# Неправильный (Джонас Меррик)

Джеральд Сеймур

Сеймур Джеральд

Неправильный (Джонас Меррик)

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/neprawilxnyjdzhonasmerrik.shtml

Создан: 26/06/2026, изменен: 26/06/2026, 763k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

Нерегулярный

Джеральд Сеймур

Пролог

Дорога была сухой. У нее должно было быть каменное основание, заложенное много лет назад, но сейчас оно было покрыто слоем пыли, песка, измельченной грязи. Под тяжестью, которую он нес, его ботинки тяжело передвигались по ней, поднимая облака кровавой жижи, такой же, как и у всех остальных членов патруля. Она попала ему в глаза, уши, рот и в ноздри, и единственным звуком, который он издал, был хриплый кашель, когда он пытался прочистить горло. То, что он проглотил, казалось, имело вкус смеси ослиного навоза, старого машинного масла и вони запекшейся грязи в придорожной канаве.

Он старался оставаться начеку. Нелегко, особенно в такую жару. Солнце стояло достаточно долго, чтобы обжечь подошвы их ботинок и ткань их униформы, мятую и в пятнах, и, казалось, прилипло к их бронежилетам, обжигая подбородки и щеки. Там, где в полумраке рассвета был размазан камуфляжный крем, пока они жевали еду и слушали инструктаж, теперь по их шеям беспорядочно текли ручьи пота. Их лейтенант сказал им, что необходима агрессия, "чтобы ни у кого из этих гребаных талибов не возникло ошибочного представления, что мы в любом случае отступаем от того, чтобы не застрять на их территории’. Лейтенанта сейчас с ними не было, зато был сержант, жалкий ублюдок, но он знал, что к чему в этом секторе Гильменда. ‘Просто перестань думать о трахающихся женщинах, чтобы добиться своего. Просто сосредоточься на дороге, там, где она была нарушена, где есть рыхлая почва, где есть что угодно, черт возьми, что угодно, что ненормально. Посмотри на это, подумай об этом побыстрее, выйди на гребаную палубу и крикни это мне. "Сержант не был человеком, которого стоило любить, но, вероятно, это был их лучший шанс остаться в живых и вернуться домой целым и невредимым.

Сержант был перед ним. “ Продолжай, черт возьми, наблюдать, Чоппер, не останавливайся. Продолжай в том же духе.

Что Чоппер и сделал, поводя глазами направо и налево, вглядываясь в дымку, чтобы разглядеть, что находится впереди, поворачиваясь, чтобы посмотреть назад. Он был в центре патрулирования, где ему нравилось находиться. Его универсальный пулемет был заряжен, готов к стрельбе, ремень висел на ремне, пули отскакивали от его колена. По его мнению, у него было лучшее место в патруле, который растянулся по обе стороны дороги. Он никогда не был в засаде, не знал, как это будет, но был знаком с глухим ударом зверя в плечо, и считался метким стрелком, экспертом в обращении с ним.

Они направлялись к деревне. С ними был медик, чей рюкзак был набит лекарствами, и они болтались поблизости, пока он проводил небольшую операцию, которая называлась "Сердца и умы", а затем убегали, оставляя за собой угрюмые и враждебные лица. Находиться в центре патруля было хорошим местом. Двумя худшими были разыгрывающие впереди или сзади, которым приходилось три четверти времени ходить задницей к остальным, словно на посту наказания. Через дорогу, на одном уровне с ним, возвышался Лофти во все свои пять футов и четыре дюйма – и это могло произойти, когда он встал на цыпочки. Лофти нес свое собственное снаряжение, а также три дополнительных минометных снаряга для 81-мм калибра и четыре снаряженных ремня, перекинутых через его плечи. Чоппер стрелял, а Лофти заправлял. У него также были запасные стволы на случай, если они стреляли так много и так часто, что эта чертова штуковина перегрелась и ее нужно было заменить. Лофти был лучшим другом Чоппера, возможно, его единственным другом.

Кличка Чоппер закрепилась за ним с тех пор, как он поступил в полк новобранцем. Его выбрали в футбольную команду роты, чтобы играть против команды "Браво". Один из противников ушел на носилках, а другой, прихрамывая, добрался до боковой линии в доказательство силы своего контакта, и его выбрали за батальон, и они играли за отряд коммандос, и его атаки были свирепыми и привели к жертвам. Это был Кенни Харрис, и он получил личные поздравления командира, когда был поднят легкий серебряный кубок, и там были морские пехотинцы, которые избили бы его до полусмерти, если бы нашли. Был парень по имени Рон Харрис, который играл за "Челси", был героем на их поле, и его хвалили как "Чоппера" Харриса за качество его подбора. Так что рота "Дельта" 2-го батальона парашютно-десантного полка создала свой собственный "Вертолет", и название прижилось. Он провернул дело в Гильменде против команды REME и подразделения материально-технического обеспечения. Его выделял футбольный мяч, и ему дали в руки автомат, и он выбрал Лофти своим кормильцем.

Все они в патруле искали следы кровавых ужасных самодельных взрывных устройств. Самодельные взрывные устройства были тем, из-за чего парни возвращались домой в коробках или без конечностей и искалеченными. Там, где над зарядом взрывчатого вещества или закопанной миной была установлена нажимная пластина, мог быть рыхлый грунт. Или там могла быть масса динамита для противотанкового укрепления, закопанного на обочине дороги, соединенного командным кабелем, который был протянут на пару сотен ярдов, чтобы прикрыть место, где находился поршень, и там могла быть банда, которая устроила им засаду и подавила огонь после того, как он был взорван, а они были в плохом состоянии. Патрулю нужно было прочесать и дорожное покрытие , и дерьмо , и пыль , и грязь , и канавы , и – надеюсь – обнаружить то , что они установили , прежде чем эта гребаная штука была запущена . ... С ними был мальчик-медик, и, если им повезет, они доберутся до деревни, и он совершит свое доброе дело. Никто из собравшихся мужчин не выразил никакой благодарности. И патруль не знал бы, кто из этих людей был звездой в маскировке небольшого углубления в пыли, покрывающей дорожное покрытие, и заросшей земли сбоку, и уходящего в сторону командного кабеля, ни у кого из них было достаточно острое зрение, чтобы пользоваться паяльником на печатной плате, и кто упаковал взрывчатку в пакет с гвоздями, шурупами и козьим дерьмом.

Чоппер начал думать ... Где, черт возьми, они были? Где дети? Где женщины? Где были мальчики, которым следовало быть в поле, выпалывать сорняки между рядами?

Дальше по дороге не было видно ничего, даже осла. Ни детей, ни женщин, ни оборванцев.

Чоппер увидел голову сержанта, пока тот ходил из стороны в сторону, услышал шипящую инструкцию, чтобы они держали свои гребаные глаза открытыми. Слева от него земля уходила под уклон, и на пару сотен ярдов не было укрытия для засады, а бежать за проволокой было бы долго. Справа от него, недалеко от дороги, росли посевы – пшеница, кукуруза или ряды посаженных маков, цветы которых еще не распустились. Чоппер помнил их первые инструктажи по развертыванию, еще в Колчестере, когда полная энтузиазма женщина читала батальону лекцию о пагубности торговли героином и о том, что одной из их задач будет "привлечь на свою сторону’ местных жителей и заставить их выращивать картофель и полезную зелень, разводить крупный рогатый скот, овец и коз, и стать настоящими фермерами – возможно, с рынком раз в неделю . . . но мечтать здесь было опасно. Его концентрация ослабла.

- С тобой все в порядке, Лофти?

“Нигде бы я не предпочел быть, наслаждаясь каждой минутой”.

“Держи ухо востро”.

Они продолжали идти, шаг за шагом, уверенные в том, что, будь это нажимная пластина, они бы поняли, что приняли неверное решение о том, куда наступать, примерно четвертью секунды позже.

Лофти и Чоппер были хорошими друзьями с момента призыва в парашютно-десантный полк и первого прыжка. Они держались рядом, прикрывали друг другу спины . . . общая часть не имела ничего общего с футболом, и ужасный рекорд Чоппера по отбору мяча. Лофти выходил на каждую игру, носил ведерко, губку и нарезал апельсины в перерыве. Они были близки к этому из-за фактора поджатия задницы, который у одних был сильнее, чем у других, когда новобранцев поднимали лебедкой в корзине, подвешенной под воздушным шаром. Он поднимался мучительно медленно и скрипел, потому что барабан был недостаточно смазан, и раскачивался при усилении ветра. Ему предстояло подняться на высоту 800 футов, и инструкторы сказали, что это ‘отделит мужчин от мальчиков’. Чоппер хорошо переносил высоту . . . видел, что Лофти был в ужасе, тем более каждый раз, когда корзина воздушного шара поднималась еще на несколько футов. Подъем стабилизировался, и они остановились, раскачивание корзины усилилось: перекладину поперек пропасти открыл дежурный капрал, который ухмылялся, как старый чеширский кот, и не выказывал никакого сочувствия. Трое вылетели, вращая руками и ногами. Чоппер увидел, что Лофти прижался к краю корзины, дальше всех от щели. ... Чоппер знал, что единственное, чего этот сморщенный маленький ребенок хотел больше всего на свете, – это получить красный берет, стать десантником - и он застыл как вкопанный, а капрал не собирался помогать. Он сосчитает до десяти, жестом попросит Чоппера взлететь в первый раз, а затем подаст сигнал к спуску воздушного шара, и Лофти погрузят в фургон, как только они коснутся земли, дадут три минуты на то, чтобы очистить его камеру хранения, а затем высадят на железнодорожной станции. Любой, зараженный страхом, был нежелателен, и унижение будет ощущаться годами. Итак, Чоппер взял мальчика за плечо, проверил, закреплена ли направляющая проволока, и, черт возьми, чуть не потащил Лофти вперед . . . Абсолютно запрещено, и ребенок не мог пошевелиться. Поэтому Чоппер подтолкнул его и отправил в свободное падение. Парашют открылся, Чоппер прыгнул и увидел, как Лофти плавно опускается под ним, неуклюже ударяясь о траву, затем поднимается на колени, триумфально бьет кулаком по воздуху и машет рукой . . . Всю ночь не переставал болтать, черт возьми, но выдержал испытание. Причина дружбы, и Лофти был кормильцем одного из лучших пулеметчиков в подразделении.

Через дорогу от него Лофти боролся, как и все они, и сержант еще раз прошипел им, чтобы они не спали, были начеку. Капельки пота на лбу Чоппера просочились сквозь бандану цвета хаки, которую он носил – в компании "Дельта" их босс был "спокоен" в отношении дресс-кода и внешнего вида, а не чертов офицер гвардии. Маскировочный крем попал ему в глаза, и он почувствовал себя почти ослепшим, моргая и пытаясь избавиться от непрекращающегося раздражения. Чопперу показалось, не был уверен, что сержант крикнул "лечь, лечь ровно, просто лечь", и его глаза прояснились, и он увидел Талиба в поле за Лофти, и он, казалось, сделал жест руками, как будто был установлен контакт, и раздался вопль, похожий на клич "Бог велик", который, как говорили, издавали мученики, и . . .

Лофти летел. Сержант раскачивался на ногах, как пьяный, возле казарм Колчестера, когда паб закрылся, а у медика, которого они везли в деревню, лицо было меньше, чем раньше, и оно было красным, кроваво-красным. Затем появился свет . . . яркий, чисто белый, освещающий дорогу, так что он мог видеть поднятые облака грязи с большей четкостью, чем раньше. Его ударили по затылку, и он подумал, что это похоже на руку, когда она упала перед ним. Вслед за светом появилось более темное свечение, а затем ударная волна взрыва, которая расплющила его, и он понял, что никто из остальных в секции не устоял на ногах. Возможно, он был последним из них, кто рухнул. Это было похоже на сильный ветер, более сильный, чем все, что он когда-либо знал, который бросил его лицом вниз на выщербленную поверхность дороги, грязь разлетелась вокруг него, и он ничего не мог видеть. Он не слышал шума взрыва. Рот сержанта находился примерно в футе от правого уха Чоппера, и он мог видеть перекошенный рот и трепещущий язык и чувствовать, как сержант хватает ртом воздух, но разобрать слова было трудно . . . ‘Включай гребаную пушку, надо держать тряпки на месте. Они окружат нас со всех сторон и порежут. Держи их на расстоянии, Чоппер. ... И голова сержанта поникла.

Они были его семьей: 3-й взвод, рота "Дельта", 2-й батальон. Расширенной семьей была Рота, а более широкой семьей, включая дальних кузенов, был Батальон. Он провел рукой по лицу и понял, что пленка на нем была не от пота и камуфляжного крема, а от крови. Он потерял контроль над пулеметом, когда его сбили с ног, но сработала старая дисциплина, приобретенная во время тренировок на Бреконах. Он поднял его, а биполярку опустил, быстро осмотрел и увидел клубы грязи справа, там, где в посеве был просвет. Ошибка рэгса, потому что его сержант всегда учил их наливать воду на землю под наконечник бочки или кружку с мочой, чтобы на песке или земле не образовывались маленькие прозрачные облачка. Он начал давать им что-то взамен. Вокруг него осели остатки почвы, пучки травы и камни с места взрыва.

Другие парни поняли намек Чоппера и начали стрелять, а парень с минометной трубкой смог поднять в воздух какое-то тяжелое снаряжение. Эффект очередей из пулемета Чоппера и грохот разрывающихся минометных снарядов воодушевили их. Но не Лофти, и не сержанта, и не медика. У кого-то была рация, и он орал: ‘Контакт. . . Контакт’. Парни подтащили то , что осталось от Лофти , поближе к Чопперу , и он перевернул тело и смог освободить два ремня , что дало ему достаточно . ... и он заметил, что у Лофти не хватало руки, а часть его кишок свисала свободно, остальное удерживалось ремнем и бронежилетом; но в тот момент Чопперу, похоже, было все равно. Количество атакующих было больше: если у оборванцев возникало ощущение, что сопротивление ослабевает, они приближались для убийства, и излюбленным оружием был нож. Казалось, прошла целая вечность, а возможно, и не было, и один из них из дальнего рва выпустил ярко-желтую сигнальную ракету, и Чоппер не услышал этого, но увидел, как подошел первый из "апачей", и команда наверху увидела бы огневые позиции, на которые были нацелены пулеметные пули и на которые падали минометы.

Земля вокруг них была покрыта слоем апачей, и затем Чоппер почувствовал какую-то тишину. Это был бы один из последних выстрелов " рэгс ", и, казалось, он оставил шрам на дорожном покрытии, достаточный, чтобы ударить его по левой лодыжке, но он не чувствовал боли , а его нога уже была залита кровью с тех пор, как он столкнулся с Лофти . . . Его палец соскользнул со спускового крючка, и он снял его с предохранителя, и ему пришлось помассировать его, чтобы палец снова выпрямился. Он отстегнул три ремня. ... апачи ходили кругами вокруг того, что осталось от патруля, как взбешенные собаки, решившие, что им нужна защита. Поднялось больше пыли, это было последнее, что можно было сдвинуть, и это были сдвоенные роторы "чак-чака", так они называли тяжелый подъемник Chinook, и он опустился посреди дороги, и команда высыпала с заднего пандуса с большим количеством оружия, чтобы обеспечить плотный периметр защиты.

Чоппер встал. Чувствовал себя чертовски уставшим; думал, что может упасть в обморок, но поскольку он оценил, что с ним все в порядке, решил, что это было бы не в порядке вещей. Бригада сортировки с "Чинука" решила, с кем нужно справиться в первую очередь, куда следует направить первоначальные уколы морфина. Они не стали возиться с Лофти, просто положили мешок для трупов рядом с ним, и еще один мешок для трупов накинули на сержанта, и еще один для медика. Были ранения в живот и конечности, а у кого-то была рана на голове, которая всегда занимала первое место в списке заслуживающих внимания. Чавыча не стала бы слоняться без дела, по крайней мере, в плохих землях . ... теперь он мог слышать лучше, и врач сообщил коллеге, что, по мнению боевых вертолетов, ‘около пятнадцати Томми талибов прямо сейчас летят в Рай’. Чоппер стоял на ногах, но нетвердо, и над тем местом, где упали минометы, был дым, а соседнее поле тлело. Он был удивлен, что потерял равновесие, и еще больше удивился, когда к нему подошли медсестры, вырвали пистолет у него из рук и отвели к трапу "Чинука". Он пытался протестовать, что с ним все в порядке, он невредим. Они не обратили внимания. Его уложили на каталку, и медсестра начала резать его правую штанину тяжелыми ножницами, и прошлась по застывающей крови, и вызвала врача, чтобы он присоединился к ней – и они были в воздухе, и все это происходило внутри большой птицы.

И услышал, как кто-то сказал: “Они выступили хорошо, но медалей за это не получат. Лучшим будет упоминание. Становится кровавая рутина, и становится чертовски бессмысленно. Что у нас есть?”

“Получил пулю в лодыжку, чистый вход и чистый выход. Что нужно посмотреть, так это на то, какое дерьмо попало в него, волокна брюк, носки – Боже, как от него воняет. Это не убьет его, но изменит жизнь ”.

“ Он продержится. Сделайте ему укол, пожалуйста.

Ему в ногу вонзили шприц с морфием, и он почувствовал, что сопротивление ослабло. Было принято решение доставить его в "Глобмастер", а не держать в и без того переполненном медицинском центре базового лагеря. Он не знал, что небольшая группа людей из его семьи, Штаб-квартиры компании, приехала проводить его и что ночью его доставят самолетом обратно в ВВС Брайз Нортон вместе с тремя коробками. Не знал он и того, что у переборки стоит мусорный бак с его личными вещами, и того, насколько близко он будет в пути к тому, что осталось от Лофти.

Медсестра в полете осмотрела его и сказала своему руководителю: “Спит как ягненок. Симпатичный мальчик, не правда ли? Я бы сказал, довольно лохматый. Извините, не следовало этого говорить, мэм.

“ Говорите что хотите, я не возражаю. Парас не захочет его видеть, только не с такой дырой. Карьера солдата пошла насмарку – да, еще больше жаль, – но симпатичный парень . ... Тебе лучше раздеть его, вымыть и переодеть во что–нибудь почище, прежде чем мы приземлимся, - не хочу их пугать. Бедняги, у крылатых десантников всегда сомнительные перспективы, они быстро получают отставку, неопределенное будущее – вероятно, остаются с грузом обид. Но симпатичный парень.

OceanofPDF.com

1

Его там не должно было быть.

Джонас Меррик – кавалер Королевской медали "За отвагу" и барной стойки, аналитик "Темз Хаус", отмеченный и превозносимый ЦРУ в Лэнгли и Управлением по борьбе с НАРКОТИКАМИ в Вашингтоне и внушающий немалый страх своему собственному народу, – в тот понедельник утром шел навстречу ветру, пересекая Ламбетский мост. Он не должен был лежать на тротуаре со своим старым портфелем, прикованным цепью к запястью, свободной рукой, вцепившейся в фетровую шляпу, отворотами пальто, распущенными за спиной, и фланелевыми брюками, прижатыми к ногам. Он должен был быть в недельном отпуске, и даты были бы занесены Отделом кадров в компьютерную систему Службы безопасности.

Река, загрязненная, как говорили, почти до отравления, текла далеко внизу, темная и угрожающая. Он не остановился на том участке балюстрады, где однажды его протащили, и он рухнул вниз, и ушел под воду, и благодаря стечению обстоятельств выжил. Прошлое, отброшенное в сторону. Что должно было занимать его мысли в начале той недели, так это то, что они с Верой будут делать после того, как он запрет Олафа в клетке, оставит фургон в поле на острове Пурбек, недалеко от руин замка Корф – отправится на бодрящую прогулку по прибрежной тропинке, посетит музей в Суонидже . ... Решение пойти на работу было принято из-за разочарования.

В портфеле, помеченном выцветшим оттиском EIIR, лежали его фляжка с кофе и пластиковая коробка из-под сэндвичей, в тот день в ней были курица и огурец со следами горчицы, а также яблоко и маленькая плитка шоколада. Никаких документов. При нем не было ничего, что указывало бы на операцию, спровоцированную Джонасом, которая балансировала на грани успеха - или провала. Джонас боялся провала и едва признавал успех. Он оставил позади себя, когда выходил из Темз-Хауса в прошлую пятницу днем, инструкции и биографии соответствующих директоров, потому что не видел в них необходимости, когда поднимался и спускался по сельским тропинкам в Дорсете. Но на переднем дворе его скромного дома в Рейнс-парке разразилась настоящая катастрофа. Перед двухквартирным домом из гальки в стиле псевдотюдоров, где они с Верой жили всю свою супружескую жизнь, стоял фургон. ‘Не волнуйся, дорогая, - сказал он с порога, собираясь направиться к своему поезду, - я все улажу, когда вернусь сегодня вечером’. И в тот февральский вечер, когда было ужасно холодно, он подошел к фургону с ключом в руке, чтобы подготовить его к погрузке этой ночью, и еще немного в субботу утром, перед отправлением в 10.00 утра, и хорошенько пробежаться на юго-запад по шоссе А31, и открыл дверь, чтобы приступить к мелким работам, которые ему следовало завершить неделей раньше, даже месяцем раньше . ... Но его мысли были сосредоточены на работе. Это была сложная операция, более сложная, чем большинство других, адски сложная. А у Веры были проблемы с бронхами, и она не взяла управление на себя.

И вот теперь, когда он направлялся на работу, бетонная площадка перед домом была пуста. В субботу днем фургон отбуксировали на ремонт. В субботу вечером их сумки были распакованы, еда, которую они должны были взять, возвращена в холодильник, а дьявольски дорогой кошачий корм Олафа вернулся в буфет, и вместо того, чтобы хандрить и постоянно выслушивать напоминания о его неспособности обеспечить функциональность фургона, он решил вернуться к работе.

Много лет назад, за несколько часов до того, как Джонас Меррик выпил теплое просекко и ему вручили конверт с ваучером Джона Льюиса и начался его нежеланный уход на пенсию, Джонас Меррик удивил себя и многих других. Сидя у реки и размышляя об ужасе быть бывшим сотрудником Службы безопасности, он обнаружил, что делит скамейку в темноте с Айвенго Ганном, подражателем террориста-смертника, который собирался вытянуть ноги и направить голову в сторону Матери Парламентов, а Джонас обезвредил бомбу в жилете и отвел парня обратно в Службу безопасности. И помощнику заместителя генерального директора "Темз-Хаус", словно небесный гром, пришло в голову, что Меррик действительно может быть человеком с талантами, за которые стоит ухватиться. Казалось, что каждая работа, которая попадалась ему на пути, требовала большей конкретизации, имела больше последствий, была более сопряжена с риском - и опасностью. Этот, подумал он, потенциально мог ознаменовать его звездный час – ну, что-то в этом роде. Детали были на месте, и ему оставалось мало на что повлиять.

На нем была печать Джонаса Меррика, что означало подготовку, методичное планирование и вкус чего-то необычного, выходящего за рамки условностей. Четыре месяца назад насыщенный выпивкой ланч между человеком, занимающим гораздо более высокое положение в "Темз Хаус", и старшекурсником из другого агентства означал, что ему на колени свалилось предложение - и подразумевалось это так: "не важно, как у тебя это получится, мне ужасно не хочется знать, так что просто смирись с этим’. Свободное время закончилось, и скука исчезла. За три месяца до этого его доставили в особняк для полицейского обыска, полицейские решили, что он был помощником фотографа и видел девушку, – и темп ускорился. Два месяца назад он выпросил приглашение на дружескую пирушку в пабе на севере Лондона, где детективы обычно носили в кармане высушенную раковину барвинка в знак того, кто они такие и их опыта, и заметили парня, который казался одиночкой и не вписывался в команду. Месяцем ранее он сфабриковал момент, когда встречаются двое молодых людей, та девушка и тот полицейский, совершенно незнакомые люди, и почти все ставки будут сняты, а бизнес выйдет за пределы досягаемости его вмешательства . . . он был уверен в себе. Должно быть, это было лучшее, на что он был способен.

Он занимался вопросами, отражающими три различных аспекта работы Службы безопасности. Существовала постоянная опасность терроризма, постоянного бедствия шпионажа, и то, что меньше всего интересовало его хозяев, но с чем ему больше всего нравилось сталкиваться, - преступность. Он вцепился в нее зубами . . . Он дошел до конца моста, и поток машин впереди него, как всегда, медленно продвигался вперед, и дорога была забита машинами. На дальней стороне, перед зданием Файверс-Билдинг, Темз-Хаус, он увидел вооруженных полицейских Кева и Лероя, которые осматривали дорожное движение, но не высматривали его, потому что его там не должно было быть. Он сам сказал им, что уезжает на всю следующую неделю со своим фургоном, женой и норвежским лесным котом, и они пожелали ему всего хорошего и надеялись, что с ним "ничего дурацкого" не случится . ... Они не видели его, не вышли вперед, чтобы проводить сквозь машины, фургоны и велосипедистов. Он рванулся вперед, с грохотом прокладывая себе путь сквозь поток машин, в туман выхлопных газов, под звуки клаксонов и ругань разъяренных водителей. Джонас был человеком плотного графика, как и Брайан из DepDG, сидевший в своей машине с шофером, когда его водитель резко затормозил, и Джонас увидел, как его подавленная неприязнь прижалась к стеклу уединения. Он почувствовал обычное возбуждение, когда добрался до другого конца дороги и направился к боковой стене здания.

- Здравствуйте, мистер Меррик, я думал, вы в отпуске, - сказал Кевин.

“ Рад вас видеть, мистер Меррик. Произошла небольшая заминка? ” спросил Лерой.

Он поморщился. Факт был в том, что он любил этих двух мужчин, возможно, был обязан им жизнью, безусловно, доверил им эту жизнь. Он состроил застенчивую гримасу и пошел в кафе купить себе капучино и датское печенье. Он брал их, как делал каждое буднее утро, при солнечном свете или в дождь – ему не нравилось работать дома, – в Сент-Джонс-Гарденс, где наблюдал, как садовник подметает и мотыжит, пока он ел и пил.

Он спустился в подвал Темз-Хауса, в Почтовое отделение, куда был сослан судом кенгуру за ‘вопиющее нарушение правил’. Его рабочее место находилось за баррикадой из картотечных шкафов. Среди персонала он был известен как Шеф, кукушонок, которого посадили на их территорию. Его встретили удивление и озадаченность, но он не обратил внимания на замешательство своих коллег и направился в свой кабинет, где его помощница стояла на четвереньках с кастрюлей, щеткой и влажной тряпкой, протирая его стул.

“ Здравствуйте, мистер Меррик. Каникулы прошли неудачно? - Спросила Эффи. “В любом случае, здесь, кажется, все идет хорошо – пока”.

Месяцем ранее (26 января)

“ Значит, ты в порядке, Чоппер, готов и способен? Спросила Эффи.

“Хорошо и готово”.

“И способный. Помните, кто вы есть, и что вы привыкли получать то, что хотите. Дерзайте. Старайтесь двигаться в темпе. Не нужно делать растяжку подколенного сухожилия, и ACL был бы катастрофой. Удачи, Чоппер ”.

Они сидели на скамейке, оба с зажженными сигаретами, и легкий ветерок, дувший с моря, дул ему в лицо. Он видел, как девушка трусцой бежит к ним. Они были в Дубае, этом непомерно маленьком уголке Объединенных Арабских Эмиратов, в курортной зоне Пальма Джумейра, где тусовались серьезные богачи, любуясь Персидским заливом. Эффи была со своим парнем, который служил в Специальном разведывательном полку и был кооптирован . . . Ему было мало что сказать, и он продолжал наращивать загар. Она говорила, была главной; она была там с самого начала, когда они связали его веревкой . ... Чоппер пришел достаточно охотно, у него не было большого выбора.

Когда ему это изложили, он сказал им, что это самый глупый план, о котором он когда-либо слышал. Она сказала: ‘Что ж, это твое мнение, и старик, который его выработал, не будет меняться из-за этого. Сделай это или отвали и возвращайся туда, откуда пришел . . . Я слышал, он обычно все делает правильно. У него хорошая репутация.’ Это был самый глупый и нелепый план, который когда-либо приходил ему в голову, и, чтобы проверить, прав ли он, или "старина" был прав, его доставили самолетом из Хитроу в Дубай, проведя в воздухе более семи часов. Накануне они вместе обнюхали это место и увидели девушку на той же дорожке рядом с застроенными камнями, на которых был построен курорт. Она пробежала мимо них трусцой – приличные ноги, приличная талия, и вся она вполне приличная – и их маленькая группа притворилась, что увлечена беседой, отвернув головы, и она, казалось, не заметила их. Ходили слухи, что девушка была хорошо осведомлена о процедурах противодействия слежке, но она казалась расслабленной и, несмотря на жару, бежала с комфортом.

И в то утро она снова вернулась, а далеко позади нее был пожилой мужчина со слишком большим весом, который с трудом возился с велосипедом и собирался запаковать его, как и накануне.

Эффи сказала: “Это лицо для поцелуев. Не красивое, ничего классического, но милое лицо. Она бы подумала, что она вне твоей досягаемости, Чоппер. Не для таких, как ты.

Он полез в карман, достал мелочь и маленькую морскую ракушку и отдал их Эффи, чтобы она присмотрела за ним.

Саймон сказал: “Обними ее, чтобы она тебя запомнила”.

Он видел, как подрагивает ее зад. Он знал, что ее зовут Джули. Знал также, что ее отцом был Лахлан Уилсон. Знала по фотографиям дом, который был ее домом, и о двух ее старших братьях, и еще о двух мальчиках-подростках. Знала, чем занимался ее отец и почему он представлял интерес. Он бросился бежать.

Чоппер редко рассказывал главы и стихи о шраме, который он привез домой с дерьмовой дороги в дерьмовом месте. Он прихрамывал на похороны Лофти, которые были тихими, печальными и лишенными пышности, а также ковылял за гробом своего сержанта, опираясь на палку, и это была настоящая военная работа. Он двигался дальше, пытался найти другую "семью", которая могла бы его воспитать. Играл в футбол, но не часто, и время восстановления после каждой игры увеличивалось. Возможно, хирурги видели свою работу в том, чтобы просто сделать его мобильным, но не до уровня спортсмена. Возможно, рана на лодыжке была более сложной, чем казалось на первый взгляд. Его нынешняя "семья’, вероятно, вскоре заставит его двигаться дальше, потому что с каждым годом и, конечно же, с каждым месяцем ему было все труднее переносить боль, когда он заставлял себя . ... он хорошо это скрывал, вынужден был.

“ Поймать ее будет непросто. Пожелай мне удачи, Лофти . . . это самая глупая вещь, о которой я когда-либо слышал, но . ...” Чоппер часто разговаривал с Лофти.

Бывали случаи, когда рана сморщивалась, а затем заживала, превращаясь в маленькую дырочку, вмятину, которая была краснее кожи вокруг нее, и тогда он мог быстро передвигаться, почти забыв, что в момент взрыва бомбы рядом с ним находился талиб, который, вероятно, убил бы его, если бы взрывная волна не сбросила его с ног. На своем родном языке парень выругался бы, потому что стрелок всегда знал, убит он или только ранен в живот, и это было не более того, потому что пулемет подавил достаточный огонь, чтобы помешать им подобраться поближе с обнаженными ножами, а затем прилетели атакующие птицы.

Теперь стало еще больнее. Боль пронзила его голень, и с каждым глухим шагом по твердой дорожке становилось все больнее. Степень боли была его секретом, которым он делился только с Лофти, о ней не говорили в здании на окраине Лондона, где он цеплялся за место в 3-й команде Летучего отряда, лаял и каждый день глотал полпачки парацетамола, чтобы замаскировать это. В то утро он размялся, пробежал четверть мили трусцой и выполнил несколько старых футбольных упражнений для расслабления; если бы он что-нибудь сломал, это было бы катастрофой масштаба, стук по макушке.

Он побежал за ней . ... Он не понимал, почему девушка решила отправиться на пробежку, когда солнце уже взошло, температура повысилась, и с воды дул лишь легкий ветерок, а в поле зрения не было ни одного квадратного носового платка в тени. Он побежал, и боль пришла, как он и ожидал. Не в стиле Чоппера было бы сказать, когда ему сделали предложение: ‘Конечно, я бы хотел, но я получил небольшое ранение в Афгане, смотреть особо не на что, но оно меня огорчает, так что мне придется отказаться’. На ней были короткие свободные шорты функционального темно-синего цвета и футболка с надписью "Пепси". Он репетировал, что скажет. До того, как он побывал в Гильменде, он бы легко поймал ее. Но он был там, и то, что он считал своей семьей, отвернулось от него. Его дыхание участилось, боль стала острее и поднялась вверх по ноге, и он вспотел. Ему было неловко в женской компании, и он защищался. Он поравнялся с ней и почувствовал слабый аромат ее тела.

“Шнурок на твоих кроссовках развязался ... Ты споткнешься...”

Она остановилась, втягивая воздух в легкие. Посмотрела на свои шнурки, и они оба были надежно завязаны – и нахмурилась, и посмотрела на него, и нахмурилась еще больше, и щелкнула по своему телефону, чтобы остановить отсчет времени на пробежке, и пристально посмотрела на него. Это был момент, когда он должен был дать объяснение.

Он опустился на колени. Костяшки его пальцев затекли, и он стал неуклюжим. Она посмотрела на него сверху вниз, и ее лоб нахмурился сильнее, а глаза вспыхнули. Она могла бы дать ему затрещину. Он взялся за туго завязанные шнурки на ее правой ноге и безуспешно попытался развязать их, затем преуспел и освободил их. Он поднял глаза, и она нахмурилась, и он почувствовал, что у него есть всего несколько секунд. Мимо них прошел еще один бегун, а с другой стороны кто-то катил коляску, и никто из них не удостоил их взглядом. Он уже понял, что Дубай - уединенное место, и разглядывать его нежелательно. Он затянул шнурки, затем завязал приличный узел.

Он использовал улыбку, которой был знаменит, и все говорили, что у Чоппера это хорошо получалось. “Вот ты где, теперь у тебя нет никаких шансов пролиться”.

“ Я должен тебя поблагодарить? - спросил я. У нее был, как ему показалось, региональный акцент, возможно, что-то из Родных графств, но без намеков на местоположение или наследие.

Чоппер улыбнулся и пожал плечами. - Не обязательно...

Ее челюсть выпятилась, губы сжались, и ему показалось, что ее кулаки сжались, и она резко огляделась вокруг.

Она сказала: “Шнурок никогда не развязывался. Так что же это было?”

Более широкая улыбка Чоппера и пожатие плечами – все это было сделано так, как они практиковались в гостиничной спальне накануне вечером. “Ты самая красивая девушка на пробежке этим утром, безусловно, самая красивая. Я был со своими приятелями там, на скамейке, и это то, что я сказал о тебе. Они поспорили со мной.

Что-то от оборонительной натуры покинуло ее. - На что было заключено пари?

Может быть, она бы просто посмеялась над ним. “Дурацкое пари, не знаю, стоит ли . . .”

- Что это было? - спросил я.

Солнце казалось более яростным, блики на дорожке были ярче, а рябь воды на камнях - резче, и она могла бы ударить его по голове. “ Я не уверен , что мне следует это делать . . .”

Из того, что он знал о ней, она вряд ли была знакома с тем, что ее загоняют в тупик. Сказала то, что хотела и ожидала, что это будет сделано, то, что говорилось в информационном документе. То, что он должен был сделать, казалось еще более нелепым.

“Выкладывай, или я ухожу. . . стоит ли выигрывать пари?”

Он подумал, что она могла бы пнуть его, ударить кулаком или просто какое-то мгновение смотреть на него, как на какого-то жалкого маленького извращенца, и возобновить свою пробежку. “Определенно стоит выиграть”.

- Что это было? - спросил я.

“Я получаю от тебя поцелуй. Извини, чертовски грубо. Самая красивая девушка в округе, и они поспорили, что я не смогу получить от тебя поцелуй. Я сказал, что могу. Я. . .”

Она опустилась на одно колено. Казалось, не думала об этом. Положила руку ему на плечо, чтобы не упасть. Посмотрела ему в лицо, и он увидел каждую струйку пота на ее коже, а ее глаза были нежно-голубыми, и она улыбнулась.

Она поцеловала его. Она была Джули, третьим ребенком Лачи и Виктории Уилсон.

Он поцеловал ее. Он был Кенни Харрисом, или Чоппером.

Он не закрыл глаза, как и она. Просто безумный момент. Два незнакомца, которые встретились случайно, и он думал, что она в это поверила. Но она удивила его и запустила свой язык ему в рот, исследуя почти до задней стенки горла. Она отодвинулась, провела языком по губам и, хихикая, выпрямилась. Рука , лежавшая у него на плече , постучала Чоппера по лбу . ... У командира роты, когда он служил в "Дельте" в Колчестере, был спаниель, уэльский спрингер, и если он делал то, что ему говорили, редко, его награждали лакомством и таким же похлопыванием по макушке, и от удовольствия у него начинал поджиматься хвост ... Она притянула его к себе, еще шире ухмыльнулась, вытерла рот рукой.

Фотография, которую ему показали, фото с камер наблюдения или вид, который она видела накануне, когда пробегала мимо на пробежке: ледяные глаза, глаза из гранита, стальные глаза, глаза, которые не давали понять, кем она была, чем занималась, глаза важного человека в своей профессии, жестокие глаза – не сейчас, и они смягчились. Как будто их обменяли на глаза, которые были свежее, теплее, мягче и принадлежали девушке с нормальным образом жизни, не связанным с массовым отравлением химическими веществами, продаваемыми незаконным путем. Прекрасные глаза, которые говорили ему, что он затронул те стороны ее личности, которые оставались скрытыми, не были на виду у публики. Потому что то, что произошло, было настолько возмутительным? Его запомнят, в этом он не сомневался, и ее запомнят, в чем он был уверен. И его самого . ... зимний месяц, и никакого загара на щеках, и рабочий день, проведенный в офисе, уставившись в экран, или в машине, в куртке с капюшоном, согревающей его тело. Кожа пергаментного оттенка, которая показывала, что он только что выбрался из холода, туманов и заморозков далекого севера, и все же по его лицу разливался румянец – он краснел и не мог сдержать его, и кровь пульсировала в нем, буйствовала. Если бы затем он ударил кулаком по воздуху, что сделал пара, когда была достигнута успешная трата талибов, и что сделала его нынешняя толпа, когда был сделан хороший рывок, это было бы не потому, что цель миссии была выполнена, а из–за того, кем она была и что она сделала со своими глазами, голубыми, с оттенком цвета моря за прибоем. Была особенной для него и осмеливалась думать, что то же самое могло быть и для нее, особенной . . . и все кончено.

Поцелуй в щеку, глубокий вдох, затем она повертела в руках телефон, чтобы завести секундомер.

- Увидимся, - сказал Чоппер.

- Не рассчитывай на это, - сказала Джули.

Он сказал: “Пути часто пересекаются”.

- Как скажешь, - ответила она.

Она ушла, выбежав на жару. Он подумал, что поступил правильно, но это пусть скажет Эффи. У него болела лодыжка, и ему стоило больших усилий догнать ее. Он вернулся к скамейке чуть быстрее, чем шел пешком.

Заговорила Эффи. “Ты молодец. Немного издалека, но разве я не видела, как она целовала тебя по-французски? Языком тебе в горло? Не каждый день это буду делать. Слишком верно, что тебя запомнят. Большинство мальчиков ее возраста пробежали бы милю, если бы узнали, кто она такая и что-нибудь о ней. Она тебя не забудет ”.

Саймон пошел купить ему ванильное мороженое, потому что не хотел портить ее соленый вкус, а Эффи воспользовалась своим телефоном, и у нее была безопасная связь, чтобы позвонить в Лондон и парню, который все это придумал: тот, кто был в курсе, был чепухой, нелепостью, идиотизмом, но на самом деле был немного гениален. Это запомнится девушке, и он не забудет этого.

Грузовик продвинулся вперед на последние несколько метров, пока кабина не поравнялась с таможенником в форме. Пограничникам было заранее известно, что через границу проезжает тяжеловесный автомобиль Mercedes. Послышалась волна в сторону административного здания, и через несколько мгновений оттуда вышел пожилой мужчина и неторопливо направился к такси. Требовалось значительное планирование, чтобы гарантировать присутствие этого конкретного офицера КСИР на пограничном посту в тот день и в то время на этой нейтральной полосе между властями Афганистана и Исламской Республики Иран. Он был одет не в униформу своей организации, власти в стране, а в униформу таможенного чиновника. Грузовик был ему знаком, как и водитель и его коллега рядом с ним, ближняя боковая дверь была открыта, и они поздоровались. Пухлый конверт из манильской бумаги был передан им. На нем не было нацарапано никакого имени, только цифра – 2. Конверт был засунут в широкий карман туники. Взамен пассажир получил листок бумаги с двумя строчками фарси и официальной печатью, который он взял и аккуратно положил в свой бумажник. Транзакция была завершена . ... это был бизнес, не вопрос дружбы или доверия, а именно бизнес. Аналогичная процедура была проведена километром назад в афганском пункте Ислам-Кала, и на этом конверте была указана цифра 1 - начало путешествия. Офицер повернулся спиной к такси, вернулся в здание и прождал там еще несколько часов, пока не подъедет следующий грузовик. Таможенный досмотр проходил на историческом Азиатском шоссе AH1, которое теоретически проходило между Токио на дальнем востоке и Стамбулом, воротами в континентальную Европу. На протяжении веков использовались "механизмы", которые упорядочивали движение товаров, поступающих от производителей на востоке и потребителей на западе.

Водитель подождал, пока будет поднят шлагбаум, затем двинул грузовик вперед. Это был Мехмет, турецкий курд, маленький и жилистый, и ему понадобились две подушки, чтобы подняться достаточно высоко, чтобы видеть сквозь ветровое стекло. Рядом с ним сидел Драган, этнически что-то вроде дворняжки, но числящийся сербом по национальности. В кабине, на случай срыва деловых договоренностей, находилась кожаная сумка, в которой находились светошумовые гранаты и парализующий газ, а также пистолет Махарова ПМ калибра 9 мм с восемью патронами в магазине. В фальшпанели за спиной пассажира была спрятана старая штурмовая винтовка АК47, заряженная, и два магазина, соединенные вместе.

Они отправились в путь. Указанный в списке груз, который они перевозили, составлял 32 500 кг кедровых орехов, изюма и фисташек. ‘Указан’, но с лицензией. Содержимое конвертов 1 и 2 по обе стороны от пограничной линии, проведенной в плоской, однообразной пустынной местности, гарантировало, что груз не был снят, тщательно взвешен до последнего ореха и изюминки и не был поврежден в процессе. Если бы были приняты такие меры, то было бы обнаружено несоответствие. За переборкой были спрятаны 1000 тщательно взвешенных килограммов, стоимость которых значительно превышала стоимость орехов и изюма. На афганской стороне границы, без соответствующей договоренности, их двоих – Мехмета и Драгана – ждал бы печальный конец, возможно, забивание камнями со смертельным исходом, в то время как на иранской стороне им вполне могли накинуть петлю на шею перед тем, как поднять с помощью подъемной балки крана . . . Но он был на месте. Деньги были выделены, приготовления приняты. Грузовик рванулся вперед и вскоре скрылся в мареве жары.

Выехав на открытую дорогу, водитель и пассажир взялись за кулаки, включили музыку и направились на запад. Они оба были в своем роде наемниками, доступными для найма, и не хуже других знали, как пройти некоторые из наиболее ‘сложных’ территорий региона. Их услуги и навыки были известны нескольким избранным работодателям, и они находились на постоянной работе почти девять лет, но это было не навсегда. Придет время, когда Мехмет вернется в Догубейезит на северо-востоке Турции, в Анатолии, а Драган ускользнет обратно в Воеводину, среди рек и озер северной Сербии, и один из них сможет водить туристов на склоны Арарата и продавать им настоящие бревна от Ковчега, который принадлежал Ною после того, как был заброшен высоко на эту гору, когда спали воды от наводнения, а другой будет выращивать помидоры и огурцы и делать козий сыр . ... но не в этом году. Они были избирательны в выборе работы, осторожны и хотели, чтобы в будущем их ждали туристы и продовольственные рынки, а не тюрьма строгого режима в Турции, на Балканах, в Германии или Бельгии.

Это назначение удивило их: они имели дело с этим человеком раньше, когда он поднимался в своем мире, и часто имели с ним дело, когда он был на вершине своего могущества. Затем линии связи прервались, до недавнего времени. Возможно, уход на пенсию был для него таким же тяжелым, как и для них, возможно, его одолел зуд, и поэтому была организована еще одна поставка. Они не стали бы работать ни на кого, ни на человека или картель, в подготовку которых они не полностью верили. Не их дело решать, то ли им овладела скука, то ли инвестиционная возможность показалась слишком хорошей, чтобы ее игнорировать.

Один откусил яблоко, другой выкурил сигарету.

Если бы у них не было веры в человека, который их нанял, они бы не заключили этот контракт, не поехали в Афганистан, не загрузили грузовик продуктом и не проследили за тем, где он был спрятан, а затем не внесли мешки с орехами и изюмом в помещение позади них. Он был человеком, на чье мнение можно было положиться.

Потенциальное вознаграждение было значительным – должно быть, из–за территории, которую они пересекали, - и мужчина это понимал.

Поднявшись рано и направляясь к сараю, где хранилось зерно, принюхиваясь к утреннему холоду и сырости, Лахи Уилсон пустил своих собак по пятам и зашагал пружинистым шагом.

За неделю до этого он отпраздновал свой 53-й день рождения. С его богатством он мог бы, сам того не замечая, занять солидное крыло отеля в Марбелье, заполнить авиалайнер теми, на кого он, возможно, хотел произвести впечатление, угостить своих гостей долгими выходными в роскоши, кабаре, обжорстве. Вместо этого он отправил Мягкотелого в ресторан "Рыба с чипсами навынос" в Доркинге, в одиннадцати милях отсюда, с заказом, которого хватило бы ему, его жене, дочери и двум мальчикам, а также профессору, миссис Пламб и Мягкотелому, чтобы они могли поесть за кухонным столом. И это был предел. Его не интересовали хорошие, плохие или безразличные вина, он не курил и не пил, тратил деньги только тогда, когда согласовывал расходы с Виком. Дом, который он оставил позади, выйдя на холодный и сырой рассвет, с угрозой мокрого снега в воздухе, и направился к курятнику, где он держал своих птиц и где Софтбойщик стрелял в крыс и наслаждался их предсмертными муками, можно было бы оценить примерно в пять миллионов. Если бы он находился в Вентворте или Уэйбридже, его стоимость была бы ближе к десяти миллионам. Но одиннадцать лет назад Лачи Уилсон перевез свою семью с окраины Эппинг Форест на холмы в той части Суррея, которая известна меловым ручьем Тиллингборн, земельными участками и уединением, и купил дом с восемью спальнями и пятью ванными комнатами, расположенный на тринадцати акрах земли на границе прихода Абингер Хаммер. Вик, его партнерша и жена тридцать четыре года из этих пятидесяти трех, решила, где будут золотые краны, а где хромированные, но соответствовала настроению своего мужчины, и "Гейблз" был обставлен так, как будто это был обжитой дом, а не макет из брошюры дизайнера интерьера. Всем тем, кто сохранял интерес к его делам, казалось странным, что Лачи, казалось, так не интересовался атрибутами богатства. Но большую часть времени бодрствования он тратил на то, чтобы изо всех сил стараться его приумножить. Он не читал ничего, кроме Financial Times, никаких книг, кроме тех, которые посвящены созданию богатства, не ходил в ночные клубы, которых у него было четыре. Кажущимся хобби был еженедельный раунд игры в гольф, и небольшая постоянная команда, игравшая с ним, все из которой состояли у него на жалованье, всегда могла инсценировать поражение, и он неизбежно выигрывал. Но причина, по которой он играл, заключалась в том, что ему нужно было дистанцироваться от возможных жучков, трекеров, микрофонов, записывающих устройств, передатчиков – всего, что могло быть использовано против него - при обсуждении его деловых отношений. Он подумал, что цыплята выглядели неплохо . . . Софтбой был отличным стрелком с .22 пневматическая винтовка, но иногда целилась в задние лапы крыс, так что они становились искалеченными, беззащитными, но все еще живыми и визжащими, а затем их вешали на стену курятника, что, казалось, не беспокоило цыплят. Это была работа, которую он взял на себя. Лачи каждое утро ходил за яйцами, и, скорее всего, миссис Пламб приготовила ему одно из них на завтрак.

Пять цыплят, все род-айлендского красного цвета, все с именами, которые дали им дети. Дорис выглядела осунувшейся, и это встревожило его. В свое время Лачи стрелял в людей, резал мужчин ножом для резки картона достаточно глубоко, чтобы кожа отваливалась и свисала свободно, бил мужчин по головам с такой силой, что проламывал им черепа, топтал ноги с такой силой, что они больше не могли ходить без костылей. Тем не менее, он испытывал глубокую любовь к каждой из цыплят и был бы раздражен неспособностью Дорис полностью оправиться от какой бы то ни было злокачественной болезни, поразившей ее. За цыплятами был открытый загон. Однажды у Джули там был пони, но ленивый малыш отказался убирать за ним по ночам, отказался расчесывать шерсть животного – просто хотел вступить в пони-клуб и приобщиться к этому набору. Пони был продан, и это причиняло боль, потому что он ушел за меньшую цену, чем он заплатил за него. На загонах не было скота, но у них был небольшой трактор с косилками, чтобы тащиться за ним, который поддерживал траву в чистоте, и земля тянулась вверх по склону к Норт-Даунс, и вниз по склону на дальней стороне, к линии деревьев, а затем к главной дороге, соединяющей Гомсхолл с Шером. Открытая территория была покрыта датчиками и балками, которые, если бы их сломали, включили бы сигнализацию, а на границах участка стояло высокое ограждение, усиленное мотками колючей проволоки большой длины. Это было место, где он жил и где чувствовал себя в такой безопасности, в какой только мог. Его дом, дом его жены, дочери и двух сыновей, садовая хижина рядом с курятником, где у профессора была мастерская, и еще одна рядом с ней, которая использовалась Softboy как тренажерный зал. Ночью Программист находился в сторожке у подъездных ворот Гейблз, выходящих на главную дорогу, и следил за экранами.

В его жизни были области невежества, и он упорно трудился, чтобы сохранить их.

Лачи Уилсон никогда не слышал слов, произносимых судьей в мантии и парике на голове. -Вы, Уилсон, угроза обществу, человек чрезмерного высокомерия - и высшей жестокости. Ваше поведение, отмеченное нечеловеческой жестокостью и жадностью, является позором. За то, что вы сделали, а именно за изъятие яда, которым торгуете, вы отправитесь в тюрьму на минимальный срок в двадцать пять лет.

Сразу после оглашения приговора Лачи Уилсон никогда не чувствовал, чтобы судебные чиновники хватали его за руки, разворачивали и подталкивали к ступенькам, ведущим со скамьи подсудимых. -Сюда, парень, и давай не будем тебя отвлекать.

Лачи Уилсон никогда не испытывал одиночества в те мгновения, когда дверь камеры закрылась за спиной его адвоката, который пожал плечами, отвернулся и пробормотал через плечо: "Ни за что на свете, мистер Уилсон, не могу сказать, куда мы пойдем дальше, только не после этого подведения итогов со скамьи подсудимых. Упал сам, чтобы не было оснований для апелляции. "Боюсь, вам просто придется извлечь из этого максимум пользы – это риск для вашего образа жизни".

Мокрый снег колол ему щеки, но холод в то февральское утро его нисколько не беспокоил. Собаки держались поближе к нему, обе немецкие овчарки – Ульрих и Густав. В то утро он чувствовал себя хорошо, потому что знал о продвижении тяжелого грузовика Mercdes BharatBenz 4828R с двигателем 7200 куб.см, шестнадцатью колесами и двумя хорошими парнями в кабине, хорошего, но дорогого. Впервые за год в его походке появилась пружинистость, потому что он так долго был вдали от своей прежней жизни. Но зуд никуда не делся, он стал раздражающим, а затем невыносимым. Ему сказали, что груз ему не нужен, и сообщили, что его инвестиционные портфели здоровы и приносят прибыль. Но он пошел на это, вернул себе прежнюю жизнь. Грузовик был на ходу, и собаки, уловив перемену в его настроении, навострили уши и завиляли хвостами.

Соратники Лачи Уилсона называли его самым большим и лучшим, но свирепым ублюдком, если ему перечить. Его оппоненты и конкуренты, будь то в торговле дубинками, девушками, огнестрельным оружием или хлебом с маслом "коричневого" импорта, называли его плохим ублюдком, если какой-нибудь идиот бросал ему вызов. Его досье в охраняемых полицейских помещениях пылились на полках и были вытеснены из компьютеризированных списков приоритетов, а детективы в пабах понижали голос, когда говорили о нем, и говорили: Вы не узнаете, кто у него берет, вплоть до высокого уровня, что делает его слишком большим, чтобы его можно было уничтожить, таким, каким он, черт возьми, является.

Он улыбался, когда вернулся на кухню и отдал яйца миссис Пламб, которая занималась домашним хозяйством. Его газета ждала его на его месте за столом, и домочадцы суетились вокруг него, и мальчики орали из-за школы, и место девочки было пустым, и его жена чмокала его в щеку – и профессор присоединялся к ним, и Софтбойчик. ... и мир казался в хорошей форме с точки зрения Лачи Уилсона.

Джонас Меррик придерживался мнения, что отдел кадров, расположенный на первом этаже "Темз-Хаус", допустил ошибку – довольно серьезную – принимая перевод на временные обязанности Юфимии Беллингем из "Сиксерс" за рекой. Он предположил, что намерение состояло в том, чтобы твердо удерживать его в рамках правил корпоративного поведения, не позволять ему выходить на улицу и тем самым ставить под угрозу доброе имя Службы безопасности. Они должны были понимать, что у помощника заместителя генерального директора в этом процессе были липкие руки: заместитель генерального директора долгое время поддерживал "Уайлдер авантюризм" Джонаса, был его защитником-чемпионом и наслаждался высшими моментами триумфа, которые доставлялись домой, иногда ценой собственных зубов, или "чертовски близким ходом’. Возможно, дежурные из отдела кадров не смогли прочитать ее предыдущую историю болезни, возможно, им ее не показали.

Его стол, клавиатура, экран и ящик стояли у стены в почтовом помещении на цокольном этаже, а его небольшое помещение было отгорожено от остальной части комнаты множеством стальных картотечных шкафов, некоторые из которых были доступны ему, а некоторые открывались с другой стороны. У нее был стол поменьше, достаточно большой для ноутбука и с местом для кофейной кружки, а также табурет, на котором можно было сидеть. Придурок описал ее Джонасу как ‘твердую, как гребаный каменный гвоздь", но затем Эффи пересказала Джонасу то, как этот придурок описал его ей: ‘У него нет друга в целом мире, есть жена, заслуживающая канонизации, и угрюмый кот. Привлекательный? Примерно в той же лиге, что и скользкая черная мамба, и с такими же неприятными глазами.

Он считал, что они хорошо подходят друг другу. Ей нравилось работать, втиснувшись рядом с ним. Он был одет в свои броги и фланелевые брюки, рубашку "Таттерсолл", скромный галстук и пиджак из твида "Харрис", на котором виднелись пятна крови, грязной речной воды, неочищенных сточных вод, которые не смогли отмыть неоднократные химчистки. На ней были кроссовки, джинсы с прорезями на коленях, нейтральные футболки и флисовые вещи. Его седые волосы были расчесаны и приглажены, и по дороге на работу и с работы их аккуратно поддерживала фетровая шляпа, в то время как волосы Эффи были собраны в свободную форму на голове с помощью небрежно расположенных заколок. Его голос был тихим, чуть громче шепота, и те, к кому он обращался, напрягались, чтобы уловить смысл его речи; у нее это был резкий лай с резким галифаксским акцентом. Каждое утро он аккуратно брился, но не с чрезмерной тщательностью, а она пользовалась минимумом косметики, и маленький камешек, который, как он предположил, был добыт в сирийской пустыне, болтался у нее на тонкой золотой цепочке на шее, а на пальцах не было колец . ... Он доверял ей; возможно, за последние пять месяцев она почти прониклась симпатией к тому, кого AssDepDG называл "этим сварливым старым ублюдком".

