Вайолет, они остаются. Опоздали на почту, едем по рельсам. Скажите Вайолет, не хотите ли сахару, джентльмены. Да, я его знаю.

Был разлит чай и разданы пирожные.

Не то чтобы он был силен в математике. Если бы я судил о нем исключительно по умению умножать и делить, складывать и вычитать, мне было бы нечего сказать. Я отвлекся. Большинство мальчиков, оканчивающих мои курсы на последнем курсе, были бы достаточно компетентны, чтобы подсчитать прибыль от продажи наркотиков или вычесть дни наказания, которые осталось отбыть в колонии для малолетних преступников. Вот, пожалуй, и все. Общеобразовательная школа Аделаиды не известна своими блестящими успехами, но за время моей работы у меня было несколько таких. Что ж, я смог кое-что дать этому парню - назовем это мотивацией. Да, есть маленькие победы, которые можно одержать, даже в общеобразовательной школе Аделаиды".

Он замолчал. Он позвонил на кухню, чтобы поблагодарить жену за чай.

Лавджой видел, как в американце нарастает нетерпение: в трясущихся руках задребезжали чашка и блюдце, а к торту на тарелке, стоявшей у него на коленях, так и не притронулись. Он поймал его взглядом: "Подожди немного, парень".

"Там был мальчик, над которым издевались, ребенок азиатского происхождения. С мальчиком было две проблемы: заикание и богатый отец, наличные в заднем кармане ребенка. Вы немного узнали о сфере, из которой школа набирает учеников. Деньги и дефект речи сделали этого ученика предсказуемой мишенью - таков реальный мир. Я убедил вашего человека стать другом ученика. Он это сделал, и, без сомнения, ему за это заплатили, а травля осталась в прошлом. Мотивация была более сложной. Он, естественно, встал на сторону меньшинства.

Он пошел против большинства - не по какой-либо альтруистической причине, не для защиты инвалидов в жестоком мире, а потому, что ему доставляло удовольствие бежать против течения. Ты со мной? Ты начинаешь встречаться с ним?"

- Только мельком, - сухо ответил Лавджой.

- Второй раз было интереснее. Наш тогдашний уважаемый директор школы, прежде чем сбежать в более спокойный мир инспекций местных органов образования, хотел, чтобы был объявлен конкурс на публичное чтение стихов. Ученики, стоящие на сцене и декламирующие перед своими сверстниками, таков был план директора школы. Большинство мужчин едва могли общаться, кроме как отстаивать свои права в полицейском участке в пятницу вечером. Директор школы был очень увлечен. Мне поручили организовать это. Это было фиаско? Это было не так. Почему нет? Потому что этот мальчик согласился участвовать. Что я выбрала для него? На той неделе я была на похоронах в Вест Бромвиче. Было прочитано Первое Послание Павла к Коринфянам, глава пятнадцатая, начинающаяся со стиха пятьдесят четвертого. Вы знаете это, джентльмены?"

Лавджой этого не сделал, но увидел, как губы американца рядом с ним зашевелились.

Они соблюдали такт декламации.

Он встал на сцене перед школой и заставил замолчать болтовню, приостановил движение. "Итак, когда этот тленный облечется в нетление, а этот смертный облечется в бессмертие, тогда сбудется написанное: Смерть поглощена Победой. О смерть, где твое жало? О могила, где твоя победа? Он сделал это, сделал хорошо. Видишь ли, сделав это, он показал, что может выстоять в одиночку. Это не имело ничего общего с духовностью слов, с их уникальностью. Опять же, ему просто нужно было бежать против течения

... Хочешь еще чаю или еще одно пирожное?

Лавджой терпеливо покачал головой, и американец последовал его примеру.

Он мне понравился настолько, что я предпринял небольшую попытку найти ему работу, когда он ушел от нас, - гараж, автомастерскую Харрисона, в промышленном районе за хай-стрит. Я не знаю, продержался ли он там.

Иногда я вижу учеников, которых я учил, на улице и слоняющихся без дела, иногда я читаю их имена в газете, взятых под стражу или выпущенных под залог. Я не видела его с того дня, как он ушел из школы.

Что в нем отличалось, так это отчаянное, неудовлетворенное беспокойство, и здесь не было ничего, что могло бы его удовлетворить, и реакцией на мои тривиальные усилия был минимальный ответ на симптомы. Поскольку вы пришли ко мне, я должен верить, что теперь он считается опасным для общества. Я полагаю, что обученные люди попытаются убить его прежде, чем он сможет убить других, и я бы не стал с этим спорить. Где он мог научиться ненависти? Вероятно, в вашем лагере в Гуантанамо, мистер американец. Нет, я не буду с вами спорить и подбадривать вас - мне скорее понравился этот мальчик. Вам придется извинить меня, потому что Вайолет записана на прием к дантисту.

Он встал. Он в последний раз взглянул на фотографию. - О, да. То, за чем вы пришли. Его имя. Я полагаю, что, зная его имя, нам будет легче найти и убить его.

Американец сказал: "Будет легче найти его и остановить на месте, прежде чем он успеет убить невинных".

- Конечно, конечно ... Он из того поместья рядом со школой, у канала. Возможно, я недооцениваю его, возможно, он стоит больше, чем у меня есть

.

нарисовал его. "Его челюсть выпятилась, а кулаки сжались. "Всегда интересно услышать, как продвинулись бывшие ученики. Это Калеб Хант.

Калеб не знал, что из третьего пакета физиологический раствор капнул через трубку и иглу ему в руку.

- Они услышат мое имя, не так ли? Эти ублюдки услышат его. Услышьте это громко. Они ходячие мертвецы, у них ничего нет - все, что у них есть, это радиоприемники из "Бимеров", отстой и сигареты, у них ничего нет. Они на самом деле не живые. Я живу. Все услышат мое имя.

Калеб не знал, что Бет смотрела на него с мрачным выражением лица.

-Ребята, где вы? Что вы делаете? Я сделал кое-что еще.

Ты будешь жить, умрешь нахуй, никто не узнает, ты ничто. Что у тебя есть? У тебя нихуя нет.

Пока он бессвязно болтал, пока капельница придавала ему сил, Калеб не знал, что Барт приготовил скальпель, ножницы, зажимы, щипцы и стерильные тампоны и слушал, или что Бет закусила губу.

"Это самая большая пустыня в мире, здесь самая сильная жара, чем где-либо в мире. Я иду по ней. Я иду босиком. Ты бы не продержался в этом и дня, даже полдня. Я прохожу через это, потому что меня ждет моя семья ... Это настоящая семья. Я принадлежу своей семье.

Барт набрал в шприц лигнокаин, местный анестетик.

- Когда вы услышите мое имя, все вы, ублюдки, это будет потому, что я сделал то, чего от меня хочет моя семья. Что угодно ... "

Калеб обнажил свой разум, сделал его таким же обнаженным, как рана на его ноге.

Лагерь Дельта, залив Гуантанамо.

- Это он? - спросил я.

- Это аль-Атех, водитель такси.

- Мы прикончили его? - спросил я.

- Нет, Агентство его не допрашивало. Бюро не допрашивало уже восемь месяцев. АСВ допросило его восемь месяцев назад. Это их стенограммы.

Он стоял, склонив голову в знак покорности. Перед ним стояли двое мужчин, которых он раньше не видел. Он хорошо научился не подавать виду, что понимает, о чем они говорят.

-Кто прикончил его последним, из РУВД, кто из этих подонков?

'Dietrich. Ты знаешь Дитриха, Джеда Дитриха?

Я его знаю. Что он говорит, Гарри?

- Он ничего не говорит - он в отпуске. И ничего не скажет -

не вернусь раньше положенного срока, если этот придурок уйдет.

Цепные кандалы впились ему в запястья, а кандалы - в лодыжки. Он уставился в пол, сделал из своих ног мишень и не следил за ними, пока они перекладывали бумагу. Рядом с ними стоял переводчик, араб, и его уважение к ним говорило Калебу об их важности.

- Все дело в квоте, вот что имеет значение. Двое стариков, парень средних лет и молодой парень составляют минимум четверых - если они чисты.

- Слишком многие из них чистые.

- Я слышу тебя, Уоллес. Постарайся не думать об этом... Ты идешь сегодня вечером в клуб, на концерт?

- Духовой оркестр морской пехоты - не пропустите ... Ладно, давайте допросим этого парня.

Переводчик перевел. Тот, кого звали Гарри, сказал ему, что Соединенные Штаты Америки не имеют претензий к невиновным, Соединенные Штаты Америки ценят свободу личности, Соединенные Штаты Америки привержены только искоренению виновных. Тот, кого звали Уоллес, сказал ему, что он возвращается домой, в Афганистан, к своей семье, а затем проверил, как будто абзац в досье о похищении семьи бомбардировщиком B-52 был на мгновение забыт. Он возвращался к шансу начать новую жизнь со своим такси.

Через переводчика Гарри спросил: "Надеюсь, молодой человек, вернувшись в Афганистан, вы не станете рассказывать какую-нибудь ложь о пытках?"

Кроткий ответ. - Нет, сэр. Я благодарен, сэр.

Через переводчика Уоллес спросил: "У вас нет жалоб на обращение с вами здесь?"

- Нет, сэр. Со мной хорошо обращались, сэр.

Через переводчика они оба: "Вы хорошо заботитесь, молодой человек, о предоставленной вам возможности ... Вы помогаете строить новый Афганистан ..."

Удачи... Да, удачи.

Руки охранников легли ему на плечи, и поясная цепь была оттянута назад.

Он услышал, как Гарри сказал: "Жалкие, не правда ли, эти придурки? Ему повезло, что он выбрался. Я думаю, крышка скоро сорвется с этого места.

Его выводили через дверь. Уоллес сказал: "Слишком правильно -

дисциплина рушится, все больше попыток самоубийства и больше неповиновения. Когда

.

начинаются трибуналы, и когда эта камера казней заработает, крышка может с шумом оторваться. Во сколько концерт?"

Его потащили прочь, цепи звенели на его лодыжках.

Он презирал их, избивал. Он слышал их крики, где бы он ни был. Когда он возвращался к своей семье, то слышал, как они кричат от пронзительного ужаса.

- Думаю, я попрошу тебя помочь мне.

-Конечно.

- И будет лучше, если я познакомлю тебя со своим оборудованием.

-Да.

Она вышла вслед за Бартом из-под низкого навеса, потянулась и выпрямилась во весь рост. - Что я должна знать?

Он прошипел: "Не то, что тебе следует знать, а что насчет того, что я что-то знаю? Когда ты понял, что этот человек был полноценным террористом, к тому же британцем?" Можем мы начать с этого?

- Чего ты хочешь? Исповеди?

- Правда помогла бы.

- То, кто он такой и что я знал, определяет ли это, какое лечение вы ему назначаете?

- Это мое решение, мисс Дженкинс, не ваше.

Она, запинаясь, рассказала ему, что привело ее в этот не нанесенный на карту уголок величайшей пустыни в мире и чем она обязана этому человеку. Сам он считал, что ничего не должен. "Вот и все - ты собираешься уйти?"

Кем бы он ни был, Барт не был идиотом. Если бы он отошел, вернулся к навесу, собрал свои коробки и свертки, отнес их к "Мицубиси" и зарядил, винтовка, лежащая на коленях пожилого бедуина, была бы доставлена до плеча и была бы нацелена. Глаз за этим прицелом сверкал бы ненавистью, и он услышал бы лязг оружия; он умер бы на песке. Он размышлял обо всех тех, кто разрушил его жизнь, переступил через него.

- Примерно через полчаса, - сказал Барт, - я начну обрабатывать рану на ноге.

- Я тебе доверяю.

С неба на него обрушился жар, пот струился по его телу и скапливался в складках живота. "Это хорошо, потому что ты должен".

*

Гонсалвеш позвонил в колокольчик.

Броутон проверил его в глазок, затем открыл дверь. Он прижал руки к интимным местам.

Гонсалвеш вошел внутрь, наполовину обошел черный мусорный мешок, затем остановился у него, поставил свой портфель и сбросил окровавленную одежду на пол.

- Ваши люди, когда я им позвонил, сказали, что у вас была доза гриппа.

Когда я спросил, снимает ли телефонную трубку лекарство от гриппа, ваши люди не знали.

- Мне показалось легче сказать "грипп", - сказал Броутон, - чем сказать, что я врезался в дверь.

Он не мылся. Синяки на его теле, самые густые в паху, представляли собой разноцветный парад черного, лилового и желтого. Кровь засохла вокруг его носа и на рассеченной нижней губе. Он убрал руки от интимных мест, подальше от того места, где он был съежен, потому что скромность, казалось, не имела значения.

- Ты мог бы помочь мне, Эдди, ты мог бы сказать мне, где искать на твоем лице отпечаток дверной ручки, потому что я его не вижу. У дверной ручки была жена?"

"Я не жду цветов или извинений - мой отец часто говорил мне: " никогда не объясняй и не извиняйся", - но я ожидаю, что меня вмешаются /

-Где ваша горничная? - спросил я.

- Когда она подошла к двери, я сказал ей, чтобы она проваливала.

- Я приготовлю чай.

Гонсалвеш ушел на кухню, а Броутон тяжело опустился на стул. Голос прогремел сквозь звон кружек и открывающиеся и закрывающиеся дверцы буфета. - Думаю, я правильно тебя расслышал. "Вмешаться?" Ты меня слышишь. Ты младший партнер в нашем начинании. Мы используем тебя, когда ты нам нужен, мы игнорируем тебя, когда нет. У тебя появились грандиозные идеи, потому что Тереза готовит для тебя пиццу, а ты для детей - дядя Эдди? Не стоило этого делать. Мир вокруг суров. Ты умеешь брать, Эдди, но тебе нечего дать. Вот почему я тебя исключил. Мы проводили секретную операцию в Руб-эль-Хали.

- По-моему, ты говорил мне, что у тебя там есть "игрушки для больших мальчиков",

- В Руб-эль-Хали у нас происходило нечто особенное, и...

- И я рассказал тебе - "не так уж много, чтобы дать", я уверен, - о караване, идущем из Омана, и о маршруте следования.

и у нас были подняты беспилотники Predator с заряженными "Хеллфайрами". И мы провернули аферу с саудовцами - вот почему это было безопасно, и вот почему вас не подключили, и...

-Пошел ты.

- Это то, что написано на дверной ручке? Мы нанесли два удара и не смогли удержать ее надежно, и теперь саудовцы вышвырнули нас вон. У нас там осталось полтора дня, а затем более жирные коты, чем я, должны решить, запускать ли беспилотники из Йемена, Джибути или Дохара и рисковать нарушить воздушное пространство Саудовской Аравии. Мы вылетаем через полтора дня.

Гонсалвеш внес поднос, поставил его на стол, налил чаю, протянул кружку Браутону.

Отпив глоток чая, Гонсалвеш полез в свой портфель.

- Хочешь посмотреть, на какие фокусы способны "игрушки для больших мальчиков"?

- Я не попрошайничаю, не чертов пудель с дриблингом.

"За что я люблю тебя, Эдди ..." Гонсалвес держал в руке папку с фотографиями и разложил их на кофейном столике вокруг кружки Браутона.

Он ничего не мог с собой поделать, почувствовал, как его возбуждение усилилось. На трех цветных снимках размером восемь на шесть были изображены обведенные черным кратеры в охристом песке. Они были необработанной валютой, о которой офицер разведки мог только мечтать. В центре одного из них был изображен мертвый, перевернутый верблюд.

Ни электронных перехватов, ни анализа радиопотока, полученного с помощью "тарелок". Он схватил главное изображение, всмотрелся в него и задержался над ним.

- Не возбуждайся, Эдди, сделай мне одолжение. Ладно, это перед первым ударом. Путешествуют трое мужчин. Их ведут двое проводников. Три вьючных верблюда, несущих ящики, и "Стингеры" - такое же верное предположение, как и любое другое.

А теперь посмотри на эти три снимка крупным планом ... Разве это не так сексуально, как кажется?"

Броутон держал в руках три фотографии, испытывая благоговейный трепет перед технологией, которая увеличила их до такой степени, что их можно было распознать с высоты четырех миль.

- Вот эта. - Палец Гонсалвеша ткнул в фотографию. - Мы идентифицируем его как Джебрана аль-Вафу, двадцати семи лет, причастного к взрывам в комплексе в Эр-Рияде, гражданина Саудовской Аравии. Палец двинулся дальше. - Это Мухаммед Шериф, пятидесяти девяти лет, был в Афганистане во время советской войны, вместе с бен Ладеном находился в изгнании в Судане, вместе с ним вернулся в Кабул, но исчез до обретения Свободы, теперь стратег. Гражданин Египта и приговорен к смертной казни в его отсутствие. Палец помедлил.

- Этот, у нас его нет. Компьютеры ничего не могут исправить.

Броутон пристально посмотрел на фотографию. Он увидел тело молодого человека, сидящего прямо на верблюде, с высоко поднятой головой. Он напрягся, пытаясь разглядеть черты лица, но пиксели сбивали его с толку. Ему показалось, что он увидел волевой подбородок, но... "Ну и что? Он не умер?"

Гонсалвеш сказал, что оператор сенсора дважды целился по конкретным целям, когда верблюды разбежались. Двумя целями в результате двух ударов были саудовец и египтянин.

- Значит, вы, возможно, упустили его, несмотря на все ваши чертовы технологии ...

И меня прерывают, потому что ты не знаешь, кто он, верно?"

- Короче говоря, Эдди. Увидимся.

После того, как Гонсалвеш ушел, Эдди Броутон сел в свое кресло, держа фотографию перед собой, и попытался прочесть выражение лица.

Лиззи-Джо выругалась. Сообщение Джорджа было емким, без прикрас. Необходимость технического обслуживания управляла его жизнью. Техническое обслуживание было обязательным, а не необязательным. "Хищник", первая леди, превысил все установленные ограничения на техническое обслуживание. Количество часов налета в оптимальных условиях было превышено, но он также поднимался в воздух в наихудших условиях.

Она была наказана - никаких возражений - подтверждением того, что он сказал накануне днем. Ей нужен был продезинфицированный ангар для необходимого технического обслуживания, а единственный продезинфицированный ангар, который она могла увидеть, находился в Баграме. Он вышел из Наземного управления и тяжело спустился по ступенькам, словно выбитый из колеи проклятием Лиззи-Джо.

Рядом с ней летала Марти, Девушка с Карнавала, делала новые коробки. Когда они привезли ее обратно перед рассветом, пока они с Марти украдкой спали, баки птицы были заполнены так, что топливо вылилось наружу.

Девушка с карнавала, старый боевой конь, истребитель из Боснии и Косово, из Афганистана - с первым изображением черепа и скрещенных костей по трафарету на фюзеляже - поднялась в воздух через двадцать минут после полудня для своего последнего вылета из Шайбы, не самой приятной погони по взлетно-посадочной полосе, с грузом топлива и бременем "Адских огней" под крыльями.

Флажки на карте находились на восточной стороне трассы. Они поставили перед собой задачу, и Оскар Гольф не стал спорить по поводу ссылки,

.

подготовьте ее к работе в течение полных двадцати четырех часов на высоте четырех миль и с минимальной скоростью. Ближе к концу полета, завтра, они займутся небольшим участком картографических боксов на западной стороне трассы. Они еще не добрались до трассы, но было бы хорошо, если бы они это сделали, отвлеклись бы от наблюдения за чертовым песком.

Он склонился над джойстиком. Она пыталась встряхнуть его, но он заговорил, когда пришлось, и никак иначе. Она хотела вернуть ему жизнь. Он летал с Девушкой с Карнавала без ошибок, но так, словно ходил во сне.

Она солгала ...

Лиззи-Джо сказала: "В последний раз, когда я была в Нью-Йорке, я была в баре - навестила маму и собиралась в Северную Каролину, чтобы напоследок поругаться, но у меня было время убить. Бар находился за Пятой авеню. Я был один, этот парень был один. Что я делал? Не было особой очереди пообщаться. Я был в Афганистане. Причинил ли я боль этим ублюдкам? В его вопросе слышался настоящий яд. Я пытался. Он сказал мне, почему надеется, что это так.

Прямо из квартиры матери она села в такси и поехала в аэропорт на рейс. Она никогда не была в баре за Пятой авеню.

- Его напарник работал высоко в Северной башне. День был такой же, как и все остальные. Одиннадцатое сентября ничем не отличалось.

Сам он не вышел на работу из-за приема у оптика.

Он был в зале ожидания, следующий в очереди на вызов. Телевизор был включен. Место, где работал его напарник, находилось выше точки падения самолета American Airlines. Все это показывали по телевизору перед ним, и он мог видеть окно, ближайшее к столу его партнера. Я прислушался.

Она говорила без эмоций, не выступала перед галереей, не смотрела на экраны.

Двадцать минут спустя, как он видит по телевизору, самолет "Юнайтед" врезается в Южную башню. Он говорит мне, что наблюдает не за Южной башней, а только за Северной башней и окном, ближайшим к столу его партнера. Вы знаете, что он видит - там дым и огонь. Хотите знать, что он видит из окна, ближайшего к столу его партнера? Они прыгают. Люди начинают прыгать. Под ними поднимается огонь, и им некуда деваться, и некоторые из них прыгают.

Они на девяностом этаже и прыгают. Он видит, как люди прыгают с этого этажа, из этих окон. Он видит падающие крошечные фигурки муравьев. Это

.

все по телевизору. Прыгнул ли его партнер? Прыгнуло много людей.

Теперь, внезапно, но с опозданием, он начинает проявлять активность. Подходит к столу, звонит по телефону своему партнеру. Трубку не берут. Он хочет думать, что его напарник прыгнул, что падение с девяноста этажей, раскинув руки и ноги, было более быстрой смертью, чем ожидание, пока огонь доберется туда - или обвал. Он сказал, что его партнерша была единственной любовью в его жизни, и он думает, что видел, как его партнерша прыгнула с девяноста этажей ... Это ужасный способ умереть.

Это плохие люди заставляют тебя вот так умирать. Я купил ему выпивку и сказал, что мы изо всех сил охотились за людьми, которые заставили его напарника прыгнуть, чтобы причинить им боль. Затем я отправился на свой рейс.

Краем глаза она увидела, как слезы вытекли из-под очков Марти и потекли по его щекам. Ей не было стыдно за слащавую эмоцию лжи, чепухи из дневных ток-шоу. Она перешла на резкость. - Как у нее дела?

- У нее все хорошо, - выдавил он. "Девушка с карнавала" отлично летает. Она - бомба".

Калеб почувствовал, что к нему возвращаются силы, но боль была невыносимой и волнами накатывала к ноге, поднималась по бедрам и животу. Подняв правую руку, он почувствовал сильную боль. Он жестом подозвал Рашида к себе. Когда гид приблизился к нему, наклонив ухо к губам, Калеб прошептал, что ему принести. Он услышал другие голоса, неясные - мужской и женский -

но не мог разобрать, что они говорили. Верблюды жевали жвачку по обе стороны от него, а между ними был натянут навес, который давал ему тень. Удар пришелся по металлу. Дерево заскрипело, когда его ломали, и петли заскулили. Ему принесли инструкцию.

Страницы были серыми, сухими и потрескивались в его руке, а крупный шрифт на обложке выцвел.

К трубке, которая болталась у него над левой рукой, была прикреплена игла, вставленная непосредственно над пластиковым браслетом, который больше не был прикрыт. Он попытался приподняться, чтобы осмотреться, но это было выше его сил.

Голос был на древнем языке. - Не делай этого, пожалуйста, не делай.

Теперь давайте установим основные правила. Я врач британского происхождения, сэр, я здесь по просьбе вашей подруги, мисс Дженкинс. Я не говорю по-арабски, да мне это и не нужно. Когда вы были в замешательстве, сэр...

естественно после травматического опыта твоих ранений - ты говорил по-английски. Ты был бессвязен и бессвязно болтал, и я ничего из этого не понял. Понял меня? Но, насколько я понимаю, вы такой же британец, как и я . Я называю вас "сэр" не в знак уважения, а потому, что ни мисс Дженкинс, ни я не знаем, кто вы, и нас это не интересует.

На титульном листе руководства было напечатано: Raytheon Electronic Systems FIM-92 Stinger loiv -семейство высотных систем класса "земля-воздух". Мужчина материализовался над ним.

Пухлое заплывшее жиром лицо. Рубашка прилипла от пота к жилету. Брюки, стянутые узким ремнем. Он увидел мужчину. Женщина стояла позади мужчины.

- Тебе не следовало приходить, - еле слышно произнес Калеб.

Помните, я сказал: "Если это когда-нибудь будет возможно, я отплачу вам". Это было возможно. Я привел врача, который собирается...

-Который видел мое лицо.

- Тот, кто собирается тебе помочь, не будь таким идиотом. Он врач, а не чертов полицейский.

- Зачем ты пришел? - проскрежетал Калеб.

- Мальчика послали найти меня. Зачем?

- Я забыл о тебе ... Тебе следовало забыть обо мне.

Он увидел, как она покачала головой, словно испытывая личный кризис. - Неважно почему. Я здесь, и он здесь. Этого должно быть достаточно.

Врач сказал: "Все это очень мило, но вряд ли имеет отношение к делу. Я думаю, нам следует продолжить, иначе я не буду мыть вашу ногу, сэр, я буду ее удалять. А теперь, ты хочешь, чтобы я остался здесь или отвалил?

Калеб почувствовал, как улыбка расплылась по его лицу, и услышал свой собственный тихий голос: "Я тебе очень благодарен. Не смотри на мое лицо. Я благодарю тебя за то, что ты пришел. Выбрось мое лицо из головы. Я ценю то, что ты для меня делаешь.

- Я собираюсь рассказать вам об этом, о каждой стадии. Рана на голове чистая, прямое попадание шрапнели, но под головным платком. С раной на ноге дело обстоит иначе. Она грязная, инфицированная, на ранних стадиях гангрены.

В ране есть песчинка, возможно, мелкие камешки, возможно, осколки снаряда, наверняка в ней глубоко застряли куски от вашего халата. Его нужно очистить и удалить весь мусор. Я собираюсь использовать цетримид в качестве чистящего средства, и я сделаю инъекцию местного анестетика -

.

Лигнокаин - вводится в мышцу вокруг раны. Она расположена удачно, слишком низко, чтобы не повредить нерв, и не на той стороне ноги, где проходят основные артерии, а мышца защитила кости от расщепления. Позже, когда я обработаю рану, я введу вам антибиотики, ампициллин - это то, что я ношу с собой. Я вижу, у вас есть материалы для чтения. Советую вам воспользоваться ими. Несмотря на лигнокаин, это будет чертовски больно. Ты готов?"

Вопрос, должно быть, читался в глазах Калеба.

- Больше всего меня беспокоит не то, кто или что вы, сэр, а этот чертов предмет в небе, который охотится и ищет. У нас есть ее машина и моя, и нет прикрытия для них, что является достаточно веской причиной для того, чтобы приступить к делу. Могу ли я начать?"

Калеб кивнул. Он поднял руководство, слова на странице заплясали у него перед глазами, и он почувствовал, как первая игла вонзилась в его плоть.

.

OceanofPDF.com

Глава семнадцатая

Лицо над Калебом было бесстрастным. Он увидел его поверх руководства, которое крепко сжимал в руках. Он попытался прочитать. Читать, думал он, значит убегать от боли и - что было хуже боли - от своей зависимости от врача.

Он прочитал о пусковой установке в сборе с ракетой, рукоятке, устройстве опроса IFF и блоке охлаждения аргоновой газовой батареи. Слова промелькнули перед его глазами, которые расплылись. Схема адаптивного наведения на цель, покрытие по азимуту ... Это был их мир. Их технология, их мастерство, их мощь ... Он был человеком, который сражался из рвов и окопов, из пещер и вырытых в грязи ям, из клеток тюремного блока. Их технология, их мастерство делали его карликом, а их сила могла сокрушить его. Лицо нависло над ним, и боль пронзила каждый нерв в его теле. Он мог только сражаться, ему больше ничего не оставалось: сражаться или умереть, сражаться или быть забытым. Его глаза, наполненные слезами, уставились на строку подписи: "Процедура вступления в бой". Влага, навернувшаяся на глаза, ослепила его, и он отвел взгляд от страницы.

Последнее, что он успел прочесть, прежде чем туман застлал его зрение, было

"Обучение требует 136 часов обучения, прежде чем дается квалификация владения оружием". У него не было ни часов, ни инструктора, ни знаний. Он поднял глаза.

- Как тебя зовут? - спросил я.

- Сэмюэл Бартоломью - я бы не стал утверждать, что у меня есть друзья, но знакомые зовут меня Бартом . Это ненадолго, лигнокаин действует быстро.

- Ты достаточно долго смотрела на мое лицо, чтобы запомнить его?

Он увидел, как доктор вздрогнул.

- Я никогда не помню лиц - что бы это ни была за чертова книга, просто прочтите ее.

Позади доктора, сидя на корточках в тени навеса, женщина закусила губу. Он так мало понимал, ни зачем приходил доктор, ни почему она заботилась о том, чтобы привести его. Они не были частью его, ни один из них.

- Ты можешь вытереть мне глаза?

Она так и сделала.

Калеб перечитал. Сначала была установлена система, затем в рукоятку был вставлен аккумулятор охлаждающей жидкости, затем IFF

антенна была развернута. Цель, если она была видна, была опрошена системой AN-PPX-1. Переключатель IFF нажат и фиксируется на цели. Нажмите переключатель генератора импульсов, и газообразный аргон под давлением 6000 фунтов на квадратный дюйм поступает в ИК-детектор. Это имело какое-то значение, черт возьми?

Имело ли для него значение, как работает их технология? Важно было то, выстрелит ли эта чертова штуковина. Он снова уставился в лицо доктора. "Кто я для тебя?"

Он увидел, как на губах доктора появилась медленная улыбка.

В третий раз стрелка была поднята. Инструкция - это все, что у него было. Если самолет вернулся - охотился за ними и нашел их - и мальчик это услышал, он должен воспользоваться оружием и знать инструкции. Он снова начал читать мелкий шрифт под подписью :

установите систему на плечо, вставьте аккумуляторный блок охлаждающей жидкости, разверните IFF

антенна, нажми на переключатель генератора импульсов, прислушайся к звуковому сигналу, сообщающему о обнаружении цели. Он почувствовал нарастающее омертвение в ноге и притупление боли. Пухлые белые пальцы сжали шприц, держа его наготове.

Он мог видеть за доктором, за ней и за гидом, что мальчик сидел один, склонив голову набок. Ему показалось, что мальчик прислушался: он сидел, скрестив ноги, выпрямив спину и вздернув подбородок. Если самолет охотился за ними и находил их, мальчик был первой линией обороны. Если Калеб хотел связаться со своей семьей, мальчик был нужен ему так же сильно, как он зависел от доктора.

.

Калеб не знал, выстрелит ли оружие, истек ли срок годности. Его семья ждала его. Они ждали в одноэтажном здании из бетонных блоков или в пещере. Ему казалось, что он видит, как люди встают, протягивают к нему руки, обнимают его; они оказывают ему прием, который является сердцем семьи. Он попытался закричать, как бы говоря своей семье, что он пришел, но у него не было голоса

... Он ушел из семьи, о которой заботился, частью которой был. На нем были костюм и чистая рубашка с галстуком, а его ботинки были начищены, и он прошел сквозь огромное скопление людей - никто из них не видел его, когда они обтекали его, - и он нес чемодан, или саквояж, или дорожный рюкзак, закинутый на плечо, и он жаждал похвалы своей семьи, и он молился, чтобы услышать крики ужаса тех, кого ненавидела его семья.

Он прочитал страницы, запомнил их. Игла опустилась. Женщина попыталась удержать его руку, но она не высвободилась из страниц руководства. Он почувствовал боль от укола.

Общая доза местного анестетика, разделенная на три инъекции, составила

- и Барт тщательно отмерил дозу - двадцать миллилитров однопроцентного лигнокаина.

Он мог бы так легко убить его.

Как пристрелили бешеную собаку, так и Барт мог оборвать жизнь человека, в лицо которого он смотрел, имени которого не знал.

Он мог бы сказать, что это животное было жестоким фанатиком, охваченным желанием убивать. Он осторожно ввел иглу в плоть с левой стороны раны, где почерневшая гангрена распространилась глубже всего. Общая доза в сорок миллилитров двухпроцентного лигнокаина усыпила бы бешеную скотину. У собаки начались бы судороги, а затем начался необратимый процесс, ведущий к смерти. Вместо этого Барт отмерил все необходимое, чтобы избавить собаку от боли. Слишком многие переступали через Барта . Он не был их слугой. Он считал молодого человека красивым. Барт подумал, что в нем есть что-то такое, чего не скрывают щетина на его лице, спутанные волосы над глазами, их яркость и грязь, покрывшая рот. В его сознании промелькнул его собственный мальчик. Мальчик, который любил свою мать, любил Энн. Мальчик, который взял владельца франшизы Saab в отцы по доверенности. Мальчик, который ни разу не взглянул ему в лицо после утреннего визита полиции. Он мог оправдаться.

.

Он воспользовался чистящим средством Цетримид, плеснул его в рану и начал промокать ворсинкой. "Это будет больно, и будет еще больнее, когда я продолжу. Я использовала все обезболивающее, какое только возможно".

Он почувствовал, что голова за руководством кивнула. Он не думал, что мужчина закричит. Возможно, свистящий вдох, возможно, сдавленный вздох. ... Он глубже прорезал раневую ямку, влил туда еще цетримида, протер тампоном, затем провел щипцами по первым кусочкам песка и камня и вынул их. Рука женщины лежала на кулаке мужчины, но его глаза не отрывались от напечатанной страницы. Барт проник глубже. Он разрезал, взял мазок, извлек. Он опустился на колени рядом со своим пациентом, и с него сошел пот. Ему показалось странным, что мужчина не закричал, но он знал, что тот этого не сделает.

Она крепко сжала его руку. Барт мог бы сказать ей, что она бесполезна, что этот мужчина не нуждается в ней как в утешительнице. Он нашел застрявшие кусочки ваты и вытащил каждый из них, но ему пришлось разрезать их снова, чтобы найти корни. Любой другой мужчина, которого знал Барт, упал бы в обморок. У него самого, вероятно, остановилось бы сердце...

Хирургическая обработка была позаимствована из полевой хирургии времен наполеоновских войн, когда пациенты либо теряли сознание от шока, либо накачивались бренди, либо кусали деревянный или кожаный колышек. Ни вздоха, ни шипения при вдохе. Он поискал еще хлопкового волокна, камня, песка, фрагмента снаряда и услышал шелест переворачиваемой страницы. Ни один мужчина, которого Барт когда-либо встречал, не смог бы вынести этого без протеста. Барт прикинул, что ему, возможно, придется встать коленями на лодыжки своего пациента и попросить женщину придержать его за одну руку, а пожилого бедуина - за другую, чтобы он не мог сопротивляться, когда войдет скальпель и прощупает лорцепс. В этом нет необходимости.

- У тебя хорошо получается, - пробормотал он. - Мы добираемся туда. - Он был весь мокрый от пота.

Он принялся за лечение гангрены. Работа не была ни приятной, ни деликатной. Ни в медицинской школе, ни, конечно, в клинике в Торки, ни даже в деревнях вокруг Дженина он раньше не проводил такой примитивной операции. Он руководствовался старыми воспоминаниями о книгах, прочитанных давным-давно, и своими инстинктами. Барт надрезал плоть, срезал с нее кусочки, затем отвел лезвие скальпеля в сторону и выбросил его за спину. Женщина покраснела. Кусок плоти, плохо отделенный, упал ей на лодыжку. При виде этого она прищурилась. Она бы почувствовала его болезненную влажность на своей коже. Он снова нанес удар. По-прежнему не было слышно ни крика, ни свиста дыхания. Ближе к ране плоть была черной. Дальше от раны она потемнела.

Он отрезал от нее слой за слоем. Он протянул руку, оторвал кусок от ее лодыжки и бросил дальше. Мякоть, разбросанная позади него, привлекла мух, которые неистово жевали ее. Он разрезал до розовой мякоти и чистой кожицы.

Он был слаб, когда закончил. - Молодец.

Ответ, произнесенный шепотом сквозь стиснутые зубы: "Я ничего не делал".

-Молодец, что не мечешься.

- Это замедлило бы процесс, причинило бы больше боли мне и еще больше трудностей тебе.

Барт сделал то, что было запрещено, посмотрел в лицо. Оно было опустошено.

Глаза вытаращились, лоб прорезали глубокие морщины, а мышцы на шее вздулись. Он думал, что чего бы ни задумал достичь этот человек - террориста, бешеного пса или борца за свободу, - он преуспеет в этом.

- Я не могу давать тебе больше лигнокаина, потому что это убьет тебя.

Я собираюсь зашить рану, но не полностью. Поверхностные швы, чтобы удерживать края кожи, но рана должна быть открытой, чтобы гной мог откачаться. Позже мы сделаем инъекцию антибиотика, и если к вечеру боль станет невыносимой, я попробую сделать укол морфия.

"Почему я все еще жив?"

Барт поморщился. - В самом деле, почему...

Деревня Аль-Мазан, недалеко от Дженина, оккупировала Западный берег.

Вертолет выпустил ракету. Он сделал один заход, медленный круг над деревней, затем выровнялся и выстрелил. Позади ракеты вспыхнуло пламя, ярко выделяясь на фоне облаков. Он запирал машину, когда услышал и увидел это. Он наблюдал за тем, как она кружит, и знал, что за этим последует. Пламя взметнулось к деревенским крышам.

Барт не мог видеть свою цель, но знал ее. Ракета - затем другая, затем третья - спикировала, взорвалась, разрушилась и подняла грибовидное облако грязи, пыли и щебня.

Он побежал. От него ожидали, что он должен бежать. Его прикрытие требовало от него, чтобы он бежал.

Он перебежал площадь и, выбежав на широкую улицу, направился к медицинскому пункту во дворе деревенской школы. Он знал, что найдет в переулке, напротив рухнувшего телефонного столба. Он не смотрел вверх, не видел, как вертолет отворачивает. Он находил дыру, которая дымилась и горела, а вокруг нее были обвалившиеся обломки. Дыра была похожа на черную щель от выпавшего зуба. Ракеты с вертолета всегда выпускались с высокой точностью. Толпа хлынула из переулка осиной бурей. Кулак, там, где толпа была самой плотной, поднял мобильный телефон. До него донесся крик толпы. Он увидел ее ... Десятки рук схватили ее. Она лежала навзничь и не сопротивлялась. Он подумал, что ей лет тридцать, не больше сорока. Чьи-то руки сдернули шарф с ее головы. Он не знал, была ли она агентом, менее важным, чем он сам, или же она была просто невинной девушкой, которая воспользовалась своим мобильным телефоном, когда вертолет совершал свой первый облет. Агент или невиновная, она была обречена. Истерия убьет ее. Он не знал, была ли она женой, матерью. Она пошла с толпой, и Барта оттолкнули в сторону, наполовину вдавив в дверной проем. Ее повели в сторону площади. Барт увидел ее глаза. Она была осуждена, но в ее глазах был покой. Он поблагодарил за это своего Бога. Он думал, что шок от ее захвата уничтожил страх. В тот момент, когда их взгляды встретились, длился долю секунды, а затем она исчезла в центре ревущей толпы.

Он продолжал.

У рухнувшего телефонного столба Барт свернул в переулок. Отсутствующий зуб когда-то был домом, а теперь превратился в кратер, и два этажа домов по обе стороны от него были обнажены. Были открыты спальные комнаты. Клумбы наклонно нависали над кратером, и в переулке было еще больше обломков. Известково-зеленый "Фиат" был покрыт пылью. Люди копали и ползали в кратере. Он услышал низкий, пронзительный стон и понял, что здесь нет работы для врача.

Были вынесены первые двое детей.

За ними последовал труп женщины.

С благоговением было поднято тело мужчины.

Он увидел застывшее лицо человека, сидевшего на заднем сиденье "Фиата".

Это было на второй странице, в самом верху списка самых чувствительных беглецов. Теперь лицо было похоже на лицо циркового клоуна, покрытое белой пылью от штукатурки внутренних стен. Пыль превратила лицо в маску, и смерть не исказила ни одной черты. Ни одна рана не потревожила его: на нем была написана сила, и ему показалось, что это была честность. Барт отвернулся и прижал руку к горлу, чтобы подавить рвоту.

Он не осмелился вернуться через площадь. У него не хватило смелости пройти мимо строительных лесов, возведенных перед главным зданием площади.

Час спустя Барт обмяк на стуле.

Он опустился на пол хижины, и кофе, который он держал в руках, пролился на доски.

Он заплакал.

Только Джозеф видел его.

Стоя на коленях и локтях, дрожа всем телом от слез, он слышал ритм слов Джозефа. "Ты хорошо справился. Для нас вы - драгоценность. Человек, который был убийцей, был ликвидирован благодаря вашей храбрости. Вы несете ответственность за спасение многих жизней. Послушай, Барт, мы сожалеем о смерти двух детей и женщины в доме. Мы также сожалеем о том, что толпа линчевателей убила женщину, которую они считают виновной в предательстве их общества. Двое детей и две женщины поставлены на чашу весов против жизней многих. Вы для нас герой. Говорю тебе, Барт, рядом с горой Герцля в Иерусалиме находится мемориал "Яд Ва-Шем", где мы вспоминаем о наших собственных страданиях, а также о почтенных иностранцах, которые помогли нам выжить, и твое имя...

- Я не хочу этого гребаного дерьма, - всхлипнул Барт. 7 утра прошло. Я закончил.

Я благодарю вас за то, что вы сделали.

Вернувшись домой, он собрал вещи. Один чемодан для своей одежды, медицинский саквояж, картонную коробку для кошки и пластиковый пакет с консервами для нее. Он написал записку и приколол ее к двери. "Мать серьезно заболела в Англии.

Возвращаюсь туда. Да хранит тебя Бог. Твой друг, Сэмюэл Бартоломью.

Он пришел на неправде, жил на неправде и ушел на неправде. Он уехал до того, как на деревню опустились сумерки, ведя машину с мокрыми глазами, и две патрульные машины незаметно сопровождали его по тропинкам и вдоль дорог, и он освободился от них только тогда, когда проехал контрольно-пропускной пункт. Всю дорогу до Тель-Авива в его сознании запечатлелся образ покрытого пылью лица, умиротворенного бойца, которого он убил.

Книга выпала у него из рук. Бет увидела, как его пронзила боль.

Она огляделась. Если бы он закричал, это помогло бы ей, но он этого не сделал. Он лежал на спине и хватал ртом воздух. Поодаль, рядом со стоящими на коленях верблюдами, наблюдал проводник, а рядом с ним стоял вскрытый ящик, из которого было извлечено руководство. Лицо было в тени, она не могла разглядеть ни глаз, ни рта и не знала, о чем он думает. Если бы на его лицо посветили прожектором, она сомневалась, что поняла бы, о чем он думает. Еще дальше, прямой, как статуя, стоял мальчик.

.

Имело ли значение, что кто-то думает? Бет, будучи подростком и взрослой, никогда не нуждалась в советах, наставлениях. Она знала, что у нее на уме: ее не напрягало, если мимо нее проходила дорога или улочка, выражавшая неодобрение, если толпы большого города осуждали ее суждения.

Она была самостоятельной личностью, и врожденное упрямство характера не терпело критики. Она была рядом с убийцей, глаза которого закрылись.

Она выскользнула от него из-под навеса и направилась на гулкий храп.

У его машины, где доктор лежал на полностью вдавленном сиденье, она резко открыла дверцу. Его рот был открыт, широко разинут, и от храпа у него потекла слюна. Рубашка прилипла к его телу, а на коленях лежала упаковка от плитки шоколада, которой не поделились с остальными. Она ударила его по руке. Он фыркнул, забился в конвульсиях, а затем проснулся.

- Боже, зачем ты это сделал?

- Ему больно, - сказала Бет.

Рукой он вытер пот с лица. - Конечно, ему больно. Такая чертовски большая дыра, плоть, которую я вынул из нее, и ее глубина ...

чего ты ожидаешь, если не боли?"

- Вы говорили о морфии.

- Сегодня вечером говорили о морфии. По моему опыту, мисс Дженкинс, боль редко убивает. Морфий убивает, и часто.

- Он не кричит, - сказала она с ноткой замешательства.

- И дальнейший опыт подсказывает мне, мисс Дженкинс, что реакция на боль больше говорит о пациенте, чем о травме.

- Я не понимаю, о чем ты говоришь. Она была неуверенна, ее голос звучал тихо, она потеряла бдительность.

Он напал. "Это дорого - как мой любимый рождественский подарок. Вы представили меня пострадавшей на войне, которая в бреду и замешательстве говорит о массовых убийствах. Клянусь тобой, я настаиваю на том, чтобы спасти жизнь этому существу. И ты не знаешь, кто он, не знаешь, какой хаос он планирует учинить - не знаешь ничего, кроме того, что у тебя зуд, который хочется почесать. Как ты думаешь, что он собирается делать, когда я поставлю его на ноги и, прихрамывая, подойду к тебе? Собирается ли он нежно поцеловать тебя? Заставить тебя обхватить бедрами его шею? Или уйти от тебя, как будто тебя никогда и не существовало?

Она задрожала. - Сколько морфия вы бы ему дали?

Он сжал ее руку, и она почувствовала скользкую влажность его ладони.

.

- Никаких, если мне это сойдет с рук. Если я решу, что он должен спать, но не может из-за боли, тогда я введу ему от десяти до двадцати миллиграммов".

- Не больше, если боль сильная?

- Это уравнение, мисс Дженкинс, все дело в правильном подсчете.

Слишком мало, и боль продолжается. Слишком много, и дыхание смертельно замедляется, а миокард, то есть сердечная мышца, сдавливается, перестает функционировать, и наступает смерть".

-Да.

- В мои намерения не входило накачивать его морфием передозировкой.

-Нет.

- Если вас это не затруднит, я бы хотел продолжить свой отдых.

Его глаза были закрыты, голова отвернута, подбородок опущен, рот открыт. Она ушла от него. Она прошла мимо мальчика, который даже не взглянул на нее, продолжая сосредоточиваться. Она подняла глаза и увидела только чистое голубое небо, и она разгребала его, пока ее глаза не обожгло солнце. Отец мальчика вынырнул из-под навеса, но не встретился с ней взглядом. Она поняла это: она была одна. Она обошла верблюдов и наклонилась, чтобы пройти под навес. Он сидел, опираясь на стол, и у него на коленях были детали и руководство. Когда он увидел ее, то отмахнулся от нее, как от ненужного хлама.