Ошибка отдела кадров заключалась в том, что Эффи теперь была зарегистрированной сообщницей в махинациях Джонаса Меррика. Как можно было бы сказать в этом хорошо освещенном и удобном рабочем помещении на втором этаже, она ‘стала туземкой’. Была ли она "егерем, ставшим браконьером"? Они не знали. Что еще привлекало в ней Джонаса, так это то, что у нее не было потребности в болтовне. Праздничные анекдоты были запрещены, о вчерашнем просмотре телевизора не упоминалось, диет, заработной платы, сверхурочных и расходов избегали. Они говорили о работе – ни больше, ни меньше. Когда они не разговаривали между собой или по своим зашифрованным телефонам, их молчание нарушала только негромкая музыка, которой наслаждались за баррикадой из картотечных шкафов сотрудники Почтового отделения. Когда он дремал, опустив голову, она не беспокоила его, но это было после обеда, а не раньше. Она вошла раньше него и ушла после него . ... это сработало хорошо.

Его объяснение, почему ему не нравились дождь и холод на тропинках над утесами острова Пербек, было кратким. Она присматривала за магазином, раскладывая последние кусочки для операции, которую они называли Пирогом смирения. Это было то, что, по их мнению, было подходящей едой в тюремной столовой в первую ночь тяжелого приговора, когда большой человек находился внутри и будет находиться там долгие годы, лишенный своей ауры непобедимости, силы, авторитета.

- Из-за резкого похолодания в трубах фургона образовался небольшой иней, они замерзли, затем оттаяли и немного лопнули, потребовался ремонт. Потратьте на это несколько дней.

Она не стала утруждать себя этим, пожала плечами и позволила ему вернуться на свое рабочее место. Но в середине утра чья-то тень пересекла вход на их территорию.

“Привет, Джонас, рад, что ты здесь! Я думал, ты должен был быть в отпуске, что замок Корф поманил тебя. Что пошло не так?”

“Небольшая утечка информации погубила нас”.

“ Ты не сделал все необходимое, когда у нас была эта мини-заморозка? Только не говори мне, что ты забыл позаботиться о системе водоснабжения в фургоне? Удивлен этим, Джонас . ... но это важная неделя, и хорошо, что ты снова у руля ”.

- Спасибо за беспокойство, но нам нужно продолжать работу.

“ Рад это слышать. ” Если бы Джонас повернулся в своем кресле и посмотрел на него, он увидел бы короткую ухмылку, но затем лицо омрачилось. AssDepDG санкционировал каждый шаг Скромного Пирога, взял бы кирпичи – тяжелые, – если бы это не удалось, как и Джонас. “Важная неделя. И мы в хорошей форме?”

“На данный момент мы в настолько хорошей форме, насколько это возможно”.

Тень прошла, и он услышал удаляющиеся шаги, а затем дверь в Почтовое отделение закрылась, и разговор между теми, кто там работал, возобновился. В очередной раз репутация Джонаса и его будущее висели на волоске.

Джули проснулась поздно, потянулась, выгнула спину. Она думала о нем.

Размышляя на протяжении всего этого пробега под вонючим жарким солнцем курортного города и во время встреч в течение следующих сорока восьми часов, когда авансовые суммы денег были переведены тайными путями, доступными в этом городе и при той банковской культуре, и думая о нем наедине в ее гостиничном номере, по пути домой, в машине, которую профессор вел из аэропорта. Думая об их поцелуях вместе, думая о его окровавленной щеке, о неуважении. Чего никто из ее знакомых не сделал бы с ней.

Ее звали Джули Уилсон. Дочь Лачи и Вика Уилсонов. Сестре Хэмиша Уилсона, погибшего через три года после аварии, когда он– накачанный выпивкой и каннабисом, съехал с дороги, оставляя за собой грязь: сейчас было бы тридцать. Сестра Грегора Уилсона, заключенная в тюрьму строгого режима с минимальным сроком в девятнадцать лет и осуждением за покушение на убийство: сейчас ей двадцать восемь. Также сестра Коннора и Дэвида, которые не проявили никаких "перспектив" в том, чтобы продолжить ремесло своего отца или приобрести его навыки, и, казалось, думали, что он купит им полупрофессиональную футбольную команду с гарантированными местами для них в стартовом составе: им было шестнадцать и пятнадцать, и они были бесполезны.

Она была будущим. Вбили бы ей в голову, что она возглавит семью, не допустит, чтобы все, что он построил, рухнуло, разложилось на части – это была лучшая надежда, единственная. Поэтому ее отделили, как чистокровного жеребенка, поместили в конюшню и загон, где жеребцов ограждала огромная стена. Держали там до тех пор , пока ее отец не решил , с кем ей следует сочетаться браком – что - то в этом роде . ... Помнила , как ей было 15 лет , и двое смышленых молодых парней из деревни остановились у ворот на MG с открытым верхом , позвонили в колокольчик и протрубили в клаксон , ожидая , что новый талант покатается . ... и ее отец послал Программиста по подъездной дорожке, и тот держал в сжатых руках железный угол, и обе фары MG были выбиты, и один из мальчиков описался, и больше их никто не видел. Клерк солиситора в Доркинге, который работал на нанятого ими юриста, Генри Лайонса, не знал о сложившейся ситуации и пару лет назад сильно наехал на автостоянке, и ее отец выбил из него все дерьмо. Больше никакого неожиданного внимания со стороны парней , которые хотели ее понюхать . ... Время от времени отец брал ее с собой на деловую встречу, и другая сторона брала с собой своего сына – обычно албанца, ливанца или разведчика, и она говорила потом в машине, возвращаясь домой, что находила этих мальчиков отвратительными: Лачи пожимал плечами, как будто для него это не имело значения – пока нет. Проблема была в том, что так и будет, поскольку годы шли, и его аппетит к работе уменьшался, и Вик ворчала на него, что им пора браться за дело, и его бизнес пошел на спад, а она – Джули – несла ношу, выполняла тяжелую работу.

Приняв душ и одевшись, она спустилась по широкой лестнице их дома, который был для нее как тюрьма, а в холле ее ждал профессор. Позвонил профессору, потому что он вел себя как дурак, наполовину идиот. Но это было не так . ... Уолли Гендж, пятидесяти трех лет от роду, который, как подобострастный ребенок, когда Лачи Уилсон позвонил ему, был ее опекуном. Она ушла, он ушел с ней. В Дубае, во время своей последней поездки, она побежала по дорожке, предназначенной только для пешеходов, и потеряла его. Он поедет с ней, когда они вылетят в Лейпциг, старую восточную Германию, через три дня. Его голос хрипел, изо рта пахло сигаретами, колени скрипели, но он был обязан позаботиться о том, чтобы она была в безопасности. Потому что она была будущим. Были времена, когда она считала себя такой же заключенной строгого режима, как и ее брат, чокнутый Грегор, который сидел взаперти. Возможно, она нуждалась в защите, потому что мужчины не поднимались так высоко, как это сделал Лачи Уилсон, не приобретая ‘врагов’. Настоящие, не только из Национального агентства по борьбе с преступностью и специалистов по специальным операциям Скотленд-Ярда, но и те, у кого был брат, унесший шрам на лице в могилу, или те, кто прихрамывал на палке, или те, кто больше не мог трахаться с женой из-за травмы от удара ногой, или те, кто ходил на кладбище, и некоторые, кто не знал, в какой части Эппинг Форест находится неглубокая могила. И как гром среди ясного неба, в Дубае появился этот напористый идиот со своей репликой в чате о распущенном шнурке на ее кроссовках, о том, как он встал на колени, а затем рассказал ей о пари. И поцелуй ... И он сказал ей, что она ‘самая красивая’, и она позволила своему языку вырваться наружу. Ее глаза закрылись. Она была будущим Лачи Уилсона, готовилась стать главой Организованной преступной группировки (не то чтобы ее когда-либо спрашивали, хотела ли она этого), а отец обращался с ней как с какой-то чертовой марионеткой, сажал ее к себе на колени и использовал как куклу чревовещателя. Она нечасто испытывала поцелуи и думала, что это лучшее, что она знала.

Он сказал, что увидится с ней . ... Она сказала ему не рассчитывать на это. Он сказал, что их пути часто пересекаются. Она сказала, Если ты так говоришь. Она не знала его имени, и он никак не мог знать ее, но она могла представить себе встречу – представить и помечтать.

Не забыла его. Все это было так нелепо, а поцелуй так хорош. Ей было 22 года, и она имела лишь слабое представление о том, насколько велики силы, которые могут быть направлены против ее отца – "слишком велики, чтобы их свергнуть".

Одна картина на стене. Шкафа не было, только открытая вешалка с висящими на железных вешалках костюмами и рубашками, которые гладила Агата, сундук, где лежали его нижнее белье, носки, футболки и свитера, а под вешалкой - его обувь. Односпальная кровать с больничными уголками, которые прошли бы проверку сержантом-новобранцем, стол рядом с ней с лампой и будильником. Столик на двоих и полка с микроволновой печью рядом с раковиной, в которой были отдельно стоящая сушилка и полки для кастрюль и сковородки. Семейных фотографий не показано.

Это был дом Кенни Харриса, детектива-констебля, члена Отделения полиции. По этой фотографии его можно было узнать. Он лежал полуодетый на кровати, в то утро никуда не спешил, а фотография висела на стене напротив него. Игрок в цветах "Челси", идущий в подкат, и мяч отлетает в сторону, а соперник оказывается вне поля, почти горизонтально, и это был Рон "Чоппер’ Харрис в пору своего расцвета, игравший на краю, и имя, переданное Командиром– ‘Молодец, Харрис, фантастический подкат. Удержал нашу полузащиту от разгрома. Благодаря тебе у нас есть этот кубок’, – и от тренера компании– ‘Ты хорошо их нарезал, Харрис, правильно нарезал’. После увольнения из Полка по инвалидности он играл за ряд полицейских команд, но когда его подвижность ослабла, а атаки стали более жестокими, он перешел в другие команды, не входящие в лигу, и снова стал ‘Рубящим’ . . . Только одна фотография, и я не увидел необходимости в других. Меня не заинтересовал один из семейных праздников детства на побережье южного Девона и ребенок с ведром и лопатой. Или о его маме и папе, держащихся за руки, испытывающих неловкость из-за того, что у них всего один ребенок, или о нем как о герое боевика, выпрыгивающем из самолета. Его бумажник с полицейским ордером лежал на столе, а единственный сувенир, которым он дорожил, морская раковина, была завернута в носовой платок на прикроватном столике.

Ванная, которой он пользовался, находилась дальше по коридору, первая направо, и он делил ее с Агатой и двумя ее дочерьми, которые все еще были дома. Им нравилось его присутствие. Ее мужчина, их отец, большую часть времени проводил на Карибах. Все работало хорошо. Чоппер мог бы позволить себе и получше.

Та небольшая почта, которую он получил, была оставлена внизу, в коридоре, у входной двери квартиры в квартале, зажатом между каналом Гранд Юнион и Кентиш-Таун-роуд на севере Лондона. Иногда он ел еду, которую покупала для него Агата, в другие дни покупал для себя на рынке на Инвернесс-стрит. Агата работала уборщицей в Новом здании Скотленд-Ярда и обслуживала "секретные’ офисы на верхнем этаже, поэтому ее устраивало, что у нее жил детектив. Ему хорошо платили, как детективу-констеблю в Летучем отряде, за обязательную сверхурочную работу: маленькое элитное подразделение, пользующееся большим спросом, с бюджетом на сверхурочные, которому другие командиры могли только позавидовать. Он мог заработать 65 000 фунтов стерлингов в год, и это не было чем-то исключительным. Он мог бы снять шикарную квартиру с двумя спальнями в Доках, возможно, уже купил бы ее. Вместо этого он платил Агате 100 фунтов стерлингов в неделю наличными, излишки откладывал в банк, и его представление о том, что накопилось, было смутным. Машины у него тоже не было, но был старый велосипед. Его офис, это подразделение Отряда, располагался на востоке города. Он доехал на велосипеде до Кингс-Кросс, затем оставил велосипед во дворе полицейского участка, ответственного за станцию, и сел на поезд на линии Хаммерсмит-энд-Сити до Баркинга. Боль стала сильной, когда он колотил по тротуару, и это было заметно.

Чоппер был занят и знал это. Даже те из Команды, у кого были проблемы с весом, все еще обладали достаточной подвижностью, чтобы передвигаться, отправляясь на то, что они называли "работой на тротуаре" – плохой мальчик, распластанный на улице. Принимал слишком много парацетамола, старался не хромать. Он видел признаки: его не допускали к работе, требующей большей ловкости. Травма его лодыжки никак не заживет, часы не повернутся вспять ... Его вызовут, предложат пройти медицинское обследование, сдать анализы и получат записку, в которой его исключат из Отдела и вернут к обычной детективной работе или даже вернут форму.

Нечему радоваться, есть над чем поныть – а потом повестка в суд, встреча с девушкой в кафе-баре и прогулка со стариком по одному из мостов через Темзу. Пять минут его времени и расставание на другой стороне. . . и самое дурацкое задание, которое ему дали, и перелет в Дубай.

Чоппер лежал на своей кровати и думал о ней, о той девушке, у которой были идеально завязаны узлы на шнурках от кроссовок, и об ощущении ее языка на гладкой коже в уголке его рта. В его жизни не было другой девушки, которая могла бы соперничать с ней, и он думал о ней каждый день, утром, днем и вечером, и мечтал о ней, когда ему везло.

Он вставал с кровати, брелся, умывался и чистил зубы, брал на улице выпечку, затем уезжал на велосипеде, а после поездки на поезде ему предстояло освободить камеру хранения в охраняемом здании полиции. Может быть, он попрощался с кем-то, потому что не знал, когда вернется, если вернется.

Джонас открыл свой портфель, достал пластиковую коробку и достал сэндвичи. Его термос был откручен, а кружка наполнена. Он задумался. На его экране были Персоны, представляющие интерес для Humble Pie, разношерстная толпа, отличающаяся от всего, на что Джонас нацеливался раньше в Лондоне, и с большими способностями в каждом мизинце, чем корпоративная семья в Ливерпуле, которые были "побочными", уничтоженными в операции, которую он курировал на галисийском побережье, на северо-западе Испании.

Ради всего святого, это было в самом сердце пояса биржевых брокеров. Эта организация, или фирма, образно говоря, общалась плечом к плечу с банкирами и юристами, бухгалтерами и знаменитостями телерадиовещания, имела со всеми ними общее - набитую банковскую казну и портфели инвестиционных менеджеров. Дворец вместо дома, парк вместо сада, богатство безграничное и все же . ... Джонас Меррик, его жена и их кошка жили в трехквартирном доме, которому было уже девяносто лет, с эркерными окнами, балками в стиле псевдотюдоров и бетонной трибуной, где можно было бы разбить минимальную лужайку перед домом, но которую большую часть времени занимал фургон, который в настоящее время ремонтировался, потому что он, человек, который так редко допускал ошибки в своей жизни, забыл слить воду из системы во время недавнего похолодания. Эти ПОИ, его цели, будут отдаваться эхом вокруг той огромной кучи, которую они едва занимали, но Джонас считал необходимым продемонстрировать это изобилие и колючую проволоку по периметру участка как доказательство того, что успех пришел. Ни он, ни Вера не считали нужным говорить своим соседям, что их триумфы не измерялись стоимостью их автомобилей, стоимостью их отпусков и секретностью, с которой им приходилось скрываться. Он ни от кого не прятался, не боялся никаких угроз, каждый день ездил на работу регулярным поездом, не был "слишком большим, чтобы его можно было сбить", и он ел сэндвич с курицей.

Это была важная неделя. Неделя, когда все должно было сложиться. Он мало что мог сделать, чтобы повлиять на события. Авторитета ассистента и компетентности Эффи, которая тихо, как Траппист, сидела позади него, было бы достаточно, и он считал, что его вербовка более чем адекватна. В промежутках между обсасыванием пальцев и протиранием поверхности стола салфеткой он вывесил на экран фотографии семьи и ее сотрудников, использовал их так, как, по его предположению, поступил бы любитель порнографии, и получил небольшое удовлетворение от созерцания лиц. Было от самого низкого до самого высокого, и к тому времени, как он съест бутерброды и уничтожит свою плитку шоколада, осушит термос, вытряхнет крошки из коробки в мусорное ведро, запечатает его и вернет в портфель, он бы сожрал всю банду.

Знал их всех, видел их всех, вдыхал их запах и отмечал их – и никто бы его не вспомнил.

Их адвокатом был Генри Лайонс, 51 год, живущий в соседнем городке Доркинг и владеющий юридической практикой, но проводящий все свое рабочее время в защите интересов Лахлана Уилсона и получающий вознаграждение. У него было лицо игрока в гольф, пухлое, с обветренными щеками и невинной улыбкой. Опекуном, который заботился о наследнике престола, был Уолли Гендж по прозвищу Профессор, который создавал образ идиотизма, использовал его, чтобы замаскировать острую хитрость. У него были проблемы с подвижностью, неуклюжая походка и избыточный вес, но глаза выдавали его, острые и сверкающие. Экономкой была миссис Пламб, которая заправляла неопрятной кухней, казалось, жила в фартуке и занималась уборкой дома без посторонней помощи, которой разрешалось переступать порог черного хода, и должна была знать кое-что, но недостаточно, о доверии семьи, поэтому Джонас обошел ее стороной. Силовиком, от чьих кулаков и ботинок во многом зависела дисциплина, уверенность в экстремальном насилии, был Билли Джонс, известный им как Мягкотелый парень, чья внешность была потрясающе нормальной, без татуировок и небритой головы, но с волосами цвета соли и сланца с примесью перца, и без явного избытка мускулов или злоупотребления стероидами. Консильери поступил неразумно и должен был знать лучше: это был Ицхак Кон, загорелый на пляже на средиземноморском побережье Израиля и нервно барабанящий пальцами по столу, человек, который планировал будущее их денег и то, куда их следует вложить, и получал хорошее вознаграждение для себя. И там была семья, мальчики, старшая девочка и супружеская пара. Он видел их всех, вынес свое суждение . . . это был зазубренный крючок во рту Джонаса, а наживкой была леска типа ‘слишком большая, чтобы насаживать’. Без этой сочности он бы не поддался искушению. Он сглотнул, ему было очень интересно. И как это было возможно, эта награда, слишком большая, чтобы ее понизить?

Из-за коррупции. Не иначе. Из-за жадности. Должно было быть. Из-за предательства значка и должности. Должно быть. Судя по запаху нечестности, нечестные копы. Сделали семью стоящей целью. Джонасу было необходимо оставаться в тени и ничего не раскрывать о своей личности. В противном случае результат был бы плачевным.

OceanofPDF.com

2

Эффи и Джонас проверяли прогресс.

Было известно, что груз находится в пути, и можно было предположить, что он прибыл из неспокойной нарко-религиозной диктатуры Афганистана. Денежные средства, переведенные в Дубае месяцем ранее, к настоящему времени были бы переведены через системы hawal, пользующиеся популярностью на Ближнем Востоке, и был отмечен рост числа встреч с участием основных игроков из числа партнеров Лахлана Уилсона. Искусно скрытые камеры следили за дорогой в обоих направлениях от ворот особняка в деревне Суррей. Неизвестно, когда груз должен был быть доставлен в Соединенное Королевство, и неизвестно, какой маршрут будет использоваться для его перевозки. Все еще оставались некоторые незакрытые концы. Это была область анализа, предполагаемые навыки и талант Джонаса Меррика ... Это было то, кем он был, и уровень оплаты, который он занимал как аналитик, человек, который изучал доступную информацию, многие ее фрагменты, и придавал некоторый смысл тому, что находилось перед ним, переставлял строительные блоки . ... Но он взял на себя обязательства, глубоко изучил ресурсы, и ему нужно будет найти ответы: фатально, если бухгалтеры на первом этаже – их территория рядом с Отделом кадров – смогут найти недостатки в его работе. За исключением того, что Джонас Меррик, которого жена обвиняла в занудстве и предсказуемости, также был тем редким человеком, которого редко терпели: человеком, способным мыслить ‘нестандартно’. Его не терпели те, кто был на пятом этаже – генеральный директор и Брайан, генеральный директор DDG, – но он завоевал покровительство помощника заместителя директора, который будет прикрывать спину Джонаса так долго, как только сможет. Он спокойно указал бы тем, кто поселился рядом с ангелами правительства, на успехи, достигнутые Джонасом на Службе, но не смог бы прикрыть его, если бы все рухнуло в хаосе, что вполне могло случиться. В основе плана Джонаса, если бы он увенчался успехом, лежало бы сокрытие деталей методов, тактики, использованных для того, чтобы сбить с ног, пригвоздить к половицам человека, которого называют ‘неприкасаемым’. Если бы это провалилось, то умные юристы – и он полагал, что человек его цели, Генри Лайонс, был бы среди них – заползли бы в бизнес, который велся из почтового отделения в подвале Темз-хауса. Последовали бы обвинения в подстрекательстве, злоупотреблении властью и игнорировании инструкций полиции и уголовного розыска, которые имели почти библейское значение. Он должен был быть на острове Пурбек, должен был гулять по прибрежным тропинкам с Верой, исследовать живые изгороди на территории кемпинга с Олафом и наблюдать за жестоким истреблением землероек, полевых мышей и, возможно, даже молодого кролика – и было более чем возможно, что Эффи справилась бы с этим ожиданием и не нуждалась в нем . . . По мере того, как день сменял ночь, приходили сведения, и в тот момент, когда семья приступала к работе, они указывали, что дочь переезжает. Пока нет.

Списки были полными.

Он никоим образом не мог поторопить дело с выводом, который подходил бы ему больше. Вера сказала ему во время последнего обратного отсчета, когда не удалось сложить важные кусочки головоломки, что ‘наблюдение за чайником и шипение в нем не заставят его закипеть быстрее’. Он считал Эффи хорошей под давлением, способной, спокойной.

Номинально она работала в Министерстве иностранных дел, на самом деле была в "Сиксерс", побывала в Сирии в качестве агента-разносчика. В войне против ИГИЛ не принято было встречаться с официальными лицами в парках, барах отелей или на конспиративных квартирах. Это был вопрос уговоров, убеждения, угроз или подкупа мужчин и женщин, чтобы они отслеживали видных деятелей, представляющих интерес в рядах этой варварской организации, и узнавали их телефонные номера – человек звонит в определенное время и в определенном месте, и гигантские компьютерные системы имеют достаточные шансы определить, с какого номера был сделан звонок, а затем сохранить его. Всегда существовала вероятность, что с помощью уговоров, убеждения, угроз и взятки негодяй, получивший сообщение Эффи, сочтет целесообразным подобраться поближе к колесам известного ПОИ. У них мог быть камень в сандалии, и им нужно было наклониться, чтобы вытащить его, и сунуть руку под автомобиль и услышать глухой звук, когда намагниченный маячок встал на место. Наказанием за поимку была бы смерть. Джонас знал, что на базах королевских ВВС в восточной Англии есть переносные кабины, с которых запускались большие беспилотники. Беспилотники несли высокоточные ракеты класса "воздух-земля". Если бы у этого ПОИ был свой телефон в нагрудном кармане или он ехал в машине, у которой был маячок на металлической конструкции под сиденьем, беспилотник мог быть направлен на него. Предполагалось, что были предприняты все усилия, чтобы гарантировать отсутствие "невинных’ при запуске ракеты . . . фаталити, и следователи другой группы будут искать источник утечки. Если бы они нашли его, то прогноз для информатора был бы плохим, или хуже, чем плохим, и смерть пришла бы как благословенное облегчение. Это было то, что она сделала: играла в Бога с жизнями мужчин и женщин и оружием, имевшимся в ее распоряжении, и ее назойливая настойчивость в уговорах, убеждении, угрозах, подкупе сделала ее грозной. Стала бы она "терять’ людей? Конечно. Использовала бы она в игре не ту машину и не тот телефон? Конечно. Потеряла бы она сон из-за ошибок в "тумане войны"? Конечно, нет. Стала бы она беспокоиться о своей роли в ‘провокации" или "злоупотреблении властью"? Абсолютно нет. Они продвинулись в своих списках настолько далеко, насколько это было возможно.

Она не дала ему понять, что недовольна его возвращением на работу.

- Эффи, ты находишь это дело интересным, стоящим?

“ Да. Хорошая мишень, довольно забавно охотиться за ним, хотя и довольно сильно действует на нервы.

Таща собак, Лачи Уилсон шагал навстречу ветру и граду, направляясь от автостоянки, где был оставлен автомобиль "Форд", к бесчисленным тропинкам, которые пересекали утесник, ежевику и заросли деревьев. Именно эту часть Норт-Даунса он счел наиболее подходящей для встреч, на которых можно было обсудить его деньги – и импорт. За ним следил Softboy.

По расписанию, но вне поля зрения Лачи, серийный автомобиль Vauxhall доставил бы Ицхака Кона в место, известное как Ньюлендз Корнер, на 500 акрах общей земли, где некоторым тисовым деревьям насчитывалось более пяти столетий. Также вне поля зрения, но заезжающий на парковочное место автомобиль принадлежал адвокату, который считал себя слишком умным, чтобы совершить ошибку, которая могла бы отправить его на скамью подсудимых в судах Доркинга. С помощью курьера они узнали, какое из пяти мест встречи будет использовано, и каждый привез с собой собаку. У Лахи были немецкие овчарки. Кон тащил за собой игрушечное животное, которое обошлось ему в 1000 фунтови годилось только для женских коленей, а у Лайонса был сеттер, который хотел только бегать, и бегать, и бегать еще немного . . . они сошлись.

Лачи счел бы это надежным решением. Он был ‘неприкасаемым’, "слишком большим, чтобы его свергнуть’, потому что, как утверждали на верхних этажах Нового Скотленд-Ярда, ему принадлежало слишком много тамошних высокопоставленных лиц. Утверждал, что знал о любых расследованиях, которые были начаты против него, имел возможность проникать даже в те расследования, которые проводились в предположительно охраняемых помещениях и в которых использовались специально подобранные детективные группы, мужчины и женщины из разных сил. Он заплатил за это, заплатил дорого, и теперь достиг своего рода мира. Он считал, что на самом верху было принято решение, что преследование его открыло слишком много потенциальных зон для скандалов, выявило избыток коррупции, выявило слишком много острых проблем, из-за которых доверие к Столичной полицейской службе будет еще больше подорвано, что лучше сэкономить деньги, сохранить репутацию и оставить все как есть. И не увидел ничего, что могло бы изменить его точку зрения, поскольку последний обыск в его доме с ордером на обыск три месяца назад не нашел ничего компрометирующего, их усилия были потрачены впустую.

Но Лачи придерживался своих стандартов.

Его могли видеть в казино или изысканных ресторанах, он мог летать первым классом или на представительских самолетах, но старался не привлекать к себе внимания, что, по его мнению, было лучшим способом сохранить свою свободу. За исключением того, что он не мог избавиться от пристрастия к ‘еще одному перевороту" и еще одному триумфу . . . было о чем поговорить со своим адвокатом и со своим главным финансовым гуру.

Софтбой держал собак на поводках и не мог проклинать их, потому что в Сеттере и игрушке души не чаял, а Овчарки казались незаинтересованными.

Троица поговорила. Согласовала график следующего платежа, оценила график движения грузовика и поговорила о конечной точке на дальнем побережье Северного моря и пересадке. Рассказал о существующей системе разгрузки и распределения, о промывке наличных денег и о брандмауэрах, которые были установлены. Утро выдалось по-настоящему мерзким, и град, который до этого был просто досадным, теперь обрушился сильнее, и камни хлестали их по лицам, но именно так Лахлан потребовал, чтобы его дело было сделано.

Кто бы спорил? Только не Ицхак Кон. Только не Генри Лайонс. Ни тот, ни другой не стали бы спорить с решением Лачи о том, что его дочь теперь является главной фигурой в его организации. Возможно, им это и не нравилось, степень авторитета девушки, но Лачи было наплевать на их чувства. И он вознаградил их, как он выразился, по высшему разряду, и ни один из них не ушел бы от него, потому что оба были за пределами степени вины и не могли надеяться на незначительное наказание, если бы они обратились к Кингу.

- Кажется, все в порядке, Лачи, - сказал Кон. Наличные выплачены в соответствии с задолженностью, и последние переводы, оба из них, на месте и готовы к отправке. Тебя ничего не беспокоит?

- Никаких сокращений, Лачи, - сказал Лайонс, - просто соблюдай чистоту и сохранность. Это верно, Лачи?

Лачи Уилсон ответил им, распознал их нервозность и согласился с тем, что оба мужчины поднимут бокалы в тот день, когда он скажет им, что их услуги больше не требуются. Как будто они были на американских горках или в суматохе, во всем, что выворачивало им кишки и с чего некуда и некогда было сойти.

“ Все на месте. Все спокойны и осторожны. Вы, ребята, похожи на кроликов в свете фар. Все идет гладко, и у меня нет причин думать иначе.

Ему дали поводки для собак.

Лахи ушел, и град стих, превратившись в дождь, и он почувствовал, как у него промокают ноги. Был взволнован, потому что это было похоже на давно прошедшие дни, когда он был молод и когда боролся за свое выживание и всегда побеждал. Никаких рукопожатий, ничего, потому что они были просто служащими, которые брали его деньги и получали зарплату за то, что они делали, и у него в голове не укладывалось, что он сказал им что-то иное, кроме правды . ... Все идет гладко, и нет причин думать иначе.

“Привет, незнакомец, как у тебя дела?”

- Все в порядке, спасибо, - ответил Чоппер.

Он находился в приемной небольшого офисного здания в Баркинге, недалеко от столицы, где проживает одна половина Летучего отряда, а другая - в Патни на западе.

Девушка была настойчива. “Разве вас не перевели?’ Ваш пропуск все еще действителен?”

“ Должно быть. Меня перевели куда-то снаружи. Кажется, это может быть навсегда.

“Мы будем скучать по тебе”.

- Сомневаюсь ...

Чоппер ухмыльнулся, но у Даффс за столом был печальный взгляд, как будто он всегда ей нравился. Позади нее сидел парень, сотрудник службы безопасности, который наверняка был вооружен, потому что внутри здания находились файлы, разведданные и планы, которые было бы полезно прочитать ‘плохим парням’ на этой стороне города. Чоппер ввел свой пас в щель, и появилась планка. Он прошел рентген и удовлетворил парня. Он обернулся, улыбнулся Даффсу и направился в оперативную зону.

Возможно, до него еще не до конца дошло, что, скорее всего, это будет его последний визит в Отделение, последний раз, когда он предъявит свою визитную карточку и будет допущен. Ему нужны были семьи ... Его собственные в значительной степени отвергли его, но Парашютно-десантный полк был превосходным, и он был востребованным человеком, которого другие хотели знать. У него были небольшие привилегии, бонус в виде того, что его приняли, спорт был хорош, общение - блестящим, и он был слишком молод, чтобы думать о каком-либо долгосрочном результате. Все изменилось на пыльной трассе в Афганистане, после одного неудачного для него выстрела. Было больно думать об этом, потому что он помнил Лофти, как возвращался с ним домой в Брайз и ждал в самолете, пока Почетный караул не увезет его лучшего друга. Прошел набор в полицию, прошел стажировку в уголовном розыске и сделал достаточно, чтобы его заметили, а затем завоевали место в Отряде – элитное заведение, еще одну семью, верхушку общества, и это хорошо для его эго. Отличное место для работы: отделение занималось "серьезными преступлениями с целью наживы", похищениями людей, в которых обычно участвовала одна преступная группировка, похищавшая сына другой преступной группировки из-за непогашенного долга за наркотики, расследованиями краж со взломом, когда речь шла о насилии и риске для жизни, и ограблениями банкоматов. Техника, которую они использовали, заключалась в том, чтобы сбивать тех "плохих парней" на тротуаре, которые входили или выходили, что требовало быстроты реакции, чтобы великие немытые люди, занимающиеся своими делами, не получили ножевого ранения или пулевого отверстия. Но это гарантировало, что обвинения были предъявлены за ‘вооруженное ограбление" и страшное слово ‘заговор’ не понадобилось, что серьезно осложнило жизнь защитникам. Это было волнение, всплески адреналина, но требовало определенной физической подготовки . ... Было замечено, что боли в его лодыжке стали более острыми, но ему, похоже, удалось избежать встреч с полицейскими шарлатанами и отложить медицинское обследование. Он мог водить машину и стрелять (Отряду было разрешено носить пистолеты в обычном порядке), а также вести наблюдение, которым они гордились. Но бегать становилось все труднее, и за десять недель до этого его уволили с работы, потому что, должно быть, заметили, что он хромает и гримасничает.

До этого не дошло, потому что всплыло "другое дело’: встреча с девушкой по имени Эффи и прогулка по мосту со стариком, которого Чоппер называл Санрей – имя не называется, о котором Чоппер всегда думал как о военном командире, – а Эффи была Младшим Санреем. Это тоже, в меньшей степени, было знакомством с семьей поменьше, размером с пинту пива.

Он вошел в операционную. Мелок поднял голову. Он был детективом-инспектором, остался на работе после достижения пенсионного возраста и работал в качестве Золотого командира Отделения, а также руководил расстрелом на тротуаре. Камеры в банке перед ним сопровождались шипящими голосами очевидцев, которые должны были шептать в микрофоны на их воротниках, но напряжение искажало слова. Банкомат, в котором старая девица снимает несколько фунтов, пересчитывает их, затем кладет в карман наличные и карточку, а затем начинает уходить . ... экраны заполнились звуком проехавшего по улице бульдозера, его резким правым поворотом на тротуар и ударом, когда каменная кладка треснула и рухнула. Стеклянные окна рушатся, парни в балаклавах и защитных костюмах бегут с ломами туда, где банкомат находился под углом, безумный конец атаки и только начинают вручную перетаскивать машину и заложенный в нее бетон к малотоннажному грузовику, который теперь стоял на тротуаре. Белая, как мел, холодная, спокойная, и произнесено всего одно слово, мягко, но повторяющееся. . Иди . . . Иди . . . Иди . ... Перекрикивая звуковую систему. Еще больше фигур бегут и подбегают к ‘плохим парням’, объявляя, что они вооруженные полицейские, чтобы пасть ниц. Один парень побежал и попытался броситься в атаку по тротуару, а двое бросились за ним, оба старше Чоппера, тяжелее Чоппера, быстрее Чоппера, и поймали парня, связали его и надели наручники. Пока его не отстранили, они были почти его семьей, и он цеплялся за них. У них была своя форма: кроссовки, джинсы и толстые флисовые куртки, полицейские фуражки и нарукавные повязки. Их "Глоки" вернулись в кобуры, скрытые от посторонних глаз, и собралась небольшая толпа, с благоговением взиравшая на последствия, которая была бы наполовину оглушена сигнализацией и ревом экскаватора. Подъехала пара полицейских фургонов, из них вываливалась форма, разворачивалась лента, ‘плохие парни’ выглядели мрачными, и у них были на то причины, и семья Чоппера оставила их, не оглянувшись, набилась в фургоны и уехала.

Чоки прикрыл микрофон рукой, прикрывая его, и пробормотал: Чертовски хорошее шоу, отличный материал. . . Привет, Чоппер, как дела? Он пожал плечами, не зная, что сказать, и улыбнулся, что было самым хорошим ответом, который он знал. Чопперу не нужно было объяснять, что он не оказался бы на том тротуаре с "Глоком" и наручниками, ему бы не доверяли, когда ставки были высоки и между безопасностью общества и катастрофой была проведена тонкая грань. Возможно, сбился с темпа на пол-ярда или слишком много думал о боли, или . . . не был бы там.

Это была еще одна пропавшая семья.

Довольно скоро ребята вернутся, и воздух будет полон забавных шуток, а потом они выйдут через заднюю дверь, к пожарным лестницам, и закурят, потом будут написаны протоколы об аресте, а еще позже они будут в пабе. Чоппер чувствовал, что его присутствие не вызовет особого интереса, и они уже будут считать его посторонним. Конечно, будут расспросы – Привет, Чоппер, как дела? ... Надеюсь, у тебя все получится, Чоппер. ... Береги себя, Чоппер, следи за дорогой. У него не было к этому никакого аппетита, но он мог утешить себя тем, что сказал ему Санрей Майнор и что сам Санрей вкратце сказал, что то, во что его запустили, было стратосферой, более важной, чем валить подонков на тротуар и охранять банкомат.

Он подошел к своему шкафчику и достал свои личные вещи. Аптечку он оставил внутри, закрыв дверцу и вставив ключ в замок. Он быстро кивнул Даффс на стойке регистрации, но она бы уже поняла, что он в прошлом, и продолжила красить ногти, а охранник взял его визитку и ничего не сказал.

Он вышел из здания и стоял на тротуаре , когда мимо проезжали фургоны , опустив голову и сомневаясь , что его заметили . . . Он не знал, куда заведет его будущее, но помнил, как ощущался язык девушки у него во рту. Он помассировал морскую раковину в кармане брюк.

Его жизнь продолжалась, и вряд ли имело значение, рад он этому или нет.

Вернулся Раджа из Ланди Котала, района Хайберского перевала на северо-западе Пакистана. Самолет опоздал в Хитроу на девять часов, и встреча была отложена из-за его возможного прибытия. Он был детективом–сержантом в отделе ACU по борьбе с коррупцией Метрополитена, последнее звание, присвоенное офицерам, которым поручено искоренить "сеть" продажных полицейских, работающих в столице.

Доусон надулась на него. Ей было 40, и она отпраздновала свой пятидесятый месяц в разводе. Она тоже была детективом-сержантом и говорила, что работа ‘лучше секса’. Забрала своего сына, которого обычно размещала с родителями, на каникулы во время семестра, и ей было наплевать на жалобы школы, и она только что вернулась после недели в Богноре, где каждый день лил дождь. Она наслаждалась тем фактом, что они были "неприкасаемыми" в иерархии Скотленд-Ярда, к которым относились со страхом и недоверием. Ей нравилось говорить любому командиру ранга или выше, что "рыба гниет с головы", а потом она мило улыбалась.

“Сотворил чудеса с твоим загаром, Радж. С возвращением.”

Боссом был Планкет, самый молодой из них, новичок, достигший статуса детектива-инспектора. Его развод состоялся месяцем ранее, и считалось, что он этого почти не заметил, за исключением того, что теперь жил в студии с одной спальней и подскакивал на упаковочных ящиках. Он потребовал безопасных помещений для региональной части ACU, надежных замков безопасности, взрывозащищенных окон, регулярной проверки на наличие "жучков". Ему нравились записные книжки, средства связи, которые нельзя было взломать, и его считали лишенным чувства юмора, хобби и борцом с коррупцией.

– Если бы мы могли договориться о завтрашнем дне - времени и месте.

На этом этаже было с полдюжины похожих рабочих зон. При режиме Планкета все они назывались по фамилиям. Они могли бы произвести арест утром дома у объекта или в гольф-клубе, в баре, где их человек всегда был бы по вторникам из-за "гибкого списка’, действующего в отношении этого конкретного старшего детектива-инспектора. Вечеринки по случаю дня рождения в присутствии внуков были любимым местом проведения, но они хотели двигаться дальше и не желали задерживаться на годовщине. Рабочий лист был переполнен и нуждался в прореживании, как будто это были растения сахарной свеклы, и там было слишком много окровавленных растений, как заметил Раджа перед тем, как улететь на перерыв. Планкет мог бы перенести это дело на верхний этаж главного здания Скотленд-Ярда, если бы оно было проверено и одобрено исполняющим обязанности помощника комиссара, что избавило бы его от заложника фортуны, поэтому отказался от обычной процедуры. Сверху раздавался стон и что-то безумное из пресс-службы по поводу того, что они могли бы сказать, но он не отвечал на их звонки. Они втроем и пара полицейских в форме поднимутся наверх.

- У него нет шансов, босс, сбежать?

Никакого хриплого смеха, только холодные ухмылки в унисон, потому что перед ними лежали папки с фотографиями, в том числе сделанными в основном Доусон, которая гордилась качеством своих снимков с помощью длиннофокусного объектива, и на большинстве из них был изображен мужчина средних лет, ростом пятнадцать стоунов. Также показали, как он на парковке своего любимого гольф-клуба клал в карман конверт от старейшины клана Кортни, который занимался крышеванием, девушками и кокаином в районе Ротерхита. Они хотели знать, как обстоят дела с их личной безопасностью в этом полицейском подразделении.

“Медведи гадят в лесу?” Ответил Доусон. “Если идти задом наперед, я поймаю его, и если случится невероятное, у нас будут двое парней, чтобы выследить его. Я за гольф-клуб. Это лучший посыл ”.

“И джин, оставленный на холостом ходу на стойке – какая трата времени”. Раджа, возможно, и был номинальным мусульманином, но пил аккуратно. Его отец был старшим полицейским в подразделении Хайбер-Пахтунхва, политически чувствительным, со штаб-квартирой в Пешаваре, ходил по яйцам недовольных, пробирался по опасному минному полю – выжил и гордился своим сыном в далекой Англии. Раджа отсидел положенный срок в рядах, затем перешел в Управление профессиональных стандартов. Наскучив выяснять, кто кого ущипнул за задницу или сжал грудь, он пришел в ACU, и его этническая принадлежность была отмечена полезной галочкой.

“Он будет петь”.

- Они все так делают.

“Добиваюсь освобождения под залог”.

“Может превзойти самого себя”.

“ Мы хотим получить от него свидетельские показания. Предъявите ему обвинение только тогда, когда он поступит достойно.

- Хорошо, если он выступит свидетелем Короны против Кортни.

“Это усложнило бы его внутреннюю жизнь”.

Это было подтверждено для гольф-клуба. Девять лунок утром, потом обед и, вероятно, общая бутылка, затем бар, стаканчик - другой джина и ожидание, когда появится его жена, чтобы отвезти его домой . ... они могли бы подождать, пока она не окажется там, что только усугубило бы ситуацию. Не их дело, но Кортни были обсуждены и их значимость, грозили ли им арест, обвинения, обвинительные приговоры и их статус.

У Доусона была извращенная привычка портить настроение еще до того, как оно успевало стать благодушным. “Джокер, которого мы ловим, он ведь не залез ни в какие другие карманы, не так ли?”

Планкет запихивал папки в свой ящик и поворачивал ключ, который должен был дополнить висячим замком. - Что это значит?

- “Кортни" - это только среднего выгула. Он обслуживает рыбу покрупнее?

- Насколько нам известно, нет, насколько мы слышали.

“Тем более жаль”.

“ У тебя есть способ, Доусон, вылить на нас ведро ледяного дерьма именно тогда, когда мы чувствуем себя умными и жизнерадостными. Что за жалость?”

Она могла сделать милое лицо, почти ангельское. “Поднимаюсь все выше, выше, выше облаков, прямо туда. Где вы могли бы найти Лачи Уилсона, этого ядовитого ублюдка. У него, должно быть, в штате больше сотрудников Метрополитена, чем у любого другого злодея. Само собой разумеется.

“ Это кладбище, Доусон. Посмотри на историю. Все умные парни, которые считают, что у них есть безопасность и интеллект, идут за ним, и в конечном итоге они рано уходят на пенсию, на мусорной куче, сломленные. Это то, что он может делать, это то, за что он платит. Я бы отдал все свои яйца, чтобы быть так близко к Лэчи Уилсону, иметь одного из его информаторов, но в данном случае этого не происходит, насколько я знаю ”.

“ Извините, не хотела снимать позолоту с имбирного пряника. Доусон отодвинула стул и встала. - Не по порядку, прошу прощения.

Планкет покачал головой. “ Это нормально, и нет причин извиняться, Доусон. Когда-нибудь, когда-нибудь. ... нам позволено надеяться. А пока мы делаем свою работу и мешаем этим извращенным ублюдкам спать по ночам. Хорошего вечера ”.

Они ушли, Раджа тащил свой рюкзак, а Доусон - список покупок, но Планкет остался. Обычно так и было. Задерживалась допоздна с тех пор, как они расстались, и до этого. Он достал несколько фотографий из глубины ящика и посмотрел на лицо. Ему показалось, что он прочел на нем легчайшую усмешку, как будто передразнивал камеру. Долго смотрел на снимок, прежде чем убрать его. ... и начал думать о допросе объекта в комнате для допросов в присутствии адвоката, но обнаружил, что ему трудно сосредоточиться ... И это другое лицо, лицо Лачи Уилсона, вторглось в его сознание, и Планкет с такой силой вонзил ногти в ладонь, что чуть не пустил кровь. Уилсон был неприкасаемым, недосягаемым.

Двумя месяцами ранее (25 декабря)

Поскольку Джонас Меррик не посещал пабы, он был сбит с толку.

Он огляделся, когда дверь за ним захлопнулась.

Увидел футболки для регби, выставленные в застекленных рамах, и пару оленьих голов с оленьими рогами. Увидел флаги наций Соединенного Королевства. На экранах телевизоров показывали мужскую борьбу. Играла музыка, к счастью, та, что не была слышна в Почтовом отделении. Он не знал, что заказать. Он не останавливался ни в пабе по пути из Темз-Хауса в Ватерлоо, ни в тех, что были между станцией Рейнс-Парк и его домом. Никто никогда не приглашал его в паб. Паб был так же далек от его радаров, как гольф или беспокойство о результатах футбольного матча на выходных. Но вот он здесь, в пабе, проехал от Ламбетского моста до Ислингтона на такси. Эффи отказалась искать лучший маршрут под землей, но вместо этого вышла с ним на улицу, настаивая на том, чтобы он взял такси, и сунула ему в руку деньги, а Кев и Лерой были на дежурстве, они влились в транспортный поток и указали черному такси, где оно должно остановиться у обочины. Джонас редко пользовался такси. Почувствовал себя обманутым. Его высадили у паба, викторианского здания.

Барменша обратилась к нему с уважением, но с оттенком веселья.

Что он хотел? Что-нибудь безалкогольное. Хотел ли он фруктовый сок, кофе, газированный лимонад? . .?

Он бы предпочел безалкогольное пиво. Подумал, что это подходит для окружающей среды и для покрытия. Ему налили, он заплатил и, казалось, был удивлен стоимостью. Сел. К нему подошел довольно веселый мужчина, представился.

“ Старший инспектор Уайт, Меловой. Вы мистер Меррик. Я узнал вас по вашей одежде, по описанию вашего помощника. За эти годы мы достаточно часто разговаривали, но только по телефону.

У него забрали бокал и отвели в другую часть паба, за две колонны; там стояли обеденные столы и плита, и ему показали затененный угол, в дальнем конце горел камин, и там были рождественские украшения, экстравагантные, на его взгляд.

Старший детектив-инспектор сказал: “Всегда было приятно поговорить с вами, мистер Меррик, и я рад познакомиться с вашим именем и рад быть полезным. Думаю, у меня есть то, что вы, возможно, ищете, - подходящий парень.

Джонас склонил голову, выражая некоторую благодарность, но ничего искреннего, пока не увидел предлагаемый товар.

Между глотками из пинтового стакана Чоки заговорил. “Мы считаем себя, и вполне заслуженно, лучшими детективами столичной полиции, мистер Меррик. Мы делаем так, чтобы в него было очень сложно попасть. Высокие стандарты, и когда приходит время годности, мы не сентиментальны. Носок ботинка сильно бьет по заднице. У нас есть мальчик, который, я думаю, тебе подходит. Довольно симпатичный, с приятной улыбкой, девочки его обожают, но он не очень хорошо к ним относится. Но на него обращают внимание. У него травма. Неплохой, но достаточный, чтобы поставить в еще более затруднительное положение его перспективы остаться с нами. Получил пулю в лодыжку, когда был в параболическом подразделении в Гильменде. Для нас он Чоппер, и это отражает его футбольные достижения: количество нечестных действий увеличивается, чтобы компенсировать некачественную физическую форму и ухудшающуюся скорость. Откровенно говоря, мы собираемся бросить его, поэтому у нас есть мотив надеяться, что вам это нравится. Что еще? Бесстрашен, никаких вопросов о его личной храбрости. Честен, в нем никогда не сомневались. Умен в ограниченной степени. Не на высшем уровне, но достаточно умен. Его мотивацию заметил один из моих коллег: хочет быть частью семьи. Чего он жаждет. Как у меня дела?”

В мире Джонаса Меррика было множество мужчин и женщин, подобных старшему инспектору Мелки Уайту. Джонас не любил личных встреч, он ценил беспристрастные советы, и лучше всего делился ими по телефону. Детектив попал в поле зрения Джонаса , когда работал в Провинции пятнадцать лет назад ...

“Порядок вещей в Команде, мистер Меррик, таков, что два или три раза в год мы устраиваем запойный обед. Полдень в пабе и ресторан за углом забронированы на четыре часа, и нам повезет, если мы доберемся домой к десяти. Речь идет о сближении, о том, чтобы быть свободным от службы, о том, чтобы почти забыть привилегии ранга. Волосы, если они у нас еще остались, распущены. Просто присмотритесь к нему повнимательнее, мистер Меррик, почитайте его немного и посмотрите, что вы думаете. Хех, выпейте, это не похороны ”.

Его хлопнули по плечу , и он понял , что это знак дружбы .  Джонас знал, что Отделение было профессионалом в своей работе, имело репутацию храбреца и тот факт, что он был в этом баре, который сейчас заполнялся коллегами Чалки – мужчинами в галстуках с изображением сидящего на корточках орла и женщинами, у которых был такой же рисунок на подвесках на цепочках на шее или брошках на лацканах пиджаков, и напитки лились рекой. Его глаза встретились с глазами Чоки. Он проследил за взглядом. Увидел группу, и один из них привлек его внимание . ... моложе большинства, с пышными волосами, в помятом костюме, как будто он не привык его носить, и с плохо завязанным галстуком, он стоял с краю группы. Возможно, он никогда не был частью этого – или, возможно, был когда-то. Мелок исчез из поля его зрения . ... Джонас счел необходимым продолжать пить из своего стакана, но когда он был почти допит, барменша протиснулась сквозь толпу, голоса и смех стали громче, и принесла Джонасу еще одно пиво и пакет чипсов. Он полез в карман, но она сказала, что об этом уже позаботились.

Он наблюдал за молодым человеком. Видел, как тот висел на краю толпы. Видел, как он сидел с группой, но не был включен в нее сверх того, что считалось вежливым.

Жестокий старый мир, подумал Джонас.

Он доел чипсы и второй напиток, нашел туалет и подумал, что ему нравятся улыбка и открытость лица, и увидел, как тот сменил позу и прикусил верхнюю губу, как будто это заглушало боль.

Увидел достаточно.

Он направился к двери, в баре теперь было шумно.

Его перехватили. “Как он?”

“ Он сделает то, чего я хочу. Вероятно, сделает хорошо.

Он вышел на улицу и, возможно, взял такси, а может, попробовал воспользоваться метро. Эффи узнает контактные данные.

С такой внешностью, скорее всего, все получится лучше, чем хорошо. Он стиснул зубы и почувствовал легкий стыд, потому что оценивал мальчика так, словно тот был быком на ринге на аукционе домашнего скота.

Обед Джули состоял из чашки супа и сэндвича с листьями салата и помидорами, тонко нарезанного черного хлеба.

Позже она отправится на пробежку по холму, по общественным пешеходным дорожкам за их участком.

Ее отец сказал, что она худенькая и ей нужно прибавить в весе.

Софтбой прямо ей в лицо сказал, что она "коротышка" и без мускулов будет просто уничтожена.

Ее мать разводила руками с беспомощным видом и говорила, что семья зависит от нее и ей лучше "привыкнуть к этому".

Миссис Пламб выглядела обиженной, когда заказывала обед - половину порции супа и сэндвич - и сказала: “Я не стану возражать тебе, Джули, потому что это не мое дело, но там, куда ты направляешься, нужно что-то существенное”.

К чему все сводилось – достаточно легко понять – так это к тому, что в ее роли "будущего" ей предстояло защищать интересы семьи, что могло заключаться в использовании ножа для резки ящиков или отбойного молотка, или могло включать в себя запихивание парня, который брыкался и кричал, в багажник машины и отвоз его к стапелю в пристани для яхт, мгновенную парковку, выпрыгивание, заглушение двигателя и отпускание тормоза – или бросание зажженной спички в бензобак. Как часто говорил ей отец, в детстве ему приходилось драться, как "гребаному дикому зверю", чтобы подняться с земли, и он делал это, потому что был умен, а также потому, что был известен как ‘жесткий ублюдок", и взрослые мужчины боялись его, ‘боялись до смерти’. Лежа на полу в своей спальне и делая зарядку, она могла видеть себя в зеркале в полный рост, и у нее было, по ее мнению, тело, на которое было так же приятно смотреть, как у актрис, моделей и влиятельных лиц в журналах . ... Теперь у нее было доказательство этого, потому что она была на пробежке, занималась своими делами и грелась на солнышке, и оставила профессора далеко позади, а парень, симпатичный мальчик, подошел к ней и сказал, что она самая красивая девушка на пробежке этим утром, безусловно самая красивая, и это была ее обязанность - следить за тем, чтобы его ставка была вознаграждена, что заставило ее слегка усмехнуться. Она была в достаточно хорошей форме для этого, но ее отец, и Софтбой, и профессором, ее мать и миссис Пламб, все хотели, чтобы она была накачана, как чертова штангистка, и сказали бы, что быть умной и самой красивой не поможет ей, когда придет время, и она возглавит семейную фирму – если только они не найдут для нее замужество, и ее отец с его отцом не сядут и не поторгуются об активах, движении наличности и территории, и ее не спихнут с каким–нибудь придурком, который будет проводить половину ночей с проституткой, - а любовь никогда не была в уравнении . . . все эти проблемы ей было трудно решить. Ее отец получил бы красный туман, если бы она отказалась от всего этого.

За ней ухаживали. На севере были девушки, которых готовили для клиентов: поближе к дому, часть их семейного состояния – того, что это было, состояния, – которое позволило ее отцу купить дом, где они жили, досталась от тяжелой работы девушек из Украины, Румынии и Болгарии в борделях, которые быстро зарабатывали серьезные деньги, потому что девушки хорошо выглядели и усердно работали . ... И за ней ухаживали, но для разных целей. Газеты, когда у них хватало смелости написать об этом, писали, что ее отец был "слишком велик, чтобы его свергнуть’, и он всегда приходил в ярость, если видел свое имя в печати.

Ее ухаживание за собой началось , когда похоронили Хэмиша , а Грегора королевский суд Снэрсбрука приговорил к двадцати двум годам заключения . ... Джули тогда было 18 лет. Могла бы поступить в художественный колледж, могла бы получить диплом юриста, могла бы выбрать бухгалтерию, но все это ушло вместе с ее братьями в могилу и в крыло строгого режима. Ее увезли в Лондон отец и Софтбойщик. Войдя на старый склад в Пекхэме, где на бетонном полу скопилась дождевая вода, эхо от мужских шагов отдавалось эхом, а ее кроссовки скользили, она увидела впереди пластиковую стену и услышала доносящийся из-за нее низкий стонущий звук. Натягиваю комбинезон, бахилы и маску для лица, вроде тех, что используют копы на Местах преступлений. Отодвигает пластиковую перегородку и, зажатая между отцом и Программистом, заходит внутрь, чувствуя слабость в коленях. Мужчина с окровавленной головой, опущенной вниз, привязан к стулу клейкой лентой. Рядом с ним двое мужчин в том же снаряжении, что и на ней, и бензопила на полу, лежащая на пластиковом покрытии. Ее отец сказал, что парень обманул его, заявив, что потерял партию товара, но, как считалось, продал ее и прикарманил выручку на сумму около полумиллиона. Папа сказал, на самом деле, ничего особенного: ‘Мы этого не потерпим. Забудь об этом, и все так делают. Оба твоих старших брата сделали то, что собираешься сделать ты. Они были будущим, не больше. Ты есть. Ты отрубишь ему правую руку, он потеряет руку, которая положила украденные деньги, мои деньги, в его задний карман, для себя. Нелегко в первый раз, но потом становится легче. Пообещай. Просто сделай это. . . - Сказала она. Для нее завели бензопилу. У нее были маленькие руки, и ей пришлось вытянуть пальцы, чтобы ухватиться за него, и он оказался тяжелее, чем она ожидала. Стул был прибит к полу, иначе, судя по тому, как мужчина корчился, ему пришлось бы опрокинуть его назад. Она предположила, что это было похоже на инициацию, вводный инструктаж. Семья не могла сидеть сложа руки, пока Коннор и Дэвид не станут достаточно взрослыми, чтобы справиться с этим испытанием. Она, не колеблясь, удивив саму себя, подошла к нему вплотную, и в последний момент, когда заскрежетали зубья пилы, он прекратил борьбу и уставился на нее, и она увидела, что страх сменился неприкрытой ненавистью, и от этого стало легче. Он не сомневался, что она способна на это. Она выбрала место выше локтя на его правой руке. Много крови, много беспорядка. Она не упала в обморок, не почувствовала тошноты и прошла насквозь, а он обмяк в кресле. Она убрала палец со спускового механизма, и двигатель прекратил движение зубьев, после чего она передала бензопилу одному из мужчин и повернулась спиной к беспорядку.