У него было руководство и детали. На коленях у него лежала пусковая труба со вставленной ракетой и блок охлаждения аккумуляторной батареи; он поискал прорезь, в которую ее можно было вставить. Рядом с ним, на мешковине, лежал поясной ранец, в котором размещался блок дознания IFF, а следующим он найдет штекер в рукоятке, куда идет его кабель.

Он превозмог боль.

Рана сочилась, но не кровоточила.

Он видел, как разочарование омрачило ее лицо. Она его не интересовала. Он не видел, куда она ходила, где сидела. Она была ему не нужна.

Когда Калеб нашел гнездо для розетки, он отрепетировал процедуру стрельбы. Его взгляд метался между рукояткой и руководством.

Его палец задержался на переключателе генератора импульсов, затем на кнопке, управляющей блокировкой самонаведения. Затем он мягко нажал на спусковой крючок.

Он прочитал о времени срабатывания менее двух секунд между нажатием на спусковой крючок и запуском ракеты. Он представил себе вспышку огня и накренившуюся первую ступень ракеты, выбрасывающуюся из шахты, затем взрыв второй ступени, затем набирающую высоту охоту за целью.

Снова и снова, сдерживая боль и держа палец ровно, Калеб репетировал подготовку к стрельбе. Без ракеты он не добрался бы до своей семьи ... Но он не знал, сгнила ли она от времени, завернутая в промасленную оболочку.

Добраться до своей семьи было его целью, смыслом его выживания.

Курьер был и ушел. Часовой, сидевший низко в скалах перед входом в пещеру, осматривал просторы пустыни.

Курьер добрался до пещеры после первых утренних молитв и ушел до полуденных молитв. Он привез с собой запечатанный, заключенный в свинцовую оболочку контейнер размером с ведро для воды и унес с собой тонко скрученную папиросную бумагу, на которой мелким почерком были написаны зашифрованные сообщения.

Песок перед часовым отливал от жары, но он, прищурившись, смотрел вперед и высматривал их.

Во время полуденной молитвы из пещеры, моргая, вышли мужчины, и один из них поднял компас, чтобы направление на Мекку было точным, а не приблизительным. Они помолились, а затем вернулись в темные закоулки.

Часовой проследил, как курьер входил, проследил, как он выходил и удалялся по пустынным пескам, и не помолился. Он прятался среди камней, всегда держа винтовку в руке и прижимая к колену пулемет, заряженный патронами на ремне. Во время молитвы орел кружил высоко над обрывом, где находилась пещера. У часового заболели глаза, когда он высматривал признаки их приближения.

Если бы они появились при дневном свете, ему пришлось бы долго предупреждать о них.

Он замечал какое-то движение, затем материализовывались очертания небольшого фургона. Если они придут в темноте, он увидит их с расстояния трех-четырех километров в бинокль ночного видения, российский военный, который висел у него на шее. Они опаздывали.

Они опоздали на четыре дня.

Но четыре дня мало что значили для часового и для людей в пещере, которых он охранял. Войне не было конца. Он не сомневался, что они придут, но горячо надеялся, что они придут во время его долгой вахты, а не после того, как его сменят. Его глаза шарили по песку, и маленькие образы танцевали в его сознании, маленькие галлюцинации, но каравана он не видел. Их важность должна была измеряться испытанием, которое они перенесли, пересекая Пустой квартал в целях секретности и сохранения своей безопасности. Он хотел быть первым, кто поприветствует их.

Он высматривал их, как высматривал каждый из четырех дней с тех пор, как они должны были появиться. Он обыскал пески, которые были безграничны для каравана. Но он видел только пустыню и дюны, слышал только тишину ... Они придут, он был уверен в этом. Их значение в бесконечной войне было слишком велико, чтобы они могли провалить путешествие ... И самым важным, он слышал, как об этом шептались, пока он отдыхал в глубине пещеры, был тот, кто понесет чемодан, когда он будет загружен содержимым контейнера, доставленного курьером этим утром. Это был человек, которого следовало приветствовать.

Малыш Билли сказал: "С ним все было в порядке, когда босс привел его. Тогда он был в порядке, но он изменился. Тогда он был дерьмом. Когда он переоделся, у него не было времени для нас. Не ожидай, что меня это будет волновать, даже если у Калеба Ханта неприятности на пороге.

В полушаге позади Лавджоя стоял Джед и впитывал информацию. Путь Лавджоя, о котором рассказывали в "Вольво", заключался в том, чтобы начинать снизу и продвигаться вверх. Это было объяснение того, почему они не стучались в парадную дверь и не брали интервью у семьи, а вместо этого находились в мастерской грязного авторемонтного предприятия. Он видел заброшенный газовый завод в правой части комплекса, построенный на месте заброшенного завода, и некогда прекрасную церковь с левой стороны, с граффити, нанесенными поверх фанеры, прикрывающей окна. Джеду показалось, что здесь пахнет неудачей.

Но теперь плоть натянулась на скелет, которым был Калеб Хант, - и на таксиста Фаузи аль-Атеха, который сидел за столом напротив него в "Дельте", в его комнате для допросов, и который трахнул его.

Винни сказал: "Мы помогли ему, когда он начинал. Когда он не отличал карбюратор от сцепления, мы прикрывали его и обращались с ним так, словно он был одним из нас. Он учился, он был хорош, а потом все пошло наперекосяк. Однажды с ним все было в порядке, а потом оказалось, что мы недостаточно хороши для него".

Они по очереди вышли вперед, окликнули из-под кузова

.

шасси и из смотровой ямы, и они разговаривали с тем, что он считал предельной честностью - и замешательством - и почти с оттенком грусти. Как будто их отвергли, но они все еще носили следы этого. Каждый, называя свое имя, подходил, неловко переминаясь с ноги на ногу, и говорил о человеке, который обманул лучших в лагере Дельта, и о нем самом. Джеду было трудно слушать.

Уэйн сказал: "В конце концов, в день своего ухода, он сказал нам, что работа ему наскучила, и что босс наскучил ему, и что мы наскучили ему. Ты знаешь, я поделилась с ним бутербродами и своим полотенцем, разделила с ним все, что было окровавлено, но мы были дерьмом - мы были ниже его. Он дал нам понять, не смеясь над нами, а высокомерно - как будто мы были второсортными, а он нет".

Они перешли во внутренний офис. Папки и рабочие листы были сброшены со стульев для них. Он вспомнил послушного, скромного молодого человека - светлокожего, как, впрочем, и многие афганцы, - который был водителем такси, и ему показалось удивительным, что ложь сохранилась, несмотря на все давление, оказанное на него Кэмп Дельта. Джед никогда раньше не участвовал в полевых расследованиях: его жизнь проходила за письменным столом, перед ним был подозреваемый или экран компьютера. Он восхищался умением Лавджоя говорить спокойно, который заводил разговор с мужчинами и никогда их не перебивал. Засвистел чайник, в кружки был разлит растворимый кофе, налита вода и добавлено молоко из бутылки. Джед знал, что плоть на скелете теперь превратится в черты лица.

Босс сказал: "Я дал ему шанс, потому что Перкинс попросил меня об этом. Перкинс научил меня, мою жену и нашу девочку. Перкинс дал ему шанс. Это не вершина развития, но это начало. Если парень хочет работать и учиться, я дам ему чертовски хорошее ученичество. Заплатят ему немного, но начало есть начало, а квалифицированный механик по двигателям работает всю жизнь. В течение двух с половиной лет он был на высоте, и дело дошло до того, что я отдавал ему своих лучших клиентов, моих постоянных клиентов, за услуги и мотивы, и он отрабатывал все положенные Богом часы ... Не цитируйте меня, но я собирался поставить его во главе всего этого. У него было то, что нужно, - умение руководить. Он мог брать на себя ответственность, и, казалось, ему это нравилось. Хорошо ладил с клиентами.

Он им понравился, потому что он прямо сказал им об этом - ну, знаете, "Ваш мотор неисправен, сэр, и мы чиним его, просто выбрасывая хорошие деньги за плохие", или "Нет, мы можем это сделать, сэр, сделайте это в выходные - я приеду в субботу и воскресенье и сделаю это". Люди начали спрашивать о нем. Будь то прокладка двигателя или устранение вмятины на переднем крыле из-за шунта, люди обычно говорили: "Я бы хотел, чтобы это сделал Калеб". Тогда все пошло наперекосяк. Рядом с ним начали околачиваться двое парней. Сначала они были снаружи, потом заходили внутрь и сидели, разговаривая с ним, пока он работал. Мне следовало сказать им отвалить, но я не сделала этого - полагаю, я думала, что Калеб бросит меня. Не стоило беспокоиться. Он беспокоился. Они были пакистанскими парнями.

Не поймите меня неправильно. Я не помешанный на расах - таких здесь полно, но я не один из них. Они держали его в руках. В конце концов, они появлялись, и он просто складывал инструменты - что бы он ни делал -

и он уходил. Больше никаких выходных, и воскресений тоже, и половину пятниц его не было. Был этот вторник, и они пришли за ним. Я все равно собирался уволить его в тот вечер и сделал бы это месяцем раньше, если бы не старина Перкинс. Они пришли поздним утром, и он ушел, вытирая руки - а мы были заняты как проклятые - и сказал мне, как будто мои проблемы его не волновали, что его не будет пару недель. Я сказал ему, что он может уехать на пару месяцев или пару лет, потому что здесь не будет работы, когда он вернется. Оба пакистанца смеялись надо мной, но не Калеб. Я повернулся к нему спиной и вошел в кабинет. Он последовал за мной. Больше никто этого не видел. У него в руке был гаечный ключ, и его пальцы на нем побелели. Бог мне свидетель, я подумал, что он собирается врезать мне, я решил, что он сорвался - тогда он положил гаечный ключ. Знаете, что это было? Я сказал, что его уволили. Он не контролировал себя и не мог этого вынести. То, что я увидела в его глазах, когда у него был этот гаечный ключ, он убил бы меня и просто ушел, как ни в чем не бывало ... Я не знаю, почему ты интересуешься Калебом Хантом, и не думаю, что ты сказал бы мне, если бы я спросила.

Нет, конечно ... О, парни, которые обычно приходили за ним, одного зовут Фарук, а у его отца ресторан в их поместье.

Второго зовут Амин, не знаю, чем он занимается. Видите ли, очень немногие белые парни близки к азиатам, но все они с одной улицы. Извините, джентльмены, но мне нужно заняться бизнесом.

Они вышли на улицу, где небо, казалось, сливалось с грязью старой кирпичной кладки.

"Это была столица старого машиностроения страны",

- Сказал Лавджой.

.

- Что у нас есть? - Спросил Джед.

-И все это исчезло, машиностроительная промышленность. Вы знаете, прямо по дороге отсюда они сделали якорные цепи для " Титаника". . . Что у нас есть? Я бы сказал, у нас и так достаточно дел, чтобы лишиться сна.

-Много спал?

"Убедительное лидерство и гордость, жестокость и тщеславие, целеустремленность и мужество - разве все это не приводит к бессонной ночи? Пошли, я проголодался.

Они быстрым шагом направились к машине, но Джед еще не закончил. - Я вижу его в своей комнате ясно, как вчера.

- Но его там нет, не так ли? Он заблудился, и его нужно убить. Его нет в твоей комнате. Ты ешь карри?"

Марти перебирал коробки с картами. Схема на рабочей поверхности лежала между его джойстиком и клавиатурой ее консоли. Каждый раз, когда они накрывали коробку, она протягивала руку с карандашом для чинаграфа и рисовала на ней черный крест. В Баграме были ребята, которые занимались разминированием, и они использовали картографические коробки площадью не в милю, а в десять квадратных ярдов, и они зачеркивали участки карты, которые, по их мнению, они расчистили. Ребята сказали, что секции не будут подходящим местом для пикника, потому что они никогда не могли быть уверены, что не пропустили ни одного из них. То же самое было и с квадратиками на карте: они могли промахнуться мимо цели и улететь дальше. Под новой линией черных крестиков были красные восклицательные знаки, которые она сделала, четыре в двух квадратах, по одному знаку для каждого выстрела Адского Огня. Он думал, что, когда он привезет Девушку с Карнавала сюда в последний раз - поздним утром завтрашнего дня, - он проведет ее над восклицателями и сам в последний раз посмотрит на кратеры, освежит их в памяти, прежде чем заберется в большой транспортный самолет.

Ветер создавал хорошие условия для полета; единственной проблемой было тепловое излучение, поднимавшееся от песка, из-за чего Carnival Girl неохотно выполняла команды. То, что он узнал и что он расскажет им на брифинге в Баграме, жар от земли приглушил инфракрасное излучение, но камера реального времени показывала приемлемые для нее снимки ... Они были одни.

На этот раз с ними не было Лэнгли. За два часа до этого Оскар Гольф отключился, сказав, что собирается принять душ и перекусить. Смогут ли они справиться сами? Он видел Лиззи-Джо

.

улыбнулся и услышал отчетливую хрипотцу ее голоса. Да, они могли бы справиться сами.

Возможно, рука Марти соскользнула, джойстик вспотел. Возможно, его пальцы онемели от того, что он держал джойстик. Изображение девушки с карнавала дернулось, она выругалась, и изображение нырнуло.

- Ты в порядке? - спросил я

-Я в порядке.

- Я имею в виду, с тобой действительно все в порядке?

-Я действительно в порядке.

-Ты не шутишь?

- У меня все хорошо, и я благодарен - большего сказать не могу.

Она потянулась, коснулась его руки, лежащей на джойстике, и ее ногти впились в вены на тыльной стороне его ладони, которая на мгновение дрогнула, и Carnival Girl опустилась еще на двести футов. Она хихикала, как девчонка, и Марти почувствовал, что его лицо расплылось в улыбке. Он был благодарен за то, что у него вспыхнула вспышка, благодарен за то, что она сильно ударила по этой вспышке. Он был обязан поблагодарить ее. Это было между ними. Он был уверен, что падение его морального духа после того, как он полетел в погоню за стариком, было историей, которую она никогда не расскажет. И он никогда не расскажет, что она пришла в его палатку и уложила его на койку. Он возвращался в Баграм, и гробы с транспортера распаковывались, а техники и наземная команда стояли вокруг и восхищались символами в виде черепа и скрещенных костей, украшающими Первую леди и Девушку с карнавала, а его собственная команда и его собственные техники рассказывали истории об убийствах бойцов Аль-Каиды в пустыне Руб-эль-Хали. Он мог бы даже сообщить им в Баграме, что летать было нелегко.

Вяло, вот как она летала. Девушка с карнавала без энтузиазма повиновалась команде джойстика. Рядом с ним, как будто она поняла, что он преодолел депрессию, у нее была расстегнута блузка, и она свободно висела, но он почти не смотрел на нее, больше на экран над флешкой. Если бы он что-то нашел в Песках, она бы предупредила его и увеличила изображение, и он нарисовал бы над ним восьмерку, но она этого не сделала, и на экране были только чистые, обдуваемые ветром очертания дюн и пустота - абсолютная пустота. Пару часов назад, когда Оскар Гольф ушел принять душ и перекусить, она спросила его, не нужна ли ему таблетка, чтобы поддерживать силы, пока он не приведет Carnival Girl обратно в следующий полдень. Ему не нужны были таблетки, он мог продержаться.

Он подумал, что они могли бы, поскольку она была старой и одряхлевшей, поместить Девушку с Карнавала в музей. Полезная жизнь ушла, лишенная всего ценного, но выставленная напоказ. Школьники могли бы окружить ее с учителями и держать в руках карты Косово, Афганистана и Саудовской Аравии.

Дети собирались в носовой части фюзеляжа, где по трафарету были нанесены череп и скрещенные кости, и учитель рассказывал о мужчинах и женщинах, защищавших Соединенные Штаты Америки, и об охоте на врагов страны. Ему снился сон ...

- Так мы летим или нет?

На экране он увидел погружение и остановил его, затем поморщился.

-Извини.

Перестань прикидываться тупицей. Говорю тебе, мы летим до последнего часа, до последней минуты, пока не закончится топливо. Мы не дадим ей уснуть всю ночь и до завтрашнего утра. Мы идем, пока не высохнут баки. Так оно и есть. Всегда есть еще одно поле карты - это закон Мерфи, всегда следующее поле, где происходит действие. Мы будем бороться до конца".

-Попался.

Он подумал о мужчине, с которым она пила в баре за Пятой авеню, и о телефоне, который оставался без ответа на верхнем этаже Северной башни, и о телах прыгунов, которые, казалось, парили, но продолжали падать. Затем он очистил свой разум и полетел с Девушкой с Карнавала к следующему ящику с картой. Когда день подходил к концу, они добирались до боксов вдоль трассы, отмеченной на карте, ночью обходили ее с восточной стороны, а к рассвету оказывались над трассой. Затем пришло время для западной стороны и последнего ряда ящиков над пустыней, прежде чем он повернул ее домой.

Вдали от него, но под его командованием линза Хищника пожирала Пески.

Он прождал целый час на парковке, но этот ублюдок так и не появился.

Это был первый раз, когда проныра Бартоломью подвел его.

Целый час он просидел в своей машине в дальнем углу автостоянки, и ожидание оказалось безрезультатным.

Он приехал в операционную, протопал через пустую комнату для плача и столкнулся с регистраторшей. Где он был? Предыдущим утром на автоответчике было сообщение

.

сказал ей отменить все назначенные встречи на три дня, но она не знала, где он был. И, глядя на шрамы на его лице, она сказала ему, что он может либо попасть в книгу на три дня'

время, когда было окно, или она могла назвать ему имя другого врача, если его жалобы были срочными. Он выбежал.

Никогда раньше Бартоломью не покидал город без предупреждения.

Держа палец на кнопке дверного звонка, Эдди Роутон стоял на ступеньке у входной двери виллы рядом с пустым навесом для машины. Вошла горничная.

Он протиснулся мимо нее. Кошка, очевидно бездомная, застыла в коридоре, выгнув спину и вызывающе зашипев. Он пнул ее, но промахнулся.

Где он был? Горничная нахмурилась, враждебная, как кошка, затем пожала плечами. Она не знала.

Его учили проверять комнату, виллу. Горничная следовала за ним, но не смотрела, что он делает, - только смотрела ему в лицо.

- Со мной что-то не так, не так ли? - прорычал Броутон.

Она вырвалась и убежала на кухню.

В его голове была опись не того, что он нашел, а того, чего там не было.

Медицинская сумка Бартоломью исчезла. Он силой открыл шкафчик с лекарствами в спальне - нижняя полка была наполовину опустошена. Он порылся в шкафу рядом со шкафчиком - там не было операционного набора, а пакеты с корпией и бинтами были перерыты, как будто некоторые из них были взяты в спешке. Из кухни, переступая по предательски мокрому полу, который мыла горничная, он прошел в подсобное помещение; он помнил по тому единственному разу, когда был на вилле, что Бартоломью хранил там воду и дрова. Ни канистры с водой, ни канистры с топливом.

Вернувшись в гостиную, рядом со стулом, на котором укрылся кот, Броутон снял телефонную трубку и набрал ответный номер.

Ответ пришел арабскими цифрами на последний звонивший номер.

Он уже собирался записать это в блокнот рядом с телефоном, когда спохватился и нацарапал это на тыльной стороне ладони вокруг ссадины, которая теперь покрылась коркой. Он оторвал верхний листок и осторожно сунул его в нагрудный карман своего последнего льняного костюма.

Он позвонил в свой офис в посольстве, дал инструкции своей помощнице, сообщил ей номер телефона. Откуда был этот звонок?

Броутон огляделся вокруг и увидел голую жизнь Бартоломью. В ней не было ничего личного. Арендованная мебель, нанятая фурнитура - как будто его душа была искоренена. Как могло быть по-другому? Это было для него как сокрушительный удар, такой же сильный, как любые пинки и тычки агронома: он сам выдернул телефонную вилку из розетки, он выключил мобильный, когда сидел голый в своей комнате, среди взятой напрокат мебели и фурнитуры.

Выходя из гостиной, проходя мимо дивана у двери, он поднял подушку и бросил ее в кресло, где сидела кошка, но когда она приземлилась, кошки уже не было.

Броутон захлопнул за собой входную дверь.

Он спросил на новом для себя языке: "Как долго?" Под навесом сгустилась темнота. Он едва мог разглядеть лицо доктора.

Голос из скрытого рта был четким. - Давай не будем придуриваться. Ты говоришь по-английски королевы так же хорошо, как и я. Я не имею ни малейшего представления, о чем вы меня просите. В вашем состоянии, и если вам нужна моя дальнейшая помощь, я бы посоветовал вам прекратить этот фарс. Вы англичанин - если хотите получить ответы, говорите по-английски. Итак, давайте начнем сначала.

Калеб вздрогнул. Ему показалось, что доктор опустился коленом на руководство, а его бедро прижало пусковую установку к здоровой ноге Калеба. Насколько он помнил, в последний раз он говорил по-английски в такси по дороге на свадьбу. По пыльным улицам Ланди Хотал, трясясь на заднем сиденье такси, зажатый между своими друзьями и нервничающий, он говорил по-английски - но не с тех пор.

Как будто он шел по новой дороге, он заговорил с мягкой нерешительностью: "Как скоро я смогу двигаться?"

"Так-то лучше, было не так сложно, а? Ты говорил по-английски, когда тебе было очень больно. Как долго? Зависит от того, чего ты хочешь достичь. Если вы хотите снять эти вонючие негигиеничные мешки и пойти отлить, потому что вы осушили четыре пакета с физиологическим раствором для капельниц, вы, вероятно, могли бы сделать это сейчас. Я уверен, мисс Дженкинс поддержит вашу руку, пока вы будете это делать.

- Через сколько времени я смогу уехать?

- Если вы едете в машине мисс Дженкинс, я полагаю, вы могли бы уехать сразу после того, как пописаете.

.

-На верблюде?

- Все тот же искатель приключений. Думаю, я мог бы заставить тебя ковылять по утрам. Если бы это было необходимо, и ты выспался, ты мог бы сесть в седло и отправиться туда, где будет закат - да, утром ... Боль сильная?"

- Я принимаю эту боль.

- Я могу дать вам от этого морфий.

- Нет. Что я сказал, когда заговорил?

- Если вы намерены завтра покататься на верблюде, я предлагаю ввести вам сейчас внутривенно ампициллин, антибиотик, затем еще одну дозу в полночь, еще одну на рассвете и еще одну, когда вы отправитесь в путь. Кроме того, я дам вам все шприцы, которые у меня есть, потому что вы должны принимать по четыре шприца в день в течение трех дней".

- Что я такого сказал?

- После этого, поскольку ваша рука превратится в подушечку для иголок, вы можете принимать его перорально - опять же, по пятьсот миллиграммов в дозе четыре раза в день.

- Ты видел мое лицо?

- Трудно не понимать, молодой человек, когда я склоняюсь над вами и соскребаю это дерьмо с вашей ноги, трудно не видеть вашего лица и трудно не слышать, что вы сказали. Ладно, давай вложим это в тебя".

Его руку подняли, и пальцы обхватили запястье чуть ниже пластикового браслета. Он почувствовал прохладную влажность тампона, затем заметил движение, почувствовал укол иглы.

Иглу извлекли. Он услышал кряхтение, когда мужчина тяжело поднялся.