Открыв клапан палатки, она сняла чехлы для ног, сбросила комбинезон, и все это было брошено в бочку из-под масла. Послышался плеск бензина и брошенная спичка. Этого мужчину, по словам ее отца, посадят в тележку супермаркета, отвезут в отделение неотложной помощи и оставят там, а те, кто толкал тележку, будут в масках. Вся пластиковая пленка исчезла бы вместе с отвинченным стулом, разбитым на куски в барабане. Криминальный отдел, конечно, захотел бы поговорить с этим человеком – если бы он выжил, – но это был бы знак власти семьи, если бы он отказался назвать виновных. Ее отец был уверен в себе, и Софтбой сказал, что поставил бы на это свою последнюю рубашку. ‘Я все сделал правильно?’ - спросила она своего отца. ‘Да’, - ей ответили. И они поехали домой.

Теперь все по-другому, потому что будущее было без его контроля, изо дня в день. Он сидел в шезлонге, читал Financial Times и беспокоился о своих цыплятах, и все больше впадал в паранойю по поводу того, как выглядят семейные электронные таблицы. Она усердно занималась своими физическими упражнениями. Завтра она была в Лондоне, обсуждала инвестиции в сопровождении Ицхака Кона, и считала более важным, чтобы деловой костюм хорошо сидел на ней, а не накачивалась таблетками для увеличения мышечной массы и выглядела как уродина. Если бы таблетки взбунтовались в ее организме , то парень не набросился бы на нее с худшей репликой в истории: У тебя развязался шнурок от кроссовок . . . ты споткнешься. . . Она остановилась, помогла ему выиграть пари, поцеловала его.

Она больше не пользовалась бензопилой и не пробовала свои силы с лезвием, но Softboy использовал и то, и другое от ее имени, и она наблюдала, что считалось достаточно хорошим.

“Вполне понимаю”, - сказал Вик Уилсон в трубку и имел в виду именно это.

Она выслушала еще более мучительное объяснение и оборвала его.

- Да, это нелегко.

В течение многих лет родителям Вик удавалось справляться с тем, за кого вышла замуж их дочь.

“Приятно слышать, что у вас обоих все хорошо. Просто крикни, если я тебе понадоблюсь”.

Она была единственным ребенком бывшего сержанта детективной службы, всю жизнь проработавшего в полиции Уэст-Мидлендс. Когда она выходила замуж за Лачи, то не знала всей степени преступной деятельности своего мужа. Думала, что некоторые из его сделок могли быть "сомнительными", и считала большинство его дружеских отношений "неразумными", думала, что ежегодные налоговые счета по сравнению с их уровнем жизни были "экстраординарными", но вышла за него замуж в ЗАГСе, только он, она и пара незнакомцев с улицы. Она быстро училась, приобщилась к новой культуре, и ценой, которую пришлось заплатить, стало отчуждение от своей семьи.

“Если возникнут проблемы, дай мне знать, и я примчусь”.

Она звонила раз в месяц. Если у телефона был ее отец и высвечивался номер ее мобильного, он убивал ее. Если бы ее мать ответила, она бы притворилась, что звонил кто-то из ее друзей из ВИ, и разговор был бы успокаивающим, ни к чему не обязывающим. Вик не смотрела на них с похорон, три года назад, и ее родители держались в стороне, а отец избегал зрительного контакта, но ее мать обнимала своих маленьких внуков . ... было бы пустой тратой времени распространять сообщение о том, что к похоронам Хэмиша следует относиться только по-семейному, без цветов. Неизбежным было то, что помощники Лачи и те, кто этого хотел, вышли, втоптав кладбищенскую траву в густую грязь, а за ними шли ряды детективов из большинства ведущих агентств Скотленд-Ярда и NCA, а по краям толпы толпились фотографы, но не напористые, потому что была "охрана", предотвращающая прямое вторжение. Никаких пробуждений, но позже они услышали, что огромные суммы наличных поступили через прилавок придорожного паба на Доркинг- роуд . . .

Ее мать навещала Грегора каждый квартал, но Вик не знала, о чем они говорили. Однажды она подслушала разговор своего мужа с профессором и отчетливо запомнила это. Она была в углу сада, смотрела на заросли мха на лужайке и... ... была скрыта от них. Лачи сказал: ‘Я хочу, чтобы вы поднялись туда, проф, и передали ему от меня, что если я когда-нибудь узнаю, что он встречался с детективами и разговаривал с ними, то я гарантирую, что он не доживет до конца недели. Где бы он ни был, я найду его – когда-нибудь сделаю это, и через неделю он будет мертв. Скажи ему это . . . ’

Вик каждый месяц ходила в тюрьму без макияжа, в одежде из благотворительного магазина, за рулем машины миссис Пламб. Грегор всегда выбирал столик в углу, и о визитах его бабушки никогда не упоминалось, как и о сообщении, которое передал профессор.

Она повесила трубку. Я мог представить ее родителей в оранжерее их бунгало. Ее отец смотрел бы перед собой, на лице застыла бы смесь стыда и гнева, а у матери были бы покрасневшие глаза, и ее руки дрожали бы на ручках чайного подноса. Встреча с Лачи была похожа на то, что на нее снизошла свобода, а у него были стиль и остроумие, которые придавали ей статус. На приемах, на которые они обычно ходили, когда он еще поднимался по карьерной лестнице, отмахиваясь от соперниц, она была бы ближе всего к королевской особе, и другие женщины из банды, черт возьми, делали бы ей реверанс. Повсюду вокруг нее был ее достаток, а ее старший был мертв, а второй "в отъезде", и ее девочку затягивало все глубже, и она уже утратила искусство смеяться, шутить и веселиться, а следующие двое были жалкими экземплярами.

Она услышала, как Джули спускается по лестнице. Теперь они почти не разговаривали.

Она позвала свою дочь, но ей не ответили. Она зашла на кухню и увидела, что та направляется к задней калитке, ведущей к дому, поставила чайник кипятиться и собиралась заварить чай . ... Знал, что прибывает груз, и чувствовал себя неловко, сам не зная почему.

“Все дело в ожидании”, - сказал помощник прокурора.

“Вечное ожидание”.

- Было бы лучше в твоем фургоне, Джонас.

- Но я не в своем фургоне.

- У нас для этого есть все ресурсы и люди Эгги.

-И пока ничего не обнаруживается.

- Надеюсь, ты не становишься мрачным, Джонас?

“Не мрачный, просто ждущий”.

“ От этого зависит довольно большая сумма, Джонас. Пожалуйста, не забывай . . .”

- О чем ты мне уже говорил.

Джонас редко смотрел в лицо своему защитнику и наставнику. Он держался к нему спиной и, наклонившись вперед, заслонил от посетителя свой экран. Ему не нравилось, что те, кто занимал над ним руководящие посты, ожидали, что им предоставят текущие комментарии о том, как все происходило. У какого рубежа они были? За сколько до финального свистка? Какой был счет? Не стал бы этого делать. На самом деле, Джонасу нравились преступления. Нравилось это больше, чем терроризм, который, к счастью, был крайне редок, но приводил политическую элиту в состояние, близкое к истерии, нравилось это больше, чем контршпионаж и планирование высылки сотрудников российской военной разведки, ГРУ, и отправки их самолетом обратно на территорию царя Владди. Периоды крайней опасности для жизни и здоровья Джонаса, по сути, были связаны со столкновениями со шпионскими целями. Он был в относительной безопасности, на расстоянии вытянутой руки, от организованной преступности, находил вызов стимулирующим, ему это нравилось – конечно, не тогда, когда девушка из Ливерпуля попыталась отделить его голову от туловища – и была застрелена из-за своих мучений, он нанес себе ранение и пытался оттянуть завершение операции, а жилет повышенной видимости от Департамента дыроколов муниципалитета Ливерпуля был в рамке и висел на стене отделения наблюдения Эгги Бернс на третьем этаже. Было что-то стоящее в противнике из криминальной среды и в вызове, который они ему бросили. Он считал большинство людей из "террора", за которыми он следил, тупыми, а их более умные руководители держались подальше от опасности. И он считал шпионов методичными, предсказуемыми и редко проявляющими какую-либо инициативу. Криминальный элемент заинтриговал его; он полагал, что большинством из них двигала простая жадность, они скрывали неспособность потратить награбленное, но все же считали жадность зависимостью, с которой боролись зубами и ногтями, чтобы сохранить свои наличные в безопасности, и были умными и хитрыми. К тому же безжалостный, что ему нравилось, но жадность была доминирующей.

Ему передали дело Лахлана Уилсона, ‘слишком серьезное, чтобы его ликвидировать", и он наслаждался им, ему нравилось находиться рядом с ним, иметь возможность давать оценки. Эффи откопала полицейские документы, засекреченные, примечательные тем, что они провалились, и он внимательно изучил их, а затем разработал план. Первая часть, пробежка под солнцем по прибрежной эспланаде в Дубае, которая показалась Джонасу жутким местом, была всего лишь прологом.

- У тебя отличная родословная, Джонас, для имени, которое я тебе дал, старый ворчливый ублюдок. Вежливость была бы оценена.

Джонас редко бывал вежлив, когда испытывал стресс. Он отметил время и отодвинул стул. Закрыл экран, взял портфель и потянулся за пальто и шляпой.

“И вы оцените расписание поездов из Ватерлоо. Будьте довольны моей неспособностью продвинуть нас вперед. Когда они переедут? Я не знаю. Куда они переедут? Я не знаю. Но то, куда они движутся, определяет, когда я смогу бросить в бой нашего мальчика, Чоппера .  Эффи будет здесь. Отреагирует по мере необходимости в тот момент, когда на эти вопросы будут даны ответы, когда и где. Или попытается. Сейчас мы медлим, но когда все начнется, это будет спринт, и если мы не будем достаточно быстры, то просто проиграем, и шанс не вернется. Пожалуйста, извините меня.

Джонас заговорил с шипением в голосе. Покидая свою маленькую берлогу, он услышал, как помощник шерифа пробормотал Эффи: “Бедный старый попрошайка, совсем чокнутый, не так ли?”

OceanofPDF.com

3

Вера последовала за ним через парадную дверь, и Олаф бросился за ними. Джонасу нужно было придерживаться своего расписания, прогулка до станции "Рейнс Парк" была точно рассчитана по времени и не допускала задержек, если он хотел быть на своем месте на платформе, когда прибудет поезд. Он оглянулся и увидел кошку у самых пяток Веры: с ее стороны было бы внезапным порывом пойти с ним по тротуару, потому что она все еще была в домашних тапочках. Он остановился и прислушался.

“ Ты не захотел выслушать меня прошлой ночью, Джонас. Не надо просто качать головой и бормотать, что ты был занят . ... после ужина ты просто сел в кресло, закрыл глаза и отказался обсуждать это. Ради всего святого, Джонас, мы говорим не о конце цивилизованного мира, а о нашем караване . . . Более того, это наш отпуск, который уже забронирован, и ты должен быть свободен от рабочих обязательств . . . О чем здесь трудно говорить? Джонас, ты слушаешь? Просто перестань верить, что ты в одиночку спасаешь нацию от забвения. Извини, Джонас, но ты очень стараешься . . .”

Их дорога, обсаженная голыми вишневыми деревьями, в это утреннее время представляла собой крысиную пробежку. Отвести маленьких негодяев в школу, когда Джонас считал, что ходьба пешком, как он и делал, пошла бы им на пользу. Сократить пару минут на дорогу до станции . ... оставляющий время на смехотворно дорогой кофе перед тем, как отправиться в офис . ... и шум, и дым, и ее болтовню у него над ухом . ... но по раздраженному воплю он понял, что Вера подняла Олафа на руки и, приближаясь к нему, несла кошку.

“ То, что я пытался сказать, а вы отказались слушать, так это то, что караван будет готов к отправке в четверг. Если я получу его, не дай Бог, придется платить только за ремонт, если они привезут его обратно, то это будет еще двадцать пять фунтов, и мы сможем упаковать его в пятницу, а в субботу отправиться в путь пораньше . ... Джонас, не унывай, пожалуйста, сделай это, это всего лишь двадцать пять фунтов, и я позвоню сегодня утром и добьюсь изменения бронирования места в кемпинге, потому что мы уже внесли залог за то, что я отменил .  Джонас, будь добр, хотя бы кивни головой, покажи, что ты все понял, а затем снова сосредоточься на спасении человечества – или на том, чем ты занимаешься в Лондоне. ... Джонас, ты меня раздражаешь.

И Олаф протестующе кричал на него, а Стэнхоупы стояли с открытыми ртами у своих ворот, и Джонас Меррик отмахнулся от нее единственным известным ему способом.

“ Конечно. Заплати двадцать пять. Отправляйся на остров Пурбек в субботу на рассвете. Увидимся вечером, моя дорогая.

Он ускорил шаг, и крики кошки стали тише. В его голове уже формировался набор лжи, которую ему придется применить. Он запыхался, дыхание участилось, и это не имело никакого отношения к ужасной перспективе опоздать на поезд. По правде говоря, Джонас Меррик был наркоманом. Подобно заядлому курильщику, он мог отворачиваться от работы на ограниченный период, строго ограниченный. Три-четыре дня, когда он соберется с духом, были возможны, но для этого требовалась психологическая подготовка и твердое знание того, что финал игры находится в умелых руках – в руках AssDepDG и Эффи. Поездка казалась возможной неделю назад , и были приложены усилия к тому , чтобы спланировать его пребывание вдали от Почтового отделения . ... Все напрасно, и жажда вернулась, и это было неизбежно, финал, он был уверен в этом. Как будто приз могли выхватить у него из рук. Он помахал своим абонементом у шлагбаума и выругался, потому что тот открылся не сразу, но служащий станции понял, что у "бедняги" проблемы с системой, и пропустил его.

Он понял, с каким мастерством Вера устроила ему засаду, скорее восхитился ею за это, и место для нее было выбрано тщательно; тротуар был идеальным. Он усмехнулся. Но ей все равно пришлось бы солгать, что потренировало бы его . . Прибыл поезд. Поскольку места уже были заняты, а коридор заполнен стоящими пассажирами, Джонас протиснулся к "своему" месту у окна, полагая, что тем, кто садится в Мотспур Парк, Вустер Парк и даже Юэлл Уэст, известно, что это место зарезервировано для него и недоступно для других. Возможно, из-за того, что среди "дейли тревеллерс" прошел слух, что мужчина, одетый как будто из благотворительного магазина, после нескольких дней отсутствия вернулся к своему обычному образу жизни с синяками вокруг глаз, порезанными губами и ссадинами на подбородке, на его куртке были признаки более чем изношенности, а портфель с королевскими знаками отличия выглядел так, словно побывал в бою.

Джонас задумался. . . о суждениях, которые он вынес о своем новобранце. Мальчик явно наслаждался присвоенным ему званием "Вертолет" и вполне мог позаботиться о себе, когда решил выпрыгнуть из самолета, и верил в качества и профессионализм других – тех, кто укладывал парашют в сумку у него за спиной. Сделал бы это Джонас? Чмокнул бы Джонас Веру в щеку, затем взъерошил волосы на шее Олафа, пробормотал бы что–нибудь о том, что, возможно, увидит их за чаепитием, - а потом взял бы себя в руки и почувствовал силу потока до того, как он открылся, или нет? Стал бы он? Он не стал бы. Он считал Чоппера – молодого Харриса с боевым ранением в лодыжку – сложным человеком, вполне способным удивить тех, кому не удалось сблизиться с ним, довольно интересным и полезным для Джонаса Меррика.

Поезд остановился, и он выскочил из него, пронесся через вестибюль и спустился по ступенькам, которые должны были привести его на южный берег реки. Когда он начинал в Thames House в качестве аналитика, составителя отчетов, которые никогда не читались всесторонне, он спустился по этим ступенькам и увидел широкую улыбку настоящего искателя приключений, сияющую из-за цветочного ларька. Джонас обнаружил, что вершиной его карьеры было то, что он был важным членом Великой команды по ограблению поездов, как стало известно, отсидел за это срок, был хорошо известен. Он повесился, употребив чрезмерное количество алкоголя, и предложение так и не было подано другим флористом. Каждый рабочий день Джонас спускался по этим ступенькам утром и поднимался по ним днем, думая о Бастере, который продавал хризантемы.

Он поспешил на работу, выпил кофе с выпечкой в саду за домом, а затем спустился в Почтовое отделение.

Эффи сказала ему со своим йоркширским акцентом: “У меня нет конкретных данных, Чоппер, но мы думаем, что это скоро произойдет. Неопределенно, я знаю, это лучшее, что я могу сделать, и у нас может быть мало времени для заключительного инструктажа. Ты согласен с этим?”

Он сказал, что да. И она повесила трубку.

Чоппер был выбрит, одет в элегантный повседневный костюм. Ему предстояло сыграть свою роль. Тренированный мужчина там, где раньше он был идиотом. Его жизнь текла своим чередом, и он почти не представлял, к чему это приведет.

Жизнь, которая началась обычным образом. Пожилые родители, осторожные, замкнутые люди. Бунгало в деревне Хоррабридж, к северу от Плимута и к югу от Тавистока, по дороге от дома Фрэнсиса Дрейка, проявившего предприимчивость и тягу к приключениям, чего подросток Кенни Харрис дома не находил. Он бросил школу на год раньше, сел на автобус до Плимута, нашел призывной пункт и записался в армию. Ни его мать, ни отец не выказали удивления или сожаления по поводу его решения. ‘Твоя жизнь, сынок, ты живи ею. . . ’ Он был жестким, но обычным школьным футболистом, на которого, возможно, смотрели "Аргайл" и "Эксетер Сити", но не вызывали на суд. Прошел базовую подготовку в армии на севере и был направлен в Стрелковый полк, и его репутация на футбольном поле опередила бы его, и как только он смог, он записался добровольцем и был принят Парас. Он вернулся в Девон, впервые за несколько месяцев, и рассказал отцу и матери, что он делает, и ожидал, что они посоветуют ему быть осторожным и держаться подальше от опасностей, но они просто выслушали, а затем сказали, что сегодня днем отправляются на северное побережье Корнуолла в своем фургоне и, конечно, надеются, что он будет счастлив там, куда он решил поехать, тем, что он решил делать. Он вернулся в деревню пешком и остановился на автобусной остановке. Он всего один раз был в Хоррабридже. Его родители официально числились его ближайшими родственниками. Он сомневался, что кто-нибудь в деревне помнит его, парня-одиночку, у которого было мало друзей за пределами футбольной команды. Довольно скоро он стал относиться к Батальону как к своей семье, и когда их попросили составить завещания, он заполнил все бумаги, запечатал конверт и не сказал ни одной живой душе, что все, что у него есть, идет в полковой фонд для вдов и иждивенцев. В деревне не осталось ни одной подружки, которая интересовалась бы, что случилось с Кенни Харрисом. Он прикинул, что через неделю после его отъезда, когда они вернутся домой из Пэдстоу, Ньюки и Сент-Айвса, его родители уберут его комнату, сложат все в черные пластиковые пакеты, отнесут их на свалку и, вероятно, нанесут чистый слой краски и новые занавески, зная, что он не вернется. Он прислал им свою фотографию в военной форме и берете. Вернулся, когда был "ходячим раненым", на костылях, и сошел с автобуса из Плимута, с трудом поднялся на холм к бунгало, и не позвонил заранее, и фургона на месте не было, но он позвонил в колокольчик и ничего не услышал, и сосед высунул голову из-за разделяющего забора. Они были далеко, в Дартмуре, разве он не сказал им, что приедет? Чоппер никогда не считал, что в чем-то виноват он. Если бы это была его вина в том, что он потерял ту настоящую семью, какими бы эксцентричными они ни были и каким бы он ни был, тогда он, возможно, испытывал бы чувство некоторой личной неполноценности. Легче было быть жертвой, чем открыто обвинять.

Теперь у него была новая группа, небольшая, с Эффи в качестве связующего звена. Думал, что он принадлежит к ним, к Санрею и Санрей Минору. Теперь задача заключалась в том, чтобы сблизиться с девушкой по имени Джули. В ней было что-то порочное, чему ему, возможно, придется соответствовать.

Снаружи, в полумраке, Лачи Уилсон кормил своих цыплят и услышал хруст гравия. Увидел Ицхака Кона сбоку от дома, в его лучшем костюме за 2000 фунтов стерлингов и туфлях за 1000 фунтов стерлингов, а также в плаще, накинутом на плечи, и освещенном сигнальными лампами, которые были обновлены, чтобы обеспечить ему еще лучшую защиту.

- У тебя хорошо прошел день?

– Все это доставляло удовольствие в такой компании - что же еще?

И Кон беспомощно пожал плечами, что у него так хорошо получалось. Портфель из тисненой кожи с ремешком во всю длину подпрыгнул у него на бедре. Хотел ли Лачи еще раз взглянуть на бумаги, находящиеся внутри? Он этого не сделал. Был ли Лачи доволен всеми аспектами переговоров, которые должны были начаться в этот день? Он был. Ицхак Кон был по натуре пессимистом и надеялся на дальнейшее улучшение положения семейной фирмы, чтобы его лучше прикрывали, меньше подвергали опасности. Кон помахал рукой, и Лахи вернулся к своим цыплятам. Машина с шумом отъехала от входной двери. Водитель консильери сел бы за руль, а Кон и Джули - на заднее сиденье, и через час они были бы в Городе. Накануне вечером он попытался ввести ее в курс дела, но получил отказ. ‘ Я отвечаю за эту встречу или нет? Обычно, столкнувшись с таким уровнем дерзости, он бы дал ей словесный пинок под зад, но он поморщился и отвернулся, оставив ее выбирать костюм на следующий день. Цыплята хорошо питались, хорошо неслись, хорошо выглядели . . .

Лачи недолюбливал Ицхака Кона, но смирился с тем, что его затраты на найм этого человека были вознаграждены. Умный человек и изобретательный, с преданностью, которая выражалась в деньгах, которые ему платили. И Джули, будущее, везли в Лондон на встречу с банкирами, стремящимися поддержать Лачи Уилсона инвестиционными возможностями, и девушке пришлось бы торговаться о лучших условиях, чем те, что были предложены, упорно бороться, и она смогла бы это сделать, потому что она была дерзкой маленькой сучкой, и . ... Он любил своих цыплят, был нежен с ними и разговаривал с ними, и его разговор в то утро на диалекте, состоящем из хрюканья, кашля, ругательств и случайной вежливости, доставлял ему определенное удовольствие.

Он презирал Кортни. У Кортни вполне могла быть короткая память. Память Лачи была безграничной. Его способность вспоминать воображаемые обиды была огромной. Старшие Кортни, старше Лачи и видевшие в нем соперника и выскочку, однажды унизили его на благотворительном мероприятии, увели состоятельного гостя из компании Вика, толкнули локтем и не извинились. Как он объяснил своим "Род-Айленд Редс", в частности Дорис: ‘Я не потерплю грубости ни при каких обстоятельствах, особенно если это касается моей Жертвы. Кортни - второй сорт. У них нет качества. Они выставили нас напоказ в общественном месте, чего я не потерплю. Вероятно, они забыли, но не я, мои друзья. Я слышу разные вещи, прислушиваюсь к ним и запоминаю их, и я жду. Сейчас самое время. Есть полицейский, согнутый, как банан. Старый и толстый, ему скоро на пенсию. Он работает на Кортни более пятнадцати лет. Я его не знаю, никогда с ним не встречался, и – что более важно – он не знает меня. Я могу вводить информацию в систему. Я слышал об этом полицейском и о том, что он значит для Кортни, он для них как опора, и они нуждаются в нем. Поэтому я говорю своим людям, чтобы они передали весточку в лагерь этих настоящих подлых ублюдков, ACU, и передали им дело против этого парня. Они прижмут его в ближайшее время, потому что он им понадобится до выхода на пенсию. Иронично, я полагаю, но снаружи такой суровый мир, каким он был бы для вас, если бы лис не отгоняли от вас по ночам. Дикий мир, и Кортни не выживут ... такова жизнь”.

Он ухмылялся, проверяя, заперта ли дверь загона на засов . ... потом подумал о своем грузовике, которого не было неделю, и это доставило ему еще больше удовольствия, и рассказал об этом птицам через забор.

Это было то, что они сделали, чтобы разорвать цепочку, избежать использования интернета.

Дополнительная работа для водителя Ицхака Кона. Он оставил машину в подземном гараже, спрятал конверт в надежный внутренний карман, сохранив на память расписание рейсов, и отправился в туристическое агентство.

Он не замечал хвоста на протяжении всего пути от Абингер-Хаммера до автомагистрали A3, Кингстона-на-Темзе и Камберуэлла. Он понятия не имел о следопытах и ничего не слышал о мисс Эгги Бернс или о репутации, которую ревниво охраняют ее люди.

“Я не думаю, что это было бы приемлемо”, - сказала Джули.

Она услышала шипящий вдох в промежутке между совершенными ортодонтическими процедурами, оплаченными Ицзаком Коном. Она не сомневалась, что ее отец сказал бы ему перед тем, как они ушли: ‘Не принимай от нее никакого дерьма. Веди ее’. Они были в зале заседаний. Именно здесь директора фирмы встречались перед обедом, приготовленным собственными силами. За полированным столом, достаточно большим, чтобы за ним с комфортом могла разместиться дюжина человек, сидели кранчер, Кон и она сама. Консильери, как он любил, чтобы его называли, поднял руки в притворном протесте против использования мафиозного титула, думая, что заключил сделку с хозяином. Компания распоряжалась инвестиционными суммами осмотрительно; у них был широкий портфель клиентов, и очень немногие из них были открыты для общественного контроля. Его звали Джордж. Джордж и Ицхак, старые друзья, старые деловые союзники, мошенники в дорогих костюмах, обладающие талантом избегать мелких ограничений, юридических проволочек, утомительных вопросов, затрагивающих ‘маленьких людей’, считали сделку заключенной. Сколько должно было быть инвестировано, какова ожидаемая норма прибыли и размер вознаграждения фирмы. Джули не сомневалась, что значительная часть этого гонорара поступит на зарубежный счет на имя доверенного лица, но под контролем Кона. Джордж на мгновение сглотнул, затем энергично улыбнулся. Возможно, он ослышался.

- Что это за проблема? - спросил я.

Вмешался Кон. “ Никаких проблем, Джордж. ... никаких проблем, правда, Джули?

“Конечно, есть гребаная проблема. Ваше вознаграждение непропорционально бизнесу, который мы вам приносим. Для этого нужен клинок”.

Они были в Городе, недалеко от того места, где в Сент-Мэри-ле-Боу торговали домашней птицей. Шикарные помещения, первоклассная арендная плата и соответствующая обстановка. Здесь не должно быть ничего столь вульгарного, как спор из-за денег. В их глазах она еще не была женщиной, просто девочкой, ребенком, посланным своим отцом, но уверенным в том, что Ицхак Кон, маэстро в ведении финансовых сделок, будет рядом, чтобы держать ее за руку. "Скорее всего, - подумала Джули, - она хотела, чтобы его рука залезла ей под юбку и ощупала все вокруг". Большую часть пути в Лондон он разглядывал ее бедро между коленями и подол юбки. Костюм стоил ей столько, сколько, по ее предположению, слуга ее отца и Джордж потратили бы на шелковые галстуки, которые они носили.

“Что ж, - сказал Кон, и его лицо покраснело от смущения, - я уверен, что немного осмотрительности поможет нам преодолеть это небольшое затруднение”.

И взгляд Джорджа выражал его восхищение тем, что у ‘куска мяса’ есть голос и чувство юмора, которым он готов потакать. “Я думаю, что моя команда немного поторопилась, и гонорар можно было бы снизить на одно очко – и тогда мы все были бы счастливы”.

Он сделал паузу, поймал выражение лица Кона и незаметно подмигнул . ... Да, приличный маленький трах, если бы она была готова к этому, и приводила в порядок его бумаги, и уже собиралась бросить их в измельчитель, когда Кон сказал: “Ты заключаешь нелегкую сделку, Джули. И приятная маленькая победа, о которой можно доложить твоему отцу, и...

“Я ни за что не стану мириться с этим дерьмом”.

- Спокойно, Джули.

“ Надеюсь, наши цели не пересекаются, мисс Уилсон. . Мы много лет представляем вашу семью и всегда заботимся о взаимных интересах. Я должен предупредить вас, что недоразумение может привести к серьезным последствиям”.

Она рявкнула на него: “Объяснись”.

— Джордж имел в виду, что...

“ Я имел в виду именно то, что описал. ‘Серьезные последствия’. Грубо говоря, для непосвященных это подразумевает утечку информации о сделках в прошлом ”.

“ Тогда ты идиот, а я не желаю иметь дела с дураками. Я советую тебе, что любая утечка информации, как ты выразился, – или стукачество, или рекламирование, – приведет тебя, Джордж, как минимум к пятнадцати годам лишения свободы и штрафам, которые разорят тебя. И Ицхак был бы в такой же общей камере в том же коридоре, но, вероятно, еще три или четыре года после того, как вас выпустят . . Что касается моего отца, он вполне в состоянии позаботиться о себе. Пора идти, Ицхак, и мне не нравится, когда мое время тратится впустую.

Толстый ворс ковра заглушал любой звук отодвигаемых ножек стула. Она стояла. Маленький блокнот с чистой страницей был положен в ее сумку. Она кивнула каждому из них и направилась к двери. На мгновение позади нее воцарилась тишина, и она оказалась в шаге от двери.

- Вас устроит скидка в десять пунктов от гонорара? - крикнул Джордж.

“ Прекрасно. Что заняло у вас столько времени?

За залом заседаний был вестибюль, где на накрытых плитах хранился обед, которым она не захотела делиться. Вместо этого она прогуливалась по окрестностям, наслаждаясь видами.

Она услышала позади себя: “Господи, какая маленькая шалунья – она бы трахалась, как гремучая змея”.

И услышал голос израильтянина: “Возможно, если у кого-нибудь когда-нибудь будет шанс узнать. Прямо сейчас на горизонте этого нет”.

Тремя месяцами ранее (25 ноября’)

Колонна перекрыла дорогу. Первые две машины, фургоны с вращающимися синими мигалками, стояли у ворот. Джонас Меррик, Эффи за рулем, сидела на пассажирском сиденье небольшого автомобиля позади них. Раздался гудок головного фургона. Небрежно и просто для протокола. Болторезы уже были на месте, ручки сжались, а тяжелый засов замка щелкнул и отвалился. Другой мускулистый парень отодвигал ворота в сторону. Заработали двигатели, двое парней из той маленькой передовой группы вернулись в фургон и направились по подъездной дорожке, Эффи следовала за ними.

Джонас заметил, как из парадной двери сторожки вышел Программист, которого можно было узнать по фотографиям с камер наблюдения. Джонас знал, что он был "силовиком" для семьи, и что человек, который дал ему это имя – Софтбой, – провел девять недель в больнице, восстанавливаясь после полученных травм. За сторожкой лаяли собаки, но благоразумно их не выпустили – если бы их выпустили, была большая вероятность, что они вышли бы вперед и были бы застрелены. В паре сотен ярдов дальше по дороге виднелся островок рододендронов, а за ними взлетно-посадочная полоса сворачивала вправо, и он смог разглядеть размеры дома Уилсонов.

Эффи пробормотала: “Боже, какое дерьмово-ужасное место. Тот, кто его построил, сэкономил на гонорарах архитектору”.

Джонас размышлял о том, что преступление окупилось, окупилось очень достойно. Дом был построен из кирпича, окон было предостаточно, дымоходов хватило бы на крематорий, парадный вход с имитацией римского портика. Территория была очищена от опавших листьев, а кусты роз подстрижены. Ночью был сильный мороз, и было совсем темно, когда Эффи забрала его из дома в пять, а еще не было семи . ... Она заставила его постоять у входной двери и велела надеть белую одежду из армированной одноразовой бумаги, а пластиковые бахилы он положил в карман. И, скорее, как если бы она была сиделкой и имела дело с страдающим недержанием старым идиотом, подняла капюшон, затем надела ему на рот и нос маску с остатками Covid и забросила его фетровую шляпу на заднее сиденье машины. Если Вере и показалось, что он похож на злодея из пантомимы, она этого не сказала, и он не видел, как дернулись занавески на окнах их соседей.

Он увидел Лачи Уилсона на ступеньках крыльца, одетого так, словно он каждое утро вставал в это время. Чистая рубашка, брюки в складку, начищенные ботинки, волосы причесаны, и на лице ничего, что могло бы выдать удивление. Вероятно, он получил предупреждение за двадцать четыре часа, и Джонас осознал небольшую хитрость: ворота еще не были открыты, что поставило бы под угрозу контакт, принадлежавший "неприкасаемому", а человек, который был "слишком велик, чтобы его уничтожить’, не допустил бы такой ошибки. Но когда-нибудь он это сделает, и работа Джонаса будет заключаться в том, чтобы признать это и использовать. Они все совершали ошибки. Джонас изучал его и пытался прочитать.

Полицейские, все в форме, высыпали из фургонов и заполонили портик. Джонас увидел документы, предъявленные домовладельцу, оформленные правильно, с уважением, и мужчина их просмотрел, после чего Уилсон отступил назад, шире открыл входную дверь и пригласил их войти.

Театральная постановка. Аудитория Джонаса и Эффи, и только главный констебль местных сил знает об этом. Каждый слой верил, что это настоящий бизнес, и наслаждался испытанием - получить ордер на обыск и проникнуть в дом человека, которого таблоиды описали как ‘самого большого злодея Великобритании’, и два фургона были внутри, прежде чем Джонас и Эффи ввалились в дверь. Оба с трудом справлялись с весом снаряжения, которое они несли. Возможно, кого-то удивило отсутствие их собственных фотографов, но было распространено мнение, что они уже заняты другой работой и что пара, работавшая на месте преступления, пожилой мужчина и женщина помоложе, были привлечены в качестве замены.

У Эффи были стальные коробки. У Джонаса был штатив с прожектором и еще один, на котором можно было установить камеру. Они были в холле, и шеренга полицейских ботинок стояла на своем месте, а ковер был белым и девственно чистым. К ним привлекли бы внимание, если бы они не сбросили свою собственную обувь, что они и сделали, присоединив ее к рядам и надев обувь, которую привезли с собой. Она достала фотоаппарат, довольно простой, потому что фотографический отдел в Темз-Хаусе неохотно выпускал его из поля зрения, особенно когда им отказывали в знании того, куда он направляется. Джонас осознал истину, и быстро. Местная униформа, доставленная из Гилфорда, была наготове, когда конфликт разгорелся всего лишь из-за висячего замка на парадных воротах, но их энтузиазм быстро пошел на убыль, когда они осознали масштаб цели и посмотрели в лицо Лачи Уилсону, увидели холодные глаза, озорную улыбку. Поиски начались, но без обычного удовольствия.

Плетясь за Эффи, Джонас осматривал дом, который его почти не интересовал. Но у него была возможность поближе познакомиться с экономкой, миссис Пламб, никто точно не знал ее имени, за исключением того, что он знал, что за ней ухаживали после смерти ее мужа в гамбургской тюрьме Фульбюттель. Она жарила на кухне сосиски чиполата и нарезала рулеты в стиле хот-догов, а на плите дымился чайник. Видел Викторию Уилсон, дочь офицера полиции, которая доставала тарелки и кружки из буфета, хорошо сохранившуюся женщину, и изо всех сил старалась скрыть смесь ярости и презрения на лице, пока полицейские в носках расхаживали по гостиной и столовой. Чтобы обыскать здание такого размера с добросовестной эффективностью, потребовалась бы неделя. Джонас узнал того, кого они называли профессором, Уолли Генджа, мастера на все руки, любителя викторианской поэзии, абсолютно преданного, как говорилось в документах, многолетнего слугу, который несколько раз ходил за ними и никогда не намекал на сотрудничество, и у него были другие обязанности ... Видел мальчиков в школьной форме, выглядевших растерянными, расстроенными, и их мать обнимала их, и их отец хлопал их по плечам, как бы показывая, что их ничто не касается, но они знали, что один брат просыпается в тюремной камере, а другой гниет в могиле после тяжелой болезни. полицейская погоня пошла наперекосяк . ... и тут Джонас увидел дочь.

Пара полицейских в форме стояла в стороне на верхней площадке лестницы.

Она, должно быть, крепко спала, когда полицейские вошли в холл, и услышала шаги на лестнице и голоса, а затем стук в ее дверь и появление парней. Встаю с постели, одетая только в короткую ночную рубашку, хватаю халат с крючка на двери и чувствую возмущение. Вышла из своей комнаты, оставив за собой смятую постель, на лестничную площадку, где было еще больше полицейских, и офицер, пытающийся внести некоторую точность и порядок в обыск и удивляющийся, почему у него нет обычной команды, о которой говорили, а ее халат не завязан спереди и пояс болтается свободно.

Ее мать вышла из кухни с подносом, на котором в миске дымилась горка булочек, стояли пластиковые тарелки, кружки с кофе, кувшинчик с молоком и сахарница с ложечкой. "Здесь не на что смотреть, проходите, пожалуйста, но булочку и чашечку чая на прощание".

- Мам, что, черт возьми, происходит?

Прикрыв лицо, Джонас уставился на нее снизу вверх, упиваясь появлением дочери. В документах утверждалось, что она была будущим. Ее матери нечего было сказать, но она прошла в гостиную, где выдвигались ящики комода, и они заглядывали за картины, и проделывали все эти действия, и . ... Лахи Уилсон увидел ее и увидел бы, на что уставились молодые люди в форме.

Отрывистая команда: “Возвращайся в свою комнату и приведи себя в порядок”.

Джонас наблюдал за ней. Она покачала головой, как боксер, нанесший удар в цель.

- Что происходит? .. - спросил я.

“Перестань мелькать и надень что-нибудь”.

Он скривил губы. Джонас заметил. Увидел достаточно.

Девушка повернулась и пошла обратно по лестничной площадке, и двое полицейских в форме были выброшены из ее комнаты, а через полторы минуты она снова вышла одетая, но без расчески в волосах и расшнурованных кроссовок на ногах. Она спустилась по лестнице и, проходя мимо Джонаса, посмотрела сквозь него, как будто он был куском грязи и не имел никакого значения, и ее глаза сверкнули .  Эффи подняла брови, глядя на Джонаса, и он кивнул, и она бы поняла, чего он хотел. Поднялся по лестнице, зашел в комнату Джули, немного пошарил там.

Джонас держался поодаль. Его маска делала свое дело, и, когда ему предложили сосиску в рулете, он вежливо отказался. Фотографировать им было нечего, и обыск был поверхностным, и Лачи Уилсон был вежлив, и Виктория Уилсон была корректна, и миссис Пламб, и профессор, и Программистка смотрели сердито в разной степени, а дочь держалась подальше. Джонас казался довольным.

В течение часа обыск был завершен. Неиспользованные камеры были сложены в стальные ящики, а осветительные приборы и штативы сложены.

Будет предоставлен висячий замок, за исключением того, что мистер Уилсон отклонил это предложение. Эффи вела машину, они последовали за конвоем, но через милю по дороге позволили остальным отъехать.

- Ты доволен, босс?

- Да, вполне счастлив.

- Есть с чем поработать?

“ Я бы так сказал, немного больше, чем "что-то". Хорошо проведенное утро. Рад избавиться от этого набора. Да, хорошо проведенный. Это потенциальная брешь в защите семьи. Дочь - пленница, не так ли? Не рад, что к тебе относятся как к ребенку, а не как к будущему, о котором нужно думать и с которым нужно работать”.

У него было анонимное имя, которое подходило анонимному человеку, и он был таким же анонимным на своем рабочем месте, как и дома.

На полпути своей жизни, на сорок первом году жизни, Жак был человеком, которого видели, но не замечали, но теперь его комфортное существование оказалось под угрозой. Он сидел в кабинке в своем офисе и размышлял. Он был невысокого ранга в федеральной полиции Бельгии и испытывал стресс, что пугало его. Его офис находился в полицейском участке Схеепваартполитиэ на севере Антверпена, второго города страны, и именно из этого здания местные власти пытались сдерживать растущую торговлю кокаином, поступающую ежедневно через большое количество доков, кранов, контейнерных площадок. Жак был знаком со статистикой: четверть всех поставок кокаина из Латинской Америки поступала в Антверпен; в порту работало 140 000 мужчин и женщин, он мог похвастаться 100 милями причалов и ежегодно обрабатывал более восьми миллионов контейнеров. Надлежащая охрана района порта была невозможна. Слишком много контейнеров для досмотра, слишком много работников для проверки – положительная проверка требовала времени, усилий и ресурсов. По оценкам самопровозглашенных экспертов, ежегодно в Антверпен поступало не менее тридцати тонн чистого порошка кокаина. Для офицера федеральной полиции полицейские офисы дока были тем, что английский детектив назвал Жаку "старым удобным местом жительства", за которое он надеялся ухватиться.

Роль Жака в здании Scheepvaartpolitie должна была создать эффект, противоположный стрессу. В его обязанности входило встречать приезжих детективов и таможенников из европейских государств и американских агентств, отвозить их из аэропорта или железнодорожного вокзала, сопровождать на верхний этаж здания, где они встречались со старшими полицейскими и людьми, которые ежедневно боролись от имени таможни с кажущимся непреодолимым давлением импорта, который теперь стоит миллиарды. Жаку было поручено провести с ними организованную экскурсию по набережным, развлечь их анекдотами, а затем отвезти в отель. Он порекомендовал бы ресторан, вежливо отказался бы, если бы они пригласили его присоединиться к ним, мог бы немного поработать сутенером, если бы это потребовалось, а утром заехал бы за ними и провел короткую экскурсию по городу, затем в мэрию и полицейское управление, на встречи и обратно, и обратно в аэропорт или на великолепный железнодорожный вокзал, которым по праву гордился Антверпен. И где-нибудь днем он повел бы их посетить знаменитый алмазный квартал, а также дом Рубенса и провел бы своих посетителей мимо длинных очередей в кафедральный собор, показав свое удостоверение. Он выполнял эту работу в течение девяти лет, очевидно, делал это хорошо, и надеялся проработать так по крайней мере еще девять, прежде чем уйти на пенсию с отличной пенсией, предлагаемой федеральным чиновникам. Он находил немцев превосходящими и покровительственными, голландцев высокомерными и пренебрежительно относящимися к усилиям Бельгии, британцев напыщенными, а итальянцев заядлыми покупателями, которые ожидали, что он выторгует либеральные скидки на то время. Но по причинам, которые его не интересовали, на этой неделе посетителей не ожидалось. Вместо этого у него намечалось свидание с дестини.

Это было за два дня до оценки его меткости, когда его стрельба из пистолета должна была быть оценена как адекватная или неадекватная. Там был новый начальник, бюрократ из фламандской культуры, серьезный и придирчивый, с толстым томом полицейских процедур и стандартов на столе. Жак был представителем валлонского населения разделенного государства и не получил бы никакой щедрости, если бы потерпел неудачу – точнее, если бы ему не удалось метко выстрелить. Казалось, его будущее зависело от более высокого уровня стрельбы на подземном полигоне – вызывающем клаустрофобию и напичканном современными устройствами, которые проецировали цели на экраны и измеряли предполагаемые выстрелы с точностью до миллиметра. Теперь Жак знал о стрессе и о том, как он изнуряет его жизнь. Это было недавнее модное словечко в полиции, и его важность возросла после отстранения от должности коллеги-офицера, который задал ему вопрос: "На что, черт возьми, мы все жаловались до того, как услышали о стрессе?’ Своего рода ересь, которая в прежние времена означала бы, что тебя посадили на кол перед Ратушей или во дворе замка и поставили лицом к лицу с кучей горящего хвороста.

Он вылетел бы из игры, если бы не смог забить выше линии штрафной. Полигон был закрыт на ремонт на следующие два дня, поэтому он не мог достать свой FN57Mark2 из оружейной, спуститься в подвал и попросить немного попрактиковаться у инструктора.

Дважды за это утро он выходил через боковую дверь на автостоянку, затягивался сигаретой, выкуривал половину и бросал в канализацию . ... Он носил оружие, выполняя обязанности сопровождающего, но никогда не доставал его, не говоря уже о том, чтобы стрелять.

Поперек дороги были расставлены бочки с маслом.

Главная автомагистраль между Казвином и Зенджаном. Он должен был быть заполнен грузовиками дальнего следования, такими же большими и тяжело груженными, как их собственный, использующими этот главный магистральный маршрут, чтобы пересечь Иран и направиться к турецкой границе. Но ни позади, ни впереди них не было ни одной машины. Они обогнули Тегеран двумя часами ранее и думали, что неплохо продвигаются.

Возле бочек с маслом, грубо раскрашенных красными и белыми обручами, стояли мужчины, одетые как ополченцы, в оливково-зеленые туники и брюки, с автоматами Калашникова в руках. Один из них встал перед шиканой барабанов и помахал им рукой.

Драган был за рулем и выключил музыку. “Мне это не нравится”.

Мехмет шарил у себя за спиной, ерзая на сиденье.

- Гвардейский корпус или бандиты?

“ И то, и другое. Есть ли разница?

“Останавливаемся или проходим?”

Мехмет фыркнул, опустил стекло, сплюнул в него, на коленях у него лежали пистолет и две канистры. “Они перережут нам глотки”.

Больше сказать особо нечего.

Они видели проход через барабаны, но это означало бы замедление почти до полной остановки, и в любом случае солнечный свет падал на гвозди, торчащие из досок, прикрывающих проход. Это была бы наводка от недовольной части Корпуса стражей исламской революции Ирана – не изнутри, не на взятке – и использование преступного класса для выполнения тяжелой работы. А большая часть тонны чистого героина, спрятанная в кузове грузовика за переборкой и прикрытая мешками с орехами, составляла серьезный вес.

“Если они заменят шины, нам крышка”.

- Думаю, я понимаю это, мой друг.

Драган притормозил грузовик. Он улыбался, а Мехмет высунул руку из окна, приветствуя вооруженных людей в форме. Как будто они все любили друг друга и все доверяли.

Они видели, что угонщики купились на это, выглядели расслабленными, наверняка ухмылялись под хлопчатобумажными шарфами, обернутыми вокруг их лиц, и думали, что остановить грузовик, в прицепе которого была спрятана тонна героиновой смеси, - простой способ честно заработать на жизнь. Они выезжали вперед, выстраиваясь вдоль входа в шикану. Драган нажал на педаль тормоза, что усилило замедление и выбило песок из-под шестнадцати шин . ... Мехмет подумал бы, что если бы путешествие, скорее всего, было легким, то большие коты, которым предстояло заработать большие деньги, отказались бы от услуг этих двоих, сделали бы это сами и сэкономили бы несколько долларов. Но это было нелегко, и они везли ценный груз - а их оружие, автомат АК и пистолет, были взведены, а канистры наготове. Драган отдал бы свою жизнь в руки Мехмета: должен был, полагался на "маленького крысеныша", как он любил его называть, подавить достаточное количество стрельбы и дыма, чтобы увеличить громкость стрельбы, когда он нажал на акселератор, и момент настал.

Как будто большого зверя сдерживали, он пытался вырваться на свободу, а затем был отпущен. Он рванулся вперед, его полный удар пришелся по схеме, в которой были установлены барабаны, отбрасывая их вверх, вправо и влево, и форма трассы, предназначенная для замедления движения транспортного средства до остановки, была разрушена. Мехмет бросил светошумовую гранату. Драган поставил ботинок на пол, выжимая последние капли энергии из двигателя Мерседеса, и управлял рулем одной рукой, а пистолетом - другой. На мгновение он увидел, как лица полудюжины мужчин, которые ухмылялись, как обезьяны, от уха до уха, застыли в шоке, а затем они опустили головы. Под кабиной располагался адский двигатель, и они проехали насквозь.

Вслед им раздались выстрелы, но они были отрывочными.

Они продолжали щелкать пять или шесть раз, а затем остановились, но только на то время, пока Мехмет не выбрался из кабины и не побежал назад, чтобы проверить заднюю часть, а затем снова забрался внутрь, и дверь за ним захлопнулась, и он сказал, что в задних люках секции прицепа с полдюжины дырок, и несколько орехов, возможно, высыпались из мешков.

Они поехали дальше, направляясь к иранскому городу Тебриз, а затем к границе.

Она положила трубку, затем заколебалась. Но это было слишком хорошее сообщение, чтобы им не поделиться. Эффи соскользнула со стула и одним прыжком пересекла их тесное пространство. Джонас Меррик, которого она считала своего рода гением. Его голова упала на стол, и он слегка похрапывал. Его обед был съеден только наполовину, а кофе остывал в кружке. На экране его компьютера был изображен большой нахмуренный кот. Она положила руку ему на плечо, и он вздрогнул, его дыхание участилось, и на мгновение он застыл в оборонительной позе, пытаясь вспомнить, где он находится. Возможно, даже тем, кем он был.

“ Да? В чем дело?

“ Следующий этап. Он у нас.

“И . ... ?” Так чертовски устал, и возраст мчится за ним по пятам, и, вероятно, настигнет его и лишит свободы, которая, по мнению Эффи, его возмутила бы.

- Пришла мисс Бернс, третий этаж, публика “А1”.

“ И... . . ? ” Не проявила ни энтузиазма, ни требования немедленно получить доступ к тому, что она узнала. Как будто все это было спланировано так, чтобы его ничто не удивляло.

“Семья не пользуется телефонами или Интернетом для бронирования поездок. У них есть городская фирма недалеко от Лиденхолла. Договорились устно, с глазу на глаз. Итак, Джули Уилсон и Уолли Генге первыми забронировали номер в отеле Holiday Inn в аэропорту Лутон на завтрашний вечер, в среду, и получили места на ранний рейс, в половине седьмого, в четверг, до Лейпцига ”.

“И . ... ? Она увидела, как уголки его рта медленно растянулись в улыбке, он порылся в ящике стола, достал трубку и пососал ее мундштук.

“ Открытый билет обратно в Лондон. Из Антверпена.

Босс, осмыслив то, что ему сказали, вернулся к своему обеду. Он прожевал сэндвич, и теперь ее задачей было связаться с Чоппером, обсудить с ним легенду о том, кем и чем он был, и спланировать следующую и самую важную связь, в ходе которой он во второй раз вторгся в жизнь Джули Уилсон. Она признала, что в ней проснулось довольно неприкрытое возбуждение, восторг от того, что планы и программы осуществляются так, как предсказывал Джонас, и она была благодарна за то, что стала частью этого.

Также была благодарна за возможность поработать в Сирии, в команде "Шестерка", бок о бок с разведчиками, которые сопровождали ее с Передовой базы, которую они занимали, на встречи с агентами, информаторами, идиотами, либо скомпрометировавшими себя, либо поверившими, что за их спинами прикрывают люди Ее Величества. Все это казалось довольно театральным. Но это было реальностью, и у нее остались хорошие воспоминания о доме внизу, в долине Тиллингборн, и о криминальном авторитете, "слишком большом, чтобы его свергнуть’, – а теперь ставшем мишенью мистера Меррика и ее самой. Реальные, яркие и с опасностью для мальчика, которого они эксплуатировали. В Сирии на ее плечи легла тяжесть сил Специального назначения, их вертолетов и боевых вертолетов, а также неразбериха, в которую приходилось втаскивать паралитиков, и почти неисчерпаемый запас Jamesons или Bombay Sapphire, и ничего из этого не предлагалось Чопперу Харрису, который был полуинвалидом.

Если бы у нее этого не было, и она уступила бы нежным придиркам своего парня, и уехала бы на север с ним, Саймоном, она стала бы владелицей развалюхи на крайнем западе Шотландии с хлипкой крышей и старинной сантехникой, и поместьем, заросшим агрессивным вереском, и полчища плотоядных мошек, которые полгода пировали бы на ней, и орлы, убивающие новорожденных ягнят, и масса долгов, тянущихся за углом. Она жила бы в джинсах и футболках, в джинсах и непромокаемых куртках, в джинсах и пальто, у нее были бы дети, наследники и запасные части, и волнение было бы едва заметным. Могло привлечь ее, а могло и нет. Но что бы она ни решила или на какое решение ее вынудили, это было дело, с которым нужно было покончить в первую очередь.

Чоппер разложил на кровати все, что ему понадобится. Элегантные рубашки, нижнее белье, носки и куртку, а также ботинки с тяжелым протектором для прогулок на свежем воздухе, которые пригодятся, если на тротуарах будет лежать снег, и его стиральную сумку с бритвой, гелем для бритья, зубной щеткой и кое-какими вещами для подмышек, и две его лучшие пары джинсов. Под ними был прочный анорак, который защитит от холода. В отдельной стопке рядом с его рюкзаком лежали бумажник, телефон, который не был защищен, и пачка банкнот из кошелька, который дала ему Эффи – и за который его не попросили расписаться, – и его паспорт со штампами Дубая. Из его кармана выпало немного мелочи и рассыпалось по кровати, раковина барвинка тоже выпала и шлепнулась на кровать, и он заколебался. Часть его прошлого, часть того, чем он гордился, должна была стать символом товарищества Команды – элиты, что бы это ни значило, – и он был там, но его шкафчик в Баркинге уже был бы перераспределен. Но панцирь принадлежал ему, и он имел такое же право носить его, как и бордовый берет, носить его в одиннадцатом часу одиннадцатого дня и хранить память о Лофти. Был там, сделал это. Это отправлялось в его стопку. Позже он шел по коридору на кухню и говорил Агате, что его не будет несколько дней.

Джонас уставился на экран и фотографию своего кота.

Бывший десантник, а ныне бывший член Летучего отряда, задавал уместные вопросы, когда они встретились на мосту через Темзу. Он помнил их все и ответил честно.

- Этот бизнес легален? Понятия не имею. Никогда никого не спрашивал. Не должен так думать.

‘Какую поддержку я получаю?’ Никакой, когда ты в отъезде. Нельзя, чтобы отряды из Херефорда разъезжали по Ближнему Востоку или Западной Европе, где бы ни царило настроение.

‘ Насколько это будет опасно? Каков уровень риска? Высокий риск для жизни и конечностей. Неприятный оппонент, который убил или покалечил оппонентов до такой степени, что это изменило их жизнь. Прояви себя, и это будет большой проблемой.

‘Сколько мне за это платят?’ Не так много, как мы – то есть я - хотели бы вам заплатить. Не слишком щедрое вознаграждение, но мы оплатим сумму, эквивалентную вашей заработной плате в полиции, и сверхурочную работу без квитанций. Это может привести к дальнейшим возможностям трудоустройства, а может и нет. Деньги, выплачиваемые внештатным сотрудникам, не являются сильной стороной этой организации.

‘Почему я должен это делать?’ Потому что ты в тупике и у тебя нет будущего в Команде. Тебя собираются выгнать. И потому что это работа, которую стоит делать. Вот почему я беру ее под контроль. Это нечто важное. Определенно лучше, чем считать скрепки.