- Тебе нужно поспать. Я снова ударю тебя в полночь, но ты должен проспать это. Приятных снов, мой безымянный друг.

Калеб услышал, как его ботинки шаркают по песку. Он не хотел спать и не видел снов. Он не знал, что сказал, знал только, что доктор видел его лицо. Он дернулся, и боль в ноге усилилась. Он вспомнил людей, которые видели его лицо, и все они исчезли. Увидеть его лицо означало умереть. И он вспомнил старика, который ехал верхом на осле, который привел его к контрабандистам опиума, - который был слеп и не видел его лица, - и он подумал, что безжизненные глаза, возможно, спасли старика.

Видеть его лицо означало быть осужденным. Доктор видел.

Калеб вздрогнул, и боль пронзила его. То же самое было и с женщиной.

OceanofPDF.com

Глава восемнадцатая

Это было начало последнего дня. Калеб проснулся. Чья-то рука приподняла его руку. Сон был прерывистым, без спокойствия. Тампон смочил кожу. Инстинктивно, из-за того, что к нему прикоснулись, он вздрогнул и попытался разжать хватку.

- Полегче, молодой человек, полегче. Не сопротивляйся мне.

Голос доктора звучал мягко у него над ухом. Затем игла вошла внутрь. Он поднял глаза и увидел очертания лица мужчины, а над ним темный потолок навеса.

- Ты долго спал? - спросил я.

Калеб кивнул.

- Это хорошо. Забавно, но сон лечит лучше любого лекарства. Хорошо, что ты выспался, и ты должен снова уснуть.

Иглу извлекли. Его руку осторожно опустили.

Он вспомнил, о чем думал до того, как его сморил сон.

- Почему ты мне помогаешь?

Фигура возвышалась над ним. - Вопрос, молодой человек, становится повторяющимся. Ты не хочешь называть мне своего имени, а я не хочу обременять тебя рассуждениями о своих действиях. Следующий укол ты получишь на рассвете. Ложись спать.

Калеб встрепенулся, попытался приподняться на локтях, приподнять спину. - Этого недостаточно.

"Недостаточно того, что я не знаю твоего имени, не знаю, откуда ты родом, не знаю, куда ты направляешься и каковы твои намерения, когда ты туда доберешься. Не указывайте мне, молодой человек, что "достаточно хорошо", а что нет.

Он исчез. Калеб обмяк. Корпус гранатомета уперся ему в ногу. Когда он заснул, то забыл об этом и о боли в ноге, и он забыл, что видеть его лицо означало быть осужденным.

Доброта врача и преданность женщины, оказавшей ему помощь, не шли ни в какое сравнение с требованиями и его обязательствами перед семьей. Было бы слабостью, если бы он не уничтожил их. Он лежал на спине под навесом и чувствовал пульсирующую боль в ноге и учащенный пульс после инъекции антибиотика. Доктор и женщина были мелочью по сравнению с важностью семьи: они видели его лицо. Они были осуждены. Они стояли между ним и его долгом. Он уронил руку рядом с собой, и за край кровати из мешковины его пальцы подняли щепотку песчинок, и он поднял руку над грудью, и песок посыпался с нее на него - не одна песчинка, а тысяча. Мимо него прошла огромная толпа, не один человек, а тысяча, и среди них были добрый доктор и преданная женщина. Он не мог выделиться из толпы, сквозь которую шел с чемоданом, ручной сумкой или рюкзаком, не мог сказать, что кто-то был его врагом, а кто-то нет, - не мог выделить доктора и женщину из толпы. Поступить так было бы предательством по отношению к семье, проявило бы слабость.

Утром, когда врач дал ему силы встать и когда женщина поддержала его первые хромающие шаги ...

такой же нерешительный, как тогда, когда на его лодыжках были кандалы в лагере Дельта, он шел к проводнику, брал у него винтовку, заряжал ее и делал все необходимое, чтобы доказать мертвым, Хосни, Фахду и Томми, что он не слабак.

Он снова погрузился в сон.

Он был спокоен, потому что силы не покинули его. Он не испытывал стыда из-за того, что не узнал бы человека, которым был раньше. Он был человеком своей семьи.

*

.

- Расскажи мне о нем. - Это была не просьба Лавджоя, а указание.

Они сидели за столиком рядом с тем, за которым ели Лавджой и американец. Отец Фарука принял их заказ, и Пароук обслужил их. Они медленно поели, затем задержались за чашечкой ароматного кофе, пока ресторан вокруг них очищался, а отец, сын и другие официанты протирали столы и сдвигали стулья. Тени сомкнулись над ними, и освещались только их скатерть, чашки и пустые бокалы. Лавджой умел играть в вежливость, а мог и в доминирование. Когда последние посетители расплатились и вышли в сырую ночь, когда там были только они, Лавджой поднял руку и повелительно щелкнул пальцами, привлекая внимание. К ним поспешил отец. Лавджой сказал: "Мы можем сделать это здесь, а можем и позже, в полицейском участке, в соответствии с антитеррористическим законодательством. Мы можем сделать это с комфортом здесь или после того, как они проведут ночь в камерах. Я хочу поговорить с вашим сыном и с другом вашего сына, Амином. Если вы попытаетесь запугать меня присутствующими адвокатами, это приведет прямиком в полицейский участок. Вы делаете это прямолинейно или сложным способом ... И мы с моим коллегой хотели бы еще кофе. Спасибо."За другом послали, он выглядел так, словно его подняли с постели.

Молодые люди, Фарук и Амин, дрожали, когда садились за соседний стол, а отец Фарука стоял на краю света, прежде чем Лавджой махнул ему рукой, чтобы он уходил. Он играл в доминирование. Он был резок на грани грубости, потому что выбрал именно лактозу. Он мог слышать, очень слабо, легкий визгливый вой крутящейся ленты, которая лежала на колене американца, скрытая скатертью. Рука его спутника была вытянута и лежала, по-видимому, небрежно, на ткани, но близко к тому месту, где сидели молодые люди. Микрофон должен был быть у него в манжете.

Лавджой сказал: "Мне нужна только правда. Если ты солжешь, то отправишься прямиком в камеру. Если ты будешь честен со мной, то будешь спать в своих кроватях после того, как я закончу с тобой ... Я начну с тебя, Амин. Расскажи мне о Калебе Ханте, расскажи мне о нем до того, как ты уехал в Пакистан, все о нем.

Ответ был неуверенным и испуганным.

Он узнал о юбилейном комплексе домов, построенных в память о первых пятидесяти годах правления королевы Виктории, и о том, как

.

Азиатские семьи жили во всех домах на десяти улицах, но была одна улица с террасами, где жили четыре белые семьи. Он услышал о белом школьнике, который впервые пошел в школу вместе со школьниками-азиатами и перешел с ними в общеобразовательную школу Аделаиды.

Калеб был нашим другом. У нас не было других белых друзей, только он. Но, с другой стороны, у него не было белых друзей - мы были его друзьями. Он был рядом с Фаруком, когда над ним издевались. Цвет кожи не имел никакого значения. У большинства детей в "Аделаиде" не было друзей-азиатов. Мы держались особняком, но Калеб был с нами.

Лавджой почувствовал, что с него снимают слои кожи.

- У нас были царапины, ничего особенного, - сказал Амин. - У нас были проблемы...

граффити и иногда автомагнитола, и случались драки - но он был с нами, а не с ублюдками-скинхедами. Мы все делали вместе. Да, мы дурачились, нам было весело - но не серьезные неприятности. Мы не заходили к нему в дом. Ему это не нравилось, или его маме не нравилось, но он приходил к нам домой. Мы закончили школу, и тогда все было по-другому.

- Поинтересовался Лавджой. Чем это отличалось?

Я поступил в колледж, чтобы получить пятерки по юриспруденции. Фарук приехал сюда работать на своего отца, а Калеб пошел в гараж. Это началось примерно год спустя, после того, как я получил пятерки и хотел продолжить заниматься юриспруденцией. Мы начали все сначала, но мы были старше, более осведомленными. Я имею в виду, что ты ходишь в мечеть, и иногда там бывают приглашенные имамы, и они рассказывают тебе об Афганистане и о Чечне, обо всех местах, где есть ислам и где он борется с угнетением, а по пятницам у него был выходной. Он не был мусульманином, нет.

Если бы мы пошли в мечеть в Бирмингеме, где его никто не знал, то все, что ему нужно было сделать, это следовать за нами, делать то же, что и мы, и слушать. Понимаете, мы изменились. Полагаю, когда мы были детьми, Фарук и я, мы восстали против Веры. Мы курили и пили алкоголь, немного воровали - но с этим покончили. Он пошел с нами на борт, делал то, что делали мы. Мы были его единственными друзьями, как будто мы были его семьей, а не мамой. Мы проводили вечера вместе, и если в Бирмингеме выступал какой-нибудь важный имам, мы забирали его с работы и ехали туда на машине Фарука. Мы слышали о войне в Афганистане и видели ее видеозаписи, и было еще больше видеозаписей о Чечне и о том, что русские делали с мусульманами. Пожалуйста, вы должны мне поверить, мы с Фаруком просто слушали и пытались быть лучшими мусульманами и иметь больше веры - но он выходил из мечети, Калеб выходил, и он был весь напряжен. Больше всего он напрягся, когда увидел видеозапись драки.

По мере того, как снимался каждый слой кожи, Лавджою казалось, что он приближается к скрытой покрасневшей массе, содержащей яд.

Он говорил, что ему так скучно, говорил, что это настоящее волнение - драться. Да, мы говорили об этом, но не принимали всерьез. Он ненавидел это место, вот что он нам сказал. Он приходил ниоткуда и направлялся в никуда. Все произошло быстро. Мы слышали, как этот имам говорил об Афганистане и потребности там в бойцах, и в конце беседы пара парней поднялась и вышла вперед. Это были не те мальчики, которых мы знали, и позже Калеб сказал, что им повезло, потому что они собирались испытать настоящее волнение.

Я ничего не подумал об этом, о том, что он сказал. Пару дней спустя мой отец получил приглашение на эту свадьбу. Полагаю, мы говорили об этом. Должно быть, мы сказали ему, что мы с Фаруком уезжаем, и он был такой удрученный, как будто его лишили чего-то, чего он хотел.

Я полагаю, мы говорили о том, куда направляемся, о горах и диких местах ... Фарук сказал, что может поехать с нами, почему бы и нет?

Фарук сказал, что может понести наши сумки, пошутил. Прошло всего две недели.

Он действительно хотел прийти.

Лавджой сказал: "Спасибо, Амин. Говори правду, Фарук, и только правду".

Я никогда не видел его таким счастливым. Однажды он надевал свою одежду, на следующий день брал нашу - мой топ и брюки Амина. Ему нравилось гулять с нами по уличным рынкам в Ланди Хотале. Там царит хаос. Здесь шумно, грязно и вонюче, и Калеб сказал, что это фантастика.

Люди знали, кто он такой. Родственники знали, что он не мусульманин, и знали, что он белый - казалось, это не имело значения, потому что он не был белым, не сильно белым. Он слился, он смешался. Лучшим в нем было то, что он был скромным. Он сказал, что нам повезло, повезло больше, чем мы думали, иметь такую семью, как у нас, - он садился с нашей семьей за стол и ел то, что перед ним ставили, и изо всех сил пытался подобрать слова, чтобы выразить, как он благодарен. Я никогда не видела, чтобы он так много улыбался, был таким счастливым. Но это подходило к концу.

- Свадьба, а потом перелет домой, а потом обратно сюда?

На следующий день после свадьбы мы должны были сесть на автобус до Исламабада, а оттуда вылететь вечерним рейсом. В тот последний день свадьбы он

.

был весь подавлен. На нем был костюм, чистая рубашка и галстук; это было похоже на заявление о том, что он едет домой, и мы немного поговорили в такси, направляясь на свадьбу, но ему особо нечего было сказать - я это помню. На свадьбе, в нашей семье, все мужчины знали, что Калеб был чужаком, что он не принадлежал к нашей семье -

как бы его ни приветствовали, он был вне нашей семьи. Сначала я не заметил такого интереса к нему. И только когда его позвали ...

- Его заметили, его вычислили, - подтолкнул Лавджоя локтем Лавджой.

- Часть семьи приехала из-за границы, из Джелалабада в Афганистане. Теперь мы с Амином думаем, что весть о Халебе в Ланди Хотале достигла Джелалабада до дня свадьбы. За ним наблюдал мужчина. Я никогда не забуду этого человека. В конце свадебной вечеринки мужчина позвал к себе Калеба. Мы считаем, что он уже был выбран, но ему было дано испытание. Это дикое место на границе, место оружия и бойцов ... Говорю вам, сэр, я готов пойти в мечеть в Бирмингеме и послушать проповедь имама, но я не был бы готов отправиться в те горы и сражаться.

Испытание состояло в том, что он должен был выстрелить из винтовки, а затем взобраться на холм и укрыться за кустами и камнями, пока мужчины стреляли в него боевыми патронами. Он хорошо стрелял и достиг вершины холма - но его уже выбрали. Испытание подтвердило выбор. Это было решение человека, который позвал его вперед.

Нам сказали, что мы должны сказать.

- И что тебе сказали?

Мы должны были поехать домой, вернуться сюда, в поместье джубили, и сказать, что Калеб решил путешествовать дальше. Упоминался Таиланд, затем конечный пункт назначения - Австралия. Это то, что нам сказали сказать. Он прошел установленный для него тест, был выбран.

Он был с мужчиной. У него забрали костюм, ботинки и рубашку. Я видел, как ему дали одежду члена племени, затем его одежда и обувь отправились в огонь. Я видел, как они горели, и я увидел лицо Калеба в свете костра. Это было счастье, которого я раньше не видел. Вскоре после этого он уехал. Он уехал на заднем сиденье пикапа и ни разу не обернулся, чтобы посмотреть на нас, помахать нам на прощание. На следующее утро мы уехали автобусом домой. Мне больше нечего тебе сказать.

- Кто был тот человек, который выбрал его?

"Скотина, человек, который наводил страх".

-Как ему удалось внушить страх?

Амин ответил на вопрос Лавджоя. "То, что он сделал, и его появление внушили им страх".

Прошло четыре года, меньше месяца, с тех пор, как Лавджой увидел, что страх все еще был таким же острым, как и в тот день. - Расскажи мне.

- Когда Калеб поднялся на этот холм, используя прикрытие из кустарника и камней, он стрелял не только в воздух. Он целился, когда стрелял. Он пытался застрелить Калеба. Он пытался убить Калеба. Он был из Чечни, у него была повязка на глазу и коготь, он был грубияном. Он забрал у нас нашего друга".

Лавджой, сидевший через стол от него, увидел, как напрягся американец.

Заговорил американец: "Благодарю вас, джентльмены, я думаю, мы услышали все, что нам было нужно".

Лавджой оплатил счет, дал приличные, но не слишком щедрые чаевые и положил квитанцию в карман. Они покинули затемненный ресторан и вышли в промокшую под дождем ночь. Они не очень быстро пошли вверх по улице к тому месту, где был припаркован "Вольво". Дитрих рассказала Лавджою о выявленной связи. Многие из тех, кого допрашивали в лагерях Рентген и Дельта, говорили о чеченце, которого можно было узнать по повязке на глазу и искусственной руке. Он был убит в засаде, устроенной американскими войсками 10-й горнострелковой дивизии, умер в реквизированном такси. За рулем такси был Фаузи аль-Атех, недавно освобожденный из тюрьмы Гуантанамо.

"Мы считаем любого, кто связан с чеченцами, и уж точно любого, кого чеченцы выбрали, элитным человеком", - сказал Дитрих.

"Господи, чувак, ты меня понимаешь? Таков масштаб катастрофы".

Был уже второй час ночи нового дня. Лавджой позвонил в Темз-Хаус по мобильному телефону с подключенным шифратором и поговорил с оперативным центром. Он был старым боевым конем, ветераном Службы, но во время доклада ему было трудно подавить дрожь в голосе. На мгновение он ощутил радостное возбуждение, затем тягостное, ноющее предчувствие. Он думал, что идет с беглецом, но не знал, по какой дороге и куда его ведут.

"Вы получите за это благодарность?" - спросил Дитрих.

- Я бы так не подумал - скорее всего, меня пнут. По моему опыту, мало кто из наших хозяев благосклонно относится к посланнику, несущему плохие вести - настолько плохие, насколько это вообще возможно, вы согласны?

Поскольку - говорю тебе с уверенностью, Джед - ты узнаешь это из первых рук.

.

Глубокой ночью сигнал прошел электронным способом из дома на Темзе на северном берегу реки в штаб-квартиру сестринской службы на перекрестке Воксхолл-Бридж на южной стороне.

Ночной дежурный офицер прожевал свой бутерброд, отхлебнул кофе и позвонил по домашнему номеру помощнику режиссера, разбудил его, мрачно улыбнулся, услышав запинающийся ответ, и подумал: Может, ты сейчас и не проснулся, старый пердун, но через пятнадцать секунд ты будешь активен, как десятилетний ребенок в истерике. Он знал, что все ассистенты режиссера терпеть не могут эффект разорвавшейся бомбы, падающий с ясного голубого неба, за исключением того, что ночное небо над Лондоном было затянуто облаками и извергало дождь.

Он назвал имя, историю и родословную Калеба Ханта.

Сон облил его потом, но он не мог проснуться, не мог избавиться от него. Растянувшись на передних сиденьях своего "Мицубиси", Барт ворочался во сне и умолял... умолял о побеге. Даже глухого удара подбородка о рулевое колесо, сотрясшего его, было недостаточно, чтобы нарушить сон и грезы.

Брошенный своим посольством, забытый Эдди Броутоном, доктор медицины - Сэмюэл Алджернон Лейкер Бартоломью - был спущен вниз через задние двери черного фургона. Его мочевой пузырь опорожнялся, сфинктер расслаблялся. Его руки были связаны за спиной, и как раз перед тем, как открылись задние двери, ему завязали глаза. Но ткань, закрывавшая его лицо, соскользнула, и он почувствовал, что яркий солнечный свет сменил полумрак внутри фургона. Он споткнулся, но руки удержали его, и он не упал. Подобно шуму волн о гальку пляжей Торки, донесся ропот множества голосов. На нем была тюремная роба, а не брюки Austin Reed, которые были его обычной одеждой в смотровом кабинете, или рубашка той же марки, которую накрахмалила и выгладила его горничная, и роба прижималась к его телу ветерком, доносившим голоса. Никто не вступился за него, у него не было друга. От жары его лицо покрылось волдырями выше и ниже головного убора.

Он прошел - ноги в сандалиях царапали землю, но держались твердо - дюжину шагов, затем остановился как вкопанный. Он почувствовал тяжесть рук, прижимающих его к земле — не для того, чтобы он распростерся ниц, а для того, чтобы преклонить колени. Его вес давил на кожу коленей, голоса стихли, и он услышал тишину.

Сон ускользнул в прошлое, но Барт не проснулся.

Вылет в аэропорту Эр-Рияда. Он встал в очередь.

Вокруг него были семьи, взрослые ворчали и жаловались, дети дулись и ныли. Он протиснулся к столу и носком ботинка выдвинул вперед свою сумку. Беспосадочный рейс домой был полностью забронирован, и Барт встал в очередь на самолет KLM до Амстердама. Он думал только о побеге, и медленное продвижение очереди к стойке регистрации подогревало его страх и нетерпение. Женщина позади него, согнувшаяся под тяжестью сумок, попыталась рассказать ему, как плакали ее слуги перед тем, как она уехала в аэропорт, но он проигнорировал ее. Стойка регистрации незаметно придвинулась ближе, и за стойкой оказался выход на посадку, затем холл, переход, дверь салона самолета. Он вспотел, не мог скрыть нарастающий страх ... Это было почти облегчением.

Сзади к нему подошли мужчины. Гнусаво, с акцентом на английском, у него спросили имя, и чьи-то руки подняли его сумку, другие руки были на его плечах.

Его не было в очереди. Он исчез. Побег не удался.

Сон был беспощаден.

Он съежился. За стальной дверью послышалось шарканье ног по бетонному полу коридора. Низкое солнце отбрасывало от зарешеченного окна темные тени по всей длине камеры. За ним всегда приходили ранним вечером. Когда солнце садилось, начинались избиения. Они опоздали: он уже слышал крики, которые пронзали его голову. За два дня до этого он видел человека через открытую дверь, когда его вели на допрос, подвешенного к столбу за запястья и лодыжки, как свинья на вертеле

- и услышал крик мужчины, когда его тащили дальше по коридору. Дверь открылась. Барта повели по коридору, но не в комнату для допросов. Ярко освещенная комната с мягкими креслами и полированным столом, и Эдди чертов Броутон: "Ты признался, мы ничего не можем поделать, ты рассказал им все. Ты отправился в пустыню. Ты сам застелил себе постель, Барт, и теперь мы ничего не можем сделать, чтобы помешать тебе лечь на нее. Тебя будут судить закрытым судом, осудят, а потом казнят. Мы не можем тебе помочь.

Когда дело дойдет до конца, постарайся показать себя с лучшей стороны, постарайся держаться с достоинством ... Все будет быстро. Чего я не понимаю, Барт, так это почему ты был таким невероятно глупым". Его отвели обратно в камеру, где он слушал крики других людей.

" Сон представлял собой круг, который был проложен от площади к вестибюлю аэропорта, к тюремному блоку и обратно к площади.

.

Он опустился на колени в тишине. Ему показалось, что тысячи глоток ахнули в предвкушении. Он почувствовал запах свежих опилок. Ему казалось, что он видит машину, которая измельчает древесину и производит опилки, которые сыплются из машины в горловину мешка. Он не мог видеть мешок, но запах опилок ударил ему в нос. Он сгорбился. Солнце и легкий ветерок ласкали кожу на затылке. Он попытался сделать пространство, кожу между затылком и верхней частью плеч, настолько маленькой, чтобы палач не нашел места, куда мог бы ударить его меч. Он втянул шею в плечи. Он не спал всю ночь. После бесконечного ожидания наступил рассвет.

Прежде чем его отвели к черному фургону, с него сняли тюремную форму и одели в халат, который стал жестким от многочисленных стирок и, несмотря на них, был в пятнах. Его затылок прижимался к верхней части плеч, и он не представлял собой мишени для палача. Он почувствовал укол в основание позвоночника, там, где он соединялся с ягодицами. Укол вызвал острую боль, трюк палача с острием меча. Барт ничего не мог с собой поделать.

Он дернулся вперед. Его шея вытянулась.

Сон закончился.

Он лежал не на сиденьях "Мицубиси", а на полу, прижавшись лицом к педалям акселератора и тормоза.

Над ним, освещенный луной хром, торчали ключи в замке зажигания.

Барт мог бы приподняться, мог бы сесть на свое место, вытереть пот с лица и с глаз, мог бы - одним движением -

повернул бы ключ зажигания и уехал в песок в надежде найти след, возможно, вернулся бы в Эр-Рияд ближе к вечеру. Возможно, он снял бы телефонную трубку и сказал: "Мистер Броутон, это Барт, я должен сообщить вам нечто действительно экстраординарное. Когда и где мы можем встретиться?" Должен был спастись сам.

- Да пошли вы все, - пробормотал Барт. - Пошли вы все. Я надеюсь, что он, кем бы он ни был и что бы он ни делал, причинит тебе боль.

Барт посмотрел на часы. До следующей инъекции оставалось еще три часа ночи.