Не в стиле Джонаса было призывать к оружию, произносить мотивационную речь о вреде международной торговли наркотиками для общества, для самой его структуры. Ничего о миллиардах потерянных налоговых поступлений, или о расходах на лечение наркоманов, или о том, что их сажают за решетку. То, что он предполагал как своего рода поощрение в раздевалке перед тем, как люди отправятся играть в командные игры, он счел неуместным.

Он доел свой сэндвич, стряхнул крошки из коробки в мусорное ведро, допил кофе и плитку шоколада. . больше ему делать было особо нечего. Эффи было бы легче общаться с Чоппером, если бы этот человек хотел, чтобы его знали под этим дурацким именем. В обязанности Джонаса не входило уговаривать его спуститься с его особого выступа. Эффи была ближе к нему по возрасту. Джонас был стар, сдавался, но думал, что его план уникален и позволит обойти противника вслепую, и был достоин его.

Что его действительно раздражало, так это выбор времени для скромного пирога. И вместе с этим был явный признак того, что должна быть сказана ложь. Неправда причиняла боль его жене, а вранье всегда было видно насквозь. Над этим потребуется поработать, но это должно быть сделано.

Внезапно вокруг него воцарилось замешательство. Он был спокоен, приятно спокоен, но гнев отразился на его лице, когда Эффи подробно изложила причину шума, незнакомых голосов, скрежета стульев и столов и выдвигания картотечных шкафов. Дизайнеры интерьера получили доступ в Почтовую комнату и пришли в ужас, увидев, что открытки и фотографии близких – партнеров, детей, домашних животных - были приклеены к стенам, нарушая симметрию дизайна комнаты, и распространились за пределы зон, отведенных для листовок с отпусками, наставлений DepDG о гендерной и этнической терпимости и случайных современных пейзажей, которые считались необходимыми для создания спокойствия на рабочем месте. Он не двигался. Только не Джонас Меррик. Они могли получить доступ к кадрам, связям с общественностью, управлению собственностью, вызвать короля и королеву - ему было все равно. Он не двигался и не позволил бы вернуть украденные им шкафы на место . ... Это было своего рода разочарованием, когда его не призвали защищать свою территорию, и они передумали атаковать в лоб.

Эффи подняла брови, глядя на него, что, казалось, выражало одобрение.

Он развернул свое кресло и повернулся к ней лицом. “Скажи мне, Эффи, когда ты теряла людей, когда ты была далеко, что ты чувствовала?”

“ Больно. Что еще?

“Имело значение, любили ли вы их? Другое дело, если вы едва знали их?”

“Не совсем – несколько рюмок в баре показались нам лекарством от сентиментальности. Если цель была достигнута, мы принимали залог”.

“Делает тебя трудным человеком, с которым нелегко жить”.

“Пока мы побеждаем, что, кажется, имеет значение. Я это сказал? Это перебор?”

“ Не думаю, что ты слышал, как я спорил. Мы находимся на той стадии развития событий, когда самое важное - это ошибки, кто бы их ни совершал – мы или соперник. Ошибки решают исход дня”.

Он отвернулся, и экран перед ним, казалось, подернулся дымкой. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, ослабил галстук и одну прорезь на ремне, откинулся на спинку стула и задремал, думая о той полуодетой молодой женщине в огромном доме и бывшем десантнике, у которого было пулевое ранение в лодыжку. Но он отрицал личную ответственность за них обоих, что делало жизнь более сносной.

OceanofPDF.com

4

- Мне пойти с ним? - спросил я

Он почувствовал, что она обдумывала этот вопрос, раздумывая, задать ли его с попыткой оправдания или просто выпалить.

Джонас не смотрел на нее, сосредоточившись на экране. - С какой целью?

Он разговаривал по телефону со своим старым другом, давно вышедшим на пенсию, но страдающим артритом детективом из криминального отдела расформированной Королевской полиции Ольстера. Он говорил мягко, с тем резким акцентом, который передавался по линии без перерыва, и высказывал мнения, которые Джонас ценил.

“ Просто дай мне шанс подержать его за руку, ну, знаешь, если дела пойдут плохо, что-то в этом роде. Эффи пожала плечами, возможно, осознав, что у нее ничего не вышло. Обычно Джонас не стал бы распространяться об отказе, но не в этот раз.

“ Ни в коем случае. Чтобы "держать его за руку", тебе пришлось бы находиться совсем близко, а это невозможно. Если он сможет выпрыгнуть из самолета, то, скорее всего, ему не понадобится подставка для рук ”.

Он думал, что она вернется к нему. Его ограниченный опыт подсказывал, что женщины часто так поступают. Даже Вера, которая, по мнению некоторых, заслуживала канонизации, обычно употребляла ‘последнее слово’ или ‘и еще кое-что’. Он позвонил своему другу в Провинцию, слушал его почти час и мог слышать, как дождь шумно барабанит по крыше оранжереи и как ветер пронзительно свистит в трубке, создавая своего рода симфонию, аккомпанирующую старому, усталому, мудрому голосу. Суть вопроса была достаточно ясна: как агенту под прикрытием выжить в изоляции, когда ему никто не помогает? Который заключался в том, как и где будет находиться мальчик.

- Я подумал, что это могло бы помочь, вот и все.

“ Ты не делал этого в Сирии. Не хотел держать за руку негодяя, которого ты подкупил, чтобы он помог ее Королевству, и забрал королевский шиллинг. Это, поверь мне, Эффи, вряд ли чем-то отличается, и вместе с этим существует явная возможность, даже вероятность того, что ты можешь проявить себя и подвергнуть его безопасность дальнейшей опасности. Нет ... Признаюсь, у меня дурная привычка, я упрямый, люблю быть рядом в последний момент, что глупо, потому что иногда я оказываюсь не на той стороне, когда меня бьют, но это зависимость, и я не служу никакой полезной цели. Я, конечно, не предполагаю ничего отдаленно похожего в вашей мотивации . . . Нет, мы сохраняем дистанцию ”.

Эффи сказала, что, когда они были в Сирии, там всегда было подкрепление. Ни она, ни кто-либо другой из парней не вышли бы за ворота Передовой оперативной базы, не зная, что подкрепление было составлено по списку, хорошо вооружено и имело "Чинук" в "немедленной готовности". Она покраснела, и он попал в точку, что немного огорчило его.

Он сделал пометки в своем разлинованном блокноте, записал основные моменты из того, что ему рассказал старый детектив. ‘Когда у нас были люди на месте, Джонас, и я говорю об агентах, не о скомпрометированных идиотах, которые получают минимальное вознаграждение, а о наших собственных людях, работающих под прикрытием, тогда нам пришлось признать, что – несмотря на все смелые разговоры – они были вне досягаемости поддержки. Эти люди находятся за пределами того, что мы называем "золотым часом", когда может быть, акцент на может быть возможным вмешаться. Они одни. Скорее всего, они не могут из-за местоположения и обстоятельств носить прослушку, иметь встроенный в каблук обуви трекер и наручные часы с пульсовым будильником, который может посылать сигнал, который могут обнаружить их контрмеры. Умные штуковины редко срабатывают, или батарейки садятся, когда это важно. С психологической точки зрения, возможно, лучше держаться подальше от гаджетов и полагаться только на ум человека и чувство выживания. Обычно здесь у агента была этническая принадлежность, а значит, акцент и язык тела, и он мог зависать неделю или две – не дольше. Ты, Джонас, как я понимаю, на другой почве. Больше шансов попасть в трясину, в зыбучие пески. Джонас что-то проворчал в ответ. ‘ Я говорю тебе об этом так, мой хороший друг: если "дети террора" наложат на тебя свои руки, то есть небольшой шанс, недостаточно хороший, чтобы ставить на кон твой дом, что они будут использовать тебя как разменную монету, увидят, что ты пригодишься в будущем, оставят тебя в живых и подумают, что от этого есть польза. Возможно, это вариант для них. Преступность находится в другой лиге. Ты мертв. Возможно, они не умрут в течение нескольких часов, и они могут использовать это время, чтобы немного навредить вам, потому что это их позабавит, но результат тот же. Мертв. Банду не особо интересуют имена вашего начальства, структура организации, даже номера телефонов и адреса коллег. Они хотят убрать агента с дороги, чтобы это больше не было проблемой. Это значит "мертв". Это достаточно просто, Джонас?

Эффи сказала: “Понятно. Я проведу с ним сеанс связи завтра утром. Пройди через это, укрепи его моральный дух”.

- Благодарю вас.

Бывший боец "Прово" из Северной Ирландии закончил высказывать свое ключевое мнение. ‘Ваш мальчик или девочка, если на него навалились подозрения и он почувствовал флюиды, тогда он не болтается поблизости, а пытается убедить, что он тот, за кого себя выдает . ... Может сделать это с нашими людьми, с любым террористическим народом, но не с преступностью. У них другие антенны. Подозрительность заложена в их генах, течет по венам. Не будет отговариваться и возвращаться к тому, чтобы его приняли. Ему больше никогда не будут доверять. Итак, агент должен уйти. Подойдите к входной двери, сделайте глубокий вдох, сделайте замечание о том, будет ли сегодня днем дождь – или скоро ли засияет солнце, если уже идет дождь, – и убирайтесь восвояси. Бежать так, словно дьяволы ада наступают ему на пятки. Бежать и продолжать бежать. Агент, которого вычеркнули, никому не нужен. У агента, запыхавшегося, но живого, есть множество пробелов, которые нужно заполнить во время допроса. Он убегает, скрывается, если это преступление . ... Ты хорошо себя чувствуешь, Джонас, и какого черта ты до сих пор не ушел на пенсию? Он повесил трубку. У Джонаса были заголовки на листе бумаги, и он пробежал их дважды подчеркнул. Он повернулся к Эффи, вжался в свой стул и увидел, как на ее лбу появилась хмурая складка, как будто другой ответ еще не рассматривался.

- Конечно, всегда есть другой путь, мистер Меррик, потому что мы можем увидеть, как он скатывается на территорию веронского синдрома.

“Чтоэтозначит?”

“История любви. Он и она. Во внутреннем дворе итальянского города Верона есть балкон. В романтическом фэнтези. Во всем виноват Шекспир . ...” Она изложила это ему в четких чертах, как школьная учительница. Две семьи, расколотые ненавистью, и пара, которая не хотела вражды своих родителей, у которой были свои планы, и которая думала, что сможет сломать сложившуюся ситуацию. Она была глубоко погружена в рассказ, когда зазвонил ее телефон и нить разговора оборвалась. Его глаза были почти закрыты, и он обдумывал то, что она сказала ему перед тем, как прервать. Его позабавило, что "веронский синдром" может забрести на территорию Скромного пирога - и речь шла об опасности и том знакомом маршруте, по которому Джонас Меррик вел тех, кто был достаточно неразумен, чтобы наняться к нему на работу. Вполне приличный молодой человек, но без проведенной оценки рисков. Джонас никогда ничего подобного не делал, боялся, что это ограничит масштаб его идей.

Он перевернул его, покатал в руке.

Раковина барвинка пережила годы, проведенные в кармане брюк или пальто, подвергаясь ударам монет и ключей. Он уже пострадал от приливов, которые разбивались о шотландское побережье. Чоппер ценил это.

Кончики его пальцев знали каждую царапину на кольцеобразной поверхности раковины, от полости, где когда-то был ее организм, до маленького заостренного кончика. На Ближнем Востоке и в Афганистане мужчины перебирали пальцами бусины worry, сделанные из сандалового дерева и клена, из граната или драгоценных камней, почти лаская их. Он работал над раковиной. Его подарил ему его первый сержант в отделении, когда он присоединился к команде 4, и оно было для него драгоценным.

В глубине ящика стола, за грудой нижнего белья, носовых платков и носков, у него также был спрятан значок парашютного берета, который был приколот к его матерчатым крыльям десантника. Они много значили для него, но раковина занимала почетное место. Семья полка была важна, но морская раковина, такая хрустящая и такая чистая, имела более высокий статус в его жизни.

Он играл с этим, забавлялся с этим и позволил своим мыслям задержаться на встрече, которая должна была состояться с этой девушкой. Могло бы быть круто: Представляю это, рад видеть тебя здесь. . ты ведь помнишь меня, не так ли? Мог бы взорваться, Это просто невероятно. Удивительные. Не лги, я мечтал увидеть тебя снова. Могло быть небрежным: Извини, не смотрел, куда иду. Ты в порядке? Мое воображение, или мы где-то не встречались? Ни один из них не казался правильным, и он понял, что, как в случае с военными или перестрелкой, все зависит от того, как все началось и как все отреагировали, а также от того, пойти и раскрыть ситуацию по полной или продолжать улыбаться.

Помнил, что ему платят за выполнение работы . ... вспомнил поцелуй и вспомнил, что ‘пари’ позабавило ее . . . Эффи сказала, что в файлах не было никакого парня, и уж точно не жениха. Эффи сказала, что она была певчей птичкой в клетке и была там, чтобы ее забрали. Эффи едва упомянула о грузе, который находился в пути, где-то в Европе, с грузом, который причинил страдания и разрушил жизни людей.

Он вспомнил, что когда он был ребенком, в Тэвистоке или в Йелвертоне, или на болотах в Мэри-Тэви, были люди, которые выглядели, одевались, говорили, как Санрей, и обладали тихой и неуверенной властью. Он ничего не знал о нем, но чувствовал, что должен знать – и мог вспомнить каждую деталь о том, где они встретились и о чем его просили, и все это было передано практически в быстром походном темпе, а в воздухе висел мокрый снег. Хотел снова увидеть Санрей, думал, что это нужно ему, а не девчонке-мойщице бутылок.

И он продолжал вертеть ракушку на ладони.

В баре кипели разговоры, где участники и их гости веселились и визжали, рассказывали и слышали знакомые истории, и все они были хорошо накормлены, смазаны маслом – и, по большей части, на хороших каблуках. Гольф-клуб находился на окраине сельской местности графства Кент и на границе юго-восточного Лондона, там были хорошие зеленые насаждения, неприятные бункеры, список ожидания и солидный вступительный взнос.

Двойные двери распахнулись. Старший детектив-инспектор Планкет мог бы предвидеть реакцию на их появление. За ним последовали Доусон и Раджа. Они не стремились выглядеть как типичные полицейские, но им это удалось. Что-то в их осанке, многое в уверенности, с которой они вошли в бар и позволили дверям прогнуться и захлопнуться за ними. Ни малейшего колебания, которое проявило бы большинство людей, вступая на чужую территорию, а позади них была стойка администратора, где было упомянуто имя, коротко помахали удостоверением личности, и нервная девушка указала на двери бара и подтвердила, что "имя" находится там . ... Истории смолкли на полуслове, смех смолк, а демонстрации убийственных ударов различными дубинками замерли. Наступила тишина. Взгляды остановились на них. Для кого они здесь были?

Вскоре все стало ясно. Ясно всем, кроме этого человека, который сам был старшим детективом, руководил членством в клубе, владел небольшим речным катером, пришвартованным в Теддингтоне, совершал пару круизов в год и. ... Он стоял к ним спиной, но историю, которую он рассказывал, никто не слушал, глаза были широко раскрыты, и повисла тяжелая тишина, если не считать экрана телевизора за стойкой бара, на котором показывали репортаж о состоянии экономики. Он повернулся, проследил за взглядами и сосредоточился.

Узнал бы их. Едва ли найдется детектив из всего состава Полиции, который бы этого не сделал. Что-то в их костюмах или в том факте, что чистить обувь было ниже их достоинства, что их волосы были подстрижены в соответствии с элементарными стандартами, и в том, как они ворвались сюда, ожидая, что кроваво-Красное море расступится перед ними, что и произошло. Канал был открыт, и он привел к детективу . . . Сюрприз? Вряд ли. Почти каждый раз, когда он провожал свою жену, которая должна была приехать через несколько минут, чтобы отвезти его домой, в номер круизного лайнера, или когда заправлял двигатель "старта", или оплачивал счета в баре в клубе, у него мурашки пробегали по спине при мысли о том, что он столкнется с этими пронырами и поймет, что его время вышло, занавес над хорошей жизнью опускается . . .

Были бы эти гребаные Кортни, не знающие, как держать свои гребаные рты на замке. Его рука дрожала, и ломтик лимона, плавающий в его покачивающемся бокале, оторвался от края, упал на его куртку и закапал на штанину брюк. Они набросились на него, и все остальные в баре попятились. К тому времени, когда троица оказалась перед ним, он был одинок, покинут, потерял поддержку всех этих ублюдков, которые были достаточно счастливы принять его гостеприимство.

Их босс, едва закончивший гребаную школу, отошел в сторону. Азиат скользнул ему за спину. Впереди стояла женщина. Он едва расслышал, что она сказала. Он мог бы услышать, как пресловутая булавка отскочила от паркета, но его уши, казалось, были заложены, и ему пришлось читать по губам, что она сказала. Ему была знакома эта речь. Его арестовывали. Против него будут выдвинуты обвинения в коррупции, злоупотреблении служебным положением, передаче секретной информации неуполномоченным лицам. Что-то вроде "все, что вы скажете, будет записано . ... Как будто это сериал. Все как обычно, и когда другие сталкивались с этим набором обвинений, он бормотал себе под нос: ‘Если бы не милость Божья . ... Потолочные светильники в баре, яркие в этот отвратительный февральский полдень, высвечивали хром на наручниках, которые она достала. Все было сделано быстро. Азиат вынул джин из кулака и поставил его на стойку бара. Его руки были сцеплены перед ним, наручники на запястьях защелкнулись слишком туго, и металл врезался в кожу.

- Спокойно, сэр, давайте не будем делать из этого свиную задницу.

Мальчик, который был главным, вывел их наружу. Азиат держал его за одну руку, а женщина - за другую. Двое полицейских ждали у главного входа, на верхней ступеньке, а во дворе перед домом стояла машина с опознавательными знаками и мигалками. Он понял . ... Они могли бы забрать его домой по договоренности или отправить в сопровождении адвоката в полицейский участок, но вместо этого они предпочли подвергнуть его максимальному унижению в баре гольф-клуба и дать тамошним ублюдкам повод для щебетания в течение следующих пяти лет. Он видел, как его жена парковала машину; она бы подумала, что полиция прибыла сюда из-за взлома или кражи из магазина Prof, а потом увидела бы его. Она вылезла из машины и начала кричать.

- Рявкнул он на нее. - Просто найди гребаного адвоката, и чертовски хорошего.

И азиат позади него сказал: “Очень разумно, сэр, чертовски хорошо – очень мудро”.

Он забрался в машину с надписью. Хотел пописать, но пришлось воспользоваться бутылкой.

Захрустел гравий, и его увезли.

Они втроем, Планкет, Доусон и Раджа, исполнили свою собственную форму танца победы. Ноги не двигались, но каждый выставил ладонь левой руки и позволил ударить по ней правым кулаком одного из других. Знак празднования, потому что все прошло хорошо, лучше, чем хорошо.

Выпить в пабе ранним вечером? Не в стиле Планкета. Им нужно было привести себя в форму с документами и провести первоначальное собеседование. Будет поздно, прежде чем старший инспектор вернется в свою спальню, и Доусону нужно быть дома, чтобы постирать белье и поставить пиццу в микроволновку, а Раджу, который все еще страдает от смены часовых поясов, понадобится таблетка, чтобы уснуть.

Говорили, что в жизни Лахи Уилсона был только один страх: стукача, зазывалы, крысы. Цитировались слова его матери: "Я бы предпочла, чтобы моего мальчика застрелили, чем он стал крысой’. У Лахи было врожденное подозрение к незнакомцам, поэтому друзей у него не было. Никого, с кем он играл бы в гольф, приглашал на ужин, приготовленный Виком, если только они не были сотрудниками его "фирмы" ... Он не мог избежать команды, которая жила вокруг него, но все они поняли бы размах его руки и ярость его мести и увидели бы и то, и другое.

Дистрибуция была большой проблемой, требующей жесткого контроля, если мы хотели сохранить максимальную уличную цену. Он встречался с ними в принадлежащем ему казино в Кэтфорде, и в то утро комната этажом ниже игровых столов была местом его встречи; они приходили по одному.

Их было трое. Мужчина из Манчестера, женщина из Бирмингема, еще один мужчина из Ливерпуля. Каждый из них был большим нападающим, но не таким значительным по влиянию и способности наводить страх, как Лачи Уилсон. Он умел держать себя в руках, любил говорить спокойно, произносить минимум того, что нужно было сказать, обрывать светскую беседу, сплетни и любые ненужные приветствия. Он называл цифру и количество в весе, которые он продаст, когда поступит партия, и ожидал, что ее примут или забраковают. Он не торговался. Его посетителям не разрешалось приезжать на парковку позади казино на шикарных машинах: они не были футболистами или рок-звездами, и им не следовало хвастаться богатством, привлекать к себе внимание. Предлагались "Форды" или "Воксхоллы". С ним был программист, который вставал за его стулом в маленькой затемненной комнате и обыскивал каждого в поисках провода.

Женщина из Бирмингема проявила некоторую дерзость. “Я слышала, что вы передаете работу своей семье, особенно своей дочери. Ты теряешь аппетит?”

- Я не такой, и мне не нравится это слышать.

Она ухмыльнулась и, возможно, не поверила тому, что ей сказали. Ее проводили. Уродливая, как мул, и ей не нужен был калькулятор для своей части сделки. Сделка была согласована.

Парню из Ливерпуля нравилось, когда его называли полковником, поэтому Лачи этого не делал.

“Это большое дело, грандиозное. На улицах поговаривают, что ты уже немного староват для этого и, возможно, ищешь легкой жизни . ... Ладно, ладно, просто то, что было сказано, не – без обид . . .”

Скаузер был влиятельным человеком из района Биркенхед в Ливерпуле и считал себя "крутым", но поморщился, когда кулак Лачи сомкнулся на его руке и сжал кости пальцев до тех пор, пока не раздался треск суставов и негромкие вздохи изо рта парня, и, казалось, прошла целая вечность, прежде чем Лачи отпустил его.

Могло быть так, что парень из Манчестера, молодой лихач с холодным и лишенным чувства юмора лицом, встретил парня из Ливерпуля на автостоянке, получил информацию о пятерке Лачи и хотел только покончить со своим бизнесом, узнать, сколько он возьмет, какой чистоты, сколько авансом и сколько при доставке, а также качество поставляемого героина. Проговорил основы, без рукопожатия, кивнул головами, что означало, что сделка состоялась и ему не причинили вреда . ... Год назад Лачи посадил бы Джули рядом с собой и пробормотал бы ей: ‘Просто смотри в их гребаные глаза и ничего им не давай’. Но те времена прошли, и он не знал, как далеко можно зайти в доверии, а возраст и слабость брали свое.

Она бы провела там полночи, если бы увидела их по отдельности. Джули собрала их шестерых.

Она выбрала сад, выложенный посеревшими и покосившимися камнями, рядом с церковью Святого Ботолфа в Лондонском сити, за Олдерсгейтом. Это был первый раз, когда отец разрешил ей встретиться с этими людьми, которые работали в теневых областях, в тылу дистрибьюторской компании, но были так же важны для ее успеха, как и любая другая ее часть. Груз доставлялся на берег в контейнере, контейнер отвозился на уединенную автостоянку за ограждением и не просматривался, груз разгружался, груз извлекался, пломбы на контейнерах снова закрывались и перевозились дальше, и затем тонна качественного героина весом в тонну нуждалась в – этом волшебном слове – распределении. Мужчины, с которыми она познакомилась, были частью клана самозанятых ‘экспертов по логистике", они работали за самую высокую цену, безупречно следили за своей безопасностью, не имели долгов и были лояльны только к тем, кто лучше платит и эффективнее всех.

Ей нужно было проявить себя. У нее не было поддержки Кона, самозваного советника, который обиженно надулся и собирался заехать за ней через час для напряженной поездки обратно в Суррей. Она презирала его – не сомневалась, что он ненавидит ее, но вожделеет ее бедра и задерет юбку повыше на всем пути от центра Лондона до деревни Эбингер Хаммер, просто чтобы подразнить его.

Это были мужчины, все мужчины, которые плохо восприняли бы, если бы им угрожали. Если бы им сказали, что длинная рука дотянется до них, где бы они ни прятались, они бы усмехнулись в ответ и ушли, растворившись в забитом бревнами городском движении, поскольку дневная торговля остановилась. Она знала, как часто говорил ее отец, что репутацию трудно завоевать и быстро потерять. Все взгляды были прикованы к ней. Шум уличного движения заполнил сад, и сирена машины скорой помощи завыла. Им нужна была уверенность в том, что она знает свое дело, компетентна. Она сидела на металлической скамейке, а они стояли или приседали вокруг нее.

Джули поняла.

Они запомнили время, места и суммы, которые будут у каждого при себе, и дали приблизительные графики поездок в основные города страны, но все еще смотрели на нее. Ее мать предупреждала ее пару лет назад, когда она впервые отправилась в путь, а кривая обучения все еще была достаточно крутой, чтобы вот-вот сорваться. ‘Они будут выяснять, насколько ты ебанутая. Не могу приукрасить это. Не потому, что ты привлекательна, у тебя прекрасный характер, тебя следует отвести домой на чай к их овдовевшей маме. Снимаете одежду со спины, представляете, как мы с вами разворачиваемся на заднем сиденье такси или снимаем на час комнату в отеле на станции техобслуживания. Небольшой трофей, твои трусики, в окне такси – девушка Лачи Уилсона, невежественная и невинная. Ничего им не давай – даже не думай трахаться на стороне. Никаких "если", никаких "но", просто не делайте этого. Таковы были рекомендации, изложенные для нее. Она дала им последнюю информацию, которая им понадобится, вес и какая помощь им потребуется. Она подумала о мальчике из Дубая. Интересно, было бы так же, как с ним. Конечно, это лучше, чем быть придурком в школе, работать в гараже для велосипедов и чтобы он стекал по ее ноге. Ее отец переломал бы большую часть костей в теле девочки, если бы она хоть словом обмолвилась ему о том, что произошло.

Четырьмя месяцами ранее (25 октября’)

“Я в яме – я вылью”.

Ведущий был помощником комиссара и руководил специальными операциями из апартаментов на верхнем этаже Скотленд-Ярда.

- Тогда всегда лучше перестать копать.

Гостем был помощник заместителя генерального директора Службы безопасности. Ему пододвинули щедро наполненный бокал.

“У вас проблема, и, похоже, вы не в состоянии ее решить”.

- Был бы рад помочь, если...

К ним подошел официант и хотел принять заказ, но полицейский отмахнулся.

- Всегда есть чертово если, не так ли?

“К сожалению, да, обычно это так – вопросы компетенции, авторитета, способностей”.

- Я поставлю это на стол.

“Всегда готов помочь”.

— По коридорам верхнего этажа нашего дома, кажется, ходит слух, что у вас есть мужчина...

-Неужели?

“ ... человек, который доводит дело до конца”.

“ Правда? Смешок.

“Не надо, старина, мочиться на меня, пожалуйста, не надо”. Гримаса.

Час спустя первая бутылка была опустошена, а вторая сильно повреждена, и никакого заказа отдано не было, и оба мужчины решили, что они больше не голодны, и счет был оплачен кредитной картой MPS. Выйдя на тротуар темным, промозглым днем в конце октября, они пожали друг другу руки, сжали кулаки, и заместитель генерального директора сказал, что он "посмотрит, что можно сделать", а АС сказал в четвертый раз: "Нанесите значимый удар, и мы будем у вас в долгу, по-крупному и надолго. Значительный долг".

Они расстались. Один возвращался на набережную Виктории, чтобы поразмыслить, не слишком ли часто появлялся с кепкой в руке, а другой направлялся во время шквала к боковому входу в здание на Хорсферри-роуд. Вместо того чтобы подняться на четвертый этаж, он спустился на лифте в подвал и направился в Почтовое отделение. Увидел Эффи Беллингем в коридоре, спросил, как поживает "сварливый старый ублюдок", и был вознагражден пожатием плеч, означавшим ‘то же самое’. Он рассмеялся, зашел в Почтовое отделение и положил руки на плечи Джонаса Меррика.

Помощник прокурора почесал подбородок, затем посмотрел на датчик дыма на потолке, распознав врага, взглянул на Эффи, как на союзницу, и она покачала головой. К сожалению, не курю.

“ Это выходит за рамки моего опыта, Джонас. Есть области, в которых мы помогаем гражданским властям, потому что у них нет опыта . . . У нас есть ресурсы для наблюдения, в вопросах, связанных с расшифровкой сообщений, где мы намного превосходим их. И у нас есть вы. Речь идет не о терроризме и не о шпионаже, и если бы это было так, мы бы надрали им задницы и велели убираться прочь и преследовать превышающих скорость автомобилистов . . . Речь идет о преступности. Чего им не хватает, так это силы воли, а чем они перегружены, так это коррупцией. Высокопоставленный деятель пришел ко мне тайно и без разрешения подкомитета и рассказал мне о деятельности одного человека, которого Столичная полицейская служба сочла слишком крупным, слишком могущественным, чтобы возбуждать против него дело. Ты правильно меня расслышал, Джонас. Они потерпели неудачу в своих попытках свергнуть криминального авторитета, потому что его сеть взяточничества и жадность достаточного количества их детективов среднего звена таковы, что они предпочитают забирать его деньги и срывать все, что против него выдвигается. Он слышит, что создаются специальные подразделения, единственной задачей которых является предоставление улик против него. Предметы, которые могли бы его скомпрометировать, пропадают, их забирают из предполагаемого надежного хранилища и из лабораторий судебной экспертизы. Свидетелям, которые могли бы дать показания против него, угрожают, и они отказываются являться в суд. Присяжных запугивают или подкупают, и они отказываются выносить обвинительный приговор. . . Я говорю, Джонас, о Соединенном Королевстве в двадцать первом веке. Мы не в Багдаде, Боготе или Буэнос-Айресе. Мы находимся в районе на юго-востоке Лондона, недалеко от зеленого Суррея, пояса, предположительно занятого биржевыми брокерами, юристами высокого полета и мультимиллионерами музыкального бизнеса. Считается также, что мы находимся в той плодородной части Афганистана, где талибы выращивают высококачественный опиум на хорошо возделанных полях. Обеспечение этого жалкого режима твердой валютой из-за спроса в нашем обществе курить, вдыхать, жевать - любыми модными способами избавления от тошнотворной героиновой зависимости. И есть девушки из Восточной Европы, есть огнестрельное оружие с Балкан, и есть защита. Это длинный список . ... моему приятелю стыдно за неспособность его полиции засадить этого человека за решетку, и он пришел ко мне и в значительной степени – из-за чрезмерного употребления алкоголя – опустился на колени и взмолился о помощи. Какая нам от этого польза?”

- Я уже начал клевать носом.

“Существует закрытая зона, где царит секретность. Общественность должна доверять полиции, которая их защищает. Любые расследования преступной деятельности детективов еще больше разрушат это необходимое доверие. Итак, нам нужно держать расследования вне поля зрения общественности. Приятно трубить об успехе рейдов по борьбе с наркотиками, проводимых отрядами серьезной и организованной преступности, но на самом деле это почти бессмысленно и не влияет на состояние поставок. Растут ли расходы на углу улицы? Вряд ли. Мои развлечения в обеденный перерыв сегодня были оплачены кредитной картой. Кто оплачивает счет? Общественность, налогоплательщики, ты и я, Джонас. Так все устроено. Констебли на забое вкалывают как проклятые. Но в высших эшелонах власти есть желание сохранить карьеру и не соваться в сферы, где успех сведен на нет. Чего от нас требуют– так это решимости, которой нет в их среде, поймать крупного преступника и бросить его на скамью подсудимых Центрального уголовного суда. Им это не удалось, по крайней мере, за двадцать с лишним лет. У них есть ваше имя? Абсолютно нет . . . Что они слышали, так это то, что у нас есть человек, который работает с высоким показателем успеха. Это ты, Джонас.

Примерно так же поступали вещи на крошечный стол Джонаса Меррика в подземной Почтовой комнате – это было и место назначения наказания, где, как считалось, он мог нанести небольшой ущерб духу Службы, и лазейка, недоступная взглядам многих приверженцев протокола, и блюстителей кадрового делопроизводства, и штатных юристов, проповедовавших необходимость строгой законности: если он добьется успеха, его процедуры будут мягко проверены, а удары по костяшкам пальцев будут наноситься без особых усилий – если он проиграет и его методы будут выставлены на всеобщее обозрение, тогда, как он ожидал, он будет наказан., в современном эквиваленте мягко раскачивайтесь на веревке, свисающей с фонарного столба высоко над Ламбетским мостом. Его разыскивали те, у кого была проблема этажом выше, и она падала ему на колени, а он отказывался комментировать свой прогресс . ... иногда у него была пружинистая походка, в другие дни он, казалось, был близок к тому, чтобы согнуться под тяжестью возложенной на него ответственности.

“Почему это должно меня интересовать?”

“Потому что это вызов. Создан для тебя. Все они говорят, что это невозможно. Я не брал на себя никаких обязательств от нашего имени, просто мы хотели бы посмотреть. Хорошо, что труды пресмыкаются перед нами. Замечательно, что они у нас в долгу. Мы можем этого добиться. Взгляни на это, Джонас . ... И придумать что-нибудь необычное, и желательно умеренно законное. Его зовут Лахлан Уилсон.

- Похоже, нам может понадобиться ведерко удачи.

Когда он выходил из Почтового отделения, заместитель сказал через плечо: “Разве ты не это всегда говоришь, Джонас? Ты зарабатываешь свою удачу”.

“ Вероятно, потребуется нерегулярный. Я немного подумаю. Сложный человек, серьезно подумавший.

Нелегкие две недели выдались для Бетти.

Накачанная антибиотиками, она рано вечером вымыла голову в однокомнатной квартире, которую делила со своим партнером, который был старше ее и которого распинали из-за алиментов. Она отсутствовала две недели, и ночное дежурство в аэропорту Лутона ознаменовало ее возвращение к работе.

Бетти служила в пограничных войсках. Она сидела в отделе вылета, смотрела на паспорта, листала их и считала себя добросовестной. У нее никогда не было мигающих красных огней и воя сирен.

День, проведенный за украшением дома, был ее проблемой. Ее напарником было Национальное агентство по борьбе с преступностью, новобранец-гражданское лицо, хорошо разбиравшееся в компьютерах, но совершенно бесполезное во всем остальном. Она наступила на шуруп, который вылез из стены, и он проткнул ее колготки и нижнюю сторону пальца ноги, которые заразились и лопнули, и ей назначили антибиотики. У нее была ужасная ночная смена, и она будет там, когда взлетит последний самолет и прибудет первый, и покинет аэропорт на следующее утро до рассвета: неприятное место, гудение уборочного оборудования большую часть ночи, а затем пассажиры просыпаются, большинство из них в полусне. Палец на ноге зажил, но вынужденное отсутствие на работе заставило ее задуматься о мудрости отношений с Ральфом. Она должна была идти на работу, должна была надеть уродливую униформу, должна была казаться яркой и убедительной и не зевать при виде клиентов. Ее напарник, казалось, мог выполнять по крайней мере половину своей рабочей смены за компьютером в их гостиной / столовой / кухоньке. Ральф был гражданским. Его призвали в Национальное агентство по борьбе с преступностью, и он начинал становиться довольно скучным. Две недели, проведенные с ними обоими дома, тянулись медленно, были мучительными и дали ей возможность задуматься о том, что ее жизнь, похоже, в эмоциональном и профессиональном плане зашла в тупик.

Когда-то она встречалась с ‘вооруженным полицейским", неразговорчивым парнем, который не мог избавиться от реальности, что он ‘на самом деле никогда этого не делал’. Сколько из них встречались? Один раз в год в Метрополитене, один раз в десять лет в такой крупной провинции, как Долина Темзы, и один раз в поколение в таком маленьком городке, как Бедфордшир. Его бросили, когда он начал говорить о необходимости застрелить кого-нибудь, и как можно скорее, чтобы посмотреть, действительно ли ‘кровоточащий H & K работает’. Естественно, что на отскоке она воспользовалась теперешним пожатием, но оно было на исходе, и он, казалось, мало что предлагал. Ральф уходил за китайской едой навынос, а потом она отправлялась на работу и каким-то образом не засыпала в комнате отдыха в течение долгих часов посреди ночи, когда аэропорт сдавали уборщикам и пополняли запасы в торговых точках. Правда заключалась в том, что ее работа на пограничном контроле была утомительной. Бетти не знала, как описать то, что можно было бы счесть интересным. Что могло придать ее работе чуть больше смысла и волнения? Она не была уверена. Узнала бы она вообще что-нибудь "интересное’, если бы оно встало на задние лапки и укусило ее за задницу? Вооруженный полицейский, с которым она встречалась, однажды был на грани обморока, потому что решил, что больше не может распознавать серьезную угрозу – момент "Господи, это действительно происходит". Она высушит волосы, стянет их резинкой и выйдет на улицу, чтобы посмотреть миру в лицо. ... Они выстраивались в стройную очередь, клали свои паспорта на панель и избегали зрительного контакта – за исключением нескольких высокомерных кретинов, которые, казалось, хотели улыбнуться и наклонить голову, как будто они приветствовали персонал задней лестницы.

С точки зрения разума, она была немного не в себе, когда услышала, что Ральф вернулся с ужином, а она даже не подогрела тарелки, что всегда выводило его из себя. Она вышла из ванной. Они немного сцепились, и один из лотков в пластиковом пакете начал протекать, и он отреагировал так, словно это была самая большая катастрофа, которая могла обрушиться на него в ближайшие двадцать четыре часа. Он распаковал контейнеры, пока она была в спальне и натягивала форму.

Что–то может случиться в эту смену, но - что более вероятно – ничего не случится. Бетти мило улыбнулась Ральфу и принялась за цыпленка Кунг Пао, не своего любимого блюда . ... могло случиться, и ей оставалось только надеяться.

Сидя на своей кровати, закинув ноги на стул, спрятанный в восточном крыле "Гейблз", Уолли Гендж – профессор – читал и смаковал.

Помни обо мне, когда я уйду,

Ушел далеко-далеко в безмолвную страну.

За исключением того, что она не будет помнить его. Бросит его, как только он окажется вне защиты ее родителей, а она - вне их власти. Он был в восторге от творчества Кристины Джорджины Россетти, знал наизусть ‘Remember" и многие стихи того времени. Сначала, когда он регулярно сопровождал ее, Джули игнорировала его, но он заметил, что теперь она избегает его, и доказательством тому послужил тот случай с пудингом в Дубае, когда она отправилась на утреннюю пробежку и выбрала маршрут, по которому он не мог проехать на своем арендованном велосипеде, и он испугался.

Когда ты больше не сможешь держать меня за руку,

И я наполовину не поворачиваюсь, чтобы уйти, но все же останавливаюсь.

Раньше он держал ее за руку, когда они переходили дорогу, отвозил в школу, шел в шаге позади нее, с перочинным ножом, висящим у него на поясе, молотком с короткой рукояткой под рубашкой и кастетом в кармане брюк, и знал, что он умер бы, пытаясь защитить ее от похищения или репрессий, и любил ее. Завтра он вернется к своим обязанностям, и этот отвратительный кровавый Кон не будет пялиться на нее, как делал всегда, и они будут далеко вместе, и на нем будет ответственность, а на ней - более свободные поводья . ... Он был уверен, что она не приставала к нему, а просто была невнимательна. Он не винил ее, конечно, нет, но предположил, что она не понимала тяжести ответственности, которую он нес, потому что ему было поручено защищать ее, учитывая ту очень ценную роль, которую играли Лачи и Виктория.

Он закрыл книгу, чтобы выбрать одежду, которую ему нужно будет взять на следующий день. Прогноз был хорошим после ранней плохой погоды, которая подняла его настроение.

Профессор боготворил ее, не мог этого отрицать, считал для себя привилегией, что семья оказала ему такое доверие.

Двигаясь по Ламбет-Пэлас-роуд, судя по телефонной карте, он находился рядом с дворцом архиепископа и рядом с правым мостом, Чоппер резко затормозил. Он был вознагражден обычным потоком жалоб автомобилистов, но был знаком с этим. Мог бы показать им палец, но не сделал этого. Его внимание привлек небольшой мемориал, который он никогда раньше не видел. Он находился на краю набережной Темзы, на южной стороне. Это было для руководителя специальных операций, на нем была изображена женская голова с твердым взглядом. Он порылся в памяти; думал, что это что-то о последней войне. Их заслуги выходили за рамки служебного долга. На страницах истории их имена высечены с гордостью. Статуя десантника в натуральную величину стояла в саду казарменного городка Олдершот, и он проходил мимо нее, пробегая или маршируя, но никогда не проходил перед ней парадом. Слова прокрутились в его голове, и с реки налетел резкий ветер. Он испытал чувство замешательства, потому что чувство долга было выше того, что двигало им. ... Здорово иметь большой универсальный пулемет на плече, напрягать мышцы, чтобы точно прицеливаться, и высокую подачу. Здорово, когда рота или даже батальон находятся на линии соприкосновения и кричат ему, чтобы он "завязывал", а он играет роль "вертушки". А еще здорово, прежде чем его увезли, работать на асфальте вместе с Отрядом и мчаться вприпрыжку, чтобы подобраться поближе к подлому ублюдку. Это была статуя молодой женщины, и ее бы выбросило из боковой двери легкого самолета, в темноте, с, возможно, единственным огоньком далеко внизу, и она не знала, ждет ли ее предательство, не знала, но все равно доверяла . ... Он почувствовал себя под дубинкой. Ему нужно было больше знать о том, чего от него ожидали достичь, и что это даст огромной массе людей, спешащих мимо него в сумерках. Итак, он пришел сюда, и Эффи – Санрей Майнор – рассказала ему, что ее босс всегда уходит с работы в один и тот же час с точностью до минуты и идет в одном и том же темпе, чтобы успеть на один и тот же поезд. Задавался вопросом, выжила ли эта женщина, была ли съедена предательством или умерла и была брошена в безымянную лагерную могилу, задавался вопросом, чего она достигла и насколько это имело для нее значение. Крутая штука в call of duty ..

Чоппер взглянул на часы. Было рано для того, чего он хотел, и он будет слоняться по мостику. Он подготовился. Бейсбольная кепка закрывала верхнюю часть его лица от уличных фонарей, нижняя часть лица была обернута шарфом, защищавшим от холода и сырости, дувших с реки. Стеганый анорак, скрывающий форму его тела. Хотел остаться неизвестным, использовать свои навыки наблюдения, которыми обладал весь Отряд, и пристально посмотреть на человека, который его завербовал, попытаться прочитать его. Не хотел мотивирующей лекции о том, что некоторые младшие офицеры пробовали делать перед тем, как возглавить марш-бросок по маршруту Брекон, или когда направлялись из лагеря Гильменд, что делали "Руперты" и как они верили, что мужчины реагировали. Никаких шансов . . . Хотел узнать что-нибудь об этом парне, Санрее, и для чего это было, об игре, частью которой он был, и о девушке, которая поцеловала его. Было холодно, дул недобрый ветер, и поток машин полз мимо. Он подтолкнул велосипед поближе к мосту . ... и его лодыжка заболела от усилия крутить педали, и он прикусил нижнюю губу, а на другой стороне воды виднелось массивное, хорошо освещенное здание, которое было рабочим местом Sunray, откуда он, должно быть, и приехал.

В конце моста он прислонил велосипед к перилам, и внизу послышался шум прилива, заливающего мост и поднимающегося вверх по реке.

Он мог видеть до середины моста. Потоки пешеходов спешили к месту назначения, опустив головы. Он вспомнил шляпу, которую ему следовало бы поискать, и тип плаща, и портфель, к ручке которого, насколько он помнил, была прикреплена тонкая цепочка, удерживающая его запястье. Знал, на что ему следует обратить внимание.

Новая семья зовет его? Он ждал.

В центральной точке моста горели фонари, и колонны фар медленно приближались к нему, и он никогда не чувствовал себя одиноким ни в Полку, ни во Взводе, и никогда не был одинок в командах, с которыми играл, даже когда его навыки были на нуле и доминировала травма. Он ждал. Место, которое он выбрал, находилось в конусе темноты, ближайший уличный фонарь был направлен в сторону, его маскировка была хорошей, и у него были навыки. Умел стрелять, водить машину, мог вести наблюдение на высоком уровне, и его за это хвалили, но теперь получил пинок под зад.

Увидел полицейского с H & K на груди. Он кого-то сопровождал. Кто-то в шарфе, похожем на тот, что его мама подарила папе на Рождество, кто-то размахивает портфелем. Увидел второго полицейского с таким же оружием, и они оба остановились на вершине моста, а Санрей пошла дальше одна, не обращая ни на кого внимания. Они стояли на месте и смотрели ему в спину, а он опустил голову и не сбавлял темпа. Чоппер поежился в маленьком уголке темноты, который он выбрал, – наблюдал за человеком. Портфель бил мужчину по ногам, но длина его шага не менялась. Чоппер не был уверен, чего он добился, прокрутив педали через центр Лондона и позволив ветру овладеть собой.

Они стояли в нескольких футах друг от друга, достаточно близко, чтобы их пальцы соприкоснулись, если бы оба протянули руки. Санрей опустил глаза, сосредоточившись на тротуаре перед своими начищенными ботинками, и...

Тихий голос, едва слышный из-за уличного движения: “Добрый вечер, детектив-констебль, неудачная ночь для прогулки на холоде. Извини, но я не могу задерживаться, мне нужно успеть на поезд”.

... И он исчез.

Удивление всколыхнуло его. Чоппер верил, что есть вероятность, что семья, живущая здесь, примет его с распростертыми объятиями, осознал свою ошибку и выругался.

Олаф спал у него на коленях, Джонас отвлек Веру от разгадки кроссворда.

- Расскажите мне, пожалуйста, немного фактов и вымыслов о Вероне.

“Не удивляй меня, мы поедем туда на фургоне? Правильно, североитальянский город, известный оперным фестивалем. Ради нас ты свернул с проторенной дороги, Джонас.

- А балкон и история любви?

“ Я это слышу? "Ромео и Джульетта", балкон на втором этаже, куда он взбирается, а она ждет. Все запрещено . . . Служба безопасности теперь - агентство знакомств? Джонас, о чем ты меня спрашиваешь?”

- А семьи были?

“Это были Монтекки и Капулетти - не совсем. Все это плод воображения Шекспира. Разве это имеет значение? Они были соперниками, оба жаждали власти, две лучшие семьи в городе, ненавидели друг друга. Ромео был Монтекки, а Джульетта - Капулетти. Любые отношения между детьми из двух лагерей, несомненно, вызывали большой переполох. Все это выдумано. Куда тебя завела эта доза культуры и романтики?”

“Протестанты и католики, девочка из Андерсонстауна и мальчик с Шанкилл - роуд . . . мусульманская девочка из Сараево и сербский мальчик, православный христианин, из Баня-Луки . . . дети по обе стороны стены в Иерусалиме. У меня есть идея ”.

- Я думал, ты совершаешь преступление. Ты манипулируешь, Джонас?

“ У медали всегда две стороны . . Мальчик Монтекки и девочка Капулетти, каждый из них предполагал, что другой бросит свой лагерь и переберется на другую сторону?

“ Нет. Чума на оба ваших дома. Сбежали бы, пошли своей дорогой. Отвергли обоих – вынуждены были, не так ли?

– Как я и предполагал, спасибо.

Джонасу показалось, что она была счастлива вернуться к своей головоломке. Он провел пальцами по пушистому меху на кошачьей шее. Он считал их обоих, полицейского, который был Чоппером, и девушку-гангстера, которую звали Джули, невинными, нереализованными. Встреча этих двух воображаемых детей в итальянском городе, написанная примерно четыре столетия назад, была бы случайной, и любовь возникла бы мгновенно, как и к любой из тех противоположностей, которые он вызвал в воображении, - Белфасту или Боснии. Если все произойдет так, как планировалось, его идея о скромном пироге сработает на славу. Он поздравлял себя, и Олаф казался довольным. Все было хорошо, пока Вера не отложила карандаш.

“Джонас, отношения и романтика не являются вашими главными учебными предметами. Вы подвергаете двух молодых людей крайней опасности?”

- Я так не думаю.

- Ты, конечно, знаешь?

Его вопрос был очень прямым, и на него был дан ответ. Она не станет доносчицей для полиции. Он вряд ли бросит свое прошлое и присоединится к заговору семьи Уилсонов. Ответ был таким, как он и ожидал, но он открыл банку, и теперь она была готова к дискуссии.

“ И мы, Джонас. Я, кот и ты, подвергаемся ли мы сейчас большему риску? У преступников репутация более безнадежная, чем у шпионов и людей, терроризирующих людей, и . . .”

Вероятно, он не умел успокаивать и утешать, и с таким же успехом она могла царапнуть зазубренным краем по его нервам. Он стащил Олафа со своих бедер, и на него посмотрели сердито и обругали. Он пробормотал, что никакая дополнительная опасность им не угрожает, но мог вспомнить, как это было в те часы – много лет назад, – когда вооруженная полиция разбила лагерь в их доме всего на одну ночь и ушла после того, как Олаф растерзал руки одному из них.

“Абсолютно нет. У нас работают брандмауэры отличного качества. Никаких проблем”.

Он исчерпал разговор и хотел его закончить. Сказал, что пора вывести кошку на улицу.

Он стоял на зимнем воздухе позднего вечера, чувствуя, как он холодит лицо. Он увидел, как кошка нырнула в кусты, срывая листву. Возможно, он прятался там, возможно, охотился на грызуна, возможно, вспоминал, как он вцепился своими когтями, задними и передними лапами, в голень и бедро подражателя наемному убийце из Мерсисайда. Кошка, вероятно , спасла ему жизнь, ранив мужчину . . .

Цель, на которую он нацелился сейчас, была ничуть не менее эффективной, чем та, что стояла перед ним раньше, и почти наверняка более эффективной, более смертоносной, более преданной ненависти. Всего на мгновение он задумался о том, что позволил свалиться ему на плечи, и о мудрости этого – и вспомнил, что в Почтовом отделении в Темз-Хаусе он чувствовал себя в безопасности, а на тротуаре были Кев и Лерой с H & K, за исключением того, что Вера и кошка не были защищены . ... Он был почти взволнован, но она переломила ситуацию и окликнула его.

“ Джонас, ты же знаешь, что для них это плохо закончилось. Ты знаешь это? Совсем плохо.

Он оторвал взгляд от бордюра, по которому крался кот, повернулся лицом к кухне и раздраженно проговорил: “Но это была всего лишь история, не так ли, байка?”

OceanofPDF.com

5

Джонас задумался.

Это должен был быть ‘промежуточный день’, что означало, что план был составлен, и ключевые моменты для его исполнения наступят завтра. Он узнал голоса.

Как всегда заботливый, его защитник в Темз-Хаусе, помощник заместителя генерального директора, всегда, казалось, мог заручиться предупреждением за несколько минут и сбегал из своей комнаты на четвертом этаже в подвал раньше Брайана. Джонасу Меррику хватило времени спрятать голову за баррикадой картотечных шкафов, которые отделяли его от зоны, где сортировалась почта Службы безопасности перед внутренней доставкой.

“Я уверен, что еще в каменном веке, когда картотеки писались от руки, когда почтовая марка стоила три пенса, Почтовому отделению требовалось место. Ни за что на свете не пойму, как это может быть оправдано в наши дни ”. Брайана, заместителя генерального директора, больше интересовали административные вопросы и бюджеты.

Существовало негромкое согласие, доказывающее, что DDG привез с собой колонку из Администрации, и были предложения разместить здесь переполненный тренажерный зал, или музыкальную комнату для тех сотрудников Службы безопасности, которые хотят "расслабиться" в перерывах на обед, или библиотеку, или другой конференц-зал, или . ... Джонас презрительно фыркнул. Он сидел перед своим компьютером, но еще не распаковал свой портфель, не достал коробку для ланча и термос, не достал секретные документы, которые было запрещено выносить из здания, и события, связанные с Humble Pie, еще не были пережеваны. А этот несчастный человек уже вторгся сюда.

“Чертовски хорошее дело для этой компании должно быть выдвинуто, если бы они не выступали за отбивную . . .” цирк вплотную подошел к баррикаде из картотечных шкафов “ . . . и разве Меррик не здесь? Еще не выходил на траву? Насколько я помню, мы неплохо справились с китайцами, но это было год назад. Чем он занимается? Проблемы? Хорошо себя ведет?”

У тех, кто входил в его свиту, не было бы допуска знать о творчестве Джонаса Меррика, и они не узнали бы его имени.

Вмешался заместитель генерального прокурора. “Выполняю ценную работу. Я сажаю девушку рядом с собой, старший инспектор, гребу шестью ударами и не беру пленных. Держи его на верном пути, и ты вспомнишь, над чем мы его заставили работать, без всякого озорства”.

- Который был?

“ Сразу после того, как вы выслушали все эти похвалы от Агентства за дезертирство этого маленького горностая из программы китайской разведки по борьбе с воровством. Вы чувствовали необходимость держать Меррика на привязи, опасаясь чего-нибудь похуже. Мы взяли его в ‘команду отходов", дали ему довольно ведущую роль. Везде, где ресурсы используются неэффективно, Джонас следует за ними, как проклятая ищейка, вплоть до скрепок.

- Я этого и в глаза не видел.

“Это моя вина”, - прозвенел AssDepDG, как будто немедленное признание вины смягчало тяжкое преступление. “Это был превосходный материал, и преподнесенный с самоотдачей . ... Джонас считал его хитрым человеком, мастером этого искусства. Он был многим обязан ему за доброту и обходительность, и если бы не оказанная ему защита, он бы сейчас уже второй или третий год влачил жалкое существование на пенсии, и его мало что заботило, кроме содержания фургона, счетов от ветеринара и скуки в промышленных масштабах. - Его отчет будет у вас на столе после обеда, и вы с удовольствием его прочтете.

Они двинулись дальше. Последние слова Брайана слабо донеслись из-за двери почтового отделения.

“Эта зона отдыха для полицейских - лучшее использование пространства? Четыре дивана, три подвесных шкафчика, спутниковое телевидение, микроволновая печь, раковина, раскладные кровати. Я знаю, мы должны сделать их счастливыми, но я уверен, что мы могли бы все переосмыслить ... Я должен сказать, что иногда я расстраиваюсь – не говорю, что злюсь, – когда мою машину задерживают, и я прекрасно справляюсь с этим, собираясь на первое собрание за день, а полиция выходит на дорогу и задерживает всех, чтобы сопроводить Меррик через дорогу. Мы все должны ждать, потому что полиция считает помощь этому дряхлому старикашке самым важным пунктом своей повестки дня. Я не совсем шучу, но если бы я был планировщиком ДАИШ, или Аль-Каиды, или как там провокаторы себя называют в наши дни, я бы нацелился попасть по главному входу, когда вооруженные люди будут провожать Меррика через дорогу, прежде чем он отправится выпить кофе или еще чего-нибудь в парке. Это не жалоба, но...

“ Я займусь этим, Брайан. Если потребуется постучать по костяшкам пальцев, будь уверен, они это сделают.

Они ушли. Джонас распаковал портфель, вручил Эффи бумаги, которые не должны были покидать здание, – оценки с грифом "СЕКРЕТНО от Национального агентства по борьбе с преступностью" относительно импорта героина в Великобританию, маршрутов и цен на улицах.

- Он хорошо отзывался о тебе, - сказала она.

“И получил свою награду”, - сказал Джонас без всякого милосердия. “Хорошо поработал за моей спиной. И будет лучше, если этот вернется домой”.

Он и сам почувствовал это, потерю уверенности в себе и плохое чувство юмора, которые побудили AssDepDG описать его как ‘сварливого старого ублюдка’. Сказал с мягким смирением: “За исключением того, что мы не знаем, не так ли? Можем только надеяться. В других руках”.

“ Я тут все прибрал, Агата, - сказал Чоппер, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно. - Комод арендован за несколько месяцев, и я вычистила ящики и буфет, а все остальное сложила в мешок для мусора.