Он прогнал сон. Он заснул.

Это был риск, но необходимый.

Сначала Калеб вставил аккумуляторный блок охлаждающей жидкости в рукоятку, затем

.

он нажал на выключатель генератора импульсов, как велела инструкция. Он был в темноте, ничего не видел, мог только чувствовать и слышать. В руководстве говорилось - он прочитал его и выучил наизусть, - что охлаждающий газообразный аргон под давлением 6000 фунтов на квадратный дюйм ... Ему не нужно было запоминать жаргон ученых, но нужно было слушать и наблюдать. Вой усилился, но красная лампочка подмигивала ему. В руководстве говорилось, что периодическое мигание красной лампочки указывает на низкий уровень заряда батареи. Когда она разрядится, красная лампочка будет гореть непрерывно. В руководстве рекомендовалось перезаряжать или заменять аккумуляторный блок охлаждения при мигании красной лампочки - только в исключительных боевых условиях следует пытаться выстрелить из "Стингера" во враждебную цель при мигании красной лампочки. Он повернул выключатель, вой стих, и красная лампочка погасла. Калеб, возможно, израсходовал остатки заряда аккумулятора, когда проводил тест: последний шанс выстрелить мог исчезнуть.

Он упал на спину, гранатомет лежал у него на теле.

Все зависело от мальчика, от свежести и молодости ушей Гаффура. Без слуха - если бы глаз Хищника был над ним - ему не удалось бы преодолеть последний этап своего путешествия обратно к своей семье.

Он должен был знать, что ракета выстрелит, вылетит из пусковой шахты, найдет цель.

Калеб лежал на спине. Усилие при поднятии трубки "Стингера" вернуло пульсирующую боль в ногу.

Он отдыхал, был расслаблен. Его беспокоило не то, что он будет делать утром, после того как забрезжит свет, когда он встанет и, прихрамывая, подойдет к проводнику Рашиду и возьмет свою винтовку: в его голове крутилась мысль о том, что аккумулятор, питающий "Стингер", разрядился.

Они подняли Carnival Girl над дорогой, которая вела с севера на юг. На полях карты она должна была вылететь из Эль-Убайи в северной точке и снизиться над Бир-Фейсалом и Турайкой до Каламат-Хавр-аль-Лухайш на юге.

Из-за того, что они выследили грузовик, они оба не спали. Марти снизил скорость Carnival Girl до минимума, и они не отставали от грузовика и его прицепа. На инфракрасном изображении в режиме реального времени грузовик выделялся на экране четким темным силуэтом. Возможно, они были готовы задремать, возможно, им требовалось больше кофеина, чтобы оставаться в вертикальном положении, но грузовик отвлек их от поникания. Это было не в первый раз

.

грузовик на трассе, но все остальные двигались с юга на север, что представляло собой практически прямую линию, проходящую через центр прямоугольников карты. Что перевозил грузовик с прицепом?

- Оно охлажденное, и в нем много холодного рутбира, - сказал Марти.

- Хотелось бы.

- Или там есть биг-маки, кетчуп, чили и картофель фри.

"Тупица".

- Моя последняя попытка, - сказал Марти, - установить вентиляторы и кондиционеры.

- Я скажу тебе, что там есть, - усмехнулась Лиззи-Джо. - там есть песок. Здесь недостаточно песка, поэтому его везут с севера -

что ты думаешь?

В тусклом свете внутри Наземного пульта управления - легче было видеть экраны - появление Джорджа не было замечено. Они обе смеялись: Лиззи-Джо думала, что смех нужен им как отвлечение, чтобы не заснуть и продолжать работать.

- К вам посетитель, - сказал Джордж.

Он рассказал им. Смех стих. Она выпрямилась, выслушала все это, затем позвонила в Лэнгли. В наушниках звучал "Оскар Гольф". У Джорджа не было полномочий бросать вызов посетителю. Марти летал на Девушке с карнавала. Лиззи-Джо сказала, что сделает это, вызов, и Оскар Гольф возьмет на себя управление сенсорным оператором по спутниковой связи. Переход без усилий. Оскар Гольф сказал ей взять с собой парня из бара у ворот по периметру.

- Лиззи-Джо, будь осторожна. Не начинай войну и не отступай ни на шаг.

-Слушаю тебя, Оскар Гольф. Выходим.

Она сделала глоток воды из бутылки, застегнула пару нижних пуговиц блузки и последовала за Джорджем вниз по ступенькам, в ночь. Он работал над Первой леди. Крылья были сняты, двигатель демонтировали, камеры уже вынули.

К тому времени, как рассветет, первая леди будет готова к своему гробу.

Транспортный самолет должен был прибыть в десять ноль-ноль, а взлет был запланирован на двенадцать десять, и для того, чтобы Carnival Girl была собрана и загружена к взлету, ее сестру крафт нужно было упаковать и уложить в ящик в гроб. Люди Джорджа столпились вокруг первой леди.

Джордж оставил ее, когда они добрались до оружейника, у которого поперек спины на ремне висела короткая винтовка, но его рука была заведена назад и удерживала ее.

Оружейник указал вверх, за ворота в колючей проволоке, затем протянул Лиззи-Джо свой ночной прицел. Бинокль в ее руке был тяжелым, и ей потребовалось время, чтобы правильно сфокусировать его. "Мерседес" был припаркован в двухстах ярдах от ворот, у передней пассажирской двери стояло кресло. На нем сидел араб. Он был средних лет, с суровым худощавым лицом и подстриженными усами, одет в темную верхнюю одежду, нижнюю белую накидку, достаточно яркую, чтобы затмить ее очки, и головной платок, удерживаемый на месте плетеной веревкой. На ремнях у него на шее висел его собственный бинокль. За его креслом стоял бинокль "Мерседеса"

задние дверцы были открыты, и трое мужчин стояли рядом с кузовом. Она вернула бинокль ночного видения оружейнику.

-Ты думаешь, у них есть железо?

- Сзади - да, мисс. На расстоянии вытянутой руки.

- Что у тебя? - спросил я.

- М4А1. Мы называем это оружием ближнего боя, мисс. В нем используются шаровые патроны, и к нему прилагается гранатомет М203. И я хотел бы ...

- Господи, это что, будет гребаный Додж-Сити?

- Это им решать, мисс, что из этого выйдет.

- Где ты собираешься стоять? - спросил я.

- Я буду, мисс, сразу за вами.

-Не обращайте внимания, что я это говорю, но я бы предпочел, чтобы вы были на ярд правее или налево. Не хотел бы оказаться на пути оружия ближнего боя, - сухо сказала Лиззи-Джо.

Оружейник поднял для нее засов. Она прошла вперед. Лиззи-Джо была оператором сенсоров, а не дипломатом, переговорщиком или солдатом. Она почувствовала прохладу ночного воздуха, легкое дуновение ветерка на своих обнаженных бедрах и голенях, на руках и лице. Мужчина встал, когда она приблизилась, и парни с ним, казалось, придвинулись на дюйм ближе к открытым дверям. Она услышала за своими очень тихими шагами щелчок смазанного металла позади себя и поняла, что оружие оружейника заряжено. Мужчина немного отодвинулся от своего стула и жестом предложил ей сесть.

- Нет, благодарю вас, сэр.

- Хочешь воды? - спросил я.

- Сэр, нет, спасибо. Что я хотел бы знать, так это почему в семнадцать минут четвертого утра вы направили на нас бинокль.

- Тебе следует застегнуть блузку. В ночной холод можно заразиться гриппом или повязкой на голову, если она недостаточно прикрыта. Я принц Королевства, я заместитель губернатора этой провинции.

Каждый раз, когда я бываю в Шайбе, с тех пор как ты пришел, я наблюдаю за тобой, но раньше издалека. У меня тоже есть к вам вопрос: почему вы вылетаете в семнадцать минут четвертого утра?"

Она сказала, как попугай: "Мы составляем карту и оцениваем летные качества над пустынными землями, как мы и заявляли, когда нам давали разрешение".

Она услышала насмешку в его голосе. - На военном самолете?

"Лиззи-Джо" могло быть записанным корпоративным сообщением. "General Atomics MQ-1 Predator имеет двойное назначение - военное или гражданское".

- Для составления карт и оценки эффективности вам нужно иметь при себе без разрешения Королевства ракеты класса "воздух-земля"?

В темноте он не увидел бы, как она качнулась. - Я думаю, вы, должно быть, приняли дополнительные топливные баки под крыльями за ракеты.

- Когда вы прилетели, на фюзеляжах ваших двух самолетов не было опознавательных знаков. Однако на переднем фюзеляже того, который сейчас демонтируют, изображен череп со скрещенными костями - когда-то символ пирата, а теперь предупреждение о смерти или опасности. Я спрашиваю, почему такой символ должен быть на самолете, готовящем карты и оценки?"

- Сэр, я могу направить вас только в наше посольство в Эр-Рияде.

-Конечно.

И я уверен, что в рабочее время на любой ваш запрос будет дан ответ. На самом деле, сэр, мы вылетаем меньше чем через девять часов.

- Когда вы закончили составление карты, ваша оценка эффективности завершена?

- Нет, сэр, - вспыхнула Лиззи-Джо - не должна была этого делать, но сделала. "Не завершено - потому что какой-то придурок сунул свой нос в это дело и все нам испортил".

Он уставился на нее. Она услышала шипение его дыхания.

В темноте казалось, что его тело сотрясается.

Слова прозвучали холодно. - Может быть, вы из военно-воздушных сил, может быть, из разведки Министерства обороны, может быть, из Центрального разведывательного управления...

возможно, вас никогда не учили одеваться корректно и пристойно, никогда не обучали таким добродетелям, как правдивость и скромность. .. . но вы американец, и как может быть по-другому?

Вы лжете нам, потому что не доверяете нам. У вас нет смирения, потому что вы верите в свое превосходство над нами. Когда вас исключат менее чем через девять часов, возьмите это сообщение обратно. Мы боремся с терроризмом. Аль-Каида - наш враг. Мы не кормилица фанатизма бен Ладена. Вместе и с доверием вы смогли бы выполнить свою миссию. Ваше высокомерие уничтожает эту возможность. Вот почему вас ненавидят и презирают, и вот почему за ваши деньги нельзя купить привязанность или уважение. Возьми это послание с собой домой".

Она прикусила губу. Любой, кто знал Лиззи-Джо - знал ее в Нью-Йорке или на базе в Баграме, - не поверил бы, что она могла удержаться от ответа. Она развернулась на каблуках. Она пошла обратно к оружейнику и продолжила путь. Она прошла мимо Джорджа и его команды, которые изо всех сил пытались погрузить в ящики двигатель Первой леди, и мимо ее палатки, которая теперь была сложена вместе с ее пожитками, и мимо палатки Марти - и мимо коробок с "Хеллфайрами", которые теперь были не нужны. Единственными нетронутыми, потому что Carnival Girl все еще летала, были наземный пульт управления и прикрепленный к нему трейлер со спутниковой тарелкой. Она поднялась по ступенькам.

Плюхнувшись рядом с Марти, она позвала Оскара в Гольф. - Лиззи-Джо слушает. Это был просто какой-то местный придурок, ничего особенного. Я беру управление на себя, но спасибо, что помогаешь.

Марти сказал, улыбаясь: "Мне стало скучно смотреть на этот грузовик. Он перевозил не песок. Я думаю, это были крендельки.

Она огрызнулась: "Просто следи за своим гребаным экраном - следи за ним, пока мы не закончим".

Это было так, как будто он возводил информационную стену. Эдди Броутон, пытаясь разобраться в интеллекте, всегда делал вид, что строит стену из цветных кирпичей. Он сел на пол, скрестив ноги, отодвинул ковер, чтобы у него была твердая поверхность, и разложил листы бумаги. Он использовал свои фломастеры, чтобы обвести каждый лист - красным и зеленым, белым, синим и желтым.

Он начал строить стену.

На красном кирпиче был выбит номер телефона, с которого звонили домой Бартоломью. Код номера идентифицировал его как пришедший с крайнего юго-востока Королевства, и в ходе неопровержимой работы его помощника было установлено, что он был указан на имя Бетани

.

. Дженкинс. Он помнил ее по вечеринке - высокая, воплощение здорового стремления, мускулистая, загорелая - и по случайной встрече в посольстве. Что-то о метеоритах и что-то о маслоэкстракционном заводе в Шайбе. Она позвонила Бартоломью поздно вечером, и он ушел, исчез.

Он провел мелкими гранулами темного песка по листку с отступами, который взял из блокнота Бартоломью, лежащего рядом с телефоном.

Довольно простое, чему учили на вводных курсах для новобранцев, примерно такое же сложное, как ручки с невидимыми чернилами, - и они все еще читали лекции по их использованию. Нацарапанные слова ожили после того, как гранулы отделились от отметин. "Военные действия ... ракетная атака"

. .. ранение в голову и ногу. .. Шоссе 513. Маршрут 10. Харад, на юг. К Бир Фейсалу (заправочная станция).' Это был зеленый кирпич.

The Белым кирпичом была Шайба, откуда люди Гонсалвеса управляли беспилотными летательными аппаратами Predator, которые были вооружены двумя подвесками для ракет Hellfire.

Из синего кирпича стена стала выше. Броутон потянулся за фотографиями, сделанными камерой реального времени Хищника.

С помощью увеличительного стекла - мог бы сделать это на компьютере с увеличением, но предпочел старые способы и проверенные практики - он изучил тех, кто был идентифицирован как мертвый, и того, кто не был опознан. Молодой человек с поднятой головой, и увеличительное стекло - на размытом краю его мощности - казалось, показывало волевой подбородок. Он разложил фотографии на синей простыне.

Дважды два не равняется пяти. Худшим грехом офицера разведки было делать поспешные, непроверенные выводы. У выводов всегда должно быть основание, говаривал его отец, как и у любой стены. Что он знал ... Бетани Дженкинс позвонила Сэмюэлю Бартоломью из Шайбы. В Шайбе проводилась операция Агентства по поиску и уничтожению, в ходе которой был произведен поиск и уничтожение, но цель все еще не была установлена. Бартоломью уехал ночью с горючим и медикаментами после того, как ему сообщили о пациенте, раненном в ходе "военных действий". Глупость женщины - Дженкинс -

это удивило его. Участие Бартоломью сбило его с толку

- и затем его собственное чувство вины окутало его. Оно вернулось к нему, когда струпья на лице и теле зачесались. Телефонная розетка выдернута, мобильный выключен. Но Бартоломью все равно мог оставить сообщение на голосовой почте. Его голова опустилась. Почему не было оставлено сообщения?

. Раздался стук в дверь.

- Идем! - угрюмо позвал Броутон.

В его присутствии ассистентка всегда нервно подергивалась, словно ожидая упрека. Он не знал, что она все еще здесь. Тридцать пять минут пятого утра. На что она уставилась? Она смотрела в никуда. Неужели она никогда не видела царапин от ударов о дверь? Она не заметила никаких царапин. Чего она хотела? Я подумал , что мистеру Браутону , возможно , понадобится кофе и горячий сэндвич с говядиной ...

и она поставила кружку и тарелку на стол перед ним.

Когда Броутон прорычал подтверждение, без всякой любезности, она осторожно сказала: "О, и это только что пришло - это общее уведомление для всех станций. Возможно, это не стоит того, чтобы ты смотрел на это прямо сейчас, но...

- Я пытаюсь, если вы этого не знали, работать.

Бумаги и фотографии были разложены на столе рядом с кружкой и тарелкой, и она убежала.

На четвереньках Броутон подошел к столу, взял кружку и отхлебнул из нее, затем тарелку и откусил большой кусок сэндвича. Ставя тарелку на место, он сдвинул бумаги и фотографии. Они упали ему на колени. Он начал читать.

Калеб Хант. 24 года. Описание: этнический европеец, но с желтоватой кожей, без особых примет, а также его рост и вес. Адрес: Альберт-парад, 20, и название городка, зажатого между агломерациями Бирмингема и Вулверхэмптона; адрес его места работы механиком-стажером в гараже. Вербовка, Ланди Хотал, Северо-западная граница Пакистана, апрель 2000 года известным специалистом по выявлению талантов из "Аль-Каиды". Арест, захвачен американскими военными в засаде к югу от Кабула, декабрь 2001 года. Совершив обман, он представился Фавзи аль-Атехом по профессии таксист. Содержание под стражей в лагерях Рентген и Дельта, Гуантанамо, по категории "участник незаконных вооруженных действий" до возвращения в Афганистан в рамках программы освобождения тех, кого считают невиновными в причастности к терроризму. Совершивший побег во время комфортной остановки по пути из Баграма в Кабул для размещения и обработки в афганской разведке, сбежал и впоследствии не был пойман. Статус: чрезвычайно опасен, исключительно профессионален и высоко мотивирован. Его успех в обмане следователей в Гуантанамо выделяет его как ... Его смех разнесся по комнате и нарушил ночную тишину. Далее последуют подробности. Он отодвинул бумаги на пол, снова посмотрел на кирпичи - и его внимание привлекла верхняя фотография.

Броутон тяжело вздохнул.

На верхней фотографии была школьная группа, фотография выпускников, с нарисованным кругом вокруг одного лица. Нижняя фотография представляла собой подборку фотографий заключенного анфас, левого и правого профилей.

Он положил документы из "Воксхолл Бридж Кросс" на лист с желтой каймой, затем фотографии. Изображение пропавшего беглеца, сделанное до удара Хищника, не соответствовало Гуантанамо, смиренному и запуганному. Он посмотрел на школьную фотографию - мальчик был выше остальных, с прямой спиной и высоко поднятой головой.

Лицо, подумал Броутон, выдавало отстраненный и беспокойный ум, а глаза смотрели сквозь него и дальше. Это было то место, где должен был быть Калеб Хант, в дикой местности Руб-эль-Хали. Он был ранен, и Сэмюэл Бартоломью оказался настолько идиотом, что позволил убедить себя помогать ему. Он подошел к двери, наклонился через нее.

- Я хотел бы поблагодарить вас за кофе и сэндвич. Я очень ценю, что вы работали всю ночь.

Это была первая приличная вещь, которую он сказал своей помощнице за последние месяцы, и он увидел, как она разинула рот.

Вернувшись на пол и вглядываясь в бумаги и фотографии, он понял, что среди множества несомненных фактов есть одна область, вызывающая сомнение.

Почему она была вовлечена в это дело? Почему Бетани Дженкинс - качественная, с классом, богатством и образованием - оказалась в пустыне и помогала этому человеку?

Почему... ? Сомнения рассеялись.

"Потому что, мисс Дженкинс, вы наивны, эгоцентричны и позволили миру пройти мимо вас". Фотографии и распечатки, воображаемые кирпичи были свидетелями того, как Броутон говорил. "Вы отрезали себя от реального мира, копались в песке в поисках метеоритов, не слушали радио, не смотрели спутниковое телевидение и не читали газет. Вас не волновали Башни-близнецы, или Бали, или Найроби, или сотни бомб по всему миру. Вас не волновали ряды гробов и плач близких жертв. Вы не знали о ненависти, потому что закрыли свой разум для всего, кроме ваших собственных требований. Мисс Дженкинс, вам придется постараться выбраться из того положения, в которое вы себя загнали. Если ты не очень умен - умнее, чем ты когда-либо был, - тебе суждено стать жертвой, и ты будешь звать людей на помощь, но они не прибежат.'

Сквозь оконное стекло она увидела их. Ей снился сон. Они были вместе, и она ехала рядом с ним, покачиваясь на верблюжьем горбу, а перед ней простиралась пустыня. Она не чувствовала ни жары, ни сухости в горле, ни изнеможения, и осознавала только свое счастье быть с ним в прекрасном и свободном месте, и это было ее будущее и его.

Раздался выстрел. Она услышала щелчок винтовки, затем звон бьющегося стекла.

Она больше не видела себя ясно и не видела его.

Голос раздался у нее в ухе, заменив звук выстрела.

Бет проснулась и заморгала в темноте.

Мальчик возвышался над ней, его лицо вырисовывалось на фоне заходящей луны.

- Пожалуйста, мисс Бетани, не издавайте ни звука.

- Что... что? - Она лежала на песке, завернувшись в единственное одеяло, рядом с рулем "Лендровера".

- То , что говорит мой отец ...

- А что говорит твой отец? - спросил я.

-Мой отец говорит, что тебе следует уйти.

- Уходить? - пробормотала Бет. - Уходить? Куда?

-Мой отец говорит, что ты должен уйти, и уехать, уехать отсюда.

- Да, утром. Еще уколы. Когда он сможет стоять, ездить верхом, когда уедет...

"Иди, говорит мой отец, иди сейчас".

- Я дала обещание, - мрачно сказала Бет. - Я дала слово. Я не могу нарушить свое слово.

-Мой отец говорит, что тебе следует уйти.

Мальчик ускользнул. Она услышала шорох копыт верблюдов

ремни безопасности, их бесконечное скрежещущее жевание и храп Барта.

Она чувствовала себя маленькой, испуганной и понимала, насколько сильно переоценила себя. Она дала слово, дала обещание.

Она больше не будет спать, не будет видеть снов ... Не будет счастья, не будет места красоте, и она думала, что простота любви была утеряна.

Бет завернулась в одеяло, выругалась, легла на живот, снова выругалась и ударила кулаками по песку.

Он спал. Он ничего не слышал, не видел никаких движений. Большое тело Прекрасной, рядом с ним, успокаивало его во сне.

Калеб уснул, потому что боль отступила, уснул с первыми лучами рассвета.

OceanofPDF.com

Глава Девятнадцатая

- Вам нужен морфий? - спросил я.

-Нет.

Ему сделали укол в руку. Калеб лежал на спине, пока врач осматривал рану на ноге, а затем заменил повязку из ворса.

- Морфин можно вводить внутривенно или в ампулах, для обезболивания.

- Мне не нужен морфий.

- Это свободный мир. - Доктор мрачно улыбнулся. - Либо принимай, либо уходи.

Он не хотел принимать морфий, потому что думал, что наркотик затуманит его разум. Дома, в старом мире, который он стремился забыть, были героиновые наркоманы - этот мир все чаще возвращался к нему, уютно устраивался рядом с ним, беспокоил его, - и летом они спускались по тротуару канала к мосту, соединявшему Бирмингем с Вулвергемптоном, съеживались во мраке под арками моста и делали себе инъекции. Чтобы прокормить его, они воровали, грабили и воровались. Идя в школу, направляясь в гараж, отправляясь на машине в Бирмингем в мечеть, он видел их неуклюжими, бледными, потерявшими рассудок. В этот день ему больше всего нужен был контроль.

.

Доктор навис над ним, протирая глаза, как будто усталость переполняла его. Калеб спал. Пот стекал со лба доктора на щетину на его щеках ... Доктор спас его, но видел его лицо.

- Вообще-то, я этим даже доволен.

Слабый свет просачивался под навес, который раскачивался и дергался из-за растущего беспокойства стреноженных верблюдов. Через час он, Рашид и Гаффур уйдут, веревки будут отстегнуты, животные навьючены, и они двинутся в путь.

Морфий нарушал его рассудок, когда ему требовалась ясность.

- Рана чистая, никаких признаков инфекции. Кровотечение, как и ожидалось, но гноя нет. Тебе нужно думать о том, что произойдет дальше".