Ее лицо вытянулось, и у нее не было слов. Это было то утро недели, когда она не вышла во двор, чтобы убрать кабинеты старших мужчин и женщин. Он бы предпочел, чтобы ее там не было, но у него не было возможности просто ускользнуть, оставив только написанную от руки записку и 500 фунтов наличными аккуратной стопкой на комоде, где ящики были оставлены открытыми, чтобы показать, что они были опустошены. Он думал , что сейчас будут слезы ...

“Двигаемся дальше, Агата, большего сказать не могу. Быть честным, а не просто скрывать правду. Не знаю, к чему я клоню. ... Жизнь для меня немного меняется, и я не знаю, куда именно”.

Он был хорошо одет: его лучшие джинсы, рубашка, кроссовки и анорак поверх свитера. В его рюкзаке были смена одежды, сумка для стирки и вторая пара кроссовок. Ни оружия, ни специальных средств связи, ничего личного. Его ключи, куча мелочи и бумажник лежали на носовом платке на груди и ракушке. В мусорном пакете также не было ничего личного. У него не было ничего ценного, кроме раковины барвинка, значка на кепке, прикрепленного к крыльям, и одной пары сильно помятых и поцарапанных берцовых накладок, и все это лежало на кровати. Он подтянул щиколотку джинсов на одной ноге, наклонился, спустил носок и показал ей шрам.

“ Я хочу сказать, Агата, что эта маленькая проблема из далеких мест все еще огорчает меня. Уволил меня из армии и почти лишил того вполне счастливого места, где я был в полиции. В сфере мобильности я больше не так хорош, как хотел бы. Я предпринимаю последнюю попытку кое в чем, и было бы чудом, большим чудом, если бы это сработало, и это могло бы увести меня в направлении, в котором я на самом деле не уверен. Если это не сработает, а шансов на это очень мало, тогда просто придет время отправляться в путь, навстречу другому закату, понимаешь, что я имею в виду, Агата? Это что - то вроде моей речи . . .”

Он мало знал о ее прошлом, о ее испытаниях и невзгодах, но много о ее доброте. Это было все, что ей нужно было знать, и, возможно, она уже поняла, что обстоятельства его жизни изменились, но она была слишком сильна для сантиментов.

Она сказала: “Я желаю вам всего хорошего, мистер Харрис, желаю вам очень всего хорошего”.

“Если я вернусь в начале следующей недели, то только для того, чтобы забрать сумку для мусора и велосипед. Если я не вернусь сегодня через неделю, пожалуйста, не стесняйтесь сдать комнату и отнести сумку вместе с любой моей одеждой, которую вы были так любезны погладить и которая все еще с вами, в Армию спасения, что-нибудь в этом роде, и избавиться от нее, а велосипед для тех, кто, по вашему мнению, может это оценить. Я делал это раньше, двигался дальше и каким-то образом, где-то с чем-то соприкоснулся. Я благодарен тебе”.

-Могу я задать один вопрос?

-Стреляй.

- Возможно, с моей стороны было дерзко спрашивать об этом.

“ Мы называем это, Агата, двойным касанием. Снова стреляй.

“Что могло бы стать чудом, тем, что вы называете большим чудом, – будет ли это связано с девушкой?”

Он рассмеялся, и улыбка не исчезла, а на ее губах появилась кокетливая усмешка.

- Это очевидно?

“ Когда вы вот так улыбаетесь, мистер Харрис, я вспоминаю времена, когда я был молод и отдал бы все, что у меня было, за то, чтобы пройтись по улице, держась за вашу руку, и с этой улыбкой в глазах. Отдал все, что у меня было. Я надеюсь, что ты найдешь ее, а она найдет тебя.

Он потянулся вперед, обхватил ее широкие плечи руками и легко поцеловал в обе щеки. Она повернулась, чтобы вернуться на кухню, а он направился в спальню, которая была его домом.

Во внутренний карман рюкзака на молнии отправились значок на кепке и матерчатые крылышки, которые он снял с армейского кителя и берета. Он сунул бумажник и телефон в надежный карман куртки, не забыв выключить питание. Наколенники отправились в другой карман рюкзака. Он сунул монеты в карман брюк, а паспорт - в задний карман брюк и поднял носовой платок, сдвинув ракушку так, что она покатилась по кровати. Он поднял его и подержал мгновение. Посмотрел на синхронизированные линии и выступы, опоясывающие его до вершины.

Он сел на жесткий стул у кровати и закрыл глаза ... Увидел лицо девушки и стал ждать, когда будильник на его наручных часах призовет его. Спокойно думал о поставленной перед ним цели и о своего рода доверии, оказанном ему.

Вик принесла на кладбище цветы, а также совок и жесткую ручную щетку.

Ворота заскрипели, закрываясь за ней. Это была не ближайшая к Эбингеру Хаммеру территория церкви, но они были достаточно близко. Она приняла решение, что ее сын Хэмиш, ушедший из жизни три года назад, не должен находиться в очевидном месте упокоения, которое враги семьи могли осквернить, чувствуя, что они наносят удары мачете по сердцам ее и Лачи. На надгробии было вырезано имя ее сына, без дат и надписей, и оно находилось в углу, рядом с кучей медленно гниющих листьев, собранных прошлой осенью. Ее муж никогда не навещал ее. Она не привела своих младших детей. Хэмиш не упоминался, когда она навещала Грегора в комплексе строгого режима. Она была умопомрачительно богатой женщиной и в ту среду утром была одета в старые джинсы, потерявшие первоначальный цвет на коленях и бедрах, и дешевую куртку с капюшоном, а на ногах у нее были кроссовки, которые впитывали дождевую воду с промокшей травы. Это была цена, которую она заплатила. Она вышла замуж за Лачи – тогда начинающего преступника, а сама была дочерью полицейского – и знала, куда может завести ее жизнь.

Она заправила постель. Только один мужчина когда-либо спрашивал, не сожалеет ли она о принятых решениях, о выбранном курсе. Тихий и довольно немощный на вид человек. Викарий, который выступал в качестве разъездного священника в нескольких церквях в этой части Суррея и приходил на смену, когда завсегдатаи были в отпуске, или болели, или переезжали, а замены еще не было. Он похоронил Хэмиша, сделал это достойно и без всякой "благочестивой болтовни", как Вик охарактеризовал бы любую попытку поучать растраченную молодежь. Лачи почти не разговаривал с ним. Он оказал услугу, подобную многим другим, которые он оказал в том году, и в последующие месяцы их будет еще больше.

Однажды она слушала радиопередачу о Второй мировой войне, которая включала критическое заявление Святого Отца, бросавшее вызов могуществу ‘дяди Джо’ Сталина. Диктатор Советского Союза, узнав об этих замечаниях, огрызнулся: ‘Сколько танков у папы Римского?’ То, что Лахи мог бы сказать сам с таким же презрением. У Лачи были танки и силовики, он мог вызвать наемных убийц, ему могли сломать челюсти, рассечь щеки, отрезать конечности бензопилой, закопать трупы в глубине Эппинг Форест. Она никогда не спрашивала Лачи, сожалеет ли он о чем-нибудь. Он посмотрел бы на нее, во-первых, с удивлением, а во-вторых, с раздражением. Ее ответом викарию было беспомощное пожатие плечами.

У могилы она опустилась на колени, чтобы с помощью совка убрать траву и сорняки с небольшого участка, где она посадила горсть анютиных глазок, которые вскоре придадут унылости этому месту, а затем с помощью щетки счистит лишайник с камня. Влажная земля вскоре пропитала колени ее джинсов. Она не слышала, как он подошел.

“ Извини, Виктория. Не хотел тебя напугать. Ты в порядке?

Гонорар Перегрина от Англиканской церкви составит сущие гроши. Истеблишмент проявил больше интереса к состоянию крыш церквей епархии, качеству свинцовой отделки и средствам, необходимым для того, чтобы церковные дворы не превратились в грубую и неухоженную дикость. В долине Тиллингборн, конечно, водились деньги, но они часто материализовывались медленно. Виктория Уилсон была главным благотворителем, и ее ценили.

- Прекрасно, спасибо, Перегрин.

Что было правдой, но лишь отчасти. С ней было все в порядке. Она похоронила сына, за могилой которого ухаживала. На следующий день она собиралась поехать на север и навестить другого сына, который томился в отвратительной тюрьме. У нее было еще двое сыновей, которых терпели в школе и которые не проявляли особых способностей ни к чему, кроме спорта. И дочь, которая в тот день уезжала, чтобы привезти домой из Центральной Европы самую крупную партию наркотиков класса "А", с которой когда-либо сталкивалась семья. Муж, который переключался между уходом за курами, управлением казино, кошачьими домиками и охраной . ... Конечно, с ней все было в порядке.

- Приятно это слышать, Виктория.

Его рука лежала у нее на плече. Она позволила это. По общему мнению в деревне, она была красивой женщиной, хорошо сохранившейся. Он был на грани истощения, у него был выступающий подбородок, и он нуждался в очках с большим увеличением. Если бы она кому-нибудь честно рассказала о затруднительном положении своей жизни, это был бы он. Было понимание, что терпимо, а что нет, и возникли ‘трудности’ с реставрацией витража в церкви между Холмбери Сент-Мэри и Пизлейк, с небольшим количеством прихожан и ветхой тканью, и она полезла в свою сумочку, достала конверт и передала его ему.

Спасибо, Виктория. Мы ценим вашу щедрость.

“Ни за что”.

“Никогда не поздно изменить курс”.

- Как кто-то сказал, Перегрин, “ты можешь убежать, но не сможешь спрятаться”, и смена направления указала бы, что мы с мужем стремились именно к этому.

“Никогда не поздно”.

- Спасибо тебе, Перегрин.

Они выпили горячего напитка из его фляжки и сели вместе на деревянную скамейку, и холод окутал их, и ветер дул как плевок, и это был всего лишь растворимый кофе, но он был теплым и успокаивающим. Она предположила, что купила своего рода покой, передав ему эти конверты, которые для нее были меньше, чем карманные деньги, и которые изменили бы мир, в котором он жил. Он был единственным мужчиной в округе, который относился к ней с некоторой долей дружелюбия. Уилсонов не приглашали на рождественские вечеринки, и они не открывали свой собственный дом для развлечений. В местных магазинах к ней относились вежливо, не более того, обслуживали быстро, и ожидалось, что она уйдет без сплетен или любезностей. В школе, которую посещали Коннор и Дэвид, учителя рассказывали об их успехах в учебе, не критиковали их поведение. У Уилсонов не было друзей, они были изолированы на территории Гейблз. Возможно, у нее на глаза навернулись слезы.

Он не будет ее смущать. Он поспешил допить свой напиток, а она допила то, что осталось у нее, и вернула ему кружку.

Это была ее кровать, и она сама ее застелила.

Он сказал: “Мы благодарны за то, что ты приносишь в наш приход, Виктория, и я не проповедую тебе. Благословляю тебя. Хорошего дня”.

Она уже подмела каменную кладку, но сделала это снова. Уже прополола окружающую землю, но воткнула совок в замерзшую землю. Она редко испытывала страх, но будущее тянуло ее за собой, а прошлое ушло, и она задавалась вопросом, разделяет ли это ее муж. Она не знала, а он не сказал бы ей, потому что ему всегда нужно было побеждать, по необходимости, чтобы выжить.

У звонившего был тихий голос, почти мурлыканье, мало чем отличающийся от довольного голоса Олафа. Возможно, он был из одного из североамериканских штатов. Джонас спросил, как его зовут и чем он занимается.

“ Меня зовут Хайрам. Hiram Schultz. Я рад пообщаться с вами. У вас есть время?”

- Возможно, а возможно, и нет.

“Какова моя родословная? Справедливый вопрос”.

- Тогда ответьте, пожалуйста.

“Я говорю из нашего посольства в Лиме, Перу. Изнанка Латинской Америки. Мы живем в крепости в районе Монтеррико. Я не дипломат. Но я аккредитован как таковой. На самом деле я служу в DEA, и вчера вечером я наслаждался ужином с Никко, и он...

- У меня есть время, - сказал Джонас, и злоба исчезла из его тона.

Никко - всегда хорошая компания. Он говорил о вас, мистер Меррик, не разглашая секретов, но с уважением. Могу я вам кое-что сказать?

“Я слушаю. У меня нет целого дня, но есть время. Никко был полезен”.

Он мог вспомнить разговоры с ярким, хвастливым, обаятельным человеком из Управления по борьбе с наркотиками, работающим в Боготе, Колумбия, и сообщившим Джонасу новость об отправке из притока Амазонки полупогружного судна, которое перевозило четыре тонны чистого и переработанного кокаина через Атлантику и причалило к галисийскому побережью северной Испании. Невероятное путешествие для экипажа из трех человек, тысячи морских миль . ... Он никогда не встречался с Никко, но ему прислали его фотографию, на которой он сжимает штурмовую винтовку и облачен в боевое снаряжение, улыбаясь от чистого счастья, что Бог даровал ему такую работу . ... Это было ‘преступление’, обозначенное как захолустье в Темз-Хаусе. Ценность работы Джонаса дошла до опытных оперативников Агентства и Бюро, а его контакты – всегда сдержанные - были на уровне, о котором большинство высокопоставленных лиц на пятом этаже только мечтали.

Именно так работал Джонас Меррик - тихо и незаметно, с конфиденциальностью, которой делились, но в закрытых помещениях, с небольшим количеством записей и электронными контактами, которые в лучшем случае были пресными. Он прислушивался к советам, редким для него, но от немногих, кому доверял.

– Он сказал, что вы тот человек, мистер Меррик, о котором я должен знать, - парень, которому нравится быть незаметным.

“ Могу я помочь? В данный момент я связан, но...

“ Не хочу прерывать. Просто телефонный разговор. Не будет ли невежливо спросить, что вас касается, без компромиссов?

“Человек, поднявшийся слишком высоко, нуждается в низвержении и паутине коррупции”.

“О чем я знаю. Врожденная нечестность там, где я работаю, в мире производства кокса. Это распространяется, имеет щупальца, это в нашем обществе и в вашем, оно проникло в культуру. Грустно и угнетающе. Оружие нападения?”

- “Нерегулярный” - вот как я его называю.

“За пределами обычных границ траектории полета, за пределами обычных трамвайных линий . . . У меня есть некоторый опыт . ... Могу я поделиться им?”

- У меня есть ограничения по времени.

Не то чтобы Джонас это сделал. Вскоре Эффи Беллингем заберет его собственного мужчину, Монтегю из рассказа, отвезет в дешевый отель при аэропорту Лутона и будет ждать прибытия девушки Капулетти. Как будет осуществляться контакт, скрывалось от него и от Эффи. Чоппер, вероятно, еще не решил и будет полагаться на инстинкт, сексуальную и романтическую химию – область, в которой Джонасу Меррику не хватало. Вскоре Джули Уилсон, наследница империи, но, по мнению Джонаса, слабое звено в цепи династии, тоже направится в этот отель и вылетит тем же рейсом dawn на следующий день. План был возмутительным, нелепым, он возник во время путешествия Джонаса между Рейнс-Парком и Ватерлоо. И, посоветовавшись, он выбрал Чоппера, посчитав его достаточно уязвимым, достаточно изолированным, чтобы выполнить отведенную ему роль.

“ Я знаю, что вы имеете в виду, говоря "нерегулярный’. Человек, способный получить работу. Его нет в списке и нет в пенсионной программе. Не вызываться в суд в качестве главного свидетеля обвинения, если вы хотите добиться обвинительного приговора. Окруженный анонимностью, чтобы сохранить возможность отрицания. Опасно использовать, но необходимо, как говорится. Когда все остальное терпит неудачу, что-то в этом роде. Им не нравятся инструкции. По моему опыту, ты указываешь им направление на цель, а сам сидишь сложа руки и ждешь. Если это срабатывает, то вы открываете бутылку, а если нет, то на неделю замыкаетесь в себе, забываете, что это вообще была идея, а затем находите себе другое занятие. Советую, мистер Меррик, если вы используете то, что вы называете "нерегулярным", убедиться, что вы держитесь подальше и за брандмауэром, который отфильтровывает вашу связь с романом. Но ты же знаешь это.

- Думаю, да.

“Рад, что мы высказались. Если вы проигрываете что-то "нерегулярно", тогда мы просто пожимаем плечами и говорим: ‘Это шоу-бизнес’, или вы качаете головой и считаете, что это "что-то выиграете, что-то потеряете’. Суровый старый мир”.

“Старый суровый мир, а иногда и вовсе суровый”.

“ Наше ремесло, мистер Меррик, кажется, привлекает их, нерегулярных войск. Хорошего дня, что бы у вас от него ни осталось. Могу я передать ваши наилучшие пожелания Никко, которого я снова увижу сегодня вечером, прежде чем он отправится обратно на север?”

- Ты можешь.

“Возможно, когда-нибудь мы будем работать вместе как коллеги”.

“ Мы могли бы, Хайрам. Спасибо.

Джонас повесил трубку. Это была его работа - ориентироваться в ‘суровом старом мире" и загонять нерегулярных в его труднодоступный уголок, но оставаться самим собой, в тепле и комфорте. Это было то, за что ему платили.

- Я не нуждаюсь в нотациях.

“Вы получите нотацию, потому что Кон сказал мне, что вы вели себя оскорбительно и грубо по отношению к инвестиционному менеджеру, которого он оценивает”.

Еще одна из все более частых размолвок между Лачи Уилсоном и его дочерью началась наверху, когда он пришел в ее спальню и вошел без стука, что она сочла недопустимым, затем спустился в холл и прошел на кухню. Куда бы она ни пошла, он следовал за ней, и было ясно, что одиозный Ицхак Кон, который наслаждался титулом consigliere, вчера вечером заблеял. Приехал бы и сделал это с глазу на глаз, и скулил бы, что он был оскорблен ее отношением к Джорджу, что его совет был проигнорирован.

“Ты этого хочешь, переубедить меня? Говорю тебе, папа, ты либо даешь мне ответственность, либо нет. Даю, и я делаю это в меру своих возможностей. Не делай этого, и я уйду. Твой выбор, папа.

“Ты унизила Ицхака. Я не потерплю такого обращения с людьми, которые проявили преданность нашей семье. Поняла меня, девочка?”

Он не мог этого сделать, не мог передать ей эстафетную палочку и посмотреть в другом направлении. Он устал, измученный войнами, которые вел, и хотел уйти. Но у него был зуд, и он осуществил то, что должно было стать последним крупным переворотом, импортом, который показал, что у Лачи Уилсона все еще есть мозги и влияние, чтобы провернуть это дело, и с ним шутки плохи. Ее мама была тем утром на церковном кладбище и сказала, что разговаривала с тем жалким священником, который, казалось, обвел ее вокруг пальца. Она была подавлена и оттолкнула миссис Пламб от Ага, и пекла пирожные, или булочки, или что-то в этом роде, и осталась в стороне, опустив голову. Всегда так делала, когда Лачи проявлял свой норов и когда она убирала могилу.

Что Джули думала, но не сказала этого вслух, так это то, что ее брат был придурком, невежественным, высокомерным и глупым. Любой, у кого есть хоть капля мозгов, остановил бы машину, опустил стекло и спросил: ‘Чем я могу вам помочь, офицер? Проблема с задней лампочкой? Прошу прощения, офицер’. Не уехал, потому что немного выпил и был в состоянии паники. Полицейская машина последовала за ним, скорость возросла, и он съехал с дороги, врезался в дерево и сломал шею. Глупый и мертвый. И был не лучшего мнения о Грегоре, которого мама увидит на следующий день, проделав чертовски ужасный путь, чтобы добраться туда. Итак, Джули была будущим. Так оно и должно было быть. Ее отец пристегнул бы ремнем Грегора или Хэмиша, но не ее.

- Я тебя разыгрываю, ты что, не слышал?

“Достойные сделки и очень достойная безопасность”.

“Этот ублюдок берет деньги, и то, что он предлагал, некачественно”.

“Возможно, не всегда он получает лучшие расценки, но он осторожен, а это важно”.

“Разве не имеет значения, что он тебя обдирает? Делает это по-крупному?”

Грегор бы все испортил, будущее, если бы у него был шанс. Совершил насилие – в этом нет ничего плохого, за исключением того, что был оставлен след, по которому мог пойти даже полицейский, и улики, и был один богобоязненный свидетель, который позволил включить себя в программу защиты, а у адвоката был плохой день, и он разозлил судью, и вполне возможно, что ее отец осознал ограниченность возможностей ее брата и, возможно, позволил ему уйти. В условиях строгого режима это было меньшей ответственностью, чем навязывать свой вес, ввязываться в драки, споры, наносить увечья. Они зависели от нее.

— Ты ушла от человека, который знает о нас, и...

Она перебила отца. “ И рассказала ему кое-какие факты, об Адамах и Евах. Что его найдут. Этот Джордж, который обманывает нас, и я пообещал ему, что его найдут, и он пожалеет об этом. Я пообещал это от твоего имени, от своего. Я уходил от него и его сделки, дошел до двери и сказал ему, что мы идем в другое место. Что случилось? Он передумал. Скажу тебе правду, папа, он считал нас слабаками. Достаточно?”

Определенно, что Джордж, инвестиционный менеджер, не знал бы этого. Но определенно, что Ицхак Кон знал бы это, и Лайонс, юрист. Кон задавался бы вопросом, что приготовили ему предстоящие месяцы и годы, и теперь она ожидала, что он захочет навести мосты или будет бояться ночи, когда раздастся звонок в его парадную дверь, на который ответит его жена или подруга, и, войдя в холл и увидев мужчину или женщину, лезущую в карман, у него будет полсекунды, чтобы заметить пистолет, прежде чем сжать палец. Кон должен был это знать. Она увидела, как блеснули глаза ее отца – раньше он бы так не поступил. И подумала, что его массивное тело уменьшилось. Она считала, что его сила иссякает.

“ Все будет хорошо, папа. Все под контролем. Проведи немного времени с этими чертовыми цыплятами. И держи эту дерьмовую рожу, Кон, подальше от меня.

Довольно отчаянный вопрос. “Вы справитесь? Это сложно. Вы справитесь? Послушайте профессора”.

Ее мать все еще работала в пирексовой чаше, и смесь для того, что шло в Ага, была бы замешана до полусмерти, и миссис Пламб ничего бы не услышала.

Джули сказала: “Сложно? Конечно, это сложно”.

Это был небольшой транспортный контейнер, но достаточный для выполнения контракта компанией по вывозу грузов.

Заказчиком было правительство Его Величества. Более оперативно оно забрало личные вещи британского дипломата из его резиденции недалеко от посольства в балтийском городе Вильнюс. Контейнер, находившийся в задней части платформы, стоял в очереди, где к нему должны были относиться благосклонно на пограничном контроле между Литвой и Польшей. Затем он отправится на юг и в конечном итоге достигнет столицы Словакии Братиславы, где в контейнер погрузят предметы обстановки военного советника, а также имущество коммерческого атташе из Латвии. Груз должен был прибыть в портовый город Антверпен к выходным, а затем быть отправлен через Северное море к контейнерному причалу в Феликсстоу на побережье Восточной Англии. У компании были хорошие отношения с Министерством иностранных дел, по делам Содружества и развития, и они предоставляли свои услуги по очень конкурентоспособной цене и были полезны при управлении теми небольшими участками сбора, хранения и доставки, которые основной подрядчик считал обременительными.

- Если бы жизнь была легкой, - прошипел Драган.

“Ты становишься скучным и однообразным”, - раздраженно прошептал Мехмет в ответ. “Дай им еще по одной, гас”.

Что Драган и сделал. Опустил стекло со своей стороны кабины, пальцем выдернул чеку, отломил ее от канистры, швырнул за спину и услышал, как она отскочила от поверхности лежанки. Услышал гул голосов и топот ног, а затем взрыв. Это был мощный полицейский газ, используемый для подавления беспорядков. Он не взорвался бы так далеко, как хвост грузового прицепа, но был бы ближе к долбаной шине, которая лопнула.

“Если бы жизнь была легкой...”

“Ты сказал это... ”

“ ... каждый мужчина поступил бы так”.

“... тысячу раз раньше. Это нелегко”.

Они ехали по шоссе, соединяющему столицу Анкару с портовым городом Стамбул, воротами в Европу. У него все было хорошо, когда лопнула шина с треском, похожим на выстрел. Приближающийся огонь или шина. Они миновали Болу, оказались между Черным морем и горами Кероглу, и путь лежал через непроглядно темную местность, прерываемую лишь одинокими огоньками. И Мехмед рассказывал своему другу историю этого места, о бандитах, разбойницах и мифах. Они рвались вперед, потому что это место показалось им неподходящим для задержки из-за спущенной одной из шестнадцати шин. Это мог быть гвоздь, или кремень, или шуруп, это могло быть слабым местом, но не важным. У них была розетка, и они вдвоем могли с помощью фонарика произвести замену, за ними наблюдали. Сначала пара ребятишек, потом прибывали все новые, и, наконец, вокруг них образовалось кольцо, и были признаки того, что это был эквивалент экспедиции за фуражом из одной из отдаленных деревень высоко над ними. Следы дубинок и посохов и, возможно, дробовика. Они знали, что если заплатят выкуп, чтобы покинуть это изолированное и угрожающее место, то потребуют большего, способного, возможно, предоставить ресурсы для рытья нового колодца с пресной водой для общины. Чьи-то руки потянули за ручки дверей трейлера, и самый молодой и приспособленный вскарабкался на крышу трейлера. Драган бросил первую гранату, что дало им две или три минуты, чтобы поторопиться с установкой новой шины. Оба матроса знали, что если пробить борта или хвостовую часть, то пострадает находящийся внутри груз. Орехи рассыплются, и велика вероятность – как только будет брошена первая канистра, – что им перережут горло или размозжат черепа. Каждый раз, когда они использовали канистру, взрывчатку и белый свет или газ, дети и молодые люди уплывали обратно под покровом темноты, но возвращались, и теперь казалось, что разыгрывается игра, и все, что им было нужно, - это перерыв всего на пять минут, чтобы закрепить шину на месте, закрепить ее, а затем уехать на рассвете.

“Поскольку это нелегко, есть работа для таких идиотов, как ты, таких как я”.

“Нам платят за то, что мы идиоты. Большие идиоты - это те, кто платит нам зарплату, хочет, чтобы эта гребаная дрянь попала им в нос, в глотку ”.

Мрачный смех в кабине. У каждого на коленях лежало по пистолету, но автомат Калашникова оставался спрятанным.

- Что ты слышишь? - спросил я.

- Я ничего не слышу.

Мехмед достал пистолет и открыл дверцу. Снег, выпавший накануне, не растаял. К покрышке и запаске никто не прикасался. Следы образовали узор вокруг хвоста и были с тех сторон, где были альпинисты, и там были разбросаны пустые канистры. Возможно, в рамках законов и правил, оправдывающих вежливость при воровстве у путешественников, считалось приемлемым использовать светошумовую шашку и газ, но оплата была бы расценена как признак слабости и вызвала бы постоянно растущую щедрость. Стрельба с их стороны еще больше нарушила бы правила и потребовала возмездия . . Возможно, они замерзли или проголодались. Возможно, они вернулись домой, в деревню, где были разведены костры и животным требовался корм. Двое мальчишек наблюдали за ними, дрожа от холода на краю лежанки. Один все еще был на крыше.

Они сделали то, что было необходимо. Держали пистолет при себе. Мехмет разговаривал с наблюдателями со своим резким курдским акцентом и почти не подавал признаков того, что его поняли, говорил отрывистыми фразами. Говорили о том, чтобы отрезать им яички ножом, но также и с широкой улыбкой.

- Это самое худшее, что может случиться?

- Хуже, чем внутри Ирана, что было нелегко?“

“Все еще может стать хуже. Я читал об этом в книге”, - сказал Драган. “Все будет намного хуже, прежде чем станет еще хуже. ... У тебя неприятное предчувствие?”

- Я не буду отвечать на этот вопрос.

Они были уже в пути. Они съехали с подъездной дороги лейби и вернулись на шоссе, оставив после себя поврежденную шину, использованные канистры и беспорядочные следы. Парень на крыше отпрыгнул в сторону, возможно, поранился, но они не замедлились и не оглянулись, чтобы выяснить это. У них было время помириться.

В глубине страны, недалеко от портового города Антверпен, скорчившись на табурете и лишь наполовину прикрытый широким рыбацким зонтиком, был Жак.

В то утро у полицейского не было никаких обязанностей, он не смог подготовиться к экзамену по стрельбе на следующий день, потому что полигон оставался закрытым, поэтому он попытался свести к минимуму растущее напряжение, которое испытывал, взяв свои удочки на канал в Тернхауте. Рядом с ним лежала оптимистично большая посадочная сеть, еще не использованная, и пакет с его завтраком и горячим напитком. Поплавок на воде не двигался. Его жена была на работе в тепле Ратуши. Для Жака существовали только канал, холод в неподвижном воздухе, угроза дождя и бездействие. Он использовал традиционный метод разогревания своих личинок: сомкнул зубы, разомкнул губы, прижал извивающихся маленьких негодяев к деснам и сомкнул губы. Личинки, застрявшие между зубами и деснами, извивались там и согревались, прежде чем их вытаскивали на крючок и опускали в воду. Иногда он использовал опарышей, обработанных малиновой краской: пессимисты среди рыболовов говорили, что это может способствовать развитию рака полости рта. Не то чтобы Жак по натуре был оптимистом, но он проигнорировал предупреждение.

Он надеялся поймать небольшого карпа, или плотву, или красноперку. Шансы поймать карпа были невелики из-за холода, но мелкая рыбешка могла прокормиться. Если бы ему предстояло кого-нибудь поймать, он сменил бы удочку и снасть и использовал бы их в качестве живой наживки, чтобы привлечь щуку . . . но на его леске не было рывка. Ничто не могло отвлечь его от проблемы теста на меткость, который предстоял утром, и от риска, который он представлял, например, удар ногой в промежность, для его карьеры и работы в управлении полиции Шеерварта.

Зазвонил его телефон, нарушив тишину и обратив в бегство пару лысух.

Жаку потребовалась целая вечность, чтобы залезть под молнии и заклепки своего снаряжения и вытащить телефон. Он ворчливо ответил на звонок и получил короткое сообщение: сегодня днем открывается одна полоса на полигоне. Она будет доступна через два часа четырнадцать минут. Если бы он упустил эту возможность, существовал риск, что другой слот мог быть недоступен в течение трех недель. И ему сказали, что, согласно новым правилам, его разрешение на ношение огнестрельного оружия, вероятно, будет отозвано, если ему придется ждать так долго до прохождения аттестации.

Жак открыл рот и яростно сплюнул в канал. Личинки разлетелись, оставив после себя рябь. Жак смотал леску, поспешно сломал удилище, сложил зонтик, свернул табуретку, закрыл ящик для снастей, высыпал оставшихся в ведре личинок на берег канала и увидел, как они медленно тонут. Он собрал свое снаряжение, набросил ремни на плечи и в последний раз взглянул на воду: он увидел, как темная тень крупной щуки проплыла под неистовой охотой более мелких рыбешек.

Жак заковылял к своей машине, тяжело дыша под тяжестью своего снаряжения.

В качестве подготовки к экзамену на меткого стрелка ситуация была настолько плохой, насколько он мог себе представить. Но альтернатива была еще хуже – перспектива лишения разрешения на ношение оружия. Отыграться было бы трудно. А без оружия он потерял бы право сопровождать важных посетителей, и звание агента по связям с общественностью, сотрудника службы безопасности, было бы снято, и его статус исчез бы.

Заверещал будильник на его запястье.

Сигнал тревоги разбудил бы отделение на передовой базе, внутри комплекса глинобитных стен, укрепленных множеством мешков с песком, с первыми лучами солнца, проглядывающими из-за горного хребта далеко на востоке. Давка, чтобы пописать и посрать, если им повезет, схватить кружку обжигающего чая и добраться до бруствера и огневых позиций. На рассвете оборванцы любили приходить и обстреливать их из РПГ. Но он не был в Гильменде и больше не служил в полку, которому было поручено обращаться с крупнокалиберным пулеметом.

Он огляделся вокруг, окоченевший и неуклюжий после сна в кресле, и убедился, что ничего не оставил в комнате. Увидел мешок для мусора, и разглаженную постель, и открытые ящики, и платяной шкаф. Из кухни доносились звуки . . Он повесил рюкзак на плечо . ... Ключа от комнаты не было, потому что его никогда не было. Он прошел мимо кухни, она стояла к нему спиной и что-то перемешивала в миске. Она бы услышала его, но не окликнула, и он не объявил, что уходит. Он прошел мимо своего велосипеда в прихожую, открыл наружную дверь, тихо закрыл ее, опустил ключ обратно в почтовый ящик и услышал, как он упал на коврик.

Он стоял на тротуаре у станции метро, ожидая, что она будет пунктуальна, и она была пунктуальна. Подъехала машина. Он забросил рюкзак на заднее сиденье, сел рядом с ней и пристегнулся, когда она влилась в поток машин.

“ Ты в порядке? - Спросила Эффи.

- Неплохо, - ответил Чоппер.

Она управляла автомобилем одной рукой, а другой порылась в большой сумке и достала конверт, который бросила ему на колени. Там была пачка банкнот в евро, гостиничный ваучер до аэропорта Лутона и один до Лейпцига, а также билет в один конец из Лутона с ранним отправлением на следующее утро. Она вела машину так, словно была за штурвалом основного боевого танка, и другие автомобилисты, даже водители грузовиков, уступали ей место.

Эффи спросила его: “Прикинул, как ты это сделаешь, контакт?”

- Пока нет.

- Воспроизвести это на слух?

- Посмотрим, что из этого выйдет, - сказал Чоппер.

“ Справедливо, ” сказала она, как будто это не имело для нее значения. Но это имело значение, и он это понимал. Какая-то ослепляющая правда поразила Чоппера: он никогда не чувствовал себя таким одиноким. Во времена службы в Полку он был окружен парнями, которые Возвышались над ним и никогда не отходили от него, когда дело шло к развязке. Никогда с Командой, когда они были плотно набиты в машинах, готовые к отъезду, и каждый чувствовал тепло тела человека рядом с ними. Он чувствовал, что она подкинула бы Санрею идею отправиться в полет вместе с ним. Но тогда она стояла бы у него на пути, была бы помехой и пыталась бы указывать, что делать, а у него этого бы не было. Был доволен, что Санрей приняла правильное решение: возможно, оделась как идиотка из пантомимы, но приняла правильное решение. Он был потрясен, фактически ошеломлен, когда его опознали в темноте на нижней площадке моста. Весь его предполагаемый опыт в контрнаблюдении ничего не значил. Если бы его так легко опознали на тренировках в восточном Лондоне, велика вероятность, что он провалил бы проверку. Его мнение об этом человеке резко возросло. Он не спросил Эффи, каким был этот парень, на которого работал, кто он и откуда, и был ли он звездой в этом здании, где на него работало множество исследователей, – и не спросил, насколько он был трудолюбив, насколько заботлив. На самом деле им не о чем было говорить.

Какой подход он бы выбрал?

Должен был надеяться, что идея появится, но не мог сказать, что она появится.

Больше никаких разговоров. Он хранил задумчивое молчание.

Когда это пришло, это как бы просочилось ему в голову, и он, должно быть, улыбнулся. Машина виляла между полосами движения, когда они направлялись в аэропорт.

- Ты хочешь обсудить это до конца?

- Я не знаю.

- Ты хочешь и дальше изображать из себя стерву?

- Не знаю, как это сделать.

Одетая так, словно собиралась на заседание правления, Джули неторопливо направилась к машине. Профессор уже загрузил ее сумку на заднее сиденье вместе со своей. Ее отец наблюдал. Дверь для нее была открыта . . . Лачи Уилсон думал, что его дочери нужен чертовски хороший пинок под зад, и ее безразличие к нему терпели только из-за его зависимости. Вик стоял у него за спиной. Дверь за Джули закрылась . . . На другом конце очереди будет грузовик, и очень скоро он потеряет свой основной груз орехов и всего остального и заменит его грузом мебели. Будут изменены номерные знаки и логотипы на боковинах, все это будет сделано на складе в Стамбуле со скоростью тех парней, которые меняют шины на пит-стопах в мире автоспорта. К чему не прикасались, так это к тайно спрятанному грузу – его заверили, что он весит целую тонну, – который принесет ему домой около 80 или 90 миллионов, даже 100 миллионов наличными. Это была самая крупная, лучшая сделка в жизни Лэчи Уилсона, и его внимание к деталям притупилось, а ум стал менее острым, и он нуждался в ней, нуждался в своей дочери, этой стерве. Она не помахала рукой, как и он.

Машина выехала на подъездную дорожку, и Программист должен был высадить их у главных ворот. Аллея старых дубов была визитной карточкой его дома в сельской местности Суррея, каждое дерево подлежало Охране и ежегодно проверялось. Он гордился этим, а также лугами, с которых в начале и конце лета под тщательным наблюдением убирали силос. Позади него были пологие холмы, а перед ним земля спускалась к реке. Это было идеальное место, и его финансы были в идеальном порядке: ему не нужна была партия товара, как сказала его жена. Ему не нужно было состояние, которое нужно было хорошо отмыть, прежде чем инвестировать. Проводил дни в тревоге за безопасность распространения, а ночи в беспокойстве о суммах, потраченных на покупку тишины, и о том, достаточны ли они – и в нужных карманах – для защиты его свободы . . . Но зависимость поглотила его. У него не было потребности в этом, и он ничего не мог с собой поделать. А его дочь была стервой, и он нуждался в ней. Он услышал, как ветер, уносимый падающим послеполуденным светом, со скрежетом открывает большие ворота, машина осторожно выезжает на дорогу и уезжает.

Ему показалось, что лицо жены помрачнело.

Лачи заходил к миссис Пламб на чашку чая, а потом шел кормить своих цыплят. Вик уходил забирать мальчиков из школы – в какое-нибудь дорогое дерьмовое заведение, где у них были блейзеры и галстуки, и они выглядели дерьмово . . Ему не нужны были деньги, все говорили ему, все игнорировали . . . и ходили разговоры о проблеме с человеком, который будет распространять в Ливерпуле, и о удвоении согласованных цен, которые потребуют сортировки. Сортировка в течение 24 часов, а не в течение месяца . . . Он думал, что сделки помогают ему выжить, а без них он - израсходованный патрон. А проблемы нужно решать, а не оставлять на произвол судьбы. Был серый и сырой вечер, и он почувствовал опасность – гордился тем, что у него на нее нюх, – но не смог определить ее источник.

"Промежуточный день", которого так боялся Джонас, наступал раздражающе медленно.

Работники Почтового отделения собирались в дальнем углу или за своими столами и не разговаривали с ним, как будто был отдан приказ "мистера Меррика не беспокоить, предоставить ему самому себя и свои тяжелые мысли".

Тихая музыка из радиоприемника на столе менеджера, которую разрешали слушать после обеденного перерыва и когда работа ослабевала.

Даже визит заместителя директора, пристававшего к нему с вопросами об обновлениях, времени, местоположении, и способного рявкнуть в ответ, что он не делал "текущих комментариев", мог бы быть желанным. Время, когда он мог бы выскользнуть через черный ход на Торни-стрит, расхаживать взад-вперед и попыхивать сигаретой – вот только он не курил. Или шел в мини-маркет, покупал коробку шоколадных конфет, брал их с собой в Сент–Джонс-Гарденс и наедался - за исключением того, что был дисциплинированным и не переедал. Он сидел за своим столом. Или он мог бы пойти домой. Предъявил удостоверение личности на стойке регистрации, увидел их шок от его отъезда на полтора часа раньше, прошел по мосту и набережной и сел на первый поезд до Рейнс–парка - за исключением того, что его сезонный билет был действителен только на отправление в 5.27.

Он плохо справлялся с ничегонеделанием.

Генеральный секретарь Коммунистической партии Китайской Республики был известен в массовых газетах как Рулевой. Находясь на этом высоком посту, он не знал бы о Джонасе Меррике, но был бы прекрасно осведомлен о том, что главного агента шпионской программы его страны в Соединенном Королевстве ‘убедили" перейти на сторону британских и американских агентств ... "Рулевой" - хорошее название. Глава отдаленной албанской деревни, погрязшей в серьезной организованной преступности, добившийся огромного успеха, свергнутый Джонасом Мерриком и теперь томящийся в тюремной камере размером десять на семь футов, был "Шефом’ ... Шеф - еще одно превосходное название. В своем собственном маленьком бейливике, Почтовом отделении, он был начальником штаба . ... и он подумал о мальчике, которого сейчас везут в аэропорт Лутона с миссией, полной возмутительной самонадеянности, оптимизма и опасности . ... а девушка за рулем, Эффи, назвала его Архитектором: он был за Скромный пирог, человек, который придумал планировку, додумался до идеи и воплотил ее в жизнь .  Джонас сидел один, перед ним был пустой экран, и так было всегда в ‘промежуточный день’, когда больше ничего нельзя было сделать, успех зависел от других, а его влияние уменьшалось с каждым часом. Он чувствовал неуверенность и задавался вопросом, разделяли ли ее по–своему Рулевой или Шеф-повар - или Царь, возможно, ел в одиночестве за тем гигантским столом, где ему когда-то подали с серебряного блюда отрубленную голову, которая, как уверяли его соплеменники, принадлежала Меррику ... Чувствовали ли они, как любой своекорыстный архитектор, напряжение, когда контроль уходил далеко от них?

Он рассмеялся. Подумал о себе, бродящем среди великих, хороших и серьезно плохих.

Громко рассмеялся.

Услышал, как за его спиной задвигались стулья, и радио выключили.

Услышал шквал вопросов. “С вами все в порядке, босс? Шеф, вы в порядке? Пожалуйста, сэр, что-то не так?”

Он выпрямился в кресле, высунул голову из-за стены с картотеками и улыбнулся.

“ Прекрасно, спасибо, что спросили. Не знаю, почему вы думали, что я не приду. Извините, что побеспокоил вас.

Джонас мог бы подумать, что к нему прижалась черная собака муд, но теперь решил, что она вернулась в свою конуру.

OceanofPDF.com

6

Почти конец "промежуточного дня".

Джонас проигнорировал приветственный кивок чиновника у шлагбаума на выходе со станции "Рейнс Парк". Этот человек часто выражал ему такое одобрение и никогда не был вознагражден какой-либо реакцией. Этот жест мог быть вызван тем, что чиновник проработал на этой станции, в эту смену, более тридцати лет, и поэтому были велики шансы, что пять дней в неделю, когда прибывал поезд в 5.27 из Ватерлоо, он видел, как Джонас Меррик выходит из поезда и спешит через станцию к выходу. Теперь чиновнику оставалось несколько месяцев до выхода на пенсию, и он с нетерпением ждал, когда его время истечет и он сможет посвятить себя своему наделу и своему удовольствию выращивать крупноватый и несъедобный пастернак. Он тщательно скрывал тайну, которую хранил об этом конкретном пассажире. Он знал мистера Меррика, и у него когда-то была причина внимательно изучить абонемент, поскольку он был важным человеком, частью аппарата безопасности, который обеспечивал безопасность страны. Он отметил, когда Джонас возвращался домой после первых коротких перерывов, когда он был вынужден, практически связанный, взять отгул от поездки в Лондон, после того, как его "избил" террорист ИГИЛ при аресте и после того, как его "окунул" в Темзу доморощенный шпион, работающий в агентстве brother на другом берегу Темзы, и был момент, когда вооруженная полиция спасла его от перерезания горла на улице Ливерпуля, и когда он был ‘растерт в порошок’ наемным убийцей. Чиновник заметил прозрачные полоски эластопласта на его лице и скованность его движений – и, что самое важное, давно заметил цепочку, которая соединяла портфель с застежкой на правом запястье. Человек высокого положения, человек, заслуживающий уважения.

Джонас прошел мимо него. Возможно, он понял, что этот парень в какой-то степени раскрыл его прикрытие, а возможно, и нет. Грубый поступок, непризнание того, что чиновник на мгновение опустил голову, был типичным и отражал кислоту в Джонасе, которая, казалось, все сильнее захлестывала его . . не то чтобы его это волновало. Однако в тот вечер он чувствовал себя умиротворенным, и это спокойствие было создано движением стрелок его наручных часов, конец дня приближался к нему вместе с сгущающейся вечерней темнотой, и вместе с этим покоем пришло чувство голода. Его план, его игра и обратный отсчет времени, который вот-вот начнется. Почти беспечная походка. А потом, на середине шага, он заколебался, чуть не споткнулся, запутавшись в собственных ногах, и оглянулся, но чиновник стоял спиной и не увидел бы его. Джонас понял, что скучает по этому несчастному человеку в те дни, когда тот болеет или находится в отпуске, когда его место занимает заместитель. То же самое он почувствовал, когда покрытого шрамами ветерана, который без необходимости приводил в порядок сады за домом на Темзе и подметал листья, не оказалось на месте.

Ему стало холодно, рождественский шарф был недостаточен, чтобы защитить шею, а ночью прогнозировался дождь. Но утром – у Джонаса была железная решимость – там должны были появиться признаки залитого солнцем нагорья. Пешеходы спешили мимо него, разбегаясь по домам, и, возможно, задавались вопросом, не был ли звук, исходящий от него, желчным.

Он был победителем. Больше его мало что заботило. ... если бы чиновник повернулся к нему лицом, если бы их взгляды встретились, Джонас вполне мог бы спросить его, хороши ли приметы для гигантского пастернака (он знал об одержимости этого человека, потому что однажды к его груди была приколота розетка с надписью "Первый приз за самый крупный в классе"). Он тоже был бы победителем, как и Джонас. Он покинул магазины, когда ставни уже опускались. У него не было никакого интереса работать, пока ему не представилась возможность добиться успеха, уничтожить доказавшего свою ценность противника. Эти последние несколько лет были американскими горками триумфа, и он разделил его в том интимном месте, на передовой, где разыгрывалась финальная игра. Его шаг был более быстрым, и существовала возможность открыть входную дверь на целых две минуты раньше, чем его ожидали.

Мог бы быть "сварливым старым ублюдком", как охарактеризовал его защитник в здании, помощник заместителя генерального директора.

Мог бы быть "старой мегерой, сплетником, который знает все обо всех, плюет на все, но делает бизнес", как он слышал, Эффи описала его по телефону своему мужчине, а он притворялся спящим и считал это уместным и заслуженным.

Может быть, "жалкий ублюдок, но тот, кого я хотел бы видеть на своей стороне", как охарактеризовал его Вернон, менеджер Почтового отделения, на вечеринке по случаю дня рождения персонала, когда Джонас прятался за своей баррикадой из картотечных шкафов.

То, что он делал, не было праздником популярности. Все, что имело значение, - это выйти победителем, перерезав горло противника своим ботинком и надавив на него со всей необходимой силой . . Конечно, он победит.

Джонас Меррик позволил себе это. Кого бы он пригласил сопровождать себя, чтобы засвидетельствовать успех? Вероятным местом для этого был бы тот нелепый дом на холмах Суррея, недалеко от реки Тиллингборн. Кого бы он удостоил таким приглашением? Смех захлестнул его – и Дербишир, его сосед, который теперь был менеджером в компании по продаже оранжерей, выходя из своей машины, остановился и, казалось, был прикован к месту видом и звуком смеха Джонаса. Он приходил домой, и Вера встречала его холодно, но Олаф был теплым и любящим – два хищника, двое влюбленных в погоню, два победителя.

Она загнала машину в дальний угол автостоянки отеля "Аэропорт", заглушила двигатель, скрестила руки на груди и повернулась к нему лицом.

- Итак, парень-Чоппер, как ты собираешься это разыграть?

Он улыбнулся, и его звезда повернулась к нему лицом.

“ Как? Спрашиваю в последний раз. Как ты это делаешь?

Чоппер понял ее. Она побывала бы на достаточном количестве брифингов, где босс направлял луч лазерного маркера на доску или экран, на котором были написаны заголовки или отображалась военная карта, и каждый из руководителей миссии должен был бы уверенно объяснить, как они планируют достичь того, что перед ними было поставлено. Он предположил, что старина Санрей ожидал бы подробного заявления о том, как он будет атаковать этот критический момент в прицеливании. Его исключили из Отряда, завербовали без особых шансов отказаться, он пролетел полмира, для него открыли банковский счет, на который переводились деньги, он заключил пари и улыбнулся достаточно, чтобы убедить высокопоставленную девушку-гангстера поцеловать его, скорчить ему рожицу, а затем возобновить пробежку по набережной, прежде чем температура поднялась выше тридцати градусов. Прилетел домой, затем на месяц оказался в безвыходном положении, и на него навалился "грибной эффект" – держали в неведении и кормили всякой ерундой - и Санрей хотел бы обдумать свою идею следующего этапа, обдумать ее, выделить несколько дырок и внести несколько предложений. Мне просто интересно, что, если . . . ? Не по-Чопперски.

Безупречно вежливый: “Что я сказал, когда вы спрашивали меня в прошлый раз?”

- Не сказал.

- С чего бы это? - спросил я.

- Ты сказал, что не знаешь, как будто тебе решать насчет копыта.

- А что изменилось сейчас?

“ Разница в том, Чоппер, что у нас заканчивается время . ... Не забывай, пожалуйста, что я волынщик и вызываю джингла”.

Он мог бы ответить, что ее голос был похож на голос всех несовершеннолетних Sunray, с которыми он сталкивался, Рупертов и главных административных инспекторов в полицейских тренировочных лагерях, но он этого не сделал. Можно было бы сказать, что он не стал бы делиться своим планом, потому что, если бы она отвергла его идею и ее своевременность, у него осталось бы больше, чем немного драгоценностей. Сделал то, что у него получалось хорошо, - свою улыбку.

“Правда та же, что и в прошлый раз, когда ты спрашивал. Не знаю . . . пососу и посмотрю. Я не знаю, пока это не окажется передо мной”.

“Лучшее, что я собираюсь получить?”

“ Я узнаю, когда это будет правильно – если это будет правильно. Последнее слово.

Он почувствовал ее раздражение и осознал, что неудача с ней случалась редко. В чем Чоппер был уверен, так это в том, что любая его идея не выиграет от прохождения комиссии. Он сказал, что увидится с ней снова, и предположил, что было бы уместно, если бы она пожелала ему удачи, но он нахмурился, и удар по ее самооценке попал в цель. Он поступил по-своему, наклонился и чмокнул ее в щеку, и беспомощно улыбнулся, а она сказала: "Иди к черту", но одарила его слабой улыбкой.

Он протянул руку ей за спину, поднял свой рюкзак, встал и выбрался из машины. Уходя, Чоппер сделал жест пальцами, что-то вроде "прощай’, но не оглянулся. Он перекинул сумку через плечо и направился к светлеющему входу в отель . . Его представление о том, что делать и когда, оставалось смутным. Одно из решений проблемы, казалось, имело преимущество, заслугу, потому что было чертовски нелепым . . . и возникла еще одна трудность. Он прошел через вращающиеся двери в ярко освещенный пустой вестибюль.

Он зарегистрировался. Обо всех расходах позаботился, включая мини-бар в его номере и все, что было на завтрак "шведский стол". Он нацарапал неразборчивую подпись, затем прошел в более отдаленную часть вестибюля, откуда мог видеть вход и парковую площадку перед зданием, а также темную приемную. Он устроился в неудобном низком кресле и приготовился ждать – и вспомнил о ней, и о том, что она с ним сделала, как будто это было час назад, и еще немного подумал о том, кто она такая, почему она представляет интерес, и что сказано в досье сухим языком отчетов, которые были конфиденциальными и затрудняли чтение.

Профессор Генге, следовавший за ней по пятам, бросился к наружным дверям, чтобы распахнуть их для нее, вел себя так, словно был наемным слугой . . . которым он и был. Она пересекла вестибюль, направляясь к стойке регистрации.

Отель для Джули Уилсон – дочери Лачи Уилсона, мишени по меньшей мере для полудюжины криминальных группировок, – был отвратительным. Она винила своего отца, который, при поддержке ее матери, ненавидел все, что попахивало показухой. Никаких частных самолетов, никакого захвата бутик-отелей, никакого бронирования ресторанов, куда не принимали других клиентов. Он любил повторять, что привлекать к себе внимание - "чертовски безумный способ вести себя", и ее мать купилась на это. Это был отель при аэропорте, с минимальной оплатой и минимальным обслуживанием, и в нем царил тот самый вечерний запах третьесортности. По вестибюлю к бару уже катили пылесос. Дешевое заведение, чего и хотел бы ее отец. Она была почти у стола, затем остановилась и отступила на пару шагов, пропуская профессора вперед. Он держал в руках распечатку бронирования. Они были мухами с синими задницами, которые носились, жужжали и стучали в окна дверей, и мчались на полной скорости, чтобы заработать побольше денег, ‘сделать одну последнюю большую порцию’, и ради чего? Профессор воспользовался своей карточкой за столом, а она отчужденно стояла сбоку, на ее волосах был свободный шарф и очки Ray-Bans, закрывавшие половину ее лица. Поступает все больше денег, их целые тачки, и их достаточно для Джорджа в Городе, чтобы наложить на себя руки и отхватить свою долю, и еще немного для Кона, чтобы смыться . ... У Джули была история, которая ей понравилась, когда она копалась в своем ноутбуке. "Божий банкир", некий мистер Кальви, умудрился потерять деньги, которые по праву принадлежали казне Ватикана и незаконно принадлежали сицилийской Коза Ностра. Однажды на рассвете в начале 1980-х его нашли свисающим за шею со строительных лесов под мостом Блэкфрайарз через Темзу – что было своего рода посланием тем, кто терял деньги папы Римского или мафии. Неудачный карьерный ход. Она подумала, знал ли Джордж эту историю, и готова была поспорить, что Кон знал. Ей вручили ключ, пластиковую карточку.

В кофейне, которая одновременно служила рестораном, была целая пустыня столиков.

Хотела ли она поужинать с ним?

Не уверен.

Она огляделась. В баре было тихо, всего несколько посетителей. В основном это были люди бизнес-класса, вылетающие ранним рейсом и прибывающие в пункт назначения как раз к завтраку. Две пары, каждая с коляской, и двое одиноких мужчин теперь стояли в очереди за вниманием, пока профессор разбирался с резервными ранними звонками, а парень сидел в тени, почти скрытый цветным журналом за прошлые выходные.

Осуществлялось ли обслуживание номеров?

Консультация. Была.

Она будет есть у себя в комнате.

Профессор повел ее к лифту . ... Он сопровождал ее с тех пор, как она была ребенком. Она пыталась избавиться от него, потерпела неудачу и больше не пыталась. Верный, преданный и скучный. Вероятно, бормочет себе под нос стихи Россетти, Морриса или Суинберна, которые, как он теперь понимал, она не узнает. Они поднялись в лифте - она смирилась с тем, что он умрет, если ей каким-либо образом будут угрожать, защитит ее ценой своей жизни. Она взяла свою сумку и пошла по коридору в свою комнату.

В коридоре с запертыми дверями не было ни лучика света изнутри комнат – за исключением одной двери, за которой все еще работал компьютер с ярким экраном. Все команды из Отдела по борьбе с коррупцией ушли, но только после того, как группе, возглавляемой старшим инспектором Джоном Планкетом, была дана некоторая неохотная похвала. И Доусон, и Раджа тоже ушли, направляясь к своим домам в сгущающейся темноте. Возможно, это должен был быть момент для празднования, совместного ужина и нескольких напитков в неприметном баре, но не в его стиле и не в их.

Возможно, было достаточным удовлетворением от того, что детектив среднего звена томился в камерах пригородного полицейского участка вместе с обычным списком клиентов – наркоманами, пьяницами, грабителями, насильниками, – ожидая, когда выступит адвокат. Если бы у этого поверенного был здравый смысл, если бы он правильно прочитал свои руны, то он посоветовал бы полное раскаяние, смирение и признание вины. Маловероятно, и за небольшую плату попытается состряпать громогласную защиту . . . Не забота Планкета. Полицейский, ‘согнутый, как бразильский банан", падал, и судья морщил лицо от отвращения. Тот факт, что обвиняемый, ныне осужденный, был одет в качественный костюм, выстиранную рубашку и золотой клубный галстук и сделал бы масонский знак в сторону Скамьи Подсудимых, не имел бы значения. Возможно, он стоит на скамье подсудимых вместе с одним или несколькими членами компании Кортни. Это было мрачное будущее, с которым опальный полицейский столкнулся в тюрьме, но в данном случае Планкету это доставляло минимальное удовлетворение.

Другие люди в их коридоре, также ведущие скрытную профессиональную жизнь, бормотали ему поздравления – просунули головы в дверь - и были приняты сдержанно. Такова была природа ACU: работа растягивалась до бесконечности, и никто из них в его команде или спрятанных за другими комнатами в этом самом безопасном из коридоров, не поверил бы в обратное . ... Это была мантра во всей полицейской работе, что они должны "что-то менять", это было то, что шикарные выпускники, поступающие в качестве новобранцев, говорили первым интервьюерам и заполняли свои анкеты. Конечно, был способ изменить ситуацию, прокричать об этом с крыш и распространить по новостным экранам и первым полосам, сделав фотографию, сопровождающую заголовки, но он был далек от того момента.

У него было полпачки шоколадного печенья, которое должно было стать его ужином, и безалкогольный напиток в банке, которую он откроет позже вечером. В конце концов, он клал голову на клавиатуру и, возможно, спал час или два, а затем ополаскивал лицо холодной водой в умывальной и направлялся в свою квартиру–студию, к неубранной кровати - и представлял, что Доусон и Раджа столкнулись с такой же пустотой.

Они были целеустремленной командой.

Между таким отношением к работе и лезвием бритвы не могло пройти. Он предполагал, что был, как утверждала Салли, его бывшая жена, ‘довольно грустным’. Он, конечно, знал о тех полицейских, порядочных людях, в основном в форме, которые пели в хорах, помогали в молодежных клубах и были хорошими людьми. Люди, которые не бичевали себя так, как это делал он, не настраивали себя на борьбу голыми руками против самой важной цели на территории.

Возможно, это была зависимость.

Он не знал способа отпустить это, остыть, потерять это. И вот он провел вечер, работая над другими файлами, которые должны были дать ему некоторое утешение, но в тот вечер, как и в большинство других вечеров, потерпели неудачу.

Жак вынул пистолет, нажал на спусковой крючок, направив ствол в песочницу.

Он снял наушники и защитные очки.

Лицо инструктора было непроницаемым. Жак все еще тяжело дышал, и его кровяное давление, должно быть, подскочило, и он не ел и не пил кофе. Катастрофа.

Придя на полигон для перенесенной стрельбы, он оказался в очереди. Он жаловался, осыпал шипящей критикой то, как управляется заведение, ему предложили изложить свои проблемы на бумаге и пропустить этот день и подождать, пока не появится следующая вакансия. Но это означало бы потерю права носить огнестрельное оружие, а также его самоуважения и работы, которая приносила ему удовлетворение и была удобной, комфортной и уютной. Он уже сидел в луже жалости к самому себе, когда его вызвали вперед. Сердце билось, как кувалда, кровь стучала в висках, и было что-то незнакомое в рукояти оружия, и даже когда он шагнул вперед, его разум был затуманен гладкими очертаниями рыбы, которая плавала под тонущей россыпью личинок, которые он выбросил. Было ясно видно, что инструктор хотел уйти, что время было не на его стороне.

Он выстрелил, разрядил две обоймы и вернул оружие.

По выражению его лица, должно быть, было ясно, что ему нужен какой-то ответ.

Выражение лица было непроницаемым, но сопровождалось красноречивым безразличным пожатием плеч.

Жак сказал, защищаясь: “Пять-семь, мне показалось, что это неправильно”.

“ Вы привыкли к старой модели. Это новая спецификация. Время идет.

“Как я справился?”

Пожатие плечами повторилось. “Линия разграничения, это будет оценено. Вы услышите завтра. . . Сейчас я должен навести порядок, закрыть объект – вам скажут”.

Итак, он был на грани, и незнакомец увидел бы его результаты с FN Five Seven и принял бы решение. Возможно, положительно, возможно, отрицательно – и он бы вспотел. Граница. На краю. Вырвалась из его рук . ... Он вышел вечером, и из-за несправедливости происходящего и сложившихся против него обстоятельств на него нахлынуло чувство несчастья: по мнению Жака, стакан всегда был наполовину пуст, и он изо всех сил пытался представить, как он мог бы исправить свое положение.

Бетти бросила через плечо от входной двери: “И постарайся, просто постарайся, хоть раз, чтобы, когда я вернусь, это место не выглядело как чаевые”.

Ее "партнер’, Ральф, даже не поднял глаз от стола, за которым бился над кроссвордом в газете. “Хорошего вечера, милая, и хорошей ночи, и хорошего раннего утра, и возвращайся веселой”.

— Потому что в прошлый раз...

“ И не опаздывай на работу, ” перебил он. “ Ужасно опаздывать на важную работу по охране границ страны. Максимальная боевая готовность – распорядок дня, ночи. Сладких снов”.

Она ушла . . в ней нарастало чувство, что срок его пребывания в ее однокомнатной квартире подошел к концу. В первый месяц это казалось отличной идеей, с энергичным укладыванием спать и счастливым смехом, но на второй и третий приелось, и вот теперь, на пятый, он начал приносить картонные коробки для выноса вещей из дома своей матери, как будто появилось что-то постоянное. Потребовалось бы несколько сильных слов, чтобы выгнать его. Она понимала, что он, похоже, невысокого мнения о ее интеллекте и считает, что она полезна, занимает нишу на рынке труда, но не обладает особым талантом. Черт бы его побрал. В тот раз, когда она вернулась с ночной смены, незадолго до травмы и инфекции, он оставил стол в их гостиной заваленным бумагами и упаковками от своего ужина . ... Черт бы побрал его и повеселился по-крупному.

Она бросила свою сумку на заднее сиденье – запасная одежда, туалетные принадлежности на ночь, чтобы утром, когда над аэропортом Лутона забрезжит рассвет, чувствовать себя прекрасно, а также домашний сэндвич, кофе и яблоко. Она уехала.

УВсегда было ощущение, что "что-то может подвернуться", и я лелеял его во время путешествия на север. К тому времени, когда она добиралась до места назначения, стоянки, зарезервированной для Пограничных войск, она обычно была убеждена, что ничего не случится, что сюрпризы бойкотируют ее.

Ее нога все еще болела, настроение было плохим, и Бетти отправилась на работу, ей предстояло обслуживать поздние рейсы при прибытии и ранние рейсы при отправлении.

Пока он не высказал этого Олафу, норвежскому лесному коту с родословной длиной с руку Йонаса, но если бы он сделал это, то выбрал бы холодную ночь и поздно, когда Дербиширы по соседству были бы в своих кроватях и свет в них погашен, а Вера наверху тихонько похрапывала, а кошка рылась в травянистой подстилке. Хотел бы сказать, но еще не поделился с Олафом:

Не знаю их, дорогой друг. Они появятся, в этом я уверен. Возможно, я услышу о них после того, как они появятся, а возможно, и нет. Вероятно, они будут мерцать в лучах фар, а затем погаснут, но это вмешательство может нарушить любую тележку для яблок, которую я смастерил, а может и нет. Ты не можешь заложить в них бюджет, Олаф, но должен принять тот факт, что они прячутся, слоняются без дела, поблизости от событий. Это означает, что нам приходится рисковать. Это также означает, что те, на кого мы возложили ответственность из нашего бункера в Почтовом отделении, должны быть в состоянии выполнять миссию – то, что я назвал Скромным подаянием – без моего вмешательства, к лучшему или к худшему. Я не знаю, кто они, эти скрывающиеся. Скорее всего, я никогда о них не услышу, но, возможно, мне просто придется собирать обломки с того места, где они околачивались. Они всегда там. Никогда не слышали обо мне, не интересуются моими планами, получают кратковременное освещение и могут оставить меня в лучшем месте, или могут нарушить мои намерения, и могут быстро исчезнуть до незначительности. Я понятия не имею, кто они. . . что, Олаф, в определенной степени забавно.

Но не сказал этого даже шепотом, пока зверь охотился за добычей среди голых зимних постелей.

Ближе к концу "промежуточного дня".

Джонас сидел в своем фургоне. Он осмотрел проделанную работу, но без особого интереса. Редко когда он признавался себе, что вина лежит на нем самом и не может быть переложена из его зоны ответственности на кого-то другого. Как оператор в Thames House, Джонас Меррик полагался на ошибки оппонентов, но не на те, которые допускал сам, и считал, что он искусен и способен их использовать. Он говорил "ученикам’, которые работали на него, когда он был на третьем этаже и в кабинке в углу территории филиала Наблюдения Эгги Бернс: ‘Побудьте здесь достаточно долго и не спускайте с них глаз, и ошибка будет допущена, так бывает всегда, и фокус в том, чтобы увидеть это, отметить и использовать. Их ошибка неизбежна, и это дает нам возможность прижать подбитую подошву ботинка к их трахее, а затем надавить, причем сделать это жестко – и вот тогда мы побеждаем. Если и есть трудность, то она заключается в недостаточной бдительности, чтобы увидеть ошибку " ... Все это довольно самодовольно и граничит с напыщенностью, но все же является частью вероучения Джонаса и неотъемлемой частью его Библии . ... Он не мог придраться к работе автопарка, за исключением размера счета, который Вера выставила по возвращении автомобиля, и того, что он получил серьезную стандартную уборку от камердинера, за которую он щедро заплатил.

Ему очень нравилась Эффи Беллингем, но он находил ее предельную дерзость почти насмешливой и неприятной. Получив символ веры, она надула губки и задала ему вопрос: "А что, если это мы совершаем ошибку, что тогда?’ Он кисло ответил, что "Ошибки - это не случайности. Они являются результатом небрежности и не должны происходить".

У него на коленях сидел кот. Зверь был расслаблен, тихо мурлыкал, запускал свои свирепые когти в брюки Джонаса и, казалось, был не в духе после того, как обошел фургон и осмотрел внутренность каждого шкафа, но не смог обнаружить признаков обитания мыши. Для Джонаса настало время позволить соперничеству занять место в его сознании, а вопросу о важнейшей ‘ошибке’ поставить под сомнение более сложный вопрос о вопиющей лжи, которую он скажет своей жене, когда фургон будет загружен и они, казалось бы, будут готовы отправиться в идиллию южного побережья, в Дорсет. Два аспекта бизнеса и жесткой конкуренции, и оба имеют отношение к уничтожению качественного соперника.

Недалеко от главной Доркинг-роуд, в стороне от той, что соединяет Уэсткотт с Колдхарбором, находился недавно построенный придорожный ресторан, который одновременно служил и гастропабом, и отелем типа "постель и завтрак", где всегда оставалась пара свободных комнат на случай, если они понадобятся Лачи Уилсону.

Его мускул, Софтбой, уже направился туда; Лачи последовал за ним. Софтбой доберется до помещения и припаркуется рядом с задней дверью. Лачи оставлял свою машину на задней стоянке, где это было зафиксировано системой видеонаблюдения. Лачи заходил в паб, выпивал пару банок кока-колы в баре и демонстрировал всем, кто его встречал, образ здоровья, теплоты и вежливости, а затем извинялся и, казалось, направлялся в одну из тех комнат, которые всегда были свободны. Такова была рутина. К этому добавлялась быстрая суета, когда один из сотрудников бара выскальзывал через заднюю дверь и садился на пассажирское сиденье автомобиля Softboy, с шарфом на лице, в низко надвинутой на лоб плоской кепке и безымянном синем анораке, который был снят с ряда крючков за стойкой. За исключением . ... когда они были нужны, бармен мог снять мягкий шотландский шарф, какие половина мужского населения старше сорока лет получала в подарок на Рождество, а также кепку и анорак, и Лачи надевал их. Разогревающий машину Софтбойщик, Лачи на пассажирском сиденье, и машина уехала . ... Не надежный, не способный сбить со следа даже мало-мальски приличного детектива, но достаточно хороший, чтобы одурачить среднестатистического присяжного, если обвинение назовет это "важнейшей уликой".

За руль сел бы Программист. Дорога от резиденции Уилсонов до паба заняла бы на пятнадцать минут больше, и задержка произошла из-за того, что по пути был закрытый гараж, небольшой отвлекающий маневр, где автомобиль Astra, на котором он ездил, с обычным кузовом, но с увеличенной мощностью двигателя, был проверен на наличие "жучка". Необходимый распорядок дня и процедура для всех транспортных средств в большом доме, вплоть до маленькой компактной машинки, которой пользовалась миссис Пламб и в которую мальчикам приходилось втискиваться, чтобы ездить в школу и обратно.

Они поехали на север, должны были выехать на автостраду, опоясывающую столицу, и сойти с нее на съезде, который приведет их на северо-запад, в Ливерпуль. Чуть больше пары сотен миль, и "Астра" съест это, и их будет ждать пара союзников, а человек, доставивший Лачи "небольшие трудности", будет находиться в неведении о машине, едущей по М40, а затем по М6, с фальшивыми номерами для камер "распознавания", что было хорошо для него, потому что в противном случае его сфинктер испытывал бы крайнее напряжение.

Софтбой сообщил ему, когда они, вероятно, прибудут, и Лачи закрыл глаза. Спал как младенец, счастливый младенец, сытый и напоенный. Ему казалось, что его возраст свалился с плеч, и было так радостно, что грузовик уже в пути, и в воздухе витает запах действия, и они оба с телефонами, оставленными в комнатах паба " Суррей ", и никто их не отвлекает . ... Только тот, где он мог представить, каково это было бы для Разведчика, который выстрелил ему в рот. Именно так действовал Лачи в первые дни своего стремительного восхождения, когда он обгонял соперников, оставляя их мертвыми, искалеченными, напуганными или падающими на землю. Это были счастливые дни, и он жаждал воссоздать их.

Выспался, чувствовал себя хорошо. То, что могло вызвать беспокойство, было отброшено – цыплят покормит миссис Пламб. Положитесь на меня, мистер Уилсон. Можно считать, что дело сделано. И ее обещание, что они будут заперты на ночь, в безопасности, как Форт Нокс.

Не сообщил точных деталей того, что будет сделано, но он обсудил это с Вик. Ее вопросы: были ли у объекта причины полагать, что Лачи Уилсон придет за ним? Или цель просто выстрелил из своего длинного рта и не осознал, или был слишком туп, чтобы осознать глупость своих действий? Обеспечивала ли цель надлежащую безопасность в своем доме? Хватит ли интеллекта Лачи? Он ответил, и она пожала плечами, что она дочь полицейского.

Лежа в постели на спине, Джули прислушалась.

Уне было выбора. Тонкие стены. Не действовали, как кролики, а медленно и осторожно, как будто это имело значение. Джули была мастером в искусстве отмывания денег и заключения качественных сделок с ‘брокерами’, которые заключали сделки с афганцами, и могла противостоять сутенерам, которые привозили девушек из Восточной Европы, и знала, как вести переговоры с недвижимостью, и могла выбрать любое стоящее место для инвестиций. ... Всему этому научил ее отец. Держал ее подальше практически от всех мальчишек, которые приходили и вынюхивали что-то вокруг нее. Представляла себе, что все это было безумным и торопливым, за исключением того, что то, что она слышала через стену, было размеренным, медленным и как будто нежным.

Она перевернулась на живот – ей стало чертовски завидно – схватила верхнюю подушку и натянула ее на голову. Попыталась отгородиться от этого и зажмурилась. Интересно, как долго это может продлиться. Сильно прижала подушку к ушам.

Чоппер лежал на боку.

У него был бы один шанс, только один шанс. Один шанс оказаться рядом, сделать заявление, полдюжины слов, и это могло сработать, а могло и нет. У него был только один шанс, когда он получил первую очередь из универсального пулемета, и Лофти подал ленту и снес головы "Томми бойз", желавшим подобраться поближе. Только один шанс, когда они выскакивали из машин и фургонов без опознавательных знаков и мчались к плохим парням, и им нужно было добиться ошеломляющей внезапности и уложить их на тротуар прежде, чем – не дай Бог – у них появится момент вытащить пистолеты из-за поясов. Понравилась концепция ‘одного шанса’. Тот самый единственный шанс, когда нападающий другой команды приближался к нему, и его инерция уносила его один на один с вратарем, если только не выполнялся подкат. Подкат был приятным способом выразить это, как выразился бы Санрей, или "сбить его с ног", или "выбить у него ноги из-под ног", что было едва закодированным сообщением. Одного шанса было достаточно.

Она прошла мимо него в вестибюле . ... Будь она одна, он, возможно, не узнал бы ее. Элегантная деловая женщина. Солнцезащитные очки и шарф, а также манера поведения, которая соответствовала праву. Историю рассказал мужчина, который шел сзади с сумками. Помечено в досье: Уолтер Генге, или Уолли, или проф. 53 года, мастер на все руки, который мог починить протекающий кран, подстричь траву, покрасить стены, присматривать за Джули, уделять время семье и совершать ради них насилие, и скорее сошел бы в могилу, чем предал их. Одна сумка была в беспорядке, расстегнута, рукав свитера свисал, и был виден свернутый в рулон кусок газеты; другая сумка была неброской и казалась наполовину заполненной. Эффи и ее парень сказали, что Генге был там, в Заливе, но не смог последовать за ней по эспланаде, держался сзади, опираясь на руль велосипеда, и вспотел, как лошадь.

У нее был ‘стиль’. ‘Класс". Она прошла вперед и выстроила девушку в очередь на стойке регистрации, затем позволила ее мужчине заняться делами, заполнить формы и подписать. Все еще пробовал ее на вкус? Не совсем, но мог себе это представить . . . Что его задело, так это то, что она была другим человеком. Не бегать трусцой под солнцем, когда волны разбиваются о камни под ней, когда пот стекает с ее шеи и плеч и пачкает футболку, и расслабилась. Это был молодой человек, который был на вершине дерева и знал это, но зарегистрировался в дешевом отеле в аэропорту, и для этого должна была быть причина, неподвластная Чопперу.

Он скажет то, что собирался сказать, сделает все, что в его силах, а она может пройти мимо него, как будто он досадная помеха, на которую лучше не обращать внимания . ... могла бы щелкнуть пальцами , чтобы Генге подошел поближе , и ударить его локтем в лицо , отчего он отшатнулся бы назад . . . может получить в ухо залп оскорблений на выбор или вежливую просьбу перестать приставать к даме . . . Может попробовать его улыбку и, возможно, будет вознагражден.

Чоппер ухмыльнулся.

Может получить награду, которой жаждал Санрей, а может и нет. Он сомневался, что если бы дело обернулось против него, было бы проведено расследование, и он сэкономил бы им на авиабилетах, потому что не было бы причин лететь рейсом в Лейпциг, выполняя за ней теневую работу, которую с таким же успехом можно было бы поручить местной полиции. Он был бы уволен, и все оставленные им бумаги отправились бы в измельчитель, а электроника была бы удалена, а Отдел кадров Скотленд-Ярда нашел бы ему койку в каком-нибудь уголке подальше от квартиры Агаты, и пришло бы время начинать все сначала. Чоппер искренне сомневался, что снова увидит Санрей, но, возможно, у него будет десятиминутная беседа с девушкой, и Эффи зачитает акт о массовых беспорядках против него, проболтавшегося о том, где он был и что было его целью, и он станет "историей".

Конец "промежуточного дня".

Джонас поднялся по лестнице в спальню, и кот последовал за ним.

Он был человеком, которым руководили инстинкты. Он не обдумывал и не искал альтернативного планирования, но сохранял в своем сознании пустоту и заполнял ее только тогда, когда решение требовалось ему достаточно сильно, чтобы он обнаружил, что его энтузиазму больше нельзя сопротивляться. Он не стал бы обсуждать идею даже с заместителем директора до тех пор, пока не закрепил бы ее. И верный своей форме, был Скромнягой, и эта работа свалилась на него. Его интуиция позволила устроить бунт, затем выявить слабое звено, за которым последовала вербовка Чоппера и запуск его плана, всеми отвергнутого. Он пожал плечами, предположив, что если план им не понравится, то они могут уйти и обратиться к другому источнику с другой идеей, а затем нырнуть головой под картотечные шкафы. Осел сбежал с этим. Конечно, он сбежал. Инстинкт последовал за медленным ходом приготовлений и привел к последним ‘промежуточным’ часам, которые закончились, когда стрелка на его будильнике поползла к рассвету, а затем началось паническое бегство. Всегда так получалось . . стремительный бросок в сторону ленты, и он хотел бы быть там, своего рода тщеславие, но такое, которое требовало сказать позорную ложь. Он осторожно открыл дверь их спальни, и кошка запрыгнула на кровать, устроившись посередине, свернулась калачиком и устроилась поудобнее.

Джонас сел на свой стул. Снял ботинки, начал раздеваться. На спинке стула лежали чистые носки, выглаженная рубашка в клетку от "Таттерсолл" и свежий носовой платок.

Вера все еще не спала и ждала, чтобы допросить его.

— Джонас, что мне нужно знать, так это...

- Сомневаюсь, что ты понимаешь, в это время ночи.

“ Ты был странным весь вечер. Я мог бы сказать, что ты был странным с тех пор, как наш отпуск был отложен.

“ Странный? Я об этом не знаю.

- И я могу засечь время с точностью до минуты, когда твое настроение начало становиться уклончивым.

— Вера, ты прекрасно знаешь, что я не приношу свои работы домой, не раскладываю их на кухонном столе и не жду, что мои решения будут подвергаться анализу, и...

- Чушь собачья, Джонас, чушь собачья.

Рядом с кроватью стоял комод из темного дерева. Ему разрешили открыть нижний ящик. Верхний ящик был заполнен джемперами Веры, следующий - ее блузками, наверху были еще две, правая содержала то, что Вера описала как "это и то", а левый ящик был набит нижним бельем, ее ящиком для белья. Сзади, вдали от посторонних глаз, стояла коробка для медалей, в которой лежал QGM, медаль за доблесть, а вместе с ней планка. Несколько лет назад Джонаса отправили в загородную резиденцию члена Королевской семьи, и он получил персональную инвеституру, а затем, год спустя, снова был подобран QGM и присуждена планка. Следовало предположить, что помощник прокурора донес это слово до нужного уха. Имя Джонаса Меррика не фигурировало ни в одном публичном списке, и его цитата была известна минимальному количеству людей в Службе безопасности, и уж точно не большинству высокопоставленных выпускников, которые были целью вербовки для "Пятерок". Не имея ученой степени, анонимный аналитик сумел снять жилет, который носил потенциальный самоубийца недалеко от Вестминстерского дворца, и сделал это сам, вместо того чтобы вызывать подкрепление. Он сидел на одной скамейке, отсиживая последние часы своей работы в Темз-Хаусе, прежде чем на него обрушилась страшная гильотина отставки. Выход на пенсию был отменен. Его талант был признан с опозданием. Планка была присуждена после того, как он определил, где будет находиться активист ИГИЛ в кафедральном соборе города Кентербери и где он намеревался взорвать себя вместе с группами пилотов в кабинах в Линкольншире, которые дистанционно управляли вооруженными беспилотниками Королевских ВВС над Ближним Востоком. Если бы он снова призвал к вооруженному вмешательству полиции, этот человек вполне мог бы ускользнуть. Джонас не выказал страха, дважды действовал без колебаний и не совсем разумно. Он не испугался.

По правде говоря, единственной областью в его жизни, где он мог испытывать страх, демонстрировать его, был вызов со стороны Веры, его жены, с которой он прожил более тридцати лет. Он съежился.

- У тебя есть сомнения, не так ли?

- Насколько мне известно, нет.

- Вы вовлечены в дело, которое вас беспокоит?

- Я об этом не знаю.

- Ты спрашивал меня о Вероне.

- Я так и сделал.

“Верона" - это история о Ромео и Джульетте. О мальчике и девочке с противоположных берегов реки, или барьера мира, или политической культуры, которые объединяются и подвергают себя опасности. Мне обязательно объяснять это по буквам?”

- Нет, а у меня завтра напряженный день, и мне нужен сон, а не дознание.

“ Это то, что ты сделал, Джонас? Столкнул противоположности вместе? Тебе это удобно, Джонас? Тебе сейчас не по себе от того, что ты натворил? Так вот почему завтрашний день такой напряженный, Джонас? Ты спокойно относишься к тому, что натворил?

“Так и должно быть, Вера. Так все делается. Люди, с которыми я работаю, взрослые и, в некотором роде, волонтеры. Тебе не о чем беспокоиться. . . Мне действительно очень нужно это, моя дорогая, хорошенько выспаться.

Выключил свет, повернувшись к ней спиной, и увидел молодого человека, его улыбку и ускользающие часы до рассвета.

OceanofPDF.com

7

Будильник показывал, что еще не было четырех часов.

Джонас услышал, как дождь барабанит по окну.

Кот зарычал.

Это было самое важное утро в Humble Pie. Он не спал уже два часа, ворочаясь с боку на бок и беспокоясь. Единственным облегчением было то, что он отодвинул на задний план вызов, брошенный ему женой, и ее опасения по поводу пары молодых людей, для которых он играл аморальную роль свахи. Не то чтобы Джонас был сведущ в обычаях сайтов знакомств, за исключением того, что он подслушал в Почтовом отделении и болтовни, которую слышал через хлипкую дверь своей комнаты на третьем этаже. Он не верил всерьез в возможность неудачи, но был напряжен. Вероятно, любой, кто занимался подобным делом, как Джонас, в Пяти- или Шестом подразделении или в спецподразделении, понимал, каково это - просыпаться критическим утром, лежа в постели до того, как началось движение, до того, как за работу взялись дворники, до того, как полиция и медицинский персонал сменились. Постиг бы одиночество, когда встаешь, принимаешь душ, одеваешься, очищаешь разум ... Выставив вперед подбородок и вытянув ногу, встречаешь день лицом к лицу. В ближайшие несколько часов ему загонят это в глотку: хорошо ли послужил ему инстинкт, не привела ли интуиция к неудаче? Он откашлялся, сплюнул в носовой платок, лежавший в кармане пижамной куртки.

Он представил, как Чоппер ополаскивает лицо теплой водой и забрызгивает пол за дверью душа, чистит зубы и скребет бритвой щеки, натягивает вчерашнюю ночную одежду, затем проводит пальцами по волосам, смотрится в зеркало и ухмыляется. Звездный выбор, и Джонас верил в самовосхваление . ... И Джули, которую он видел полуодетой, выходящей из своей спальни на площадку над главной лестницей своего дома, плюющейся от гнева и подвергающейся унижению со стороны отца. Он видел ее зарождающуюся враждебность из - за публичного наказания , и Джонас счел ее альфа - качества более чем полезными . ... И Эффи, которая, должно быть, жаждала принять душ, просидев всю ночь в своей машине с прекрасным видом на вход в отель и ожидая прибытия автобуса-шаттла. Зарегистрировал их обоих в отеле и почувствовал, что Генге, разносчик сумок, лоялен и неглуп. Она сообщила Джонасу, что Джули Уилсон и ее сопровождающий прибыли через час после Чоппера.

Джонас сел на край кровати, подождал и был вознагражден тем, что его телефон ожил.

Транспорт был на месте, и он был на борту, хорошо закутанный от утреннего холода, а в Лутоне шел дождь, как и в Рейнс-парке, и его лицо было закрыто. Она была последней в автобусе со своей няней. Казалась более критичной, чем все, что происходило в его жизни раньше, как будто ставки были выше . ... Стоило представить себе лицо объекта, Лахлана Уилсона, неприкасаемого, вспомнить самообладание, которое он продемонстрировал, когда пригласил поисковую группу в свой дом и следовал тому, что явно было рутиной, когда его жена готовила чай и кофе, разогревала сосисочные рулетики, доставала тарелки и бумажные салфетки и предлагала полицейским снять обувь, чтобы не запачкать белый ковер. Его самоконтроль был полным, и Джонас задавался вопросом, как долго еще будет возможен такой образ жизни – и задавался вопросом, где находится грузовик, и его пункт назначения, и . ... Он закашлялся.

Тихим голосом Вера спросила: “Я была немного стервой прошлой ночью? Извините. Слишком много любопытствует . ... Беспокойная ночь?

Джонас, который очень редко извинялся, да и то только для того, чтобы вернуть себе лидерство, сказал: “Не плохо и не хорошо – тебе лучше снова попытаться заснуть”.

Пассажиры начали проходить через арку металлодетектора, их сумки и верхняя одежда были на рентгеновском поясе безопасности, и у кассы Бетти, размером с пинту пива, начала формироваться очередь, а парень из пограничного контроля рядом с ней не спешил, да и не было причин, по которым он должен был спешить. Она ущипнула себя за щеку - хороший способ сосредоточиться. Она заметила симпатичного парня, но он не смотрел в ее сторону.

Чоппер был в правой очереди.

Она была слева от него и на два места впереди того места, где он ждал, пока люди на паспортном контроле приведут себя в порядок. Он помнил, когда был молодым полицейским, условно осужденным, и в группе постарше всегда находились придурки, констебли и WPC, которым нравилось демонстрировать свой авторитет, задерживая автомобилистов или пешеходов, просто ради демонстрации авторитета. Он направлялся к пограничнику в правой кабинке, а она стояла в очереди к несчастного вида женщине слева. Ее надзиратель шел на шаг впереди нее, он нес две сумки и держал их паспорта. Если инстинкту можно было дать волю, то это было самое подходящее время, как и любое другое. Его можно было игнорировать, можно было пнуть, можно было дать пощечину, можно было ...  Чоппер глубоко вздохнул. Выдохнул и пробормотал слова. У меня мелькнула мимолетная мысль о том, почему: ничего общего со стариком, который был скуп на свое время и неспособен на мотивационную болтовню офицера, или с Эффи, которая была так полна себя и своего статуса, а он был наемным работником. Ничего, связанного с пользой для государства, верностью паракрылкам, ордерным удостоверением и маленькой ракушкой в его кармане.

Рюкзак Чоппера был наполовину перекинут через плечо, нижняя часть лица замотана шарфом. Он вышел из очереди, услышал недовольное ворчание, сделал несколько шагов влево, и она не заметила его. Он опустился на одно колено, низко опустив голову.

- Извините, мисс, но у вас развязался шнурок, и вы можете за него споткнуться.

Она услышала его и, казалось, напряглась.

“Очень опасно разгуливать со спущенным шнурком. Я это исправлю”.

Она могла бы сделать шаг вперед и догнать профессора, когда он протягивал свой паспорт женщине за ширмой. Или она могла пнуть его с дороги, или ударить коленом в лицо, или нагнуться и дать ему пощечину. Когда Чоппер поднял глаза, он увидел, что она покраснела, как школьница. Если бы это был гол в дополнительное время, который он забил, или прыжок в свободном падении, как это сделали херефордцы, или удар по плечу из пулемета, то Чоппер поднял бы сжатый кулак и ударил кулаком по воздуху. Он посмотрел ей в лицо, осторожно провел рукой по пряжке на ее туфле и встал.

Она выдержала зрительный контакт. Он наклонил голову.

То, что любой из сержантов Чоппера, Пара или Отделения, назвал бы “чертовски очевидным”, она спросила: "Вы следите за мной?"

-Пытаюсь.

Она смотрела прямо перед собой и на мгновение показалась мне оцепеневшей. Он занял свое место в очереди справа, увидел, как контролер повернулась к ней и протянула ее паспорт, как будто она была несовершеннолетней без сопровождения. Она протянула свой паспорт женщине в будке пограничного контроля. Она не оглянулась. Он достал из кармана брюк свой паспорт, нащупал монеты и морскую раковину и пошел вперед.

Этого было достаточно, чтобы разбудить Бетти. Организация поездок Уолтера Генге, адрес которого указан в Суррее, ‘представляла интерес’ и будет занесена в журнал . ... И было еще что позабавить ее, потому что прямо за ним стояла элегантная маленькая мадам, игравшая в ‘бизнесвумен года’ и путешествовавшая с Генге. А симпатичный мальчик подошел к мадам, опустился на колени у ее ног и сказал что-то о шнурках, что было нелепо, потому что на ней были туфли с пряжками, и ни одного окровавленного шнурка не было видно. Ей выдали паспорт, она ввела его в скан и на мгновение поперхнулась. Имя Джули Уилсон, номер паспорта совпадали, а также дата и место рождения: ‘будет зарегистрировано в качестве приоритетного, но не отложенного’. Все это было немного необычно, и то, что она видела и слышала о шнурках, никоим образом не исходило от незнакомца. Изобразила свою фирменную улыбку и указала, что Джули Уилсон, получившая приоритет, может двигаться дальше, а следующий клиент может на мгновение растеряться, потому что она наблюдала за парнем с улыбкой в кабинке своего коллеги.

Профессор смерил ее взглядом, неприятным и ленивым, напоминая о побоях много лет назад, которые имели ‘последствия’ для подонка, совершившего это. - Что тебя задержало?

“Меня ничто не удерживало”.

- Я ждал тебя.

“Крутое дерьмо, это тяжелая жизнь”.

- У вас были проблемы с вашим паспортом?

“Нет”.

-Просто поинтересовался.

“Тогда не надо, не удивляйся”.

- Твой отец платит мне за то, чтобы я интересовался, верно?

“Получает ли он соотношение цены и качества, это его проблема”.

И профессор, казалось, пошел на попятную. “Извините, я просто спросил. Не выспался”.

Профессор был ядом, и она ни на йоту не доверяла ему, но он бы этого не увидел и не услышал, а она снова посмотрела на свою туфлю и вспомнила каждое сказанное им слово.

- Я тоже. Пойди принеси нам по кофе.

Он ушел в поисках кофе. Она поискала сама, но безуспешно, не смогла его увидеть. Что было более чем очевидно, так это то, что он летел самолетом в Лейпциг, отслеживал детали ее путешествия, вероятно, знал, где у нее забронирован билет на ночь, а это означало, что он знал о ней практически все, что означало . ... Для Джули Уилсон, будущей криминальной семьи, это было слишком, чтобы справиться с солнцем, которое еще не взошло на небе, и дождем, барабанящим по зеркальной стене . ... что означало, что она была выбранной ими целью. Частично это был поцелуй и дерьмовая история о пари, и она купилась на это. И когда кровь отхлынула от ее лица, шея похолодела, как тогда, когда мир, казалось, воздвиг вокруг нее стены, и она осталась одна.

Бетти наблюдала за ним со своего места на пограничном контроле. Видела, как он пробирался по земле в своей очереди и предъявил свой паспорт после того, как убрал все это обратно в карман. Бетти разобралась с последними пассажирами лейпцигского рейса, и к их отбросам присоединились первые из тех, кто отправлялся в Сараево, и одному Богу известно, зачем кому-то понадобился этот пункт назначения, а ее смена почти закончилась.

Приятная внешность, отличная улыбка, ведение бизнеса в какой-то обуви от Джули Уилсон, которая была оценена как приоритетная. Его паспорт в руке, и посадочный талон, и монеты, рассыпанные по полу, и он шарил по полу в поисках чего-то. Нашел это, и паника утихла. Гребаную ракушку? Барвинок . . . один из миллионов, выброшенных на берег Великобритании, на любой пляж, на любую гальку, на любой участок, где рябил прибывающий прилив. Но это было нечто важное. Она была свидетельницей облегчения, когда это было найдено – почти под ботинком попутчика, в полудюйме от раздавленного исчезновения. Сунула руку в карман и подошла к кабинке, где сидел ее коллега, и извинилась за то, что задержала его, и улыбнулась в дополнение к извинению. Осталось совсем немного до конца смены Бетти.

Эффи сказала ему, что он будет находиться в хвостовой части самолета, откуда открывается вид на весь проход. Он не мог видеть ее, даже макушки над опорой сиденья наполовину опущенной, но узнал скальп Генге.

Произошла задержка. Возможно, минут на двадцать. Ему стало интересно, как она себя чувствует, так ли велика степень ее смятения, как у него. Таблички с надписью "Пристегните ремни безопасности" уже были включены, и пара стюардесс прошла по всему самолету, чтобы проверить, пристегнуты ли ремни, после чего двигатели заработали. Он побывал в достаточном количестве рейсов, чтобы хорошо запомнить каждый момент гонки на скорости, необходимой для того, чтобы поднять ящик в воздух, и надеялся, что парень на остром конце хорошо выспался и не был после домашней ссоры, и они были на ногах.

Чоппер опустился на свое сиденье, повернул голову к окну кабины, закрыл глаза, у него было достаточно места для ног, а соседнее сиденье оставалось незанятым. Вокруг него почти не разговаривали и не смеялись, но вскоре послышалось тихое похрапывание. Он размышлял о том, как мало он знал о ней, им руководил только инстинкт.

Все говорили, что план Санрей был идиотским, безумием, но он еще не провалился, все еще был на поверхности.

В дальнюю стенку кабинки Бетти постучали. Прибыла ее замена. В перерыве между посадкой на рейс в Сараево и на рейс в Софию она отправила в систему данные об Уолтере Генге, представляющем интерес, и Джули Уилсон, приоритетной. Не ее дело, куда все делось после того, как она выполнила свою задачу. Но волнение помогло унять боль в ноге, боль от присутствия Ральфа в ее доме и обычную скуку на работе. Бетти и ее сменщица едва обменялись парой слов. Она направилась сквозь темноту к стоянке машин для персонала – и домой, и спать.

Джули знала о нюансах полицейского надзора, о том, сколько их требуется для слежки за подозреваемым пешеходом и сколько транспортных средств и мотоциклов требуется для дорожного движения, поэтому то, что произошло, не имело для нее никакого смысла.

Она подумала о голосе парня, мягком, но чистом и с ноткой юмора, как будто трюк со шнурком был лучшей шуткой в городе. Она не смогла удовлетворительно разглядеть его лицо: он выглядел настолько непохожим на бизнесмена на берегу моря, насколько это было возможно, когда она совершала свою пробежку, прежде чем зайти в комнату для частных встреч и подписать перевод больших денег для начальной части сделки, которая заключалась в вывозе "брауна" из Афганистана через Иран, а затем Турцию, и все было сделано быстро, и валюта ушла с доверенного счета, которым управлял Кон, в фонд, принадлежащий доверенным лицам людей, которые проповедовали чистоту своей религии в Кабуле, но нуждались в лучшей сделке по ежегодному урожаю. Следующим этапом мониторинга хода доставки груза было то, что он проходил через восточногерманский город Лейпциг. Все, что произошло в Персидском заливе и в очереди за паспортами, противоречило всему, что она знала о полиции и слежке, о "выпендрежах". Ничего не подходило. Она перебрала варианты. Не могла понять, как парень, который связался с ней на берегу и остался далеко позади, когда она убежала, сумел установить ее личность, где она будет находиться, преодолеть процедуры безопасности, которыми пользовалась семья, и теперь летел тем же рейсом.

Когда она не могла решить проблему, она начинала раздражаться, а когда она была раздражена, она злилась. Кроме того, когда Джули Уилсон не получала того, чего хотела, она была хуже, чем рассержена. Она была в ярости. То, что было смехом между незнакомцами, было приемлемо. Но то, что происходило сейчас, было невыносимо . ... но он не был полицейским. У них не хватило ума выследить ее, а потом посадить ей на хвост болвана, чертовски красивого болвана с милейшей улыбкой.

Джули толкнула профессора локтем .

Он что-то проворчал, подвинулся, спустил ноги в проход, освобождая ей место.

Она выбралась в проход, на мгновение заколебалась и поправила прическу. Как будто это имело значение. Ее воспитательница пристально посмотрела на нее. Она сказала, что собирается отлить, спросила, нужно ли ему знать, огрызнулась на него. Она могла бы пойти вперед, к ряду туалетов, ближайших к кабине пилотов. Из-за густоты облаков была турбулентность, а знак "пристегнись" был включен, и она выбрала другое направление. Она знала, что он был позади нее, когда они поднимались на борт, и знала, что он не обогнал ее. Цепляясь за спинки сидений, бросая раздраженные взгляды, она прошла через весь салон. Это была не авиакомпания, где экипаж ходил туда-сюда с тележками с едой и напитками, так что путь был свободен.

Она увидела его и замерла как вкопанная.

Казалось, он спал.

Теперь, когда с лица сняли шарф, его легко было узнать. Рот был слегка приоткрыт, бритье было неумелым, казалось, на нем была вчерашняя рубашка. Он боком плюхнулся на свободное сиденье рядом со своим собственным.

Чего она хотела от него, спросила она себя. Она была девушкой, положение которой пугало мужчин. Один глаз открылся . . . и самолет накренился, и она покачнулась. Он протянул ей руку, чтобы она не упала. Он поддержал ее, чтобы она не упала на него. Она поблагодарила его, но коротко. Он пожал плечами.

- Вы полицейский? - спросила она.

Он покачал головой, казалось, показывая, что вопрос был экстраординарным.

- Ты знаешь, кто я?

Он снова пожал плечами.

- Почему ты преследуешь меня?

И он слегка нахмурился, а вслед за этим улыбнулся, как бы говоря, что в этом разговоре нет необходимости.

- Ты знаешь, где я остановлюсь сегодня вечером?

Ответа не требуется. У скал, на которых была построена эспланада в заливе, он сказал ей: Увидимся где-нибудь, а она ответила: Не рассчитывай на это. Конечно, он знал. Если бы кто-нибудь из криминальных отрядов, которые охотились за ее отцом, знал, где она будет накануне вечером, в тот день и где она будет спать этой ночью, они бы обыскали весь отель и аэропорт и оказались бы плечом к плечу в самолете. Позади нее стояла женщина с бледным лицом, которую, возможно, вот-вот стошнит, на ее лице читалась растущая тревога, а в туалете горели две лампы, и одна уже горела красным, так что Джули отошла в сторону, и женщина прошла мимо нее, и могла дойти до двери, а могла и нет.

Джули повернулась, вернулась на свое место, перелезла через профессора и остаток полета просидела, скрестив ноги. Она жила контролируемой жизнью, была ‘объектом интереса’ и почувствовала шанс – не зная, как он возник, – стать самостоятельной личностью. Нос самолета был опущен, удары становились все сильнее, и ничего нельзя было разглядеть сквозь облако, клубящееся вокруг них, и она успокоилась, увидев, что профессор вцепился в свои подлокотники.

"Ее собственная личность" ... Не была уверена, что это значит, где-то читала, но это казалось ей свободой, которой она не знала.

Джонас перечитал сообщение от Эффи Беллингем.

Отель, в котором он остановился, был ужасен, но он, должно быть, выжил, и я видел, как он уходил, опередив ее и ее сопровождающего.

Он направлялся в участок, портфель хлопал у него по бедру, и он выдавил из себя печальную ухмылку ... Все еще был в постели, когда это пришло. Была целая череда молодых людей, которые работали на Джонаса с тех пор, как департамент здравоохранения разрешил ему выходить на ‘свободный выгул’ и находить проблемы, которые его напрягали и которые имели самое слабое отношение к требованиям закона. Он никогда не задумывался об их удобствах. Они останавливались в дешевом районе города, расходы были минимальными для государственной службы, выполняли свою работу на захудалых углах улиц среди сутенеров, дилеров и наркоманов, на плохо освещенных автостоянках и в захудалых барах. Их разоблачили, предоставив им делать все, что в их силах. Джонас не принял во внимание их чувства. И когда они были уволены, они снова исчезли в тумане, из которого он их вытащил.

Авиакомпания, на которой мы его отправили, такая же мрачная, со всем необходимым. Вылетел с опозданием на двадцать минут: конец моего ночного пребывания в Лутоншире.

Джонас был совершенно доволен своей судьбой, буксируя фургон за престарелой машиной и не испытывая зависти к тем, кто требовал, чтобы праздники были необходимы и их следовало проводить в изнуряющей жаре или по щиколотку в снегу. У Джонаса было мало времени на то, чтобы воспользоваться преимуществами образования. Не было никаких разговоров о том, что он перейдет из начальной школы в университет. Ему нужно было найти работу. ... отец, который был стерт из его памяти, мать, которая мало что ему дала, и семья, почти ничего не значащая. Он был, в некотором роде, самоучкой и испытывал неприязнь к выпускникам оксфордских колледжей , которые могли составить список всех тех, кто преуспел достаточно, чтобы получить рыцарские звания и гонги государственной службы . ... В агентствах по сбору разведданных было поколение боссов и менеджеров, которые встречались в этих абсурдно тихих комнатах клубов Пэлл-Мэлл, сидели в креслах с кожаной обивкой, знали имена официантов и покровительственно слегка шевелили пальцами, привлекая к себе внимание. Люди, которые верили, что цели можно идентифицировать скорее благодаря работе мозга, чем изнурительному труду групп наблюдения Эгги Бернс, усилиям детектив-сержантов и старых профессионалов с приплюснутыми носами, отправляющихся на запад через океан, а не опрятных молодых мужчин и женщин, которые приходили выпить шерри в офисы DG и DDG на пятом этаже. По правде говоря, Джонасу Меррику нравились скромные мужчины и мягкие голоса без хрипоты. Еще одно сообщение от Эффи Беллингем.

Отчет Met об их маршруте показывает, что поездка была неровной, их немного бросали. Подходит для романтики? Я не знаю!! Позже я пойду отсыпаться.

Он прошел через заграждения и оказался на платформе, на своем обычном месте перед гигантского размера плакатом, предлагающим лучший отдых на морском побережье Уэльса. В прошлом месяце это было побережье Камбрии, а прошлым летом - береговые линии Девона и Корнуолла и особые преимущества поездок на поезде. Для Джонаса Меррика было бы кошмаром быть пристегнутым ремнями безопасности в этом полете, хотя он помнил предыдущий год, когда ему предоставили представительский самолет американского производства для полетов по Европе, который был вполне сносным. Когда он садился в поезд, казалось, существовал неписаный закон, по которому ему никто не препятствовал: каким-то образом ему удавалось легко пройти в дверь, и еще одним чудом облюбованное им место всегда было свободно. Пока он устраивался, его мысли блуждали по кругу. Он не думал ни о самолете, несущемся сквозь грозовые облака для посадки в восточной Германии, ни о судьбе молодого человека, который мог оказаться на грани смертельной опасности, если бы не был достаточно сообразителен, чтобы прикрыть спину, ни о девушке, которой, по признанию Йонаса, он ничем не был обязан, которая была всего лишь проводником для уничтожения цели. Он коротко переговорил с Верой о предстоящих выходных и о том, когда фургон должен быть загружен, холодильник заполнен, бак с серой водой наполнен, кровать для безбилетника застелена, рацион Олафа отмерен. Будь то суббота или, на худой конец, воскресенье, когда фургон был припаркован, и он выезжал на их улицу, проклиная ограничения, установленные для припаркованных машин, а соседи следили, не поцарапал ли он деревья или собственные пограничные столбы. Ложь вынашивалась, потому что у него было такое чувство, как сказал бы его друг из Провинции: "В глубине души, Джонас, мой старый друг, ты знаешь, что нельзя торопить события, подобные тому, что у тебя на тарелке". Скорее всего, это будет понедельник, так что потребуется ложь значительного веса. Он чувствовал тяжесть лжи, но думал, что справится. Его телефон зазвонил.

Санрей, это кошка, перед которой только что поставили блюдце со сливками. Я думаю, она посмеется над этим. Измельчитель.

Даже на этой ранней стадии развития событий он понимал, что это была бы стоящая ложь, и не испытывал стыда.

Они въехали на знакомую парковку в Суррее за пабом, которая находилась недалеко от дороги Уэсткотт-Колдхарбор. Смесь звуков, каждый из которых был кристально резким, зазвучала в голове Лачи Уилсона, когда он вспомнил разговор, который он помнил, совершенный дословно, уникальный между ним и Софтбоем, который привез его обратно из Ливерпуля.

В любое другое время, когда они были бы на улице такой длинной ночью, и при аналогичной работе в ночные часы, до того, как Лачи покинул пассажирское сиденье, он и Softboy обнялись бы, сблизились как двое мужчин, которые были вместе в трудные и лучшие времена на протяжении многих лет. Софтбойчик смотрел вперед, как будто он был всего лишь гребаным таксистом и его не устраивали чаевые. Лачи зашел в дом, переоделся и через несколько минут должен был быть на пути домой.

То, что он услышал, громко прозвучало в его голове, чего обычно не было. На этот раз все было по-другому, но это было из-за разговора в машине, того, что поднял Софтбойчик. Звук открывающейся зажигалки и прикуриваемой Софтбойцем сигареты, оба натягивают перчатки и надевают на верхнюю губу балаклавы, а затем шум у входной двери маленького домика с террасой в Токстете. Дом любовницы длинноусого мошенника, который счел умным выкрикивать свое презрение к Лачи Уилсону. Компактный "Мерседес", припаркованный наполовину на тротуаре. Главный дом Разведчика, где жили его жена и дети-подростки, был обнесен стеной, с камерами и мотками проволоки, с собаками, блуждающими в темноте, и парой мужчин, которые жили в фургоне и следили за экранами. Но у его ‘кусочка сбоку’ только что был новый замок из Йеля на входной двери и засов, если она не забудет его задвинуть. Разведчик вышел, а на девушке почти ничего не было, она прижималась к своему мужчине и, должно быть, наполовину замерзла. Дверца закрылась, и парень оказался у дверцы своей машины и собирался скользнуть на водительское сиденье, когда Лачи с одной стороны и Софтбойчик с другой скрутили его. Бульканье кляпа, который вставляют домой, и открывающийся багажник "мерса" – все это отчетливо сохранилось в памяти Лахи. Скаузера запихнули в багажник и ударили ремнем по затылку, чтобы ненадолго оглушить его, и одна пара пальцев попыталась выползти, но была отрублена, когда опустилась крышка багажника, что не было примечательно ни для Лачи, ни для Софтбоя. Лачи вел машину этого парня, а Softboy ехал на своих собственных колесах прямым маршрутом к докам heritage docks. Адский шум, доносившийся из–за спины Лачи - стук, топот, попытка закричать – у него была причина, не так ли? Было место, где шлагбаум для автомобилей всегда оставался поднятым, чтобы тележки корпорации с мусором могли въехать, чтобы опустошить мусорные баки и привести место в порядок к предстоящему дню. Обе машины проехали. Двигатели выключены, и на мгновение воцарилась тишина, а затем шум сзади усилился. У Лачи не было для него сообщения, он не наклонился, не прижался губами к крышке багажника и не попрощался. Опустил стекла, вылез наружу. Они с Софтбоем выдержали нагрузку, не такую сильную, потому что это была компактная машина, привели ее в движение, сделали последний всплеск и толчок и пустили машину катиться, и крик достиг высоты, и машина перевалилась через край, и у нее было достаточно инерции, чтобы оторваться от причала, и был прилив, и всплеск при ударе был мягким. Из багажника донесся последний оглушительный удар. Вода была глубокой, и машина быстро пошла ко дну, а сзади было недостаточно света, чтобы они могли разглядеть, как она погружается. Последним звуком был шум воды, захлестывающей "Мерседес" с причала.

Они сели в свою машину и уехали. Поехали по дороге из города, сворачивая на боковые дороги. По направлению к Каддингтону, но не так далеко на запад, как Честер, был Форест-парк, где они сделали свою единственную остановку по пути наверх и где сменили номерные знаки, и они были бы уже далеко от Сток-он-Трента, прежде чем выехали бы на автостраду. Говорить было не о чем, и Лачи был рад оставить Софтбоя, чтобы сосредоточиться на извилистых улочках и, казалось, заброшенных деревнях, где ничего не двигалось, кроме снующей кошки . . .

Лачи чувствовал себя хорошо. Напряжения не было.

Софтбой казался обеспокоенным.

Лахи вспомнил все, что сказал Софтбой, и его ответы . ... Они были вместе с самого начала подъема состояния Лачи, еще не выйдя из подросткового возраста и добиваясь защиты на уличных рынках юго-востока Лондона, затем в заведениях быстрого питания. Были вместе, когда людей нужно было убедить, что сейчас подходящее время для продажи недвижимости, причем с щедрой скидкой, и таким образом получили полезные помещения для размещения первых партий девушек, прибывающих из-за старого Железного занавеса, и для ограблений транспортных средств: были неудачи, когда были уволены люди с периферии фирмы, но почти прочная стена молчания защитила Лачи, и Софтбой оставался с ним в безопасности. Все дальше и выше, и несколько крупных импортных сделок, всегда на рынке героина, потому что это было то, что понимал Лачи, а затем движение к более совершенным процедурам отмывания денег и более защищенным инвестициям за границу и ‘старомодной’ жизни было отброшено в сторону, и казалось, что впереди их ждут более мягкие времена . ... но зуд требовал решения. Одна крупная партия из Афганистана, тот же маршрут, что и раньше, та же команда, что и раньше, тот же рынок, что и раньше. Если Мягкотелому это и не понравилось, он не сказал об этом, пока они не выехали на автостраду, возвращаясь из Токстета, и говорил с напором и на языке, который не подходил жесткому человеку.

- Я не извиняюсь за то, что сказал это, Лачи, но в этом не было необходимости.

-Извини, приходи еще.

- В том, что мы сделали, нет необходимости.

- В какой части этого не было необходимости?

“Делаю это, отправляю это сообщение, делаю это таким образом”.

- Я тебя неправильно слышу.

“ Думаю, ты чертовски хорошо меня слышишь, Лачи, громко и ясно. В этом не было необходимости.

“Что нужно сделать?”

“ Вести себя как скупой подонок, пацан, пытающийся привлечь к себе внимание. Он открыл свой гребаный рот, что было глупо, но не на уровне того, что с ним сделали”.

“Только не говори мне, что мой Слабак размяк?”

- Я сказал “глупо", потому что это не было поведением человека твоего статуса. Ты привлекаешь к себе внимание и заставляешь реагировать больше криминальных группировок. Глупо, что означает неразумно. Это материал для заголовков, для привлечения внимания – как упражнение в тщеславии. Так поступишь ты и все мы ”.

- Кажется, ты кое о чем забыл, Слабак.

- Что я забыл? - спросил я.

“Кто я. . Лачи Уилсон. Помни. Лачи Уилсон. Не жулик из маленького городка, а Лачи Уилсон. Никто не позволяет себе вольностей, ни гребаный Сыщик . . . и никакой криминальный отдел. Я, Мягкотелый, неприкасаемый. Помнишь? Слишком большой, чтобы его приструнить. У меня слишком много копов, лучшие связи. Они и пальцем меня не тронут. ... Они не могут меня тронуть, и я в нескольких ярдах впереди них, так что прекрати нести чушь. Я знаю имена всех этих крупных копов, и где они живут, и чем занимаются, но они не могут подобраться ко мне. Я знаю всех, кто настроен против меня, и знаю, что они дерьмо. Понял меня, Слабак? Так что, завязывай.

После этого ничего не было сказано. Лачи думал о Софтбое как о друге, доверенном лице, которому доверяют, и его голос, возможно, повысился, что было необычно. Большинство людей говорили, что когда голос Лачи затихал, и люди напрягались, чтобы расслышать, что он говорит, значит, гнев был глубок. Он говорил громко, как будто был взволнован. Софтбойчик не стал наезжать на него, но вел машину осторожно, и прекращение спора еще больше разозлило Лачи.

“Тебе не нравится работать на меня, Софтбой, тогда и не надо. Собирай сумку и садись на свой байк. Понял меня? Отваливай. ... и даже не думай о каких-либо умных идеях”.

Программист не сказал: я слышу тебя, Лачи. Вне очереди. Не следовало этого говорить. Приношу свои извинения. Конечно, ты такой, какой есть, Лачи, неприкасаемый. Забудь, что я это сказал, Лачи. Но он had сказал это громко и ясно. Вернувшись в местный паб, Лачи зашел внутрь, переоделся, забрал телефон и поехал домой. Вика не было дома. Мальчики направлялись в школу с миссис Пламб, Джули в чертовой Германии. Не с кем поговорить.

Лачи пошел кормить своих цыплят, но звуки машины, въезжающей в воду, остались у него в ушах, а слова - в голове.

Прочь, по массивному мосту, перекинутому через пропасть между континентами, и город Стамбул остался позади.