Только наметанный глаз мог обнаружить транспортные средства, да и то случайно. Их могли не находить неделями, месяцами, годом. Если бы разразился шторм, в любой момент недели или месяцы контуры дюн изменились бы, и машины были бы погребены - и тела погибших.

- То, что у тебя есть сейчас, временно. При чистых повязках рана продержится три-четыре дня, но затем - если вы не допустили проникновения инфекции - вам придется наложить плотный шов. Буду с вами откровенен. Скорость вашего восстановления после травмы и обезвоживания меня поражает. Вы справились хорошо, или вам повезло. Но для наложения швов вам понадобится профессионал.

Он не стал бы хоронить тела. Он оставил бы их гнить на солнце и разлагаться, и одежда истлела бы, и плоть сгорела бы с костей, но первая же буря похоронила бы их.

Его сила будет сохранена.

- Я собираюсь сделать тебе дополнительные перевязки и оставлю восемь ампициллиновых шприцев, их хватит на два дня, а потом столько же в таблетках - просто проглоти их. Двадцати таблеток хватит вам еще на пять дней. Через неделю вам понадобится надлежащий уход. Я также приготовлю немного морфия и два шприца лигнокаинового анестетика, если вам придется поднести к ране перочинный нож - не думаю, что вы это сделаете. Я мало что еще могу для тебя сделать, но ты сделал все, что в моих силах.

- Почему? - спросил Калеб.

Доктор хихикнула, глядя на него, затем стерла улыбку. - Не думаю, что нам нужно говорить об этом. Я все подготовлю и упакую. НЕТ

.

резкие движения, никаких усилий, никакой ходьбы без посторонней помощи, и когда вы едете верхом на одном из этих чертовых существ, вы должны сохранять темп ровным и медленным. Ты, мой друг, - хрупкий лепесток.

Он смотрел, как доктор уходит. На краткий миг в нем пробежала дрожь гнева из-за того, что на его вопрос не получили ответа. Краткий миг. Это не имело значения. Он наклонился, выпрямил спину и выглянул из-под навеса. Он увидел, как доктор направляется к своей машине. Женщина сидела, прислонившись к колесу "Лендровера", подтянув колени к груди и опустив на них голову, прислонившись к колесу там, где он трудился, выкапывая песок. За спиной проводника, который сидел, сгорбившись, положив винтовку на колени, мальчик стоял, не поднимая головы, и слушал. Он провел рукой по покрытой шерстью коже над носом, и Красавица уткнулась носом в его руку. Он ухватился за ее ремни безопасности и подтянулся. Боль пронзила его тело. Он стоял, упершись головой в потолок навеса, используя гранатомет как костыль, крепко сжимая рукоять приклада.

Он медленно, шаг за шагом, вышел из-под навеса и направился к проводнику.

Лагерь Дельта, залив Гуантанамо.

Они сели в автобус. У всех были завязаны глаза, а цепи были на запястьях, лодыжках и вокруг талии. Он слышал голоса охранников из-за окон автобуса, стук молотков строителей и стук бетономешалок. Солнце било в крышу автобуса, проходили минуты.

Может быть, там была тень от дерева или здания, но охранники снаружи автобуса подошли ближе, и Калеб смог расслышать. Это был протяжный, неторопливый разговор.

- Лично я бы никого из них не выпустил. Лично я бы держал их всех здесь, в сарае.

- Три недели, как я слышал, на подготовку к началу судебных заседаний.

- Мы собираемся их повесить, сделать инъекции или поджарить в сарае?

- Каждый из них слишком хорош для этих ублюдков.

"Сделай это, и не будет никаких шансов на сожаления, что-то вроде финала ... Я имею в виду, кто сказал, что эти придурки невиновны и должны быть отправлены домой?"

Я думаю, это сказали высокие и могущественные, и, как обычно, их разговоры, вероятно, дерьмо.

Двигатель заработал, и он больше не слышал голосов. Пели птицы, и

.

в открытую дверь автобуса повеяло соленым воздухом, и он услышал, как перед ними открылись ворота, а затем со скрежетом захлопнулись за ними. На коленях у него лежал маленький пластиковый пакет, подарок Объединенной оперативной группы Гуантанамо.

В нем лежали смена трусов, свежие носки, кусок мыла, зубная щетка и маленький тюбик пасты. Он не знал, что рядом с воротами, которые теперь закрылись за ними, висела большая доска с надписью "Честь обязывает защищать свободу".

Они поехали к парому и аэродрому на дальней стороне залива. Ему ничего от них не было нужно, он носил с собой только браслет на запястье, на котором было написано его имя - Фавзи аль-Атех. Когда автобус проезжал еще несколько контрольно-пропускных пунктов, мимо еще большего количества охранников, он положил пластиковый пакет на пол автобуса и пнул его обратно под сиденье. Он ничего от них не хотел, кроме того, чтобы им было больно от его руки.

Муха вернулась и села ей на губу. Бет снова яростно смахнула ее. Она увидела его.

Короткими, спотыкающимися шагами, всем весом опираясь на оружие, он выбрался из укрытия и направился по песку. Его халат был застегнут на поясе, солнце играло на белизне новой одежды, и его тень простиралась перед ним вдаль. Мальчик-проводник подошел к ней, сказал, что она должна уйти ночью, и она рассказала о своем кровавом обещании. Ей следовало пойти ночью к храпящему, ворочающемуся с боку на бок Бартоломью и сказать ему, приказать ему принять большую дозу, чтобы прогнать сон. У нее не хватило смелости. Он добрался до проводника.

На таком расстоянии Бет не смогла бы расслышать слов, произнесенных между ними. Она прищурилась, чтобы лучше видеть, но ей показалось, что слов не было произнесено. Он перенес свой вес на оружие, которое поддерживало его, нагнулся к коленям гида и поднял винтовку. Гид не протестовал, не боролся за винтовку. Он стоял над проводником, держа оружие как костыль обеими руками. Она услышала - как эхо, разнесшееся по песку - скрежет металла о металл, когда он взвел курок.

Он держал винтовку в одной руке и повернулся, перенеся свой вес на оружие и длину его трубки, так что его лицо смутно было обращено к ней. Он двинулся. Она оперлась всем весом о шину и наблюдала за ним. Его лицо исказилось. Вены вздулись у него на шее, морщины прорезали лоб, глаза были почти закрыты, как будто это могло сдержать боль. Она увидела первую струйку крови из его губы, которую он прикусил. Он подошел к ней ближе, и песок захрустел под его босыми ногами. Проводник все еще сидел, и она не могла прочесть его мысли, а мальчик был еще дальше и выше, на пологой дюне. Она отпрянула назад, прижимаясь к покрышке, но та была непреклонна. Затем она поняла. Он направлялся не к ней. Его цель находилась под небольшим углом от нее.

Бет покачала головой.

Хвост "Мицубиси" миновал переднее крыло "Лендровера".

Барт стоял к нему спиной, не видел его, запихивал упакованные шприцы, скатанные бинты и флаконы с таблетками в пластиковый пакет. Он не знал, что его преследуют.

Винтовка была протянута вперед, но Бет видела, как дрогнул ствол, словно подхваченный ветром.

У Барта была небольшая коробка-холодильник, и он расстегнул ее. Он положил туда пластиковый пакет. Он полез в багажник "Мицубиси" и достал бутылку с водой. Сначала он вытер лицо носовым платком, потом отхлебнул из бутылки.

Винтовка была поднята. Ее ствол, казалось, дрожал. Ей показалось, что он изо всех сил старается держать ее ровно и прицелиться. Он был в дюжине ярдов позади Барта.

Бет закричала. Никаких слов предупреждения, только мучительный крик, пронзивший тишину.

Она увидела, как Барт вздрогнул, увидела его потрясение, увидела, как он уставился на нее, затем проследил за ее взглядом. Он уставился на ствол винтовки, затем, казалось, съежился.

Она услышала голос Барта. - Ты не обязан этого делать, друг мой. У тебя нет причин беспокоиться из-за меня. Донес на тебя? Нет . . . нет. Сдать бойца? Был там. Я видел твое лицо - это не имеет значения. Вроде как принял решение прошлой ночью. Я бы скорее сошел в могилу, чем сдал еще одного бойца, сделав это давным-давно ... Я благодарен тебе. Приехать сюда и поставить тебя на ноги было отчасти важно для меня - как будто цепи сняты, мой друг. Я хочу сказать, что ...

Она увидела, что дуло винтовки неподвижно. Она прижалась к шине. Она увидела, как палец скользнул с предохранителя на спусковой крючок. Она судорожно вдохнула и побежала.

Бет увидела, как он поднял голову от этого зрелища. Ее ботинки затопали по песку, когда она скользнула ближе к Барту.

На мгновение на его лице отразилась нерешительность.

.

Винтовка упала.

Бет подошла к Барту . Она встала перед ним, тяжело дыша, почувствовав тяжесть его груди у себя за спиной. Она была для него щитом.

- Ты не обязана, - дрожащим голосом произнес Барт ей в ухо.

- Я верю.

Образы каскадом проносились в голове Бет. Его контроль над людьми, которые хотели убить ее, его пот, с которого капали капли, когда он выковыривал занесенные песком колеса, его благодарная улыбка, когда она подавала ему воду, его озабоченный и терпеливый взгляд, когда он чистил двигатель, его спокойствие, когда он спал на песке рядом с ней, звезды и луна над головой ... Ствол был поднят, нацелен. Она смотрела в его лицо и искала страсть, отвращение, безумие, но увидела только странное спокойствие. Ей показалось, что в его глазах была пустота смерти, как будто из них ушел свет.

- Я видел твое лицо. Я помню его. Будь героем, будь убийцей. Разве это не то, чего ты хочешь? ... Знаешь, что ты сказал перед тем, как сработала капельница? Я скажу тебе: "Они услышат мое имя, они узнают его..."

Все услышат мое имя ... Когда вы услышите мое имя, все вы, ублюдки, это будет потому, что я сделал то, чего от меня хочет моя семья ".

Твоя семья, большое дело, сделала из тебя животное. Обычная британская мразь - вот кто ты есть и всегда будешь - и тщеславный, как гребаный павлин

... Я видел твое лицо и никогда его не забуду.

Она уставилась в дуло винтовки и поняла. Через прицел он, должно быть, смотрел ей в глаза. Она не отводила взгляда, не сводя с него глаз. Палец лежал на спусковом крючке.

Она не видела, как он подошел. Только что она смотрела на бочку, а в следующее мгновение перед ней был мальчик. Мальчик защищал ее.

Она чувствовала дрожь его небольшого жилистого тела у своего живота, а за ее спиной был Барт . Он мог стрелять? Чтобы спасти его, мальчик был при смерти в пустыне. Чтобы спасти его, мальчик отправился к ней. Теперь, поверх головы мальчика, она видела боль на его лице, и это была не боль от раны. Солнце блеснуло на браслете у него на запястье, и она подумала, что, когда его надели, он не ослабел. Теперь он ослабел. Краем глаза она уловила еще одно движение. Отец мальчика прошел мимо длинной тени, мимо него, даже не взглянув на него, и мимо поднятого ствола. Отец мальчика сплюнул на песок, затем повернулся и встал перед сыном. Бет знала, что он не будет стрелять. Они выстроились в неровную линию, тело к телу, и повернулись к нему лицом.

Она больше не насмехалась над ним, в этом не было необходимости.

В тот момент, как увидела Бет, в нем были уязвимость, одиночество и...

Резкими движениями тренированного человека ствол винтовки был поднят к посветлевшему небу, раздался лязг механизма, когда его вывернули обратно, и пуля вылетела. Пуля с блестящей гильзой вылетела из винтовки и упала, а его палец уже не касался спускового крючка. Раздался щелчок предохранителя. Ей протянули винтовку, и проводник отошел на дюжину шагов и взял ее. Она подумала, не сломлен ли он - не изолировала ли она его, не убила ли его.

Он отошел от них, опираясь на оружие, изо всех сил пытаясь идти.

- Как он собирается прославить свое имя, перебить полгорода, - тихо спросил Барт у нее за спиной, - если не может взорвать нас?

Проводник подошел к трубящим верблюдам и опустился на колени, чтобы ослабить их стреноживающие веревки, а мальчик поплелся на возвышенность, чтобы возобновить свою вахту. Бет прильнула к Барту, держа этого грубого, потного мужчину в своих объятиях, чувствуя, как он дрожит рядом с ней.

- Я не беру вину на себя. Ни в коем случае. Я сделала для него все, чего он никогда не хотел. Один быстрый секс - извини меня - и он останется с тобой на всю оставшуюся жизнь. С таким же успехом ты мог бы повесить мне камень на шею. Хочешь услышать об этом?"

Джед Дитрих счел за честь присутствовать на мастер-классе Майкла Лавджоя. Он знал, что женщине сорок три года, но внешне ей было лет на пятнадцать больше, как минимум.

- Ну, ты собираешься ... Мне, Люси Уинтроп и инспектору Макки, нам всем по восемнадцать, все работают упаковщиками, и сегодня вечер пятницы.

Двадцать пять лет назад, а сейчас все как вчера - потому что это испортило мне жизнь. Мы были в "Короне и Якоре", это Вулверхэмптон, но теперь это автостоянка. Жаркая ночь, летняя ночь, слишком много выпивки. Трое парней ... Они были итальянцами, все такие тихие разговорчики.

Итальянцы в Вулверхэмптоне, чтобы установить новый печатный станок или что-то в этом роде. Время закрытия, выбываем. Господи, у большинства из них руки как у окровавленных осьминогов. Мы в переулке, и у нас дрожат колени. Я в центре событий, и мы все беремся за дело - и мы в бешенстве. Моего зовут Пьер-Луиджи, и он с Сицилии. Что еще я о нем знаю? Немного. О, да - он был большим, и это

.

больно. Они застегнули молнии, и мы подтянули трусики. Мы пошли домой, они пошли куда угодно ... С Ди все в порядке, и с Люси все в порядке, но я в клубе. Проблема в том, что я не узнаю об этом, пока не становится слишком поздно все бросать. Мой отец пытался разыскать его, но это была кирпичная стена. Мы назвали его Калебом - не спрашивай меня почему, это был папин выбор. Пять лет спустя папа с мамой переехали на юг, купили бунгало. По правде говоря, они хотели, чтобы нас пристрелили. Так что меня оставили с этим маленьким ублюдком. Они ненавидели его, говорили, что он разрушил их жизни. Теперь они мертвы, оба. Мы не пошли на похороны. Они бы не хотели, чтобы мы были там, никто из них. В детстве он был темноволосым, он был другим.

Они рано постучали в дверь. Она вышла на стук Лавджоя в домашнем халате. Он был таким очаровательным, таким нежным. В прихожей он обратил внимание на обои: "Какой красивый узор, мисс Хант, какой удачный выбор", - и прошел на кухню, не обращая внимания на заполненную раковину и вчерашнюю тарелку, и обратил внимание на увядающее растение в горшке: "Мне всегда нравилось это, мисс Хант, на самом деле я бы сказал, что это мое любимое", - и поставил чайник.

- Мне повезло, что я получил это место. У папы был друг в муниципалитете, занимающийся жильем. Это была его цена мне за переезд на юг. Папа передвинул мое досье на новый уровень, тогда он мог бы уйти и умыть руки. Мы здесь, как на острове, вокруг одни азиаты. Я не жалуюсь - некоторые люди жаловались бы, но не я - они хорошие люди и хорошие соседи, так что все его друзья были азиатами, должны были быть. Он начал обвинять меня в том, что я не азиат и у меня не было семьи, как у его друзей, но я не беру на себя никакой вины. Я ни в чем не виноват.

Сказала так тихо и с победившей улыбкой: "Мисс Хант, вы производите впечатление женщины, которая следит за собой. Я колеблюсь - ты возьмешь сахар, если я возьму? - Лавджой разлил чай по чашкам, которые достал из буфета, и она почти замурлыкала. Дитрих размышляла о том, что женщина понятия не имела о разрушении, которое вот-вот обрушится на ее убогий, сырой домишко, а Лавджой не собирался ей говорить; без особых усилий было установлено, что комната наверху оставалась нетронутой с того дня, как ушел "маленький ублюдок" - комната станет центром бури, но только когда Лавджой закончит.

- Я скажу вам, кого я виню больше всего ... этого Перкинса из школы. Поднимал слишком много шума из-за Калеба, заставлял его делать вещи, которые были для него неестественны. Выступать перед классом, быть особенным, выделять его.

Калеб дошел до того, что его ничто не удовлетворяло. Я была грязью. Никакого уважения ко мне,

.

его мать. Никакого уважения к людям на работе у него не было. Всегда мечтал о чем-то, чего не мог иметь. Почему у него не могло быть семьи, как у Фарука, как у Амина? Почему он не мог принадлежать? Ему нужны были только азиаты - у него даже не было симпатичной белой подружки. Мог бы пригласить Трейси Мур или Дебби Биннс. По правде говоря, девушки пугали его, и он убегал от них за чертову милю. Потом поступило предложение. Пилить, пилить, пилить, деньги, деньги, деньги. Он так и не вернулся, как и мои деньги.

Выглянув в кухонное окно - а Дитрих не думал, что его убирали в том году, - он увидел заваленный мусором двор, стиральную машину, опрокинутую на бок у низкой стены, а над ней дорожку, которая, как он знал из карты, проходила рядом с каналом. По ней бродила группа бездельничающих ребятишек, и он увидел, как старик со сгорбленной спиной, державший на поводке терьера, отошел в сторону, чтобы дать им проход. Казалось, он понимал, что это место, из которого можно сбежать. Лавджой провез его через поместье по пути в "ранний утренний тук". Маленькие улочки, маленькие дома с террасами, маленькие продуктовые магазинчики, и повсюду маленькие ярко раскрашенные коробочки систем безопасности. Единственными солидными зданиями в поместье были новая мечеть и новый мусульманский общественный центр. Это было гетто, а не то место, которому Калеб Хант мог бы принадлежать, и Джед понимал, почему оно не смогло обеспечить этого человека тем, в чем он нуждался. Все это так отличалось от вычищенных комнат для допросов в лагере Дельта, где он встретился с врагом, но здесь он узнал больше, чем там.

Они приходили повидаться со мной, Фарук и Амин, и они не были откровенны со мной, но они настаивали на этом - Калеб уехал путешествовать. Они сказали, что я получу от него весточку, но он уехал путешествовать.

Он взрослый, и я продолжаю жить своей жизнью. Пришли две открытки, одна через два месяца, другая через пять. Оперный театр в Сиднее и тот большой камень посередине. Прошло более трех с половиной лет с тех пор, как появился последний. Ничего на мой день рождения, ничего на Рождество. Полагаю, он забыл обо мне.

Слезы текли по ее морщинистым, преждевременно постаревшим щекам. Она посмотрела мимо Дитрих на Лавджоя.

- От кого, вы сказали, вы?

- Я этого не делал. - Лавджой встал. - Спасибо за чай, мисс Хант.

Они вышли из парадной двери на тротуар.

Два больших фургона с затемненными стеклами были припаркованы, по одному в каждом конце короткой улицы. Они прошли мимо фургона наверху, и Лавджой постучал по его стеклу ладонью. Они пошли дальше, за угол, туда, где был припаркован "Вольво". Лавджой был не из тех, кто зацикливается на более уродливой стороне своей работы. Они уже были далеко, мчась по дороге на юг, когда детективы высыпали из фургонов, забрались внутрь локтями и разнесли дом с террасой в поисках доказательств жизни, времени и мотивов Калеба Ханта. Не то чтобы Дитрих думал, что осталось что-то, что можно было бы узнать.

Они подошли к машине.

- Ты счастлив и готов закруглиться? - отрывисто спросил Лавджой.

- Да, готов к работе, - ответил Дитрих. Счастлив, нет.

- А открытки?

В открытках говорится, что с самого начала они отметили в нем высокий потенциал для проникновения, создали прикрытие. Они считали, что у них в руках высококачественный материал. Мы справились хорошо, но мне не хочется аплодировать или открывать бутылку - наверное, это потому, что я думаю, что знаю его".

- Я посажу тебя дневным рейсом - у моей внучки сегодня день рождения, и я успею к концу вечеринки, которая порадует Мерси. Я нахожу, что в нашей работе нечасто есть повод для аплодисментов ... Которые никогда не кажутся вполне уместными".

Они уехали из поместья, переехали канал и оставили позади место, которое сформировало прошлое, настоящее и будущее Калеба Ханта.

Папка была у него под мышкой. На ней было написано имя.

- Я хочу, чтобы к телефону подошел мистер Гонсалвес, и я хочу его немедленно. Пожалуйста.

Охранник-морской пехотинец и секретарша в приемной уставились на шрамы на лице Эдди Броутона.

- Вам следует сказать ему, что я владею информацией, за которую он бы отдал все свои силы, и если вы будете препятствовать мне, я гарантирую, что спущу кожу с ваших спин. Если хочешь снова сесть поудобнее, тогда сделай это".

Раздался звонок. Секретарша что-то пробормотала в трубку и устремила на Браутона взгляд, полный искренней враждебности. Скоро к нему кто-нибудь подойдет. Не хочет ли он присесть? Он ходил взад и вперед, крепко сжимая папку.

Молодой человек спустился по лестнице, прошел через охранный барьер и направился к нему. - Извините, мистер Броутон, но мистер Гонсалвес на совещании, и мне поручено передать любое сообщение, которое у вас есть для него.

Броутон увидел его скривленные губы, усмешку.

- Проводите меня к Гонсалвешу, если он хочет это увидеть. - Броутон театрально поднес папку к очкам молодого человека.

- Подожди здесь.

Он снова помахал папкой, насмехаясь над ней, когда трубку настольного телефона сняли.

-Извините, ребята, в правом нижнем углу экрана, не так ли? Мы потеряли это.

В их наушниках раздался безмятежный голос Оскара Гольфа - вмешательство из Лэнгли.

- Нет, сейчас его там нет. Мы проехали мимо... Ты что-нибудь видел?

В правом нижнем углу экрана на четыре или пять секунд.

Прошло чуть меньше двух часов с тех пор, как они в последний раз получали известия от Оскара Гольфа. Марти напрягся. За ними словно наблюдали, проверяли, шпионили. Он увидел, как шевельнулись губы Лиззи-Джо, когда она выругалась себе под нос.

По нашим расчетам, у вас на четырнадцать минут больше времени, чем у вас сейчас. Давайте воспользуемся временем, ребята, и вернемся назад. Как тебе это нравится?

Он посмотрел на Лиззи-Джо. Она высунула язык, как ребенок, презирающий взрослого. Затем она провела указательным пальцем по губам - не время ссориться.

- Я приведу ее обратно. Мы снова будем работать.

Оскар Гольф, развалившийся во вращающемся кресле в затемненной комнате в Лэнгли, не был подходящей мишенью для драки. Может быть, у Оскара Гольфа было шесть пар глаз рядом, чтобы помочь ему. Марти скорчил гримасу Лиззи-Джо, и она пожала плечами. Он ничего не видел в правом нижнем углу экрана, она тоже, и ... Он услышал оглушительный рев, проникающий в его наушники и доносящийся через открытую дверь. С того места, где он сидел, ему не было видно окна наземного контроля, а дверь находилась под неправильным углом. Она наклонилась ближе, сняла с его уха наушники и прошептала, что это приземлился транспортник, их птица свободы.

- Оскар Гольф, я иду восьмеркой, и давай надеяться, что мы найдем то, что, по твоему мнению, ты видел.