Грузовик повернул на северо-запад. В документации был указан новый груз, а на транспортном средстве - новая краска и новый логотип. Гайки были выгружены, а внутренности разобраны до самой переборки, где был спрятан основной груз. Заменяющим грузом, заполнившим транспортное пространство грузовика, была мебель турецкого производства высочайшего качества по высокой цене, большая часть которой была изготовлена из орехового дерева. Загруженный, плотно упакованный, и небольшая армия людей выполнила эту работу, ползая с ловкостью шимпанзе, чтобы заполнить грузовик и максимально усложнить преждевременную разгрузку на любом международном таможенном посту. Мехмет и Драган тоже были новыми людьми, со свежими документами, в которых не было никаких свидетельств того, что они были к востоку от Стамбула. Они были чисто выбриты, в свежих рубашках и фирменных галстуках и выглядели как пара наемных рабочих, представляющих скучную старомодную транспортную компанию из Западной Европы. Двигатель проверили еще раз . ... То, что было спрятано за панелями переборки, с лихвой оправдывало затраты и время, потраченные на складе.

У всех водителей контрабандистов была отличающая их привычка. Они соблюдали скоростной режим, не пересекали полосу движения, держали номера в чистоте, все крепления груза были безупречны. Телефон Драгана сообщил, что время прибытия в Лейпциг составляет двадцать один час, а на мосту должны быть дорожные полицейские. Эти двое проклинали людей, добровольно вызвавшихся стать полицейскими на автомобильных дорогах Италии и Германии. Мужчины и женщины на своих велосипедах и в своих внедорожниках, которые, казалось, приходили в восторг, если замечали неисправный стоп-сигнал или сломанную контрольную лампочку. Будут ли чиновники наименее восприимчивы к обнаружению банкноты в сто евро, засунутой в паспорт, когда они потребуют документы . . . говорили, что у каждого человека есть своя цена, но его трудно найти, если он дорожный полицейский. И они захотят посмотреть, и если возникнут подозрения, то грузовик направят на их поисковый склад и закажут все работы, не интересуясь расписаниями. Итак, лучше избегать – если это возможно. На кону миллионы и годы тюремного заключения.

Махмет и Драган разговаривали.

У них были семьи, которые обходились без своего мужчины неделями, а то и годами, если их ловили за занятием своим ремеслом. У них были дети, которых они почти не видели, но чье будущее было финансово обеспечено, потому что деньги были припрятаны. Они подшучивали. Иногда они замечали полицейскую машину на стоянке. ... Перевозка груза была тем, за что им платили.

В тюрьме был свой запах.

Если она приезжала летом, то Вик Уилсон всегда раздевалась в подсобном помещении дома и складывала все в стиральную машину. Если была зима, то ее верхняя одежда складывалась в мешок, и миссис Пламб относила ее в химчистку в Доркинге. Запах определить сложно. Частично вечная сырость, частично то, что они использовали для мытья полов, частично сточные воды из старых и перегруженных труб, и всегда вонь проточной мочи, хотя ее никогда не было видно. И еще там пахло немытыми телами, застарелым потом, всегда вареной капустой. Возможно, все это было в ее воображении, но каждый раз, когда Вик Уилсон приходила навестить своего никчемного сына, чертовски жалкого, в ноздрях у нее стоял этот запах.

Но ей нужно было поддерживать внешность. Ее знали бы среди высокопоставленных заключенных строгого режима, вплоть до тех, кто работал на кухне или в библиотеке. А на другой стороне зала каждый мужчина и женщина, одетые в форму, подходившие к губернатору и его окружению, знали, кто она такая. Никаких вольностей по отношению к ней из-за репутации ее мужа.

Несмотря на свой статус или благодаря ему, она в том же темпе прошла через обыск и оформление документов в зал для посетителей. Она стояла в очереди из подруг, жен и других матерей и ни с кем из них не разговаривала. Казалось, она ничего не слышит и не видит из того, что ее окружает. Лачи никогда там не был. Он также не присутствовал на судебном процессе. Его не интересовали разговоры о ребенке, о том, выиграет ли ему новая команда юристов и другая подача апелляции. Она посетила его, посчитав это необходимым, а также подумала, что без ее присутствия и продемонстрированной им приверженности Грегор был бы в опасности.

Он не выказывал особого желания видеть ее. Каждый из них, казалось, считал минуты до того момента, когда они смогут разделиться. Он отодвигал спинку стула и, вставая, чмокал ее в щеку, сжимал ее руку и бормотал что-то о том, чтобы сказать семье, что он скучает по ним, после чего разворачивался на каблуках и уходил. Но никогда ничего не говорилось о ее собственных родителях, полицейском на пенсии и женщине, которая олицетворяла все, что было ‘респектабельным’. И ни одного вопроса о его отце, как будто он был вычеркнут из жизни Грегора.

Когда ей пришло время уходить, она дождалась своей очереди. Она была уверена, что ее мужчина, ее Лачи, был прав, не приезжая в это разрушающее душу место, где надежда давно умерла, и она не простила бы Лачи, если бы из-за его ошибки он оказался в подобном месте, и задушила бы его, черт возьми, и использовала чулок, чтобы закончить работу, если бы был шанс, что она окажется в женском эквиваленте. Они бы обвинили ее в заговоре: если бы они были когда-нибудь близки к тому, чтобы прижать его, то возбудили бы дело против нее.

Как дела в бизнесе, спросил Грегор. Она пожала плечами. Бизнес едва ли имел для них значение, потому что теперь они были почти пенсионного возраста . ... Она знала о грузовике, конечно, знала, и где была ее дочь, и чего Джули должна была достичь, и это не имело бы ни малейшего значения, если бы она убедила Лачи не организовывать импорт такого размера. У нее тоже был жужжащий гул возбуждения, подобный тому, как кровь бежит по венам, и она чувствовала трепет от этого. Не знала ничего лучше.

Это был чертовски долгий путь - ехать, а затем проходить процедуру поиска, поскольку визит длился не более одиннадцати минут. Она направилась к автостоянке.

Она не знала, как слезть с беговой дорожки, не знала, как правильно прыгнуть. Понятия не имела, и когда ее дыхание стало тяжелым, а на ветровое стекло брызнули капли от шин впереди, и запах прилип к ней ... . . она нашла в этом утешение. Лачи сказал, что если бы к ним приблизился криминальный отдел или агентство, он увидел бы предупреждающие знаки - рой слежки. Она ничего не видела и изо всех сил гнала домой.

Джонас сидел на своей обычной скамейке, а зяблики окружали его, ожидая, что он отряхнет пальто и рассыплет крошки от своего печенья. Он ждал, когда садовник подойдет к нему со своей тачкой, метлой и лопатой.

В его мире борьбы с этим - терроризмом, шпионажем и преступностью – было очень мало людей, которым Джонас доверял за советом один на один, лицом к лицу. Садовник, пострадавший ветеран пехотных боев в Ираке и тайного убийства, организованного в предполагаемом Коста-раю, был одним из немногих. К счастью, он был немногословен и очень осмотрителен . ... В здании позади него работало много мужчин и женщин, которые могли бы с успехом работать садовниками на этом бывшем кладбище. Но они были бы достойно заменены этим изможденным и несчастным человеком, когда дело дошло до здравого смысла, опыта полного изгиба и выживания. У Джонаса была привычка поднимать ноги в коленях, освобождать место для метлы или граблей, чтобы расчистить землю, затем опускать их, и иногда он разговаривал с садовником, а иногда нет. Мужчине, казалось, было все равно, завязается разговор или оба будут молчать. В тот день казалось необходимым вступить в бой. Джонас даже не знал его имени.

“Кое-что я делаю, друг, в переломный момент”.

Пожатие плеч в ответ и метла, убирающая воображаемую грязь из-под подошв ботинок Джонаса.

“И с таким же успехом, если не считать одного короткого сообщения, это могло бы происходить на обратной стороне Луны”.

Еще одно пожатие плечами, и никаких признаков какого-либо интереса, кроме того, что собирала метла.

“В моей собственной работе, друг, я не рассчитываю давать беглые комментарии, не то что в три тридцать "овер стикс" в Уинкантоне. На самом деле не знаю, как у нас дела”.

“Поэтому ты должен положиться на людей, которых ты выбрал, довериться им, чтобы они справились с этим”.

“Принято”.

- Или скажи себе, что твоим людям нечего тебе сообщить по-настоящему важного.

- Также принимается.

“ Ваша проблема, сэр, в том, что вы надеетесь на утешение. Не ждите этого от меня. Это за пределами моих возможностей . ... Хорошего дня, сэр.

Тачка жалобно взвизгнула, когда ее оттолкнули. Джонас ничего не сказал, но подумал: "Спасибо, что не очень много. Я получаю подобные советы от своей кошки. Вы можете себе представить, каково это - проводить операцию? Вообще-то у него есть название, Humble Pie. В то время это казалось умным. Есть идеи? ’ Возраст просачивался в суставы и кости Джонаса. Ему нравилась задача свергнуть "неприкасаемого", но он находил детали утомительными и не испытывал радости от того, что его оттесняли на второй план.

Возможно, ему не требовались "текущие комментарии", возможно, он мог себе представить, и, возможно, он знал достаточно о них обоих – должен был сделать, потому что это был его выбор, определенный им на предмет их пригодности. Вернувшись к своему столу, он набрал название отеля, в котором они были забронированы, и уставился на вестибюль . ... и представил, как это будет, или как он хотел, чтобы это было, ожидал, что это будет ключевой контакт и все, к чему он стремился. Не валяние дурака и актерская игра, а момент, когда началось серьезное дело и на игровом столе были расставлены высокие ставки.

OceanofPDF.com

8

Не самое лучшее испытание для воображения Джонаса Меррика.

Его человек сидел в низком кресле, перед ним был кофейный столик и журнал "Хаус", который при необходимости мог служить маской, и сомневался, что Чоппер говорит хоть слово по-немецки.

Его жертва, должно быть, зашла в свою комнату, бросила сумку, а теперь спустилась в вестибюль и огляделась. Увидела бы его. В паре шагов позади нее стоял наставник, Уолтер Генге, профессор, и судить его было неразумно - так говорилось в досье. На ней был толстый анорак, а на нем плотная флисовая куртка и бейсболка. Она огляделась по сторонам, заглянула бы в главный стеклянный дверной проем и увидела снежные вихри, беспорядочно несущиеся поперек широкой дороги. На крышах некоторых автомобилей и капотах двигателей уже лежал снег, а тротуары были посыпаны солью.

Джонасу нетрудно это представить. Он склонился над своим столом, из его глаз по-прежнему открывался вид на вестибюль отеля, а глаза были прикованы к экрану, как у паука, защищающего свою паутину . . Она видела его. Если она собиралась хлебнуть сливок, то ей нужно было убраться подальше от Генге. Предсказуемо, что она сделает.

На улице холодно, температура близка к нулю. Что ей делать? Решить, что она забыла в своей комнате. Перчатки, еще один шарф? Скорее всего, это были перчатки. Избавься от Генге. Возможно, в ее сумке не было запасных перчаток, и она взяла с собой только легкую пару, которая могла бы подойти для вождения автомобиля, но не для прогулок по улицам Лейпцига у железнодорожного вокзала, ратуши, главной церкви или рыночной площади. Она сделала это и своим жестом дала понять, что она босс, он наемный работник, и отношения здесь отличались от тех, которыми он наслаждался, когда они жили в деревне Абингер Хаммер, на прелестной маленькой реке Тиллингборн. Это был Лейпциг, в бывшей Восточной Германии, и это была работа и пункт назначения для грузовика, а она была будущим и была главной. Другая территория. Он пришел к ней. Да, перчатки ... указала на руку, как бы показывая, что считает этого человека таким идиотом, что ему нужно такое объяснение.

Чоппер наблюдал за ней из-за своего журнала, когда она передавала смотрителю ключ от своей комнаты. Если он и почувствовал обиду из-за того, что с ним обращались как с горничной, то не показал этого. Двери лифта закрылись за Генге, и по мере подъема замигали огни.

Джули пересекла вестибюль. Чоппер положил журнал на низкий столик перед собой. Двое детей, каждый сам себе хозяин, и оба понимают, что шанс поговорить будет недолгим. Она встала над ним, и Чоппер улыбнулся ей. В тот первый момент у нее было преимущество, она стояла на ногах и доминировала, и он позволил, не был случайным, не взял это и не оставил . ... и эта широкая улыбка стала шире, и Джонас понял бы, что это совсем не тот изолированный одиночка, который отдалился от своих предполагаемых коллег,.

Как видел и слышал Джонас, она заговорит первой. Руки на бедрах, поза с чайником, она пытается взять на себя ответственность, но ей это не нравится. Хрипотца в ее голосе.

Была бы прямой и резкой, искала бы правду и ждала реакции. И настороженной . . резкость в ее тоне. И Джонас понял, что уперся в стену, что воображение имеет пределы. Его последняя мысль была о том, что они были двумя молодыми людьми, и их тянуло друг к другу, и это возносило их на пьедестал, и они заботились друг о друге, и подавляло тревоги культур и их ‘семей’. Монтекки и Капулетти, но пытающиеся вырваться на свободу – как он и предполагал, а теперь воображает.

- Ты полицейский, так вот кто ты?

Чоппер пристально посмотрел ей в глаза и тихо заговорил. - Не совсем.

Он мог видеть, что лифт прибыл к месту назначения. Он мог видеть ряд щелей, одна из которых была освещена, отмечавших этаж, на который поднимался лифт, которым воспользовался Генге.

- Что значит “именно”?

“ У меня нет удостоверения. Я на свободе, уволен из-за старого ранения.

- Чего ты от меня хочешь? - спросил я.

-Честный?

“Для начала”.

“Я смотрю в свое будущее”.

- Что это значит?

“Мое будущее. Может быть, твое. Может быть, наше...”

- Ты знаешь, кто я? - спросил я.

“Джули”.

“ Джули Уилсон. Ты знаешь, кто мой отец?

- Я верю.

“Сын гангстера. Сын шефа. . Лучше тебя в моей жизни не было”.

“ Не после того, что ты сделала, когда у тебя развязался шнурок. Меня зовут Кенни . . . но зовут Чоппер. О химии. Ты и я. Я никогда никому раньше этого не говорил. Уверен в этом – нам.

И это была правда. Чоппер никогда так не разговаривал с девушкой, не говоря уже о такой, как Джули Уилсон. Он подумал, что если бы он мог это слышать, Санрей подбадривала бы его, была бы очень взволнована и, возможно, поздравила бы с изобретательным использованием диалогов в фильме Б. . . Но Санрей была бы неправа. Он имел в виду каждое слово. Никогда раньше не говорил ничего подобного. Поездка по мощеной дороге на побережье Мексиканского залива была первой в жизни Чоппера.

Женщины присматривались к нему, им нравилось то, что они видели, и, должно быть, они считали, что он стоит усилий, а некоторым удавалось достучаться до него, стать немного ближе. Если бы они все встретились , состоялся бы краткий обмен их разочарованиями .  Трейси была самой последней на административном посту, дочерью сержанта из Колчестерского депо, еще одной из жительниц квартиры на той же лестничной площадке в Кэмден-Тауне и двумя девочками из школы в Тавистоке: все говорили одно и то же, смесь грусти и жалобы. Выглядит чертовски потрясающе, но не знает, что делать . . . Достаточно мил и внимателен, но не болтает и напуган до полусмерти . ... Отлично, как я слышал, стреляешь из пулемета, но чертовски бесполезно, когда у тебя спущены трусики . ... Он мне нравился, но вряд ли доставлял массу удовольствия.

“ Уверена в этом. ” Она произнесла это тихо, но ей говорили в спину, и она могла услышать, а могла и нет. Она ушла от него с той нетерпеливой гримасой на лице, которая означала, что она не привыкла, чтобы ее заставляли ждать. Лифт остановился, дверь открылась, и Генге оттолкнул в сторону женщину с чемоданами, а сам поспешил встать рядом с ней. Он пожал плечами и сказал что-то, что рассказывало историю. Это означало бы, что он не нашел пары толстых перчаток там, где она сказала, что они будут, и не поблагодарил его, а она направилась к дверям, к снежным вихрям и белеющим тротуарам.

“ Может быть, я забыла перчатки дома. Джули сказала, что не извинилась, и они вышли на улицу, в снег.

Она ничего не знала о нем, кроме того, что он имел власть остановить ее на месте в Персидском заливе под нелепым, но смехотворным предлогом, а теперь взломал коды безопасности семьи и проследил за ней через аэропорт, посадил на рейс, был здесь, в Лейпциге, и знал, кто она такая, но не имел поддержки аппарата государственной безопасности. Она этого не видела, как и профессор, у которого, как считалось, нюх был лучше, чем у спаниеля. И парень – Кенни, Чоппер - говоря о совместном будущем, их будущем, его и ее, повторил, что он в этом уверен. Джули была в смятении. Варианты: можно было бы сказать профессору убрать его, что могло бы быть неприятно. Могла бы сказать это сама: ‘Было мило, маленькая шутка, и так в жизни не бывает, так что отвали и держись подальше’. Могла бы выдумать еще один момент или положиться на то, что это сделает он, провести большие красные линии, что было возможно, а что нет, и позволить этому разорваться и сказать ему, что ее ни хрена не волнуют последствия . ... и, возможно, просто найдет время сказать ему, что она умеет обращаться с бензопилой . ... Зазвонил ее телефон. Она узнала номер.

Она познакомилась с этими двумя мужчинами в Лондоне, одним турком и одним сербом. Нашла их обоих непривлекательными и, без сомнения, они были разочарованы, несмотря на то, что глазели на нее, увидев ее, а не ее отца. Она услышала шум работающего двигателя и представила себе большую массу грузовика, тащащего груз с прицепом по шоссе. Всего несколько слов, и все они совпали и запечатлелись в ее памяти. Разумеется, у них было расписание. Они ожидали, что проедутся по Лейпцигу ближе к вечеру. ... мы не собирались успевать вовремя и были задержаны в Румынии из-за столкновения на шоссе, что было невезением. Она считала, что водителям, которых вытаскивали из машин и увозили вертолетом или машиной скорой помощи в отделение интенсивной терапии, было еще хуже. Но график был важен из-за характера места встречи и необходимости разгрузки и заправки для следующего этапа транспортировки. Скорее всего, сейчас, в лучшем случае, прибудут на рассвете следующего дня. Теперь по шоссе 442, за пределы Словакии, прямо в Чехию и в надежде на удачный переезд немецкой границы, затем Дрездена, затем Лейпцига. Был установлен новый график и назначена новая встреча с грузовиком, идущим с востока и тащащим за собой грузовой контейнер.

Она выругалась.

- У нас какие-то проблемы? - спросил профессор рядом с ней.

Она огрызнулась в ответ. “У тебя проблемы? Я сомневаюсь в этом. Правда ли? Просто немного логистики. Нам нужен разговор? Не думаю. . . так что давай наслаждаться прогулкой.

Что было грубо, ненужно. Они пошли. Он говорил о нас вместе и сказал своим тихим голосом, что уверен в этом . ... а грузовик опаздывал.

"Не принимай от нее дерьма", - сказал Лэчи Уилсон Уолли Генге.

"Я не буду", - ответил он.

Становлюсь стервой в рубашке и самодовольной. Кон вернулся из Лондона, жалуясь на нее. Ей нужно успокоиться, привыкнуть к тому, к чему она идет".

Спасибо, я запомню это. Кажется, становится трудно, и это началось, или я впервые заметил это, когда мы были в заливе. Не то чтобы я знал, но взрослеющей девочке хочется взмахнуть крыльями, и ... . .’

‘К черту это. У нее есть работа, и я не позволю ей насрать на тебя.

Лачи Уилсон, глава империи, но, по мнению профессора, неуверенный в шансах династии, хлопнул своего подчиненного по спине - жест, которым пользуются мастера на все руки, который может поменять лампочку, завести газонокосилку, когда отстегивается приводной ремень, и приглядывать за девочкой, едва вышедшей из подросткового возраста, которая превращается в маленькое стервозное создание. Профессору было полезно заручиться поддержкой своего босса, и все это было услышано Вик, и она кивнула, как будто они были единодушны в этом.

Но их здесь не было, а он был. Не мог сказать, поддержат ли его, если дойдет до драки. Он был настороже.

Они вышли на улицу возле отеля и приблизились к железнодорожной станции. С какой целью? Не сообщается. Боже упаси от похода в музей или замок. Они шли так, как будто у нее была какая-то цель, но он не знал об этом. Он беспокоился о состоянии тротуара, поскольку снег падал хлопьями, мокрый и скользкий, как только оседал. Не знал, что на самом деле думает о нем семья Уилсонов и какую преданность они питают к нему. Перед Рождеством у него болела грудь, возможно, несварение желудка, и он глотал таблетки, но однажды темной ночью его охватило что-то вроде душевного запора, и он представил, как его везут на телеге вверх по холму на кладбище, не рядом с тем местом, где был Хэмиш, а в самом конце, где хоронили нищих, и он процитировал про себя мисс Россетти, чтобы разрядить обстановку. Когда я умру, моя дорогая, не пой для меня печальных песен; Не сажай ни роз у моего изголовья, Ни тенистого кипариса; и повторил это сейчас, но только про себя. У профессора были родственники на западе Англии, но они отреклись от него, когда срок заключения подошел к концу, и он стал убежденным "бандитом", как они его прозвали. Он зависел от семьи Уилсонов, и торт на его день рождения готовили на их кухне, а единственные подарки на Рождество были от них. У него больше никого не было, и без них он провел бы свои последние дни в комнатушке на побережье Кента, на одном из этих разваливающихся курортов. Будь зеленой травой надо мной С дождями и влажными каплями росы; И если захочешь, помни, А если захочешь, забудь. Она забудет его, суку, и, вероятно, всех остальных.

“ Бетти, ты не балуешься? Ты уверена в этом?

“ Как я тебе и говорил, все. Ради бога, это была Джули Уилсон. Я выполнил все процедуры. Немного необычно . . .”

“ Можно и так сказать. А парень, который упал к ее ногам и пошутил с ней наедине, потом подошел и выронил ракушку из кармана? Раковина барвинок. И ты узнал его имя от своего приятеля в соседней кабинке? Ты это хочешь сказать?”

“ Это ... Разве ты не знал, Ральф, у нас здесь действительно есть горячая вода, и краны, и моющее средство, и мусорное ведро, и ... . .”

- По-моему, ты очень умная женщина, Бетти. Суперумная.

Словно кающийся грешник, Ральф смел со стола беспорядок и выбросил его в мусорное ведро, затем подошел к раковине, пустил пузыри и воду, смыл, вытер и сложил в стопку. Затем он вытер руки, подошел к ней и поцеловал ее самым долгим и сладким поцелуем, которого она не получала от него за последние чертовы дни, и сказал ей, что любит ее, и она замечательная, и "суперумная" - это мягко сказано, и отвел ее в спальню, и помог ей раздеться, и залезть под одеяло, и задернул шторы, и вышел, закрыв за собой дверь.

Сделал это по защищенному телефону, с которым не справлялся его мобильный, а не с ноутбуком, и позвонил своему руководителю в здание на южной стороне реки, в агентство, годовой бюджет которого составлял около миллиарда фунтов стерлингов в год.

- Подумал, тебе понравится, как это звучит, - сказал Ральф. От моей девушки, которая проводит пограничный контроль в Лутоне. Позволь мне передать это тебе. . .”

Джонас получил едкое сообщение.

Меня не били по голени – пока все хорошо

Он представил себе, что девушка была бы сильно сбита с толку, и у нее были на то причины, и она не знала бы, как реагировать – за исключением того, что он ей нравился и он привнес свежесть в ее жизнь . . . это было то, что Джонас предсказывал, планировал. Хотел бы, чтобы Эффи уже была дома, но подумал, что она, вероятно, в постели после ночи в аэропорту Лутона.

Джонас, однако, придерживался своего жесткого графика и не отклонялся от него, если только медицинская бригада не угрожала ему тяжелыми последствиями, и всегда считал неразумным, чтобы другие разыгрывали карту истощения или работали в нерабочее время. Он мог быть дома в 5.27, но у него был портфель, набитый секретными бумагами – брать такие материалы из Темз-Хауса категорически запрещалось – и часто по возвращении они приносили пятна от отпечатков кошачьих лап - и половину чертовой ночи он лежал на спине, уставившись в потолок, и перебирал нерешенные вопросы. Сейчас ничего этого нет.

У него в голове сложился хороший образ Лахлана Уилсона, криминального авторитета, которого считали недосягаемым для закона и мишенью. На фотографиях он мог видеть каждую морщинку на своем лице, каждую маленькую родинку, которая создавала недостаток, глубину губ и проницательность глаз, и у него сохранились собственные воспоминания о мужчине в прихожей его дома в сельской местности Суррея. Он сам видел родинки и морщины и представил их себе. И глаза. Джонас считал, что для такого человека, как гангстер, который был ‘неприкасаемым’, его глаза были таким же оружием, как кулаки или ноги. Поисковой команде была предложена улыбка на лице и очевидный жест гостеприимства в качестве угощения, но это было бессмысленно, потому что мужчина был неспособен изменить расположение своих глаз, проницательность взгляда и то, как он мог бы охладить решимость противника.

Его обвинили в уничтожении Лахлана Уилсона, и он не спускал с него глаз, сохранял его анонимность. Он услышал шаги, приближающиеся к его углу Почтового отделения, и болтовня смолкла, а радио было выключено, что сообщило Джонасу все, что ему было нужно для подтверждения его посетителя. Он выключил свой экран, отключил изображения веб-камеры, которую он нашел, и виды церквей и общественных зданий в городе Лейпциг, расположенном в 640 милях от него.

“ Итак, ты, старый ворчливый ублюдок, как у нас продвигаются дела? Помощнику заместителя генерального директора, спустившемуся с четвертого этажа, которому так и не суждено было подняться на пятый, и с репутацией авантюриста, которая была почти фатальной в стенах Темз-Хаус. То, что он выжил на протяжении стольких лет, зависело от его способности привлечь благодарность и ресурсы американских "кузенов", а также от того, что у него была возможность найти работу для пожилого аналитика, который сейчас прятался в подвале. - Надеюсь, дела идут хорошо?

Джонас не поднял глаз. - Он уходит.

“ И сделай одолжение, не бросай мне свой обычный ответный выпад: ‘Не делай комментариев’. Где мы находимся?

“В городе Лейпциг. Она и ее тень гуляют, идет легкий снег. Он, вполне разумно, притаился внутри отеля.

“Слишком холодно для твоего мальчика? Не сорвал хрупкий лепесток?” - поддразнил Джонаса придурок, регулярно занимающийся любимым видом спорта.

— Показывать это надзирателю было бы ошибкой и...

“ Хватит нести чушь, Джонас. Я беспокоюсь.

Джонас отнесся к этому пренебрежительно. “Я не знаю. Этим не делятся. Если у тебя мерзнут ноги, надень носки потолще”.

“Стоило ли нам браться за это? Тогда, почти шесть месяцев назад, было легко. Шут со Двора, который, черт возьми, стоял рядом на четвереньках, умолял и льстил, и это казалось нам шансом заполучить власть над "трудами". И они окажутся в долгу, если нам это удастся, благодаря вашим усилиям. Подвели мужчину, когда они потерпели неудачу. Казались привлекательными.

“Поздно – слишком поздно”.

“Некоторые истины, которые мне следовало изучить несколько месяцев назад. Вы разгуливаете по людям Путина, и по импортерам кокаина из дельты Амазонки, и по китайцам, чтобы у нас был ценный перебежчик, а когда появляется мальчик из ИГИЛ, у нас достаточно криминалистов, чтобы не допустить упоминания вашего имени в качестве свидетеля . ... Здесь мы идем на поводу у провокации и Бог знает у чего еще, а эти чертовы адвокаты и двойные чертовы судьи хотели бы вцепиться зубами в незаписанную операцию против человека, не имеющего судимостей, и его дочери, и ... . .”

- Немного напряги спину и наслаждайся поездкой.

— То, что я говорю...

“Вы хотите сказать, что надеетесь, что я дам вам ложную гарантию, что все будет хорошо”.

- Как сможешь, Джонас.

Прошло много времени с тех пор, как он видел своего защитника таким нерешительным. “ Не теряй самообладания. На данный момент все выглядит хорошо, но впереди еще немного работы”.

“Это все, что я собираюсь сделать?”

“ Да. Мы продвинулись далеко вперед.

“Завтра я на хоккейном турнире, дочь моя. Меня вроде как принудили к этому”.

“Я полагаю, что важный день - воскресенье. Вот тогда, я думаю, все детали встанут на свои места. Завтрашний день и суббота кажутся преждевременными . ... ты собираешься смягчиться по отношению ко мне?”

“ Не рычи на меня, жалкое создание. Заканчивай с этим и не вешай нос. Королевский суд Снэрсбрука в дождливый четверг может оказаться, с точки зрения места для свидетелей и безраздельного внимания подлого адвоката защиты, довольно неприятным испытанием, Джонас. Я не собираюсь, повторяю, не отказываться от скромного пирога. Просто даю мудрый совет, и ты бы понял это, если бы не был – а ты есть – сварливым старым ублюдком. Хорошего дня и счастливого пути домой ”.

“Наслаждайся своим хоккеем и не кричи слишком много”.

Не там, где он ожидал найти слабое место. Джонас ждал следующего бюллетеня. Конечно, он позволял своему человеку устанавливать свой собственный темп и не мог пересматривать принятые им решения . . . и испытывал мало враждебности к цели.

Лачи Уилсон никогда не спрашивал ее о ее путешествии и о том, как она нашла его.

И она никогда не рассказывала ему, хорошей была поездка по автостраде или плохой, быстрой или медленной, и как там Грегор, и какие у него новости. Они поняли, что посещения тюрьмы для Лачи запрещены. Держалась особняком, и Лачи не расспрашивал.

Все еще симпатичная женщина, с минимальными дряблостями, в подсобке было зеркало, и она могла это подтвердить, загрузила стиральную машину, взяла за правило делать это сама, затем вышла, пройдя мимо миссис Пламб. Домработница хотела бы, чтобы она отнесла пирожные своему сыну, но при том уровне безопасности, которым он пользовался, это было бы мучительно, поскольку каждый окровавленный кусочек должен был проходить рентген. Она пересекла холл, поднялась по лестнице. Лачи сидел на кровати обнаженный.

Снаружи, рядом с курятником, находилась печь для сжигания отходов. Бочка для масла с проделанными в ней отверстиями, через которые проходил воздух, создавала сквозняк, который поддерживал хорошее горение костра, когда в воздухе шел дождь. Из него валил дым, что означало, что работа продвигалась успешно. Она не думала, что он был в таком же хорошем состоянии, как она. На его талии появились признаки того, что у него появилось брюшко. Он был любовью всей ее жизни, когда они только начинали, и усилия ее родителей помешать этому были обречены. Теперь у них сложились рабочие отношения, и она считала, что они привязаны друг к другу. Он ждал ее.

Они не часто говорили о делах. Если и говорили, то только потому, что на повестке дня стоял вопрос, в решении которого ему нужна была помощь.

Если Лачи Уилсону нужна помощь, значит, у него проблема.

- Не в лучшем месте, любимая, - заметил он, но осторожно.

- Разве у тебя ничего не получилось?

“ Эта часть сработала. Возможно, его уже вытащили. Он был в багажнике. Наделал много шума, но ненадолго.

“ Но, Лахи? Что ”но"?

“Это был Софтбой – вот кто. Набросился на меня. Напряженный, как чертов барабан, потом набросился на меня. На самом деле сказал мне, что в этом не было необходимости, и потом, не нужно было этого делать. Для меня . . Софтбой. Непревзойденная репутация. Мой парень, о котором я забочусь и к которому отношусь как к гребаной семье. Критикующий. Не мог в это поверить”.

-Как ты с этим справился?

“Натуралка. А как же иначе? Как я всегда делаю. Не стой рядом и не спорь. Он сказал, что это ниже моего статуса, что бы это ни значило. Это было глупо, сказал он. Упражнение в тщеславии. Ошарашил меня”.

- Что ты сказал? - спросил я.

“ Сказал ему, что я Лэчи Уилсон, и велел ему заткнуться. Он вел машину, продолжал вести. Сказал, что если ему это не нравится, пусть собирает сумку и садится на велосипед. Больше ничего не сказал. Ни извинений, ни урегулирования ”.

- Вот как это было оставлено?

“ Так и есть. Мне это не нравится, Вик. Софтбойчик был больше, чем другом. Он был частью нашего дома и семьи наших детей. Должно быть, он все взвесил и решил наплевать на меня. Что он говорит?”

- Сказала Вик, обнимая мужчину за плечи, прижимаясь обнаженной кожей к его. “ О нас. Мы живем здесь, в огромном доме, могут разместиться двадцать человек. Для тебя, меня и мальчиков вполне сгодился бы обычный дом, и без миссис П., и без профессора, и отправить Джули в Лондон, и снять квартиру в Доках. Отвернемся от всего этого. У вас есть участок и сад, достаточно большой для ваших птиц, и мы живем своей жизнью. Но это не вариант. Нужно пространство, нужно сказать, кто мы такие, нужна проволока вокруг границы и камеры. Нужны Кон и этот проныра Лайонс, потому что если мы слабы, то нам конец. Мы не добьемся того, чего достигли, если будем для всех хорошими ребятами. Это не продлится и недели. Проблема в том, Лахи, что у него пропал аппетит. Хочет бунгало в Борнмуте с видом на море. Помиритесь с ним – и, если он тупой, он вам поверит. Кажется, все уладилось. Как чертова ручная граната, не так ли, и чека болтается. Не выдернута, и она активирована, но болтается – доверять нельзя. Помиритесь. Ему нравится немного итальянской кухни. Я приготовлю ризотто с креветками, его любимыми, и покажу, что мы его любим. Ты согласен?”

“Согласна с этим”.

Она сказала, что приготовит итальянское блюдо на следующий вечер, и отправила его принимать душ, а сама оделась и пошла доставать свою одежду из стиральной машины. Чувствовала, что все это может рушиться, стены, которые они возвели вокруг этой крепости, и ей не нравилось ощущение разложения, но была уверена, что ее мужчина будет бороться, чтобы остановить время, бороться, как загнанная в угол крыса.

Отопление было включено, но ей стало холодно, как будто в комнату ворвался ледяной ветер.

Следователь Национального агентства по борьбе с преступностью сказал: “Этот Ральф, на мой взгляд, немного занудный попрошайка, но мне кажется, он мог придумать что-нибудь пикантное”.

“От его девушки, верно?” Широкая улыбка его линейного менеджера.

“Хорошая леди, молодец . . . У нас есть Джули Уилсон, которая, как говорят, является законной наследницей, путешествующая в sparrow fart из Лутона. А с ней этот мерзавец, Уолли Гендж, настоящий подонок, долгое время работающий на папину зарплату. И она просто случайно разговорилась с парнем в очереди за паспортом, и он впал в панику, потому что уронил морскую ракушку. Кто носит для ритуала посвящения раковину барвинка?”

“Только "Летучий отряд". Часть их ‘легендарной уникальности", как они это описывают”. Линейный менеджер почти смеялся. - Вы пропустили это через компьютер?

“Уже сделали”.

“Мне это нравится – и что ты придумал?”

“То, что я сказал . . . в главной базе данных Метрополитена. Кеннет Джордж Харрис называет себя Чоппером, и это касается футбола. Звание детектива-констебля. Вот-вот его исключат из команды "Лай", старое пулевое ранение в Афганистане, когда он был десантником, вызывающее все большее и большее ухудшение состояния и влияющее на его физическую форму. Не стал заходить глубже из-за того, что поднял волну ... Летел рейсом "красных глаз" с девушкой Лачи Уилсона и одним из the stooges. Кажется, я знаю, где для этого найдется лазейка.

“Не стесняйся говорить это – кто-то облажался”. Рука была сжата в кулак, и он хлопнул следователя по плечу, словно вручая знак поздравления.

“ То, что ты называешь "ошибкой’. Я отправлю это этим несчастным, где бы они сейчас ни прятались. Хорошее определение ошибки.

Жаку сказали: “Это краткосрочное разрешение на ношение огнестрельного оружия. Оно будет оценено. Я бы назвал его временным, и вам потребуется повторная оценка. На данный момент это то, где мы находимся. Хорошего вам дня ”.

Сообщение администрации, регулирующее применение оружия, выданное действующим полицейским Федеральной службы, работающим в Антверпене. Заносчивые, высокомерные ублюдки. Могло быть и хуже. Он был почти дома, но завтра вернется на работу, что было небольшой милостью.

В комнате, которую использовала команда ACU, было тихо. День подходил к концу, а другая команда все еще принимала показания детектива, снятые накануне. Так что у этой троицы было не так уж много дел, и приближалось то время, когда остальные могли ускользнуть – но не босс, который, черт возьми, там почти спал.

За своим столом детектив-инспектор Джон Планкет сражался с грифом, и его гнев был невыносим. На экране его телефона вспыхнул огонек.

Детектив-сержант Хасан Раджа склонился над своими расходными ведомостями. Всегда заполнял их от руки, думал, так они будут выглядеть правдивее.

Прижимал телефон к уху.

Сержант детективной службы Пегги Доусон составляла список покупок и надеялась уйти из здания примерно на час раньше.

Босс прижимал телефон к уху и что-то строчил в блокноте.

Звонки поступали от старших офицеров. ‘Какого хрена вам понадобилось это делать? Действительно обидные вещи, и перебор. Неужели у вас, люди, нет ни капли чувства собственного достоинства?’ Возражение о том, что ‘старший и ценный коллега’ был унижен, будучи арестованным в своем гольф-клубе в окружении приятелей. Гнев из-за того, что его жена была там и видела это, и что она страдает от рака кишечника. ‘Вы что, самодовольные ублюдки, не делаете домашнее задание?’ Они не знали о медицинской связи, не упоминали о полученных ими разведданных, и то, что должно было стать поводом для поздравлений, обернулось неудачей. Не то чтобы разоблачение недостатков Метрополитена когда-либо могло стать праздником в Ярде.

Планкет поблагодарил звонившего и повесил трубку. Перед ним лежал разлинованный блокнот, покрытый его размашистым почерком, и еще два под ним. Его лицо было бесстрастным.

“Надеюсь, никто из вас не стремился провести веселый вечер перед the box, потому что вы этого не получите. Раджа, начинающий десятый, Летучий отряд проводит расследования глубокого проникновения?

“Нет, за пределами их досягаемости”.

- Чем они занимаются?

“Назовите это работой на тротуаре. Аресты грабителей, иногда вооруженных автоматами, которые хотят наложить лапу на наличные, которые при доставке просачиваются в дыры в стене. Они также занимаются серьезными и жестокими кражами, когда грабители в помещениях применяют тяжелую силу. Несколько похищений, но это в основном внутри криминального мира и связано с группировками, денежными спорами . ... Получу ли я пятерку за этот экзаменационный ответ, босс?

“Итак, если детектив-констебль из Летучего отряда покидает страну с кровным членом Организованной преступной группировки, то есть Отряда и игроком ОПГ, находящимся рядом лично, что мы скажем? Доусон, это твоя закуска.

“Мы еще не добрались до Уитабикса, не говоря уже о Ширазе. Мы говорим: ”Господи, спасибо тебе, скажи это достаточно громко".

Бланки расходов Раджи отправились обратно в ящик стола вместе со стопкой квитанций. Список покупок был брошен в сумочку. Планкет начал перечислять то, что у него было, и свои требования к ним двоим.

Он пробормотал: “Черт возьми. Уилсон ... Счастливые времена”.

Она сказала, слегка вздохнув от удовольствия: “Я не вижу, чтобы ”делиться" было уместно".

От Планкета: “Делиться неуместно. Это противоречит их культуре. Мы не посылаем сигнал Команде или толпе Уилсона о том, где мы находимся и на что смотрим. Держите это при себе, в пределах этой комнаты. У Джули Уилсон есть контрольный список, когда она выезжает за границу, и один из отделов по борьбе с крупными преступлениями получит уведомление об этом. Я не собираюсь вдаваться в подробности и кричать, что мы снимаем шоу с участием этой семьи. Они не знают ни меня, ни тебя, и пусть это продлится долго. Нам нужно выяснить, где в Лейпциге находятся Джули Уилсон и парень из отдела. Что у них там за дела, откуда они выписаны? Все должно быть простым компьютерным делом. . . Что я думаю, так это то, что кто-то в их команде допустил ошибку. Это люди, обе стороны, которые чрезмерно гордятся тем, что избегают ошибок . . . Я ищу отправную точку. Хотите знать, что все это реально, и услышать это из источника. Начнем с Бетти. Пограничный контроль и возвращение домой с ночной смены в Лутоне. Это, ребята, может показаться грубым по краям, но уже чувствуется. Не могли бы вы помочь нам наладить работу, Доусон?”

Она положила трубку. Работала всю ночь. Толком не выспалась. Не собиралась получать это сейчас.

Бетти закричала: “Ради бога, Ральф, во что ты меня втянул?”

Она рассказала ему о звонке. Не назвав ни имени, ни отдела, но подробно расспросив о том, что она пережила в то утро, что видела – и у нее возникло ощущение, что теперь она находится в мире, где эти впечатления и достопримечательности имеют значение, которого она раньше не знала.

“ Это цена, которую ты платишь за то, что ты умная, Бетти. Ты достаточно часто говорила, что хочешь, чтобы твоя жизнь наладилась, и, похоже, это только что произошло . ... Возможно, ты собираешься помочь спасти мир”.

- Возможно, мне следовало держать свой чертов рот на замке.

-За исключением того, что ты этого не сделал.

Чоппер смотрела, как они возвращаются в отель. У профессора на голове и плечах было больше снега, чем у нее, но внутри, за считанные секунды, он растаял и удручающе капал вокруг него. Чоппер услышала, как он сказал, что поднимется в свою комнату, чтобы приготовить нормальную чашку чая, любезно предоставленную из пакетиков, которые он предусмотрительно захватил с собой. Она хотела чашку? Она не хотела . ... Слышал, как она сказала, что могла бы сходить в музей, если бы он все еще был открыт, или еще немного погулять, и что ей не нужна нянька. Ее сопровождающий направился к лифтам, а она заколебалась, огляделась по сторонам и, должно быть, увидела Чоппера, повернулась обратно к двойным дверям и протиснулась внутрь. Он последовал за ней. Она уходила от него обратно к железнодорожной станции, и на город надвигалась темнота. Чоппер подумал, что то, что он мог видеть, было хорошо обветшалым с тех времен, когда это было частью востока разделенной Германии, но в стороне от боковых улиц были унылые переулки. Ярко освещенные магазины на главных улицах, но маленькие и плохо освещенные магазинчики на проселочных дорогах.

У него было ощущение, что она плохо представляла, куда идет, просто шла, и он будет следовать за ней, пока она не остановится. Он позволит ей задавать темп. Она не оглядывалась назад, но, возможно, существовали методы контрнаблюдения, которые она знала, например, использование витрин магазинов, чтобы показать, что и кто находится у нее за спиной, и она казалась достаточно уверенной в том, что держит его на буксире и может подвести, когда это потребуется. Он почувствовал ее убежденность в том , что она главная . . .

Грузовик съехал с автобана на чистую прямую дорогу, где камеры не охватывали каждый километр. Они ехали на хорошей скорости. Внезапно появился олень. Не имея достаточно ума, чтобы дождаться, пока этот монстр-грузовик проедет более 100 километров, он устремился к ним. На такой же скорости по внешней полосе ехал одинокий мотоцикл, его водитель был закутан от холода, а дорожное покрытие под его шинами стало жирным.

Олень преодолел барьер, отделяющий асфальтовое покрытие от покрытого белой шерстью леса, похожего на рождественскую открытку, а затем замер в свете огромных фар грузовика дальнего следования Mercedes. Мехмет свернул, Драган выругался. Мехмет продолжал сворачивать, чтобы объехать оленя и центральную резервацию, но на его пути стоял мотоцикл. Грузовик задел мотоцикл, и мотоциклиста понесло вверх и вперед, он врезался в ветровое стекло грузовика, затем упал назад, и передние колеса накренились. Это произошло не более чем в мгновение ока или за один вздох. Они поехали дальше, и ни один из них не предложил иного.

Он был примерно в тридцати шагах позади нее. Из темноты вырисовывался небольшой сад, нетронутый снег на земле и пустые скамейки. Летний фонтан с водой в центре экстравагантного каменного украшения, который можно было бы осушить, чтобы не замерзнуть. Дорога была заполнена машинами, фары высвечивали снежинки, люди шли осторожно, а вдалеке он увидел скрипящий фургон. Она направилась к скамейке, расчистила снег рукой и села. Сделала жест, указывающий, что он должен присоединиться к ней. Чоппер согласился с тем, что она ожидала, что будет диктовать действия, был знаком с принятием решений. Он готов был поспорить на свою рубашку, что она оказалась на незнакомой территории, но чувствовал себя счастливым, позволив ей бороться. Он снял перчатки, потер голые руки. Сунул перчатки в карман куртки и положил руки на бедра. Она звонила. Он ждал.

“ Нам следовало остановиться? В вопросе Драгана прозвучало мало убежденности.

“Нет”, - ответил Мехмед.

- Я не мог его не заметить.

- Ты не смог бы.

- Это был гребаный олень.

- Ты думаешь, он был еще жив после того, как мы его оглушили?

“ Понятия не имею. Откуда мне знать? Возможно, но маловероятно.

“Нам платят за доставку груза, а не за то, чтобы мы играли в синих огоньков и парамедиков”.

“Не в том месте и не в то время. Такова жизнь”.

“И смерть . ... Они оба смеялись, и когда проезжали через следующий город, то находили стоянку и останавливались, а Мехмет вскарабкивался на капот и кожаной тряпкой протирал ветровое стекло, удаляя следы удара.

Она взяла его правую руку и сжала в своей. Не смотрела ему в лицо, все еще неуверенная в себе, не зная, играет ли она в идиотскую игру или имеет право следовать своему инстинкту.

Джули сказала, задыхаясь, почти бормоча: “Ты думаешь, что знаешь, кто я, но это лишь малая часть того, что я знаю. Я защищена, хочу я того или нет. Быть Джули Уилсон - все равно что жить в смирительной рубашке. Ты ничего не знаешь обо мне, кроме, возможно, того, что было в досье, которое тебе скормили. Полстраницы, или мне написать больше? Если бы об этой встрече стало известно тебе – кем бы ты ни был - и моему отцу, и кто я такой, тогда я был бы мертв. Обсуждению не подлежит. Мертв. Я бы задушил тебя, или, возможно, прикончил ножом, или выстрелил тебе в затылок, в стиле казни, но поскольку ты моя дочь, ты можешь уйти, похлопав по костяшкам пальцев и очень твердо напомнив, чтобы ты больше так себя не вела. Будь хорошей девочкой и все забудь. Не рассчитывай на то, что мой отец будет так говорить. И, поскольку я мертв, ожидай того же от себя. Ты не знаешь, кто я. Мы встретились на беговой дорожке у моря, и ты рассказал мне историю, и мы немного посмеялись, и я хотел, чтобы ты выиграл свое пари. Это стоило поцелуя. На самом деле это был адский поцелуй, и это была также адская линия общения . ... И сказать вам по правде, я не забыл вас, то, что вы сделали, как вы это сделали. Но ты коп, в некотором роде коп, и этого было бы достаточно, чтобы мой отец осудил тебя. Без колебаний. Ты меня слышишь?”

-Слушаю тебя.

Итак, мы понимаем эти правила, и нам еще предстоит пройти путь, если мы хотим быть честными друг с другом. Двигаемся дальше. Ты ничего не знаешь обо мне, о том, чем я занимаюсь, кто я, о моей лояльности. Мой отец считает меня наследницей его империи. Почему я? Потому что один брат, идиот, мертв. В автокатастрофе, когда за ним следил закон, и он превысил лимиты на наркотики и выпивку, а другой старший брат получил травму, ему еще полжизни отсидеть, и он никуда не денется, и он еще больший идиот. Таким образом, остаюсь я, а мои отец и мать сбиваются с темпа. Еще один факт. Когда я была маленькой девочкой–подростком, меня привезли в Лондон и вручили бензопилу, разумеется, Stihl, лучшую в своем классе, что же еще, а парня привязали к стулу - я даже не помню, как он обиделся. Я отрезал ему руку. Они забрали его и бросили в A & E, и он никогда не доносил на нас . . . Я не теряю из-за этого сон. Не терял тогда и не теряю сейчас. Это немного больше о том, кто я такой”.

“ Я могу с этим сравниться. Немного старше тебя, но если рассматривать это в контексте.

- Ты кого-нибудь убил? - спросил я.

“ По крайней мере, три раза. Я уложил их из универсального пулемета, а мой напарник – Лофти - подал ленту. Я и глазом не моргнул. Никогда не видел кошмаров. Никогда не жалел об этом”.

Нуждался в утешении, в последний раз.

– Скажи это еще раз, пожалуйста, - я не часто использую это слово.

“Это касается твоего отца. Бросить его. Низвести его”.

Джули Уилсон не считала нужным говорить. Она подумала о том, что он только что сказал. Была ли она удивлена? Нет. Видела своего отца, когда он улыбался и гулял со своими цыплятами. Увидела свою мать, и границы их дома, проволоку и камеры, и всю империю, которой были Кон, Лайонс и Джордж в Городе, и каким оно должно было стать в будущем.

- А есть другое место, где я мог бы быть?

“Всегда есть место, где-то за пределами досягаемости”.

-А ты? - спросил я.

Она подумала, что он, должно быть, все продумал, отрепетировал. Его губы были совсем рядом с ее ухом. “Твой отец осужден, это моя сделка, на которую я подписался. Только на это. После этого я не вернусь в правоохранительные органы. Мы уезжаем, ты и я. Мы”.

Она могла сдать его полиции. Вернулась в отель, стащила профессора с кровати, объявила, что за ней следят, что за ней следит одно из агентств. Закололи его ножом, избили, а затем исчезли в ночи на встречу с грузовиком, и его оставили в виде скрюченного тела в канаве или водопропускной трубе . ... Мог бы это сделать.

Она держала его за руку, и на них падал снег, и она почувствовала неведомую прежде свободу, и решила, что за нее стоит держаться. Возможно, они уже выглядели как две статуи, неподвижные, без всякого выражения. Было достаточно холодно, чтобы налип снег, и их черты были скрыты из виду, остались только очертания, на скамейке лежал снег, а в свете фар нескольких автомобилей и фургонов можно было предположить, что это произведения современного искусства. Каждый вздрогнул, но сдержался. Мимо прошли двое детей, кидаясь друг в друга снежками, но они проигнорировали их, возможно, даже не заметили. Они были погружены в себя

Он прошел через заграждение в Рейнс-парке, и его телефон зазвонил. На лбу Джонаса Меррика появилась легкая морщинка. Кто позвонил ему по дороге домой, в нерабочее время, вдали от его стола в Почтовом отделении? На экране появилось улыбающееся, почти дерзкое изображение Эффи Беллингем. Он ответил коротко, без фамильярности. Он стоял в очереди из попутчиков, которые несли рюкзаки и хозяйственные сумки, ни у кого не было портфеля с цепочкой от ручки до запястья.

- Я, босс... Вы можете говорить?

- По дороге домой.

Он уловил волнение в ее голосе, как будто ей нужно было сообщить важную новость. Что-то, что придало ее словам жар, легкую запинку и придыхание, означало, что она услышала это от Чоппера, означало, что Скромность миновала переломный момент и находится на пути к той строчке, которую Вера иногда цитировала: ‘В делах мужчин бывает прилив, который, взятый во время наводнения, приводит к богатству", и ‘наводнение’ и ‘удача’ казались подходящими, но . ... Получателем должен был быть он, а не она.

“ У меня для вас небольшая новость, босс, и я хотел, чтобы вы ее услышали . ... Собираюсь замуж за своего парня. Саймон. Сегодня вечером снял с него кольцо. Говорит, что купил его в Дубае и получил там хорошую цену. Думал, что никогда не узнаю, но сегодня днем мы припарковались у его квартиры, выпили немного шипучки, и кольцо оказалось у него. Там, в Шотландии, это было бы ужасное зрелище: мошки, замерзшие трубы, протекающие крыши, олени, висящие в подвале и с которых капает, дети, потерявшие контроль над собой, строительные леса повсюду, денежные заботы утром, днем и ночью. Но это может быть весело . . В любом случае, в эти выходные там будет семейное собрание, чтобы родные могли мной командовать. Улетаю завтра, так что меня не будет рядом в выходные. С тобой все будет в порядке, не так ли? Конечно, ты справишься. Вернусь к вам во вторник – буду благодарен, если вы перепишете мне, пока я ...

Он оборвал ее и зашагал дальше. На его лице была бы такая же раздраженная гримаса. Он планировал пригласить ее помочь ему с "ложью’, составить ему компанию и защитить от кирпичных бит Веры, а теперь она отказалась от него. Он прошел мимо припаркованного фургона, также неотъемлемой части лжи, и открыл входную дверь. Кошка прижалась к его ногам, и Вера вышла из кухни. Все признаки приветливой улыбки исчезли с ее лица: она прочла в нем раздражение.

“Помимо требований Закона о государственной тайне, могу ли я спросить, что вас раздражает?”

С сожалением: “Лучше этого не делать”.

“ Это о ваших мальчике и девочке? О вашем сватовстве.

- Насколько мне известно, нет.

“ Твоя социальная инженерия, Джонас. Игра в Бога с семействами Монтегю и Капулетти, тебя это беспокоит?

- Мне скажут, когда нужно будет.

“Сегодня вечером макароны”.

-Превосходно.

“ И будем надеяться , что мальчик не соскользнет , когда будет взбираться на этот балкон . ... Извини, Джонас, это всего лишь история.

“Было бы неплохо, если бы это была всего лишь история”.

OceanofPDF.com

9

Перевалило за полночь, и церковные часы в Мертоне пробили.

Джонас лежал на спине, заложив руки за голову. Сквозь занавески пробивалось достаточно света, чтобы он мог видеть, что его телефон не мигает, и кошка спокойно спит, а Вера приоткрыла рот и тихонько похрапывает. Готовясь ко сну – зовя Олафа из сада, выключая свет, поднимаясь по лестнице, - он не спускал глаз со своего телефона

Подключившись к веб-камере, которая освещала главный вход в отель, он видел, как они возвращались. Два снежных существа в движении – снеговик и снежная женщина - и важно, чтобы в работе Thames House был разделен пол. Мужчина был выше женщины, но у женщины на голове и плечах было больше снега, и ее лица было видно меньше. Он воспринял это как знак обещанной связи . ... никакого другого объяснения, почему они вдвоем так долго просидели на улице, в то время как снег непрерывно падал на них. Он задавался вопросом, разговаривали ли они или сидели молча. ... он был уверен в способности своего человека изобрести обман.

Джонас был уверен, что его Вертолет достиг того, что его собственный наставник и защитник считал невозможным – и нелепым. Джонас не мог бы сказать ему: "Я же тебе говорил’. Триумфализм всегда был, по мнению Джонаса, тщеславным и жалким. Он мог позволить себе небольшие всплески самолюбования, но это была бы привлекательная мысль - провести нескольких закадычных друзей или послушников в Суррей и постоять в паре шагов позади них, пока они выстраивались в стройную шеренгу, и наблюдать, как отблески зимнего солнца отражаются от замерзшей земли и играют на металле наручников, увидеть дикое разочарование человека, который считал себя ‘неприкасаемым’, недосягаемым. Джонас представил себя стоящим на цыпочках, заглядывающим им через плечо, наблюдающим, как кружат синие огни, ревут двигатели, натягивают поводки собаки, в то время как другие члены того же преступного заговора смотрят на это в оцепенелом шоке. Другой шепот: ‘Это была работа Джонаса Меррика? Джонасу удалось все это расставить по местам? Разве не предполагалось, что этот человек воздвиг брандмауэр, чтобы предотвратить это?" Не балуйся, должен отдать должное старому Джонасу, ворчливому старикашке, но доставляет удовольствие, не так ли?’ Он мог бы коснуться полей своей фетровой шляпы, поприветствовать их и склонить голову, как будто это было достаточным жестом нетерпения по поводу воздаваемых почестей.