- Ценю это. Оскар Гольф, аут.

На экране был только песок - сверху слева донизу справа.

Красный песок и желтый песок, охристый песок и золотой песок, а еще были песчаные холмы, песчаные горы и плоский песок. Трасса была вне поля зрения, слишком далеко к востоку от последних карточек, которые они пролетели. Усталость навалилась на Марти. Накануне, в начале последнего рейса и до того, как на него навалилась усталость, он бы с негодованием отверг любую просьбу вернуться и посмотреть еще раз. С помощью джойстика он накренил Carnival Girl и развернул ее правым бортом, прежде чем внести поправку на левый. Пыль вихрем влетела в открытую дверь Наземного контроля, и ему не нужно было объяснять Лиззи-Джо, что транспортник вырулил со взлетно-посадочной полосы и приземлился на утрамбованную землю рядом с воротами комплекса.

Пыль заполнила Наземный центр управления, осела на его голове и плечах и распространилась по схеме картографических блоков. Она задохнулась.

Он услышал, как она сглотнула, а затем она взяла его за руку.

- Эй, Марти, видишь это? На что мы смотрим?

Броутон попал в империю Гонсалвеса.

Все столы были пусты. Все экраны в открытой аудитории мерцали, но никто за ними не следил. Он прошел мимо конференц-зала и через дверь увидел сваленные на пол портфели и оставленные открытыми папки.

Броутона доставили в центр технологий и электронного управления. Он вошел в. Над плечами, спинами и головами располагался ряд экранов. Он увидел Гонсалвеса в умопомрачительной рубашке в цветочек.

Он сказал: "Я сорвал куш, Хуан, и я делюсь им с тобой".

Это должно было стать моментом триумфа Эдди Броутона. В тронном зале империи он поднял папку и был готов похвастаться тем, чего достиг. Он не добился никакой реакции, за исключением того, что Гонсалвеш, не оборачиваясь, махнул ему рукой, жестом приказывая заткнуться. Он посмотрел на экран, за которым они все наблюдали. И он услышал голос, металлический и далекий, доносившийся из высоких динамиков.

- Это хорошо, Марти, и ты молодец, что вернул нас обратно. У тебя есть еще одиннадцать минут летного времени на станции. . . Лиззи-Джо, пожалуйста, не могла бы ты увеличить изображение, поближе? Я думаю, это мишень ... Хорошего полета, ребята. Оскар Гольф, аут.

Барт вынес холодильник из багажника своего "Мицубиси", шел уверенно. Машина была заправлена, и он выбросил пустые канистры за багажник.

Он почувствовал почти легкое разочарование в молодом человеке: Как он собирается прославить свое имя, перебить полгорода, если не может взорвать нас? Не то чтобы он хотел быть мертвым, его грудная клетка была разорвана, спинной мозг сломан, легкие и сердце пробиты пулями, выпущенными из полуавтоматического оружия, не то чтобы он хотел, чтобы его кровь сворачивалась на песке, а мухи облепляли его. Он осознал масштаб неудачи, и это вызвало у него легкую грусть . ... Двое мужчин в деревне, на которых указал Барт, они бы застрелили его, не потерпели бы неудачу. Он увидел справа от себя, что проводник и мальчик грузили своих животных. Он не был уверен, чья жизнь склонила чашу весов, помогла ему выжить. Он подошел к молодому человеку, который держал на плече гранатомет и, казалось, нерешительно ждал у своего верблюда, словно ожидая помощи, чтобы взобраться на него.

Он подошел к нему, поставил коробку-холодильник, в которой хранились лекарства, шприцы и перевязочные материалы, и заглянул в лицо.

- Могу я вам заплатить?

Барт покачал головой. Из-за нарисованной улыбки на лице появилось очарование, которого он раньше не замечал. Боль, искривившая его, прошла. Барт энергично покачал головой, как будто простое упоминание о вознаграждении обесценило его. Он увидел очерченный подбородок, изящную форму носа, и, казалось, в глаза вернулся блеск. В этот короткий миг перед Бартом возник образ дикости, свободы, великолепия. Бредишь, старина, подумал он. Бредишь и становишься чертовски глупым. Этот мерзавец должен был прикончить тебя ... И это было то, что она увидела, маленькая мисс Бетани Дженкинс.

Он отвернулся. Он мимолетно заметил, что мальчик-проводник отошел на несколько шагов от своего отца, и на его юном лбу появилась морщинка.

Она перехватила его, подошла к нему, и песок вылетал из-под ее ботинок от торопливости ее шага. В ней не было ничего милого, и ее губы были поджаты от сдерживаемого гнева. Она встала перед ним, преградив ему путь. - Ты мог бы уложить его.

Застенчивая улыбка, пожатие плечами.

- Он бы не узнал - вы могли впрыснуть в него полгаллона морфия.

Но он этого не сделал. Он подлатал его, поставил на ноги

- и повернулся лицом к своей винтовке.

- Почему ты этого не сделал?

.

Он рявкнул на нее: "Мисс Дженкинс, никогда не смейте заглядывать в мысли мужчины, копаться в них и обнажать их. Это упражнение может привести к тому, что ты уткнешь свою нежную головку между колен, и тебя вырвет".

- Это жалко.

— Это то, что ты собираешься получить и...

Раздался крик, пронзительный, разнесшийся по песку, заставивший его замолчать. Он увидел мальчика, который одной рукой зажимал ухо, а другой указывал вверх. Голова Барта дернулась к небу, ясному голубому, но он ничего не увидел. Он ничего не услышал. Мальчик предупреждающе взвыл.

- Что он говорит... говорит что... что? - запинаясь, пробормотал Барт.

- Самолет, там, наверху ... рассредоточьтесь ... отойдите подальше.

Руки гида замахали. Направо и налево, перед ним и позади.

Теперь мальчик побежал, и проводник, и она, пригнув голову, бросились на открытый песок, и верблюды запаниковали, за исключением одного.

Мужчина, его пациент, стоял на коленях рядом со своим верблюдом и крепко держался за его натянутую упряжь, на плече у него была пусковая установка. Барт был один.

Он в последний раз взглянул на небо, и тут солнце ударило ему в глаза, и он заморгал, ослепленный. Он был один и, спотыкаясь, брел к своей машине, ощупью. У него не было укрытия. Ему казалось, что он видит себя гротескно увеличенным, пойманным в ловушку парящим глазом. Он бросился к кабине автомобиля, добрался до нее, распахнул дверцу.

Шарит, хватается за ключи, крутит их, жмет на сцепление, потом на акселератор - кричит от страха. Он почувствовал силу под собой. Колеса завертелись, взвыли, затем застопорились. Он не знал, выехал ли он на трассу и направился к ней, или съехал с нее.

Он не думал о том, сможет ли, неуклюже передвигаясь по пустыне, скрыться от глаз самолета. Он не взглянул на спидометр, который показал бы ему, что его скорость по зыбучим пескам составляет не более двадцати пяти миль в час. Барт ехал небольшими рывками по слежавшемуся песку, затем сбавил скорость в рыхлых сугробах. Его глаза затуманились от пота, а солнечный свет отражался от капота "Мицубиси". Он не мог видеть, куда идет, что находится перед ним.

Вцепившись в руль, он уехал, дернув рычаг переключения передач, и ни разу не оглянулся назад, ни разу не взглянул в зеркало на песчаное облако позади себя, ни разу не подумал о следе, который он оставил для высокого глаза.

Он понятия не имел о расстоянии, возможно, прошел милю ... Его занесло течением.

Не стена, не барьер, а неуклонное движение вниз. Двигатель заработал, заскулил, и стрелка на циферблате спидометра опустилась с двадцати до десяти, потом до пяти. Поехав медленнее ... Он сильнее нажал на акселератор, крутанул руль, выжал сцепление и переключил передачу, снова нажал, и рыхлый песок из сугроба осел вокруг шин.

Что делать? Барт не знал.

Он не знал, стоит ли выбираться из машины и пытаться бежать по палящей жаре. Не знал, стоит ли давать задний ход. Он не знал, стоит ли вылезать, идти на задний двор, брать лопату и копать.

- Он попал в дрейф. Постройте его, ребята. Когда у вас будет свободное время, возьмите его.

Оскар Гольф, аут.

Это было похоже на выброшенный на берег плавник. Марти еще плотнее закруглил восьмерки, когда погнался за машиной. Не знали, во всяком случае, не с Девушкой с Карнавала на высоте и в режиме ожидания, как - там, на песке - они внезапно почувствовали присутствие Хищника. На экране были две машины, верблюды и люди.

Затем они сломались. Он был сосредоточен на полете, а не на деталях экрана. Лиззи-Джо, стоявшая рядом с ним, не включала зум до тех пор, пока из задней части машины не начал подниматься дым. Конечно, это была цель. Сначала машина двигалась хорошо, оторвавшись от группы, и на экране была видна только крыша ее кабины и столб пыли, поднимавшийся за ней. Это была такая мишень, какую делали в Неллисе для тренировки новобранцев, медленная и хорошо видимая, потом это стало легко - слишком легко. Это прекратилось.

Ему было интересно, выберется ли парень и убежит. Он наполовину надеялся, что парень убежит. Все, что у него было, - это машина, брошенная на произвол судьбы и никуда не направляющаяся.

-Сколько у нас времени?

Она сказала, что у них есть свободные четыре минуты на станции.

- Как ты хочешь, чтобы я вошел?

Она хотела, чтобы он сел со стороны водителя, и сказала, что заберет "Адский огонь" через водительскую дверь.

Марти не думал о дедушках - ни о своих собственных, с которыми он ходил на охоту на уток, ни о старике, привязанном к спине верблюда и лежащем на горбу. Он не видел человека на экране, поскольку тот бежал к машине. Он не видел лица и не хотел искать разум ... но у него была цель.

Конец его восьмерки привел его к пассажирской стороне машины, и он заложил вираж, опустив крыло, чтобы сделать полукруг и оказаться в огневой точке напротив водительской двери. Он не понимал, почему парень не побежал.

Он услышал, как Лиззи-Джо повторяет про себя контрольные вопросы и дает себе контрольные ответы на предмет готовности к запуску.

Марти крепко держал Carnival Girl, и изображение с камеры было прямо на водительской двери. Это было так, как если бы она парила, как ястреб, за мгновение до того, как спикировать на добычу. Рядом с ним Лиззи-Джо прошептала команду, затем ее палец нажал на светящуюся кнопку. Экран затрясся, как будто Carnival Girl попала под турбулентность. Марти сжал в кулаке джойстик и наблюдал, как пламя отклоняется в сторону. Огненный шар спикировал, словно падающий ястреб.

За несколько секунд до взрыва "Адского пламени" Марти сказал: "Мы пойдем посмотрим на то, что осталось, на остальных, а потом вернем ее обратно".

- Да, отвези ее домой.

- Мы гордились ею.

- Она замечательная девушка, тогда очередь домой.

Удар пришелся в дверь водителя. Вспышка пламени, затем первый дым, поднимающееся облако обломков, скрывшее цель.

По мнению Броутона, вокруг него царило возбуждение.

Он мог бы сказать им, что выбранной целью был не Калеб Хант, террорист, авантюрист или боец, мог бы сказать им, что машина принадлежала жалкому доктору медицины, что водитель был жалким и безобидным. Люди Гонсалвеша улюлюкали, визжали и зааплодировали. Они висели друг на друге, цеплялись друг за друга. Он думал, что смерть Сэмюэля Бартоломью, сплетника и шпиона, сделала для них праздник Марди Гра. Он знал, что если бы его телефон не был отключен от сети и если бы он не ввел код на своем мобильном телефоне, который предотвращал запись сообщений, Барт, его марионетка, позвонил бы ему. Он держал папку, и шум торжества ударил в низкий потолок центра управления, и Броутон понял, что его не услышат.

Проигнорированный, он тихо сказал: "Идиоты, вы никого не убили. Вы выбрали не ту цель".

*

Огненная вспышка, запуск "Хеллфайра", указала Калебу точку прицеливания.

Он стоял, он был один. Красавица ушла, и другие верблюды тоже. Вдалеке, отчетливо видное на фоне песка и неба, виднелось облако дыма. Он не знал, где были проводник и мальчик Гаффур, где была она, и он не искал их. Его память удержала точку в голубом небе, откуда пришла вспышка.

Он сделал это так, как узнал из руководства.

Антенна наведения на дульном конце трубы была развернута.

Закрывающий тюбик колпачок был снят и лежал у его босых, истертых песком ног. Открытый прицел был поднят, а поясная сумка висела у него на поясе. Его палец нажал на выключатель генератора импульсов.

Калеб сделал это так, как говорилось в руководстве, без ста тридцати шести часов инструкций, которые требовало руководство. Он услышал вой аудиосигнала, изо всех сил постарался выдержать вес пусковой установки и встал - твердо и прямо, - обе его ноги одинаково переносили нагрузку: ни опоры, ни костыля. Боль пульсировала в ране, которая была свежей и не зашитой швами. Он нажал на спусковой крючок рукояткой. В инструкции говорилось, что от нажатия на спусковой крючок до включения двигателя проходит одна и семь десятых секунды. Ракета вылетела из трубы, и огонь опалил песок позади него. Он так отчетливо увидел это, неуклюжий полет из горлышка трубки, и на мгновение ему показалось, что она упадет обратно и покатится перед ним по песку. Хвостовые плавники раскрылись, и, как и говорилось в руководстве, эжекторный двигатель вышел из строя. Вспышка, когда заработал двигатель второй ступени, и она улетела.

Он опустился на колени. Песок позади него, обожженный выхлопными газами и гарью зажигания, резким запахом ударил ему в нос. Он бы упал, если бы у него не было трубки, которая поддерживала бы его.

Оно быстро исчезло над низкой линией горизонта. Он наблюдал, как огонь, питавший его, отходит от него, уменьшается на фоне голубого неба.

Он зависел от их технологий, их электроники, их магии и колдовства.

Она летела свободно, неподвластная его контролю. Дважды она петляла, как будто потеряла цель из виду и охотилась, чтобы найти ее снова, и дважды возвращалась обратно. Он вгляделся туда, куда вела его траектория, поближе к солнцу, но ничего не увидел. Он не знал, где должны быть люди, которые управляли им, но представлял себе все возрастающий хаос вокруг них, когда они пикировали на корабль, или взбирались на него, или бросали его в сторону, пытаясь сбросить приближающийся поток огня. Удар был таким внезапным. Он метнулся, резко изменил курс, как будто его последняя команда запоздала. Высоко, близко к солнцу, где горели его глаза, небольшая яркая вспышка, но слабая на фоне солнечного света.

Это не был чистый удар. Взрыва не последовало. Небольшая вспышка, а затем огонь двинулся дальше, взмыл выше и взорвался.

Долгое время Калеб смотрел вверх. Он смотрел до тех пор, пока у него не заслезились глаза, пока он не заморгал, пока он больше не мог смотреть близко к солнцу, и жара не навалилась на него, и мухи не облепили повязку на ноге, и боль не захлестнула его, и он остался один.

Это была падающая крупинка, и ему показалось, что он слышит детский голос, поющий.

Это была лебединая песня. Дальний край левого крыла был поврежден, в нем образовалась огромная дестабилизирующая дыра.

Хищник, ослепительно белый от кончика носа до хвоста, от левого до правого крыла, стремительно снижался.

Контроль был утрачен, смерть неизбежна, падающий, с ветром, бьющим по крыльям, - пока обломки не рассыпались по песку, пока огонь не превратился в погребальный костер.

Если бы он заговорил, кто-нибудь ударил бы его. Все они смотрели, как падает Хищник. Если бы он заговорил, указал, что предупреждал о ящиках, которые везли верблюды, его бы ударили. Тишина была такой, словно жизнь остановилась. Картинка на экране, нетронутая, представляла собой белую снежную бурю. Они все еще шумно праздновали, не испытывая стыда и не думая о сгоревшем трупе в машине, когда камера проследила путь назад по песку, и далеко внизу была вспышка. Сначала небольшое замешательство:

- Что это? ... Что у нас тут? Тот, кого по громкоговорителям звали Оскар Гольф, никогда не терял спокойствия. Раздался женский голос, слившийся с голосом Оскара Гольфа, ровный и монотонный, как будто это было просто тренировочное упражнение и инструкторы поставили задачу. Самолет отклонился, совершил резкий маневр, но огненный шар...

показанный объективом - закрылся. Она падала, вращаясь по спирали, и объектив показал безумное изображение желтого, покрасневшего

.

сэнд мчался ей навстречу. Голос Оскара Гольфа пропал, оборванный на полуслове - словно кто-то переключился. Кто хотел расследования по факту неудачи?

Черт возьми, это был всего лишь кусок металлического хлама с заводского цеха, а не смерть друга. Когда зрители, ссутулившись, вышли, а Гонсалвес в этой отвратительной рубашке подошел к нему и ударил кулаком в верхнюю часть груди, Броутон открыл папку и показал фотографии Калеба Ханта, школьника, заключенного лагеря Дельта и беглеца Руб аль-Хали.

- Вот кого ты не достал, вот твоя цель. - усмехнулся Броутон.

- Что это с вами, ребята? Такие чертовски покровительственные. Вы ведете записную книжку о набранных очках?

Они оба смеялись, обнимались и цеплялись друг за друга, и смеялись так, словно им было все равно, что это зал ожидания похоронного бюро, смеялись до боли ... и это действительно было больно, потому что была упущена важная цель.

Он не оглянулся на нее.

Последнее, что он видел, это то, что она сидела на песке дюны, опустив голову.

Если бы он пошел к ней - сбитый с толку, косноязычный и оглушенный взрывом гранатомета, - он не знал, что бы сказал ей.

Ни проводник Рашид, ни мальчик Гаффур не помогли ему взобраться в седло на горб Красавицы. Он уже не чувствовал боли от раны. Он с трудом подтянулся, затем перекинул ногу через седло.

Они были впереди него, а она позади него, и далеко за ней виднелись последние струйки двух столбов дыма. Калеб не оглянулся, не помахал рукой, не крикнул ей на прощание - в последний момент, когда до нее должен был донестись его голос.

Он ускакал прочь, последовав за проводником и мальчиком по пескам, простиравшимся до далекого горизонта. Все, что для него имело значение, думал он, это то, что теперь он был близок к своей семье, к их любви.

OceanofPDF.com

Глава Двадцатая

Она встала. Она прикрыла глаза рукой. От нее удалялись три точки размером с муравья, почти поглощенные пустыней.

Она смотрела, как они уменьшаются, исчезая в далекой дымке.

Дым от сбитого самолета и разрушенной машины рассеялся. Ее мечта о нем тоже рухнула. Она была рада, что он не заговорил с ней. Когда он ушел, между ними не было контакта. Она не хотела слышать его голос, видеть его лицо: она боялась, что это сломит ее решимость. Он не оглядывался назад - как будто не осознавал, что вошел в ее жизнь, прошел мимо нее ночью.

Она пошла к своему "лендроверу". Тишина этого места, его красота и пустота окутали ее. Она достала из "Лендровера" два полотенца, которые взяла с собой, запасную блузку и ярко-красное одеяло, которое, как она думала, может понадобиться в ночной холод, но которым она не воспользовалась. Она отнесла их обратно к дюне, с которой наблюдала за ним.

Дымка вокруг них сгустилась.

Она сделала наконечник стрелы таким, чтобы он указывал на него и на крошечные точки по обе стороны от него. Ветра не было. Песок был неподвижен.

Она согнула одеяло, чтобы достать острие, кровь алела на песке. На каждый конец, чтобы удлинить наконечник стрелы, она положила полотенца. Он исчез в дымке, был поглощен ею, но она отметила маршрут, которым он шел. За острием, словно для того, чтобы заострить его, она свернула блузку и положила ее на песок.

Она отметила его.

Бет никогда больше не услышит его голоса, не увидит его, не почувствует его прикосновений. Она не стала бы оправдывать свое предательство по отношению к нему тем, что оно было совершено ради общего блага человечества: она отметила его как акт личной мести. Прилетят самолеты или вертолеты, и они увидят стрелу, которую она смастерила. Они будут преследовать его, пока не убьют ... Любовь умерла.

В качестве запоздалой мысли она сняла блузку - подставив белизну своей кожи солнечным лучам - и ее тоже туго свернула и использовала, чтобы сделать острие стрелы более отчетливым, более точным.

Она спустилась с возвышенности, оставив стрелу позади себя.

Она прошла мимо брошенного тюбика, пустой коробки и выпавшего руководства. Она увидела колонну насекомых, которые уносили кусочки плоти из его раны. У "Лендровера" она накинула на плечи шарф и завела двигатель.

Солнце ударило в лицо, и боль усилилась. Иногда его глаза были закрыты, а иногда они не могли видеть ничего, кроме поводьев в его руке и шерсти на шее Красавицы. Жара была безжалостной, и Калеб не знал, как долго он ехал один.

Он остановился, натянул поводья и прошептал Прекрасной то, что слышал от мальчика. Они были перед ним, но их больше не было. Он посмотрел направо и налево, но увидел только песчаную гладь и пологий подъем дюн. Он ахнул, заставил себя повернуться еще дальше, чтобы посмотреть назад.

Их верблюды преклонили колени. Они стояли перед ними, и рука отца лежала на плечах сына. Калеб не знал, было ли это для защиты или для того, чтобы утешить мальчика. Он не мог видеть их ясно, не мог прочесть их, потому что усталость и боль сыграли злую шутку с его зрением.

Он понял их намерение.

.

Он бы шел дальше, погруженный в свои мечты и фантазии, обожженный солнцем, наполовину мертвый, наполовину живой, и не знал бы, что они отступили, оставили его. Теперь они были в сотне ярдов, если не меньше, от него. Через час он не смог бы их увидеть.

Он понял, что они больше не хотят иметь с ним ничего общего.

Ты мне не нужен, - крикнул Калеб.

Они направлялись в свою деревню. Гид рассказывал историю.

Мальчик скорее ляжет в могилу в пустыне, чем опровергнет ложь своего отца. Вернувшись в свою деревню, они рассказывали о смертях от ока в небе и о требовании раненого путника, без имени и без дома, идти дальше в одиночку. Они вернутся в свою деревню, и ни один мужчина не сможет опровергнуть их рассказ.

Его крик разнесся над песком: "Мне нужно, чтобы ты отвез меня к моей семье".

Вместо ответа проводник указал далеко вперед, далеко за Калеба, на дымку и горизонт.

- Тебе нужны деньги? Я могу дать тебе денег. - Его пальцы нащупали пояс на талии. Он ослабил застежку и поднял кошелек. - Я заплачу тебе, чтобы ты вел меня.

Они не подали виду, что услышали его. Он увидел, как они оседлали седла, затем поднялись верблюды. Проводник потянул своего верблюда за голову и двинулся под прямым углом к маршруту, по которому они вели Калеба. Мальчик последовал за ним. На деньги, которые были в сумке, можно было купить колодец для деревни, грузовики-пикапы для жителей деревни, это было такое богатство, о котором они и мечтать не могли. Уходя, они не смотрели на него. Калеб бросил им мешочек.

Он высоко подбросил ее. Она выгнулась дугой в полете, и горлышко раскрылось. Монеты заблестели, падая.

- Я доберусь туда без тебя.

Золотые монеты лежали на песке, были рассыпаны по всему мешочку.

Они прошли под приподнятой решеткой, через щель в свернутой колючей проволоке.

Сумки были закреплены у них на плечах, и Марти нес свою фотографию.

С трапа самолета Джордж крикнул: "Давайте, ребята, вы нарушаете график взлета".

Но они не спешили. Это место было частью их самих, где они жили и где убивали. Позади них была пустота лагеря. Сваленные картонные коробки и пластиковые пакеты набились мусором. С колючек проволоки свисали обрывки разорванной бумаги. Она протянула руку и взяла его за свободную. Они пошли вместе.

Марти почувствовал смущение, но не убрал руку. Они летели в своем собственном темпе, как будто расписание взлета не имело для них значения.

У подножия трапа, на глазах у Джорджа и его людей, Лиззи-Джо ухмыльнулась, затем подняла голову и поцеловала его в щеку -

раздались кошачьи крики и свистки сквозь пальцы, топот ног вызвал аплодисменты. Марти покраснел. Они поднялись по трапу в полумрак зоны хранения. В Баграм везли два гроба, один загруженный, другой пустой, если не считать упакованных запчастей и инструментов для технического обслуживания. Марти покраснел, потому что подумал, что потерпел неудачу. Первая леди лежала в гробу, но Девушка с карнавала была где-то в пустыне, сломленная и потерянная. Пока лагерь был разграблен, а он паковал свою сумку, Лиззи-Джо прочитала ему лекцию об успехе миссии. Еще один шанс причинить боль человеку, сбившему Девушку с Карнавала, - это все, о чем он мог просить, но ему было отказано.

Марти пробрался вверх по борту фюзеляжа, перешагивая через ноги и колени людей Джорджа, мимо гробов и спутникового оборудования, сложенных палаток и кухонного инвентаря, и они нашли маленькие брезентовые сиденья, где их ноги упирались бы в колеса прицепа наземного управления. Они были рядом с переборкой, рядом с дверью люка в кокпит. Он устроился поудобнее, пристегнул ремни безопасности. Он думал не о Лиззи-Джо и будущем, а о Девушке с Карнавала, которая была подавлена, оплакана и одинока. . .

Протяжный техасский выговор прервал его размышления. - Рад вас видеть, ребята.

Он был далеко, там, где на песке лежала Девушка с Карнавала. Он поднял глаза и порылся в своей затуманенной памяти.

- Ты меня не помнишь? Я привел тебя сюда - ты выглядишь ужасно.

Ты не спал? Как все прошло?"

"Все прошло нормально", - сказал Марти.

Вмешалась Лиззи-Джо. "Он летал хорошо, далеко за пределами дозволенного. Мы потеряли одного, но у нас есть хорошие жертвы - у нас есть жертвы "Аль-Каиды".

Пилот сказал с сияющей улыбкой: "Точно. Ты должен радоваться, что мы вылетаем сегодня, прогноз на завтра отвратительный - штормы и ветер с порывами до семидесяти узлов - хорошо, что у нас сегодня есть окно, я подойду и поговорю после того, как мы взлетим.

Просьба застряла в горле Марти, когда он расстегивал ремни безопасности. Пилот наполовину пролез в люк, а трап уже был поднят. Второй пилот запустил тяжелые двигатели.

Марти пришлось крикнуть: "Извините, сэр, но могу я попросить вас об одолжении?

Это много для меня значит.

Он объяснил, прокричал это в ухо пилоту, перекрывая нарастающий вой по мере того, как набиралась мощность.

Транспортер, загруженный по максимуму, использовал всю длину взлетно-посадочной полосы, и даже тогда шасси, казалось, скользило по периметру аэродрома. Пилот должен был немедленно выполнить разворот по правому борту, чтобы проложить траекторию полета к оманской границе, затем пересечь горы Джабаль-Ахдар, но вместо этого при взлете повернул влево. Марти дал ему координаты на карте, которые были переданы штурману, на карте были нанесены карандашом линии и установлен курс отклонения. Он вцепился в спинку кресла пилота, и транспортер затрясся и подпрыгнул, набирая высоту. Лиззи-Джо присела на корточки рядом с ним, ее рука накрыла его пальцы, вцепившиеся в сиденье. Он думал, что она понимает его потребность. Они пересекли песчаное плато, дюны и горы пустыни. Они перешли дорогу

- диспетчерская вышка запросила их, и пилот сухо сказал, что навигационное оборудование вышло из строя, над ним работают и оно будет исправлено в ближайшем будущем - и оставил его позади. Штурман справился хорошо.

Она лежала в двух милях под ними. Распростертая, изломанная, мертвая. Пилот повел их по наклонной траектории. Марти прижался носом к стеклу бокового окна кабины. Он увидел белое крыло длиной двадцать футов и обломки фюзеляжа. Он не знал, как произнести молитву, но слова уважения застряли у него на языке. Лиззи-Джо крепко держала его за плечо, но это был его момент. Он горевал ... Ее ногти вонзились в его футболку, а затем она похлопала пилота по руке и указала за обломки.

Они увидели стрелу. Она лежала на возвышенности и была направлена через открытый песок. Марти показалось, что наконечник яркой цветной стрелы был нанесен так, чтобы его можно было увидеть с воздуха. Штурман произвел расчеты, затем нацарапал в своем блокноте точное направление по компасу, на которое был обращен наконечник стрелы.

Лиззи-Джо сказала: "Кто-то оставил пометку - кто-то хочет, чтобы их поимели. Спасибо за отвлекающий маневр, сэр. А теперь давай отправимся домой.

Пока они набирали высоту, направляясь к границе с Оманом, к горному хребту Джабаль-Ахдар и к широкому морю Оманского залива, Лиззи-Джо включила связь и передала координаты контрольных точек и пеленг по компасу - и они вернулись на свои брезентовые сиденья.

Марти спал, положив голову ей на плечо.

Поднялся ветер, и они вошли в зубы, в пасть шторма.

Его глаза были закрыты от колючего песка. Если бы его глаза были открыты, он бы ослеп. Волны набегали на него, били в него, угрожали стащить с седла, сбросить на дно пустыни. Прекрасная вела его. Калеб не мог направлять ее. Он отпустил поводья и вцепился в седло, а когда на него обрушился самый сильный порыв ветра, обнял ее за шею и вцепился в длинные волосы. Он знал, что если они остановятся, найдут защищающую их дюну и спрячутся за ней в поисках укрытия, то никогда не вернут направление своего пути. И если Красавица вздрагивала от бури, отворачивалась от нее, они были мертвы. Сила бури обрушивала на него горячий, обжигающий воздух, прижимала его одежду к телу. Песок попал в его закрытые глаза, зажатые ноздри и рот, и он попал в рану, приподнял ворсистую повязку и осел в полости, которая не была зашита. Он не мог ни пить, ни есть. В горле пересохло, в животе было пусто. Калеб, таким же упрямым, как и всегда, цеплялся за жизнь.

Снова и снова - его рот был закрыт, потому что открыть его значило бы впустить песок бури - он мысленно кричал, что жил не для того, чтобы потерпеть неудачу сейчас. Упрямство придавало ему сил. Если он упадет на песок и прижмется к телу Прекрасной, его жизнь будет потрачена впустую. . .

еще до того, как это началось. Он не видел скелетов в песке, побелевших тел человека и верблюда, истлевшей одежды и потертого кожаного седла из мешковины. Он не знал, как быстро Красавица несла его и как далеко она могла унести его против порывов ветра.

Он был наедине со своим Богом, со своей целью.

*

Прошел день. Автобус ждал в конце паромного причала.

Он доставил Джеда в лагерь Дельта. Он предъявил свою карточку, и охранник пропустил его через турникет. У него был удачный перелет в Майами, затем пересадка в Пуэрто-Рико, затем военная поездка в Гуантанамо. Он оставил свою сумку на стойке регистрации Офицерской каюты, не зарегистрировался обратно, а отправился на паром, взяв с собой только заполненную папку.

Джеду показалось, что охранник как-то странно посмотрел на него, когда он подходил к воротам для проверки, но его удостоверение, которое он вынул, пропустило его. Может быть, охранник был новичком, его вызвали из резерва, взяли с гражданской улицы, и он его не знал. И он не заметил, как, направляясь к Администрации, окруженный солнечным светом и прекрасным бризом с моря, охранник поднял телефонную трубку в своей будке. Солнце и дуновение ветра подняли ему настроение. Если бы у него не было папки под мышкой, Джед, возможно, быстро забыл бы, где он был; возможно, забыл бы дождь в том месте и его темноту, грязь на улицах и какое-то отчаяние от этого.

Он поднялся по ступенькам в блок, и ребята за стойкой отвернулись от него, как будто они его не видели. Он прошел по коридору и направился в свой кабинет, желая надежно запереть папку в сейфе. Он прошел мимо закрытых дверей, не взглянув на них. В конце коридора, идя по нему, он увидел большой наполненный пластиковый пакет.

Она была у его двери. Он дошел до двери. Его имени на ней не было. Оно было напечатано на липкой бумажной полоске, но полоска была соскоблена, как будто лезвием перочинного ножа. Он достал из кармана ключ и вставил его в замочную скважину, но ключ не подходил к замененному замку. Он развязал верх полиэтиленового пакета и увидел фотографию в рамке, на которой были Бриджит, Арни-младший и он сам на лодке по озеру в Висконсине.

Он повернулся и зашагал обратно по коридору к комнате своего начальника.

Теперь были открыты две двери - одна в комнату, которую использовало Бюро, а другая - в помещение Агентства. Все было сделано так, как будто все было синхронизировано. Сотрудник Агентства был перед ним, а сотрудник Бюро - позади.

Их голоса гремели вокруг него.

- Ты ищешь Эдгара, своего начальника? Ты его не найдешь.

- Вчера Эдгару стало плохо, его вывезли из Гуантанамо.

Джед думал, что понимает, думал, что знает, зачем им понадобилось блокировать его.

Стоявший перед ним сотрудник Агентства сказал: "И он был не один

.

в самолете. Уоллес полетел с ним - вот только Уоллес не был болен.

Человек позади него, стоявший у двери Бюро, сказал: "И Гарри летел тем же самолетом - и Гарри тоже не был болен".

Джед вспомнил Лавджоя. Забавная и непринужденная шутка: По моему опыту, мало кто из наших хозяев благосклонно относится к гонцу, приносящему плохие вести - настолько плохие, насколько это вообще возможно, согласны? Лавджой сказал ему, что он увидит это из первых рук - перед собой и позади себя.

- Предположим, ты считаешь себя умным и героем, а не законченным мудаком.

Ты трахалась с Уоллесом, а Уоллес был хорошим человеком.

- Вот что я думаю, ублюдок, ты не годишься для того, чтобы вытирать ботинки Гарри. Ты разрушил служение его жизни, опозорил его.

Он подумал о Лавджое и его доброте, о закоулках, по которым тот шел ... подумал о стариках в библиотеке, директоре школы и мужчине, который увидел потенциал ребенка, о парнях в ремонтной мастерской, которые были недостаточно хороши, чтобы удовлетворить амбиции ребенка кем-то стать ... подумал о двух молодых азиатах, которые ушли, когда ребенок этого не сделал ... подумал о женщине, матери, от которой ребенок отвернулся ... подумал о том, к чему это привело, и об опасности, которую представлял парень, Калеб Хант. .

- Уоллес, скорее всего, из-за вас предстанет перед дисциплинарной комиссией и может лишиться пенсии.

- Эти сборища пожилых людей, уволенных с работы, но удостоенных чести

- Гарри никогда там не будет. Ты опозорил его, сломал, как гребаную ветку. За что?"

-Ради твоего эго, придурок?

- Чтобы попирать репутацию хороших людей и принижать их?

- Значит, была допущена ошибка - большое дело.

Надо было держаться поближе. Ты рыбачишь, Дитрих, не так ли? Хорошо.

У тебя есть все месяцы в году для рыбалки. Сотрудник Бюро, стоявший позади него, бочком вернулся к двери.

Сотрудник Агентства отошел в сторону от коридора. - Ты сломал двух отличных парней. Мы сломаем тебя.

Джед повернулся, вернулся и поднял черный пластиковый пакет. Он положил папку сверху, прикрыв ею фотографию Бриджит, Арни-младшего и себя. Он понес сумку по коридору мимо закрытых дверей. Он подумал о панике, охватившей город, и крики зазвучали у него в ушах. Сквозь слезы он увидел пятна крови на тротуарах ... И задался вопросом, где же Калеб Хант, который мог посеять панику.

Прошла неделя ... Пилот большого двухвинтового вертолета "Чинук" сказал им в наушники, что шторм такой интенсивности и продолжительности в пустыне Руб-эль-Хали был необычным, а не исключительным, но полет теперь возможен, хотя и некомфортен. Он добавил, что температура земли в настоящее время составляет 134 ° по Фаренгейту, 56,7 ° по Цельсию, и пожелал им всего наилучшего.

Все время, пока они были на ногах, Броутон чувствовал тошноту, а Гонсалвеш дважды воспользовался предложенными им бумажными пакетами.

На борту "Чинука" находились взвод Национальной гвардии, заместитель губернатора провинции Гонсалвес и Броутон. Погода прояснилась достаточно для того, чтобы два бомбардировщика F-15, пилотируемых саудовской Аравией, нанесли удар по пещерному комплексу накануне днем; "Чинук" вылетел, чтобы подтвердить успех или провал удара.

Броутон знал, что ему повезло оказаться на борту. Гонсалвес, союзник, имел право быть там. Краутон был вынужден терпеть, потому что у него был файл и имя в файле. Гонсалвес указал на карте координаты того места, где была оставлена отметка, и направление стрелки по компасу.

По прямой от пеленга компаса, в сорока восьми сухопутных милях от координат карты, бомбардировщики обнаружили крутой скальный откос, и среди камней они увидели вспышку света, солнце на хромированном металле, а при третьем заходе был замечен вход в пещеру. В нее попали. На вход в пещеру были сброшены шесть пятисотфунтовых фугасных бомб с лазерным наведением.

Броутон сказал это, и Гонсалвес ему поверил, что Калеб Хант должен был отправиться в пещеру.

Они отправились, чувствуя себя больными и сами будучи больными, на поиски тела - и тел командиров, к которым он пересек пустыню, чтобы воссоединиться.

Судя по координатам на карте, "Чинук" шел низко. Они оба чувствовали, что пилот изо всех сил пытается удержать вертолет в воздухе. Они видели, прижавшись лицами к иллюминаторам, одежду, одеяло и полотенца, разбросанные на расстоянии полумили. Подпалины в том месте, где сгорел автомобиль, были прикрыты песчаным ковриком, и торчала только крыша. От сбитого "Хищника" они увидели только часть хвостовых крыльев и толкающий винт, остальная часть которого была занесена песком.

Ориентируясь по компасу, они искали тела и туши верблюдов, но пустыня под ними представляла собой чистый, продуваемый ветром песок.

Они приземлились у основания откоса.

В ушах звенело, походка была нетвердой из-за стремительного полета "Чинука", когда Броутон направился к куче каменных обломков. Гонсалвеш, обливаясь потом и жалуясь, последовал за ним. Он чувствовал запах смерти.

Порывистый ветер донес сладкий, приторный запах мертвечины. Он услышал, как Гонсалвеша снова вырвало, но не знал, как у этого человека осталось что-то, что могло бы вырвать. Он чувствовал себя в ладу с самим собой. Прошлой ночью, используя всю мощь своих посольских полномочий, он сопроводил Бетани Дженкинс в аэропорт, к стойке регистрации, к выходу на посадку и благополучно вывез ее оттуда, поблагодарив за оказанные услуги, прежде чем вокруг нее сомкнулись вопросы, даже не спросив номер ее лондонского телефона. Она могла бы отправиться в тюрьму или на площадь Чоп- Чоп ... Он чувствовал себя комфортно, пока запах не пропитал его насквозь.

Броутон ступил между камнями у основания обрыва и прижал носовой платок к носу. Часть входа в пещеру была видна, но он находился высоко над ним; Броутон ни за что не стал бы карабкаться по расколотым камням, когда на нем был его последний льняной костюм. На нем отразился свет. Он наклонился и поднял жестяную коробку - то, на что упал солнечный свет, то, что увидели пилоты бомбардировщиков, - и осторожно открыл ее. Пепел и окурки высыпались наружу. Носового платка оказалось недостаточно. У Роутона перехватило дыхание. Погребенный под камнями, видны были только голова, рука и ствол винтовки, часовой вонял.

- Не повезло, сэр, - тихо сказал Броутон. Вы все делали осторожно, держали жестянку для сигарет. Вы были милы, аккуратны и профессиональны.

За исключением того, что летчик на высоте десяти тысяч футов и четырехсот миль в час не может разглядеть окурки, но может разглядеть металлическую жестянку, когда на нее падают солнечные лучи. Это не я когда-либо говорил, что жизнь справедлива, сэр.

Солдаты Национальной гвардии заползли - как хорьки, подумал Броутон - ко входу в пещеру. Тела спустили с откоса или бросили на землю. Они еще не распухли, но зловоние показалось ему хуже всего, с чем он сталкивался в Боснии, у братских могил. Он знал зловоние смерти.

.

Солдаты выстроили тела в ряд, шестерых из них.

Долг манил. Этого нельзя было избежать.

Он поправил воротник пиджака, прикрыв носовой платок у носа.

Гонсалвес приставил фотоаппарат к глазу, прошел вдоль очереди и сфотографировал погибших.

Без опознавательных знаков. На всех трупах не было ран, царапин или ссадин. Он представил, как они все съеживаются в глубине пещеры, а взрывная волна проникает внутрь, находит и убивает их. У Броутона была фотография из Гуантанамо и фотография школьной группы. Он посмотрел на них сверху вниз. Все в мире, люди-тряпичные куклы.

- Они вроде как выглядят безобидно, не так ли? Как все соседи, вы не находите?

- Я бы сказал, Хуан, что тебе следует сменить улицу.

- Пошел ты. Твоего парня здесь нет. Скорее всего, его унесло бурей и занесло песком. Ты же видел , над чем мы пролетали ...

Теперь солдаты принесли из пещеры коробки с одеялами, книгами, кастрюлями и тарелками, папки, пишущую машинку и наполненные мешки.

- Во что ты ввязался, Хуан? - тихо спросил Броутон.

То, над чем мы пролетали, было просто невозможно. Он был тяжело ранен, прошел через всякое дерьмо. Кто бы там продержался, если бы не бедуин? Никто. Это место - зло. Никто извне не смог бы в нем жить. Он должен быть невероятным, чтобы выжить. Скатертью дорога, держу пари, что это не так. Ты видел это место ...

Мимо Броутона пронесли коробку, и, возможно, его тело образовало точку, вокруг которой подул ветер, и полоска яркого ламинированного картона вылетела из нее и упала рядом с начищенными ботинками Броутона.

-Хуан, ты стоишь в верблюжьем навозе - не в старом навозе, а в свежем.

Вы видели труп верблюда? Вы видели куски верблюда? Я - нет.

Он взял картонную карточку. Он подошел к офицеру взвода, прервал его глубокий разговор с заместителем губернатора, показал ему карточку и задал свой вопрос. В нем было отказано. Был ли он уверен? Это было несомненно. Он вернулся к Гонсалвешу.

- Посмотри на это. Это рекламный ярлык. Это от чехла Samsonite. Кейс называется Executive Traveller, и это будет кейс с твердыми сторонами. Его не доставали. Накладка новая, а не старый хлам. Дело не в этом

.

вот. Я говорю тебе, Хуан, что мужчина приехал на верблюде, и верблюд нагадил, и верблюд исчез, и чемодан пропал, и Калеба Ханта здесь нет.

Гонсалвес использовал щепку, чтобы соскрести навоз с гусениц своего тренажера.

- Насколько я понимаю, Хуан, ситуация уже вышла за пределы нашей досягаемости. Чемодан - это оружие. То, что внутри чемодана, - это то, с чем мы боремся. Чемодан, его содержимое пугают нас до полусмерти, но когда чемодан пропадает, он уже вне нашей досягаемости ... Будущее вне наших рук. Будущее за бдительностью таможенника в конце десятичасовой смены, или девушки-иммиграционерши, перед которой очередь растянулась на пятьдесят шагов, или подозрительностью сотрудника полиции, находящегося на испытательном сроке. Мы зависим от них, они - наше будущее, оно в их руках - проедет ли чемодан мимо них, остановят ли они его, помашут ли им рукой или попросят открыть. Если не тот случай, то другой - и еще один. . .

Это чертово будущее, и оно как бы раздавливает тебя, когда ты видишь его вблизи".

Они уставились друг на друга, каждый был подавлен грандиозностью происходящего, каждый искал утешения в будущем и не находил его.

- Ты делаешь слишком много выводов, действуешь слишком быстро для меня.

- Я знаю, что это так, но я чувствую их нутром.

Тела в мешках отправляли в брюхо "Чинука" вместе с коробками и мешками. Заместитель губернатора помахал им рукой, как будто он был экскурсоводом, а прогулка затягивалась. Броутон подумал, что Гонсалвес думал о своих детях и о том, пройдут ли они когда-нибудь мимо чемодана, поставленного на улице с включенным предохранителем, или что он думал о детях каждого человека. В Боснии он встретил молодых людей, красивых и полных дружбы, которые очистились жестокостью. В Латвии он встречал стариков, обладающих достоинством и обаянием, опирающихся на палки, и ходили слухи, что они работали в концентрационных лагерях. По ожиданиям Броутона, Калеб Хант должен был быть красивым и достойным, дружелюбным и обаятельным ...

Он, как никогда прежде, испытывал отчаянный стыд за то, что однажды позволил себе в порыве ревности подбодрить молодого человека, который нес чемодан. Он устал и считал себя запачканным, неадекватным.

.

- Эдди, не хочешь зайти вечером, съесть пиццу, а потом поиграть в софтбол?

-Благодарю вас.

Пустыня Руб-эль-Хали редко раскрывала свои секреты.

На протяжении тысячелетия только глупые, храбрые или фанатичные ...

Чужаки и незнакомки - ушли в пустыню песка, дюн и пологих гор, которые покрывают четверть миллиона квадратных миль пустоты. Они шли под палящим солнцем, неприветливые и нежеланные. Вокруг них были кости погибших людей и животных, а также обломки транспортных средств и самолетов, которыми пользовались те, кто верил, что технология обеспечивает безопасность, и ошибался. Только счастливчики выживали во враждебности пустыни. Те немногие чужаки, которым улыбнулась удача и которые прошли через огонь, говорили, что Руб аль Хали оставил у них шрамы на всю оставшуюся жизнь: они изменились людьми. Они не нуждались ни в собственности, ни в какой-либо идеологии, ни в друзьях, ни в деньгах, ни в любви, ни в принадлежности. Подобно ветрам пустыни, шрамы лишили их всего, кроме решимости существовать - сделать еще один шаг вперед и еще один, чтобы достичь далекой, скрытой цели. Но Аутсайдер или незнакомец, которому посчастливилось выбраться из песков, доказал свою состоятельность.

Пустыня Руб-эль-Хали, обитель костей и обломков, придала огромную и скромную силу тем немногим, кто пережил ее трудности, отделила их от их братьев и семьи. Они вышли за пределы смерти, и она не внушала им страха.

____________________________________________________________

© Сеймур Джеральд. Неизвестный солдат

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/neizwestnyjsoldat.shtml

Создан: 25/06/2026, изменен: 25/06/2026, 890k

Роман: Детектив, Приключения