Он лежал на спине, принимая аплодисменты, и заметил паука, плетущего паутину на нижней стороне центрального абажура, его логово было слишком высоко, чтобы Вера могла стряхнуть его. И Джонас ни за что не согласился бы убрать его, потому что было много ночей, когда паук составлял ему компанию, и он восхищался стараниями по изготовлению паутины и терпением паука, когда он ждал, когда появится запутавшаяся еда, и был парализован, а затем высмеян. Он мог бы сказать, что этот экземпляр Parasteatoda tepidariorum был столь же эффективен в использовании ремесла, как и сам Джонас, и столь же кровожаден, как и Олаф, который крепко спал.

Его внимание отвлеклось от паука, и он оказался в безопасности от метелки из перьев. Телефон завибрировал.

Собираемся вместе. Собираемся отправиться на охоту за грузовиком.

Оценил, что его держали в курсе событий, и, вероятно, не ответил бы взаимностью, если бы он был в первых рядах Скромного пирога. Но он выбрал этого мальчика, привел его в команду после всего лишь двухчасового наблюдения в публичном доме в окружении детективов, которые, как говорят, были лучшими в своем деле, и заметил замкнутость этого мальчика.

Теперь он задремлет.

Джонас Меррик был хищником и не стал бы спорить с таким описанием. Также, как ему сказали, был сварливым старым ублюдком, но расценивал это как награду. Он также убивал тех, кто вставал у него на пути – и это тоже радовало его . ... Он задавался вопросом, удалось ли его мальчику оттаять и, возможно, нашел ли он чашку овощного супа, чтобы прийти в себя – И девочка, нельзя забывать о девочке.

Когда он получит информацию о движении грузовика, в котором будет спрятан груз, дело будет завершено, и добыча окажется такой же беспомощной, как домашняя муха, попавшая в паутину у него над головой, а событие в Суррее, ради которого нужно солгать, будет достойно того, чтобы пригласить гостей посмотреть.

Он повернулся на бок и вскоре заснул, мысли о Монтекки и Капулетти, о балконах, на которых росли виноградные лозы, о разделении культур и использовании молодых людей, для которых у него была цель, исчезли.

- Нам нужен шланг, - сказал Мехмет.

Драган согласился. “Дворникам не справиться с этим человеком”.

Огромный мощный грузовик, произведенный на заводе в Ворте-на-Рейне, крупнейшем в мире заводе по сборке грузовых автомобилей, построенный с учетом производительности и надежности, двинулся на север, к окраинам Лейпцига. Водитель стремился наверстать упущенное время и поддерживал максимально допустимую скорость. Но сквозь ветровое стекло кабины становилось все труднее что-либо видеть, цвета искажались, а расстояния сокращались, и Мехмет пожаловался Драгану, что скоро им придется остановиться, найти заправочную станцию и промыть ее водой. Они опаздывали, и расписание вряд ли можно было составить. . . зверь рванулся вперед и выехал на центральную полосу шоссе. Другие автомобилисты, видя, что он приближается в своих зеркалах, сдавали назад, давая ему свободный проезд.

Стоимость груза, а не мебели, которая, по сравнению с ним, могла использоваться только в качестве дров, оправдывала "инцидент", вызвавший проблемы со способностью водителя ясно видеть через ветровое стекло. Качество вождения турка, поворот, а затем удар, который привел к проблеме с ветровым стеклом, не были предметом обсуждения . ... эти двое были всего лишь парой мужчин, которые понимали, что поставлено на карту, что у них есть. Многие с тревогой ожидали известий о прибытии грузовика дальше по проложенному для них маршруту.

Были синдикаты, которые беспокоились и задавались вопросом, почему их до сих пор не уведомили о том, что деньги, американские доллары, были переведены, хотя предельный срок еще не наступил.

На самом верху торговли были дилеры, которые обрабатывали по 100 кг за раз и были готовы вести тонкую игру, хорошо поставленную, в которой они брали и отдавали, причем получение происходило в упакованных в пластик посылках, а отдача составляла около 13 миллионов долларов за транзакцию. И в ту ночь по всей длине и ширине Соединенного Королевства такие торговцы боролись за то, чтобы собрать такие суммы, и люди в очереди хотели купить 10 кг, а дальше по пути были те, для кого покупка одного или даже двух килограммов этого продукта, не нарезанного и свежего, потому что он находился в пути всего неделю с тех пор, как покинул маковые фермы . ... и в каждом городе были бы наркоманы, слоняющиеся по углам улиц, томящиеся в наркопритонах, ожидающие прибытия того, что, как их уверяли, будет хорошим "коричневым", высшего качества.

И большой человек, главный человек, будет ждать подтверждения того, что его груз миновал Иран и Турцию, находится глубоко в Европе и вот-вот перейдет к последнему этапу путешествия. Этот человек, чрезвычайно богатый и обладающий атрибутами, показывающими, что он стоит наравне с небольшим кругом самых успешных предпринимателей, не взял на себя – как и следовало ожидать – никакой вины за заполнение клиник, которые пытались отучить наркоманов от вредной привычки, которая в конечном итоге могла убить их в стенах грязного притона. Это не моя вина. Я просто выполняю требование. Люди хотят застрелиться, в этом их проблема. Не приходи ко мне жаловаться, потому что у людей нет самоконтроля, дисциплины. Удивительно, но этот человек, его семья и люди, в окружении которых он нуждался для бесперебойного ведения своих дел и обеспечения безопасности, ели только один приготовленный обед в день, а в остальном полагались на украденные бутерброды или хлопья, не считали нужным оставлять свои задницы на позолоченных унитазах – и собирали наличные до тех пор, пока звонок в старом кассовом аппарате не потерял способность звонить . ... Не то чтобы человек намеревался оказаться вынужденным защищать свою профессию ни в кабинете для допросов в полицейском участке, ни в суде, нигде.

Итак, было много тех, кто ждал, пока грузовик доберется до этого города в восточной Германии, в регионе Саксен-Анхальт, где когда–то процветало книгоиздательское дело, где впервые проповедовалась "ересь" Мартина Лютера, где была торговая ярмарка, известная по всей Европе, и где военные амбиции Наполеона были сокрушены перед последним броском при Ватерлоо.

- Придется немного передвинуть, - сказал турок.

И серб сказал: “Нам понадобится мощный шланг с соответствующей струей. Я не то чтобы говорю, что вам следовало сделать что-то по-другому. Этот ублюдок встал у нас на пути, это его вина, а не наша. Главное - довести дело до конца.

Потрепанная карта с потрепанными по краям страницами показывала план Лейпцига и место, где они должны были встретиться, и где они могли найти шланг и увидеть дочь большого человека – мысль об этом заставила их фыркнуть: не оценили ее, не доверяли ей. Они свернули с главной дороги в центр города, подальше от больницы и парка Дикой природы, в сторону JET Tanksstelle, места встречи. Заправочная станция была закрыта, но там должен был быть шланг, независимо от того, пригодны насосы к использованию или нет.

Колесо перекинули через дорогу. Они свернули с дороги на темную автостоянку позади топливных складов.

Они были частью мозаики из тех маленьких личных владений, которые так любят жители немецких городов. Носовые платки земли, индивидуально обработанные, прополотые, с хижинами ручной постройки, защищенными от летней непогоды, где семья могла сидеть летом, потягивая пиво и поедая сосиски - и наслаждаться тишиной.

Чоппер последовал за ней и охранником из отеля. Его пальто все еще было мокрым, а волосы слиплись. Ботинки и носки промокли. Она щелкнула пальцами, привлекая его внимание, как сделал бы главный исполнительный директор. Он был в вестибюле, и она прошла мимо него, позволив своей помощнице пройти вперед. Она протянула ему листок бумаги с названием заправочной станции и дорогой, на которой она находилась, и направилась к стоянке такси, с которыми расплачивались после поездки на окраину города.

Свет фонаря ударил ему прямо в лицо, заставив заморгать. Грузовик, проносясь мимо, нависал высоко над ним, и в кабине горел свет. Этого было достаточно, чтобы он увидел отметину на ветровом стекле и ржаво-красную дрянь, скопившуюся по краям. Очевидно, произошел удар, и пролилась кровь, а дворники изо всех сил боролись с непогодой, но не смывали пятно. Ни малейшего шанса, что это была краска, должно быть, кровь, и остатки были размазаны дворниками взад и вперед.

Она пошла вперед, а надзиратель последовал за ней.

Чоппер мог быстро ездить, метко стрелять из 9-миллиметрового "Глока", а также держаться вне поля зрения, но достаточно близко, чтобы иметь обзор с трибуны. Снегопад прекратился, теперь это была смесь мокрого снега, коротких порывов града и дождя. В тени было легко идти.

Он не был уверен ни в том, куда она его привела, ни в ее мотивах. Он был уверен, что ее разум будет лихорадочно соображать при мысли о предательстве на таком уровне, и что вполне вероятно, что она изменит свое решение, свое право и кивнет, подмигнет, подскажет надзирателю – и он будет убит.

Чоппер заметила регистрационный знак грузовика и логотип на бортах прицепа, а также увидела мужчин, которые вылезли из кабины и почтительно встали перед ней, и ей пришлось сыграть роль вора в законе . ... На ветровом стекле была кровь, и он записал это, отправил это сообщение. Он заметил, что профессору, казалось, было не по себе, и он начал расхаживать вокруг грузовика, вокруг Джули Уилсон и вокруг пары из кабины, как будто они пробыли там слишком долго и были беззащитны.

Она сделала это по-своему и в свое время. Он увидел, как она указала на заднее крепление трейлера, и двое мужчин засуетились, пытаясь встать и отстегнуть вход, а внутри зажегся фонарик, который, казалось, осветил темный туннель между лесом мебельных ножек. Ее подняли и, извиваясь, унесли с глаз долой. Он понял. Там должен был быть перочинный нож и небольшой надрез, сделанный в упакованном пакете, который она выбрала наугад. Голый палец, размазанный по массе, и палец, проходящий между губами, без макияжа на них, и возможность попробовать его на вкус. Не так, как женщина в шикарном ресторане, потягивающая вино из только что открытой бутылки и размышляющая о качестве, но с той же целью. Нужно было проверить и передать на проверку, и если бы она не была удовлетворена, то сначала это была бы убийственная работа и боль.

Она вернулась из туннеля, вытянув вперед ноги и подняв руки, чтобы облегчить падение, но она отмахнулась от них, поколебалась и затем упала. Он увидел, как она быстро провела языком по губам, и она кивнула. Проверка качества и тест пройдены – и он любил ее, приятно это говорить или грустно говорить ... Он подумал, что вполне вероятно, что ее отец выбил бы из нее то, что они называли "семью оттенками дерьма", если бы думал, что она употребляет. Она тщательно вытерла рот салфеткой. Она пожала плечами. Работа сделана. Трейлер был опечатан.

Шланг, свернутый в рулон, был прислонен к стене, и тот, что повыше ростом, размотал его, использовал, чтобы брызгать водой на ветровое стекло, и краснота того, что, как понял Чоппер, было кровью, стекала по капоту и растекалась лужицей по земле.

Шланг был сбит в кучу, вода все еще текла. Мужчины забрались обратно в кабину. Профессор махал им снизу. Двигатель кашлянул, как заядлый курильщик, прежде чем включиться. Он тронулся с места, миновав узкие ряды домиков выходного дня и садовых платков, выехал на дорогу, мигнул фарами в качестве прощального жеста и влился в поток машин.

Она прошла мимо него.

Чоппер понятия не имел, откуда она узнала, где он укрылся в тени.

Она не повернула головы.

Без колебаний, без заикания, даны инструкции.

“ Возвращайся в отель, выписывайся. Выйди на улицу. Подожди.

Джули продолжала идти, и профессору пришлось поторопиться, чтобы догнать ее. Они дошли до угла, где дорога вела к гаражу, и профессор разговаривал по телефону, вызывая такси. Еще не стемнело, мокрый снег и град прекратились, но дождь не прекратился . . . Как он доберется обратно в отель? Не проблема Джули . ... Решение принято.

То, как он вернулся в отель рядом с железнодорожным вокзалом из пригорода города, было наименьшей из проблем, с которыми она столкнулась.

Принятое ею решение ошеломило всех остальных.

За пределами ее опыта, за пределами всего, что она знала, и ей понадобится он – бывший десантник и бывший полицейский, как он ей сказал, - чтобы укрепить ее. Всю свою жизнь она подчинялась семейной дисциплине, словно ее окружала стена, которую нужно было разрушить кувалдой. Либо она была такой же пустышкой, как любая девушка, читающая журналы, в которых рассказывается о внезапной любви, либо ей нужно было верить.

Хватит . . . приехало такси. Их привезли в город, все еще пустынный, машины почти не двигались.

Она поднялась наверх и на лестничной площадке сказала профессору, где будет на следующий день и где они увидятся.

В ее номере рядом с телефоном лежали карандаш и блокнот из гостиничной бумаги. Ей не нужно было укреплять свой моральный дух, когда она начала писать, и мини-бар не подвергся налету. То, что написала Джули, было актом предательства. Взяла четыре листа бумаги и покрыла их с обеих сторон витиеватым шрифтом на меди. Аккуратно сложила страницы, сунула их в нижнее белье и решила, что у нее есть время поспать два-три часа. Она поставила часы. Затем позвонила в компанию SIXT и договорилась об условиях аренды автомобиля. Шел сильный дождь, и она стояла у окна, вглядываясь в ночь, и увидела приближающуюся машину скорой помощи с включенными фарами, а затем услышала сирену. Увидела, как перед ней разворачивается чрезвычайная ситуация. Машина въехала во внутренний двор отеля, и двое парамедиков в форме вышли из парадного входа и направились к задним дверям. У нее было то стесненное чувство, которое испытывал бы любой человек – даже ее чертов отец, – когда они предвкушают страдания, вызванные в чьей-то жизни необходимостью вызвать повозку и отвезти ее в больницу. Инсульт, сердечный приступ, падение и перелом бедра, какой-то постоялец в отеле, далеко от дома и в критическом состоянии. Они открыли двери и полезли внутрь, и она ожидала увидеть, как выносят носилки на колесиках, а затем они бегут с ними ко входу в отель – и увидела его, сначала наклонившего голову, а затем потянувшегося и выпрямившегося, пожимающего парню руку и обнимающего девушку. Свет падал на его лицо, он улыбался и думал. ‘К лучшему это или к чертовой матери к худшему, но это то, что я выбрал’. Он бы увидел проезжающую мимо машину скорой помощи, помахал бы ей рукой, призвал остановиться, что, вероятно, нарушало все правила, слегка пожал бы плечами и рассказал им что-нибудь о своей девушке и о том, где она находится, и они позволили бы ему ехать сзади, и, возможно, он рассмешил бы их, и его на голубином немецком, и их на патуа английском. И он ушел от них в отель, и они уехали, переключившись.

Сомнения исчезли. Возможно, их никогда и не было. Поспал бы два часа, а потом пошел бы и нашел его.

Эти двое мужчин ненавидели друг друга.

“Он сходит с ума, сходит с ума”, - сказал Генри Лайонс, адвокат.

“Мягко говоря, без всяких на то оснований, настали трудные времена”, - сказал Ицхак Кон, советник.

Двое мужчин, которые понимали, что нуждаются друг в друге, но не доверяли друг другу до паранойи.

Лайонс сказал: “Старая истина – вероятно, не из вашей глубинки – ”лучше держаться вместе, чем по отдельности", понимаете, что я имею в виду?"

Оба прекрасно понимали, что разговор был уникальным. Никогда прежде два главных помощника Лачи Уилсона, которые боролись за его авторитет, не встречались в строгом уединении и не теряли бдительности настолько, чтобы избавить друг друга от тревог, от потери доверия к ‘проекту’. Каждому позвонили поздно ночью, разбудили ото сна в их соответствующих особняках мужчины, которых они знали только как Слабаков, и протоколы были нарушены, потому что предполагаемые мускулы ‘фирмы’ выдавили из себя описание того, как ливерпульского крикуна, выходящего из дома своей девушки, заперли в багажнике его собственной машины, везли, крича и колотя по крышке кулаками и ногами, и сбросили с причала на достаточно глубокую воду, чтобы смерть наступила быстро: не более пары минут, как им сказали. Сказали также, что предполагаемое "оскорбление", на которое отреагировал Лачи Уилсон, было настолько незначительным, что, по мнению Softboy, простого вида клинка было бы достаточно, чтобы гарантировать, что это не войдет в привычку.

Оба с энтузиазмом отнеслись к поставленной задаче, очерняя работодателя, который вытащил их из мрака владения недвижимостью и заключил полезные ипотечные сделки, вызвав зависть у тех, кто о них знал . . . их лояльность казалась гарантированной. Была бы, если бы жизнь продолжалась ‘ровным килем’, как выразился Лайонс. Прошло более трех лет с тех пор, как они в последний раз разговаривали вместе, и то только в присутствии других людей, достаточно близких, чтобы быть доказанными свидетелями того, что предательство не планировалось. С чего бы это? Лачи был их дойной коровой, их средством к существованию, их лестницей к невероятному богатству. Лояльность, как для юристов, так и для финансовых умов, зависела от плавности хода.

Лайонс сказал: “Дочь - это кошмар”.

Кон хлопнул ладонью по столу. - Ни на сантиметр нельзя доверять.

“Он хочет уйти, но нет никаких признаков того, как он этого добьется”.

- Ни о том, где мы находимся, ни о нашем будущем.

“Как конец летнего цикла, который никогда не собирался длиться”.

Кон сказал: “Впереди бурные времена”.

В суррейском городке Доркинг двое мужчин, закутанных в пальто, одно из твида, другое из кашемира, сидели в продуваемом всеми ветрами саду перед кофейней, и дрожащая официантка принесла им напитки и по булочке каждому. Их голоса были приглушенными, а речь короткой и невнятной, как будто оба мужчины испытывали глубокий страх перед человеком, который принес им такое богатство.

-Каковы его планы на будущее?

- Не знаю.

- Он разобьется и унесет его вниз?

“ Империя? И уничтожит нас?

Лайонс, человек осторожный, подобрал последние крошки со своего маффина, и ветер взъерошил бумагу, в которой он был подан. “Я пытался, без всякого энтузиазма, обсудить с ним вопросы безопасности. Примерно год назад. Никогда не покидал первую базу, отказывался думать об этом. Я бы предположил, что само собой разумеется, что одна яркая искра в Метрополитене или Агентстве, где бы то ни было, привлечет его внимание, и его не купят и не запугают. Будет двигаться с хитростью чертовой горностайки, и он не узнает об этом. Будет подобен сухой гнили на крыше, которая медленно ослабляет его, и все это незаметно. Из-за этого я теряю сон. Он не станет рассматривать это, а теперь у нас намечается большой тираж с маком, и ... . .”

Кон, чувствуя себя неловко, с прихлебыванием из кружки, пролившейся на шарф, и дрожащей рукой, прервал его. “Я думаю, пришло время вытереть пыль со шредера, поменять жесткие диски и пригласить этого мальчика – мастера по клавиатуре”.

-И, может быть, возьму отпуск, немного бессрочный.

- Не перебарщиваем ли мы с яйцами?

“Может, и так, а может, и нет . . . если это так, и он услышит об этом, тогда мы врежемся в бетонный столб или канаву. Если нет, то мы идем с ним в клетку. Если. Пара отличных вариантов . . . Если – громко сказано – если в квартале есть кто-то, я понятия не имею кто, кто будет противостоять ему, бороться с ним, бросать вызов. Это буду не я, и я сомневаюсь, что вы в очереди. Если... удачи.

Они шли своими путями, были встревожены.

Рядом с ним были собаки – а Лачи Уилсон был уверен, что они перегрызут глотку любому, кто попытается причинить ему вред, – и, накормив цыплят, отправив детей в школу и получив сообщение от профессора, подтверждающее встречу перед рассветом, он отправился по дороге. Дождь утих, холод усилился, совет Вика стал яснее.

- Ты должен это сделать, Лачи, уладить дело.

Подошел к железным воротам, электронным и охраняемым, велел собакам сидеть, поднялся по короткой дорожке к входной двери сторожки, остановился и позвонил. Он не принес извинений, во всяком случае, без всякой искренности. И сомневался, что Софтбой много знал о ‘сожалениях’ ... Он услышал, как отодвигается засов и скрежет ключа, поворачивающегося в старом замке. Дверь открылась. Его мужчина выглядел как окровавленная смерть, как будто он не спал и, возможно, принял алкоголь, и он не был выбрит, что в этот час, каждый день, он обычно делал. Выглядело немного жалко, что многие и делали в глазах Лачи Уилсона. Софтбой был худощавым, с аккуратной копной седых волос, без татуировок, без деформированных ушей и без вывихнутых кулаков. Говорят, видел утечку полицейского досье ‘без зазрения совести’. Это был его дом, и Уилсоны были его семьей. Он заплатил банковским переводом, контролируемым Викторией Уилсон через Кона, финансового агента, который также организовал его счета в ISA и инвестиционный портфель.

Лачи обнял его. Прошептал ему на ухо.

“Это не мы, Слабак. Так не должно быть. Не после того, через что мы прошли, с чего мы начинали, куда мы путешествовали, где мы находимся сегодня. Присоединился к гребаной моде, а, Софтбой? Мы оба устали, ты и я, и болтали без умолку, но ничего из этого не требовалось. В этом нет необходимости . ... мы вместе, и ты нужен мне, а я нужен тебе, и таким образом – вместе – мы покоряем мир и проходим по нему повсюду. У них нет ни единого гребаного шанса, особенно против Софтбоя и Лачи. Мы топ-команда. Возможно, ты был не в порядке, и я, возможно, был не в порядке, но это не разделяет нас – и такую дружбу, как наша, не разрушит какой-нибудь ливерпульский подонок. Это не так . . . Я сказал Вику, что мы оба, возможно, сказали вещи, которые не были продуманы, мы оба были необдуманны, и лучше их не говорить. Я сказал это Вику. Вот что я тебе скажу, мягкотелый. . . она устроила мне обычную взбучку. Ты знаешь, кто она. Ты знаешь, к чему приводит избиение жертвы. Что она сказала мне, чтобы передать тебе, так это то, что она не хочет никакого разделения между нами и тобой, Слабоумный. Этого не потерплю. Ты придешь к нам на ужин завтра вечером. Таково указание Вика. Ты пойдешь с нами ужинать, а сегодня днем она поедет в Лезерхед, где лучший рыбный магазин – Вик говорит, что только самое лучшее для закусочных, – и там она купит креветок, а ризотто с креветками она приготовит специально для тебя, потому что ты так важен для нас. Вы с нами уже много лет, и мы даже не представляем себе жизнь, в которой вы недовольны тем, как обстоят дела. Мы как будто одна семья, одной крови и заботимся друг о друге. . .”

Лачи хлопнул мужчину по плечу, и Софтбой, казалось, задрожал.

Он выполнил свою работу, как ему было нужно, и в течение следующих нескольких часов они решат, как действовать дальше. Отступил, улыбаясь, излучая дружелюбие, прежде чем отвернуться. Собаки послушались, и он пошел по дорожке. Он услышал, как за ним закрылась дверь.

Жалкое создание, подумал он и зашагал быстрее.

- Это ты, Джонас? - спросил я.

- Так и есть.

“Белый как мел, мой старый кокер, Белый как мел”.

“Всамомделе. Он знал голос старшего детектива–инспектора, человека, который все еще пользовался завидной репутацией – даже выйдя на пенсию, которая стала бы для него чистилищем, - который пытался увести его из Отдела.

“Что-нибудь, что пролетит мимо тебя”.

Джонас не ожидал, что Меловой Уайт позвонит ему, чтобы узнать сплетни. Ему показалось, что он уловил беспокойство. Если бы Джонаса когда-нибудь спросили, чего он хочет в первую очередь - хороших новостей или плохих , было неизбежно, что сначала ему потребовались бы серьезные и трудные вещи. Хороших новостей редко бывало достаточно, чтобы поднять ему настроение. “Лети”.

“Нас только что поймали”.

- Рыболовная экспедиция?

“Сообщение отправлено администратору. Никто из ведущих парней не смог его подать. Это было ACU . . . подразделение по борьбе с коррупцией . . . Они позвонили. В той болтовне, которую от них можно было ожидать, говорилось, что это была просто обычная проверка одного из наших. Одним из наших был Чоппер Харрис. Поняли меня?”

Он не ответил. В этом не было необходимости, я позволила его молчанию подсказать.

“ ... Я больше не работаю в обычную смену, мне чертовски повезло, что я вообще на работе, и администратор нашел меня на двенадцатой лунке и все исправил. Приходилось думать на ходу, что никогда не было сильной стороной”.

- Куда мы ведем? - спросил я.

“Один из тех непринужденных вопросов: этот парень работал на нас? И затем, окольным путем, но, похоже, важно: какого рода работой он занимается прямо сейчас? Расследует что? Никаких неприятностей или чего-то подобного, просто связываю кое-какие концы . ... Я снова позволил повиснуть тишине. Что я предполагаю, Джонас, так это то, что они залезли бы в банки данных Метрополитена и узнали, что он был с нами, но недостаточно актуально, потому что они праздные ублюдки. Предполагалось, что файлы будут храниться с точностью до часа, и поэтому они еще не зарегистрировали, что парень-Чоппер потерял свое удостоверение личности и его перевели дальше. В любом случае, никаких ссылок на вашу организацию. Естественно, они позвонили нам, и администратор нашел меня. Мой разум, Джонас, сейчас работает как маховик. Это серые ублюдки без чувства юмора, и ни один мужчина или женщина с приличным складом ума даже не подумает вступить в их ряды. Они не любят светскую беседу, ничего такого, что могло бы стать пустой тратой их времени. Это немного клише, но в нем есть доля правды. Серьезные люди, и вы не хотели бы, чтобы они приближались . ... И я слышу тревожный звон. Подумал, что настала моя очередь играть в дознавателя ”.

“ Теперь ты понял, Мелок. Вопрос?

Мой вопрос был достаточно естественным - "Что все это значит?’ Достаточно справедливым? Разумным? Ответ прозвучал довольно бойко. Просто запрос, вопрос, который остался неясным, нужно немного почистить и вытереть пыль, улучшить ведение домашнего хозяйства, завершить дело и повторить часть о приведении в порядок незакрытых концов. Затем вопрос повторился.

“Ты сказал?”

“Заставил моих друзей на двенадцатом немного посмеяться и испортил один из их дисков. Я сказал ему, Джонасу, отвалить. Ясно и по существу, вам не кажется? Я подумал, что он, возможно, не до конца понял. Поэтому я сказал: "Просто оформите все письменно и положите в конверт со штемпелем второго сорта и отправьте в понедельник, и мы посмотрим на это, когда оно прибудет, а пока сделайте всем нам одолжение и просто отвалите. Затем я продолжил игру. Доволен?”

- Спасибо тебе, Мелок.

Он закончил разговор. Джонас не мог представить, как, почему, где Антикоррупционное подразделение ухватилось за Чоппера, если только это не было связано с близостью к дочери Уилсонов . . . Причина для беспокойства? Он сомневался в этом. ACU управляла колесами, которые медленно вращались, и на какую бы ни наткнулись зацепку, к тому времени, когда Humble Pie придет к выводу, они будут уже далеко, а затем и далеко за пределами юрисдикции Джонаса Меррика и его отношений с парнем . ... интригующе, но не интересно.

Пришло новое сообщение. Сохраняем спокойствие. Едем на север в волшебный мистический тур. Пункт назначения не указан.

Он думал, что такой свободный дух, как Чоппер Харрис, всегда привлекал враждебное внимание бюрократов, скорее, как он сам поступил с Отделом кадров на втором этаже с их кенгурятниками. И это могло бы привести к привязанности к мальчику, которой можно было наслаждаться на расстоянии . ... Но у него было правило не испытывать эмоциональной привязанности ни к кому из своих служащих, из тех, кто брал его шиллинг.

Вертолет поехал.

Признал, что у них обоих была одинаковая ситуация. Уход семьи. Например, когда он поехал из Девона в город дальше по дороге и записался в армию, или когда он расчистил свою каморку в Колчестере, опустошил шкафчик и смирился с тем, что время его службы в армии истекло, и когда он вышел из парадного холла "Баркинг билдинг". Попрощалась, возможно, с сожалением, а возможно, и нет, с семьей, которая когда-то имела значение, но срок годности которой истек. То же самое и с ней.

Она включила спутниковую навигацию в машине. Четыре с половиной часа, плюс-минус 250 миль. Два больших автобана по обе стороны от Берлина. Четкий маршрут и небольшое движение, чтобы замедлить его. Он ехал. Она позволила своей голове упасть ему на плечо. Было бы легко обнять ее и почувствовать тепло ее тела, но он держал обе руки на руле и сосредоточился. С таким же успехом он мог бы управлять машиной наблюдения для Отряда или водить бронированную машину по грунтовой дороге в Гильменде, но ему нужно было быть начеку: было бы жалко, если бы он допустил ошибку в нарушении правил дорожного движения и его остановили. Чоппер чувствовал, что ее разрыв кровных уз будет более острым, чем его. Раньше он двигался дальше, поворачивался спиной к заведению, к парням, за спинами которых наблюдал, и уходил – это было ‘слабостью’. Она этого не сделала. Возможно, думала об этом, но никогда этого не делала. Возможно, ей это приснилось, но она не пошла пешком, а дошла до автобусной остановки и посмотрела расписание. Она отдыхала, пока они, согласно его карте, не оказались на полпути к Берлину и только выезжали на большую кольцевую дорогу. Пробок пока не было, ночь была черной, а дождь лил как из ведра. Она выпрямилась, ничего не сказала – возможно, забыла, что он не был наемным работником, ее шофером, - и опустила руку вниз, достала несколько сложенных листов бумаги, а затем начала писать. Использовала свой паспорт как поверхность для печати, и ей нужно было что-то написать по краям каждой страницы, чтобы освободить место.

Только когда они обогнули столицу и направились на север, оставалось не более сотни миль по выбранному ею маршруту, она закрыла ручку колпачком и снова сложила листы бумаги. Делала это осторожно и целенаправленно. Посмотрела на него, но он не отрывал глаз от блестящей дороги впереди, проезжая через новые волны воды, которые время от времени поднимали большегрузные грузовики. Она перегнулась через него, и ее рука скользнула под его куртку, пробралась под свитер, а затем принялась исследовать его рубашку, пока не нашла нагрудный карман. Он почувствовал, как бумага скользнула внутрь.

Он спросил: “Это было?”

“ Как гарантия, сертификат. Подтверждение – что–то в этом роде - там, откуда я родом.

Джули наблюдала за ним. Хотела убедиться, что он осознает чудовищность того, что она сделала. Множество раз в ее жизни предательство обсуждалось за кухонным столом.

Другие семьи, предположила она, те, у кого дети учились в одном классе с ней в школе, говорили бы о каникулах, о рабочих ситуациях своих родителей, о футбольной команде или разрешении пойти на концерт . ... Ее семья разговаривала за столом, за тостами и хлопьями, или за карри навынос, или за пиццей, или за воскресным ростбифом миссис Пламб, о наказаниях, полагающихся тем, кто их предал, обманул, хвастался успехом сделки. Обсуждали так, словно в этом не было ничего особенного, и большие мальчики, Хэмиш и Грегор, обычно корчились от удовольствия при описании боли, причиняемой ножами, пилами, дрелями, пластиковыми пакетами, удушением и другими более изобретательными методами, даже обсуждали это в присутствии младших мальчиков.

Это случится и с ней, в этом нет сомнений.

И с ним случится еще одна определенность.

Хорошо, что он понял, что она делает.

“Это то, что тебе нужно, из–за чего тебя могут убить - и меня. Что я получу взамен?”

“ Не такой уж большой компромисс. . ты меня понял. Ты бросаешь свою семью, совершаешь крутой поворот, уходишь в туман, а я рядом с тобой. Таков обмен. Твой отец погибает, а мы с тобой далеко, пропадаем из виду. Моя семья испытывает подъем, но это не значит ничего особенного. Это мы, это вместе, потому что это химия, которую мы создаем, ты и я. Достаточно громкой речи?”

Приятно это слышать. То, что у вас в кармане, - это боевой орден, лучший из тех, что у меня есть, из партии, которая прибывает в Антверпен, а затем переправляется в Великобританию. Я должен быть там, когда будет произведено переключение. Если меня нет, то кнопка прерывания гаснет. Затем все возвращается к моему отцу, и появляется новый план, а я об этом не знаю. Я должен быть там . ... Ты готов к небольшому безумию?”

“ Безумие? Я наслаждаюсь им.

“Безумие?”

“Могу это сделать, безумие”.

-Несмотряниначто?

“Независимо от того, чем это закончится. Считаю, что безумие того стоит. Да, я уверен”.

Она откинулась на спинку сиденья. Однажды она прочитала в журнале, что любовь может прийти достаточно легко от случайной встречи и быть реализована практически сразу. Не требовался шестимесячный роман, не нужно было год спать в постели. В статье говорилось, что ингредиентами были трио Ls – Похоть, Смех и Верность. Она ткнула его локтем в ребра.

“ Когда они тебя наняли. Взяли тебя на работу, проинструктировали, рассказали обо мне и моей семье, отвезли в Мексиканский залив, они рассчитывали на долгосрочную перспективу. Они просто делали ставку на то, что, когда я баллотировался, мы сделаем что-то, что не будет забыто?”

- Да, верно.

- Тогда взламываем систему семейной безопасности?

- У них хорошая экипировка.

- Отправил вас за мной и был уверен, что второй контакт пойдет дальше?

“Это спланировал оригинальный разум, и он остается под запретом”.

-Умный парень?

“Напыщенный старый осел, но немного гений”.

- И предполагал, что ты забьешь гол и эти разговоры на подушках сделают свое дело?

-Да.

“Трахни меня, и я все расскажу?”

-Вероятно...

Он смотрел вперед. Становилось все светлее. Указатели показывали, сколько километров до Ростока, а экран показывал, что там будет поворот на запад, и...

– Возможно, мне понадобится чья-то рука, чтобы не упасть - на самом деле, это определенно, я так и сделаю.

“ Я буду там. Положись на это.

Побережье между многовековыми ганзейскими торговыми портами Любек и Росток, обращенное к Балтийскому морю, было примечательно заповедниками дикой природы, нудистскими пляжами, дюнами и колючей травой, а также заброшенными ветхими зданиями, которые ранее занимали советские военные, за исключением одного маленького уголка, который хорошо сохранился после позорного отступления Красной Армии, Красного Флота и Красных Военно-воздушных Сил. В городе Рерик со знаменитой церковью XIII века были чистейшие песчаные пляжи и натуристы с дряблой кожей, а также он мог похвастаться одними из лучших переоборудованных жилых помещений вооруженных сил для удовлетворения потребностей немецких гражданских лиц, в основном выходцев со старого Запада. Несколько проницательных и финансово осведомленных иностранцев увидели возможность приобрести недвижимость по высокой цене и вложили деньги в отремонтированные здания, где когда-то размещались танковые бригады, экипажи быстроходных патрульных катеров и техники по техническому обслуживанию авиации.

Среди них была британская семья: девочка из этой семьи взяла своего мальчика за руку, вывела его из машины к главному входу, набрала код, открывающий замок, провела его через вестибюль первого этажа в квартиру, повторила код и пинком захлопнула за собой дверь. Летом Рерик был переполнен посетителями: сейчас он был пустынен, если не считать нескольких постоянных жителей, призраков и ветров, приходящих с волнами, – и молодой пары, которой нужно было узнать друг о друге, и каково их будущее, и оценить масштабы своего обмана.

Мало кто знал, кто он такой и чем занимается. Среди мам и пап на тачлайне, болевших за женскую хоккейную команду 2-го класса XI, представляющую школу, в которой было мало звезд, если не считать удобного расположения для главного кормильца семьи, он был одинокой фигурой. Его дочь вышла на поле, когда команда проигрывала со счетом 6: 0, и остряк в нем пробормотал: ‘Повезло, что получилось ноль’. Он стоял особняком, потому что постоянно курил, и это была своего рода школа, в которой осуждалось большинство жизненных благ, которые учили антисоциальному злу курения сигарет. Он стоял под деревом на дальней стороне поля, где в плохую погоду толпилось большинство зрителей, и вертел в руке одну из этих маленьких баночек из-под вареных конфет, и в нее падал пепел, а потом и окурки сигарет. Заместитель Генерального директора воспользовался своим официальным водителем, чтобы добраться сюда. Гарри был на школьной парковке и, должно быть, читал красную обложку. Он думал, что большинство родителей напротив, которых заставил замолчать вялый атлетизм девочек, не заинтересовало бы присутствие среди них человека, столь сведущего в деталях угроз против королевства и борьбы с ними – и столь же равнодушного к скромному труду и закрытию сети на конкретном импортере героина. Если бы это был кокаин, убирающий его с улиц, где они жили, то такой беспорядок во многих их выходных сопровождался бы оскорблениями. Его дочь попросила его приехать, и он согласился. Счел необходимым проявить желание. Дорогая маленькая душа забила гол. Ее отец попрыгал на одной ноге по хлюпающему газону рядом с всепогодным покрытием, сделал пируэт, сплясал небольшую джигу, прокричал свои поздравления, и не один, а целых три раза, и, возможно, показалось бы, что это "перебор", когда те, кто был на поле дольше, потерпели столь явную неудачу. Еще пара криков ‘Браво’, и еще один взрыв восторга. ... и он упал. Вниз, как мешок с окровавленной картошкой, вниз, как будто в него стреляли (а он избегал этого во время непрекращающихся поездок по провинции), и приземлился на кончик левого плеча. Чья-то нога зацепилась за корень дерева, под которым он прятался, и сбила его с ног. Объявлен перерыв, прозвучал финальный свисток. Он лежал, не в силах подняться, никем не замеченный. Поле было пустынно, родители и игроки ушли пить чай в павильон. . . Гарри нашел его. Гарри помог ему вернуться к машине, где сидела его дочь, и она пожаловалась, что он выставил себя напоказ, когда она забила гол. Помощник прокурора поклялся, что этот день больше никогда не повторится, и попросил Гарри отвезти несчастного подростка домой, а затем отвезти его в ближайшее отделение неотложной помощи. Он начал, что было редкостью для него, испытывать почти жалость к самому себе.

Гарри сказал с сочувствием: “Отвратительно, что это произошло, и это важный уик-энд для вашего шоу, сэр”.

“Прямо сейчас мне наплевать на мое шоу”.

В переполненном зале ожидания, пока заполнялись анкеты и уточнялись детали, он потерял сознание.

В ту пятницу, ближе к обеду, в Почтовом отделении началась вечеринка. Это было в честь дня рождения женщины. Бобби не было ее именем, но оно прижилось. Подземной зоне долгое время удавалось сохранять атмосферу автономии. Такое событие не могло произойти на первом этаже или выше, но никто без особого дела не спускался в подвал. Принесли пиво, шорты и миксеры, а также закуски, и по радио играла музыка. Из соседней комнаты отдыха вошли вооруженные полицейские, свободные от дежурства, громоздкие в своих ремнях и жилетах. Шоферы из группы водителей в белых рубашках и галстуках, как и полицейские, могли производить шум, но пили апельсиновый сок. Бобби была популярна на своей территории, была бы неизвестна Кадровым службам иначе, чем в качестве статистики, и возглавляла конгу. Напитки были разлиты в картонные стаканы и подняты высоко, и комната сотрясалась, и ни одно письмо не считалось достаточно важным, чтобы отправлять его на верхние этажи здания, а то, что спускалось вниз на устаревшем лифте, оставалось несортированным, но могло попасть в коллекцию ближе к вечеру. Конга бродила между столами, стульями и картотеками, телефоны оставались без ответа, а торты и булочки срывали с пластиковых тарелок, пока процессия продвигалась по площади. Письмо прибыло в тот дальний угол, который сотрудники Почтового отделения обычно избегали, но настроение было более светлым, чем в любое другое утро, и Бобби прекратил танец, перегнувшись через крышку картотечного шкафа.

“ Простите, что не застал вас, мистер Меррик. Прошу прощения. Я вижу, у вас есть кофейная кружка и термос . ... можем ли мы укрепить его?”

Он был раздражен, собирался приступить к своему упакованному ланчу, расценил шум как вторжение, налил себе половину порции кофе, счел вторжение дерзким и резко переключил экран с биографий семьи Уилсонов на заставку с изображением хмурого Олафа. Он покачал головой.

“ Да ладно тебе, ” уговаривала она. “ У меня бывает только один раз в год. Знаешь, мы на самом деле безвредны. Давай, передай мне свою кружку.

И, к немалому удивлению самого себя, он так и сделал. Он поднял кружку, на которой был изображен горный пейзаж на западе Шотландии, и она достала четверть бутылки самого дешевого виски, доступного в Asda, щедро налила, сунула бутылку в карман и хихикнула.

“ Отличная работа, мистер Меррик. Немного коричневого молока в кофе еще никому не повредило.

- И тебя с днем рождения, - довольно слабо произнес он.

Она ушла, и конга возобновилась, и веселая улыбка Кева, облаченного в противогаз, наручники, дубинку и электрошокер, и поднятые брови Лероя. Джонас предположил, что тот был в отпуске и чуть не забил себя до смерти на побережье Девона, когда Бобби отмечал предыдущую годовщину. Он выпил, почувствовав тепло в горле. Сам был в шоке . . . Обычно алкоголь для Джонаса и Веры ограничивался редкими бокалами сухого хереса. Почувствовал себя комфортно, почти рассмеялся. Потом вспомнил.

Вспомнил, кто он такой.

Вспомнил свое плохое мнение о мужчинах и женщинах на третьем этаже и выше, которые нуждались в "подкреплении", чтобы пережить вторую половину дня.

Вспомнил, что Лэчи Уилсон не пил.

Вспомнил, что часы уходят. Что рядом с ним нет Эффи, которая могла бы просмотреть их электронную почту. Этот Чоппер был на задании и ходил по натянутому канату, и что он сделал с девушкой, чтобы достичь своей цели . ... И вспомнил, что в его жизни было мало моментов чистого удовольствия, выраженного Бобби, который, по его мнению, был ответственен за принятие решения о том, какая входящая почта попадает в какую ячейку, и которому платили бы гроши на государственной службе – и который не носил кольца, и никоим образом не был привлекателен в общепринятом смысле, и казался таким счастливым.

Был ли он? Возможно ли было быть счастливым, простым и незамысловатым и выполнять свою работу?

Он не мог работать неполный рабочий день, не мог развалиться в кресле дома, засыпая с помощью алкоголя . ... Не мог выполнять свою работу иначе, как с полной и беззастенчивой концентрацией. На столе Эффи Беллингем стояло маленькое комнатное растение, разновидность орхидеи, с лиловым рисунком на белом фоне и двумя цветками в тот день. Он наклонился и плеснул в свой кофе ‘коричневого молока’, посмотрел, как оно впитывается в почву, и почувствовал себя от этого лучше. Шум вокруг продолжался, но его больше не прерывали. Не смог бы выполнять свою работу, и это оправдывало ношение любой необходимой власяницы: у него было очень мало средств к существованию, кроме работы. Он принялся за бутерброды.

OceanofPDF.com

10

Паб, расположенный в нескольких минутах ходьбы, приветствовал бы именинников из Почтового отделения.

На дежурстве остался только Вернон, менеджер.

Джонас вполне наслаждался беспорядком, возможно, сделал бы кислый вид, что возмущен тем, что его прервали, но суматоха танца и то, что было подлито в его кофе, взбодрили его. Перед массовым исходом была проведена быстрая уборка, и мало что осталось, свидетельствующего о том, что празднование имело место. Шоферы должны были вернуться в свою команду водителей, а вооруженная полиция - в свою собственную комнату отдыха. Он был спокоен, но не имел к этому особого отношения.

Забавный старый мир, тот, в котором он жил. Моменты внезапной интуиции, которые поразили его: тот случай, когда он прошел по мосту высоко над рекой и понял, что постороннего человека следует ввести в семью, поставить рядом с уязвимым элементом. Минуты необычайной ясности, например, когда он был в доме Лэчи Уилсона, где с ним обращались вежливо и неприкрыто учтиво, и он заметил вспышку в глазах дочери, когда ее отец сделал ей выговор, – и знал, на что нацелится. Час, когда сомнение сменилось уверенностью, когда он сидел на скамейке в пабе, а детективы шутили, смеялись и рассказывали свои анекдоты, за исключением одного, который был сгорблен, больше не принадлежал к их племени, и почувствовал уверенность, принял свое решение.

Мгновения, минуты, иногда час, а затем ему приходилось соревноваться с целыми днями, иногда с целыми неделями, когда не происходило ничего, что хоть как-то поднимало его настроение. После этого ему предстояло разобраться с утомительным делом. Он предположил, что именно такой всегда была контрразведка, контршпионаж и, вероятно, всегда будет – до того дня, когда его удостоверение личности аннулировали. Ему бы хотелось, чтобы Эффи Беллингем была там, чтобы засвидетельствовать сложность его плана и то, как переплетаются нити. Но он этого не сделал, и на ее телефоне не было даже ответного сообщения . ... отказался от нее. Джонас очень мало знал о спорте, в далекие дни своего образования считал атлетизм тиранией и имел лишь смутное представление о том, как долго длится хоккейный матч среди школьниц, позвонил в полицию и с удовольствием стерпел бы грубость этого человека, если бы его телефон не был выключен. Пробовал несколько раз. Водитель, Гарри, должен был бы соединить его. Его тоже не было ни видно, ни слышно.

К концу дня Джонас почувствовал себя почти одиноким.

Из Германии ничего. Он ждал, и день клонился к вечеру. Всплески активности, периоды бездействия - он хорошо их знал. Коробка из-под сэндвичей и фляжка вернулись в портфель, а на экране было видно, как Олаф смотрит на него без приязни.

Чоппер огляделся вокруг, стоя на первой ступеньке у входа в квартал. Очевидно, строительство было начато, а затем прекращено. Некоторые здания были достроены и пригодны для жилья; другие приходили в упадок, обнажались дыры в крышах и балках, проявлялись признаки недавней истории. На некоторых стенах, где окна были разбиты или стекла выбиты, виднелись выцветшие очертания военных самолетов, находящихся на действительной службе. Он отметил различные этапы развития поколений бомбардировщиков, истребителей и перехватчиков Советского Союза: Як-25, СУ-24 и 27, Ил-28, Ту-22, МиГ-25 и 31. Перед кварталом была лужайка с жесткой травой, но дальше, там, где здания свидетельствовали о старом пребывании военных, и где когда-то цвел подлесок, он заметил крадущиеся движения истощенных диких кошек. Он слышал, как море бьется о берег. Светило хрупкое солнце, а ветер нес резкий холод. Это было бы сообщество, подобное Колчестеру, или подобное постоянным суверенным базовым лагерям на острове Кипр: оно представляло бы власть и было бы лишено ее. Скорее нравился складывающийся в его сознании образ некогда великой власти, свергнутой, теперь задушенной ежевикой и наводненной полуголодными животными, или сменившей назначение и используемой как игровая площадка для богатых. Ему нравилось думать о новом мире, где рухнули все шансы на победу. . . как это было бы в его отношениях с Отделением и Батальоном, а также с империей семейной фирмы. Понравился образ.

Она показала ему запас охлажденных продуктов на кухне. Персонал приходил каждый месяц, чтобы заменить их. Она сказала, что "чертовски бесполезна" в кулинарии – все готовилось для нее дома, – но попробует, и послышался звук и запах готовящихся сосисок и бекона. Он предположил, что теперь все было спланировано. В остальное время, которое им дали, он должен привыкать готовить. Не спорил. Мог бы научить ее готовить в казарменном стиле и мог бы научить ее лучше стрелять из пистолета. Они оба избавлялись от зависимости от существующей семьи – двух детей с противоположных сторон улицы и уезжали от всего, что они знали. Пути назад не было, не оглядываясь назад. Он вдохнул холодный воздух и ощутил резкий привкус моря, и она позвала его.

Он вошел внутрь.

У него в кармане все еще лежали сложенные листки бумаги, которые она ему дала. Они будут отправлены в Лондон, когда он будет готов – ни минутой раньше, чем он будет готов и счастлив это сделать.

Она положила свою руку на его.

“Я принял решение”.

Он наколол на вилку ломтик колбасы и отложил его.

- И мой, Джули.

- Я не мучаюсь.

“И это правильно. Не собираемся тратить следующие дни, недели, сколько бы времени нам ни дали, на обдумывание того, что мы сделали и было ли это разумно ”.

“Это прорыв. Мы становимся самими собой”.

Он сказал: “Ты был в Заливе, потому что тебя туда отправили. Я был там, потому что меня послали. Наша встреча была спланирована. Конец их истории. Покончи с ними. Конец тарабарщине, опустим занавес?”

“ Думаю, да. Мы выйдем на свободу . . . Это то, что вы видите в программах о дикой природе по телевизору. Они привозят животное в клетке в джунгли, на гору или вересковую пустошь, выращенное в неволе, как мы, и открывают дверцу клетки. Что происходит? Это может быть кошка, а может быть молодой орел. Что происходит, так это то, что он очень напряженно оглядывается по сторонам, принюхивается, оценивает, где опасность. Решает пойти на этот риск, делает шаг вперед, выходит из клетки, и тогда ... . . Вот где мы сейчас находимся, - сказала она, и ее рука крепче сжала его.

Затем, если это животное, оно берет себя в руки и бросается в поисках укрытия, на наименьшее количество шагов и наибольшей плотности листвы. Создает дистанцию между собой и чем-либо из прошлой жизни. Птица? Несколько взмахов крыльями, затем вверх, в сторону и набор высоты, входя в азарт парения и высматривая вершины, утесы и насесты там, где до них недосягаемо. Затем . . .”

Джули ухмыльнулась. “Проголодается, нужно поесть. Не хочет есть то, что приготовлено и положено на тарелку. Должен пойти и поискать его, убить его сам, найти себе пищу. Никогда не возвращайся в клетку. Это побег ”.

Он поцеловал ей руку. Она пожала плечами. Пока сойдет. Зимний вечер, собирающийся на этой холодной береговой линии: нет риска выпадения снега или града, но есть вероятность заморозков, если позволит ветер. За ней пришел мальчик, чего раньше не было ни у кого. Слишком чертовски напуган тем, кем она была, откуда она пришла, своей семьей. Опустился на колени у ее ног, теребил шнуровку от кроссовок и рассмешил ее. Добился от нее поцелуя и пленил ее. Она знала, что произойдет позже и что он сделает с ней: сделает то, чего раньше никому не разрешалось и на что никто не осмеливался.

- Ешь свою сосиску и бекон и, черт возьми, не жалуйся на яичницу.

Он так и сделал. Она подумала, что ему, возможно, придется привыкнуть делать то, что и когда она ему скажет, а не зачем. И могла бы научиться делать так, как ее просили, говорили. Могла бы многому научиться . . .

- Когда ты отправишь им то, что я написал?

- Когда я буду готов.

- Когда ты будешь готов?

“Это значит, что я позволяю им попотеть. Когда у меня есть свободное время, они начинают драку”.

“Что не облегчает им задачу, но увеличивает шансы на успех. Не то чтобы я ненавидел их, свою семью, но если я не сделаю этого, у меня никогда не будет шанса стать свободным. Пойдем прогуляемся по пляжу”.

“За ней остался след, по которому мог бы пойти и чертов осел”. Доусон ухмыльнулась, размахивая листом бумаги перед своим боссом, детективом-инспектором Джоном Планкетом.

Он схватил листок и прочел, что она нацарапала.

“Итак, она и Генге прилетели из Лутона в Лейпциг, который мы знали, и немцы сделали свою домашнюю работу, очень сговорчивые, и отель – за исключением того, что они все оттуда переехали, дешевый и не особенно уютный – что-то вроде торгового представительства, но они рассказали нам о следующем шаге”.

И обратно в Доусон. - В понедельник вылетаю из Антверпена, обратно в Великобританию.

“ Выводы? Боссу также было трудно скрыть собственное удовольствие от того, где они были.

“Груз прибывает в Антверпен, оттуда его отправят в Великобританию”, - сказал Раджа. “Они увидят его между двумя этапами. У нее есть такие полномочия, у хорошенькой маленькой мисс Джули, но папа должен быть вовлечен, потому что ему нужно подписать крупный платеж. Товар доставлен, ему нужно прокашляться . ... мягко говоря, для того, чтобы он встал с постели, нужна солидная нагрузка, большие деньги – так что это больше, чем просто фырканье, адский кашель ”.

Из Доусона: “Это хорошо, но становится все лучше. Парень из команды вылетел рейсом в Лейпциг, остановился там в том же отеле и вылетел обратно из Антверпена. Это лучше или лучше всего?”

“Выбор – как выигрыш в лотерею”.

Следующее дело дня было ускорено. Были изучены контакты в Антверпене, ими воспользовались. Поездки фиксированные, без использования системы Met, потому что в практике ACU не было полагаться на договоренности, которые могли бы контролироваться огромной массой сотрудников семейства Met. Маловероятно, что их имена были известны, но возможно . . .

Они уедут этим же вечером.

Ничего необычного. Никакого дополнительного комплекта, просто их телефоны и база будут заперты на два замка и включена сигнализация.

К тому времени, когда их возвращение было замечено, существовала вероятность, что просочился слух, что сам неприкасаемый, тот, кого он считал слишком большим, чтобы свалить, был сфотографирован в наручниках, когда пара невзрачных констеблей в форме вели его к патрульной машине с маркировкой и сажали на заднее сиденье . ... Было бы продвижение по службе и похвала циников от тех, кто раскритиковал лифт в переполненном баре гольф-клуба, и страх среди тех, кто решил, что у них есть основания ожидать стука в дверь посреди вечеринки у внуков. Это были бы почести . ... и тлело бы негодование элитного подразделения – а все они так любили слово элита, как будто это придавало смысл их работе, – когда один из них ожидал места на скамье подсудимых в королевском суде Снэрсбрука. Счастливые дни.

Пегги забронировала билеты.

Раджа организовал перевод наличных, используя кредитную карту, запертую в сейфе команды, и заказал такси на утро.

А Джон Планкет продолжал бы донимать бельгийцев из-за средств сопровождения и транспорта. Он считал, что статус его подразделения еще не признан должным образом. Все трое согласились с тем, что реакция отделения на их общее расследование, касающееся работы детектива-констебля Кенни Харриса, была предсказуемой и оборонительной. И смирившись с тем, что Летучий отряд не играет никакой роли в расследованиях против такого известного криминального авторитета, как Лачи Уилсон, они лучше приспособились использовать свои таланты против воров, краж с доставкой наличных, групповых похищений.

В комнате воцарилась веселая атмосфера.

Они выжили благодаря успеху. Это было необходимо, чтобы оправдать секретность, окружающую их работу, и необходимость того, чтобы немалый бюджет был скрыт от любопытных глаз проверяющих номера.

Выжили также благодаря своей глубокой непопулярности – что было благословением, которое ценили, – и всем им нравилось думать, что враждебность означает хорошо выполненную работу.

С явной неохотой Федеральная полицейская служба Антверпена вернулась к ним. Связь была заказана. Их рейс будет встречен. Сотрудничество было бы на самом высоком уровне.

- В котором говорится... ... - нараспев произнес Доусон, - что у нас на буксире будет подходящий мойщик бутылок.

“ Я прошел тест? Я ‘разрешен к использованию огнестрельного оружия’? - Спросил Жак больше с надеждой, чем ожидая.

“Это означает, что у нас не хватает персонала”.

- Мне будет позволено вытащить свой “Пять-семь”?

— Будешь, Жак, но это разрешение не влияет на твою последующую необходимость прохождения экзамена по огнестрельному оружию из-за низкого балла, который ты зарегистрировал при последнем...

“Обстоятельства были против меня”.

Его руководителя нельзя было менять. “У меня напряженный день. Это дело попало мне на стол. Я хочу домой. Мне нужно просмотреть сообщения перед отъездом. Это мелочь . . . по карликовым масштабам. Приедут трое британцев. Зачем? Мне не сказали. Их тон подразумевает, что они не готовы поделиться с нами причиной своего визита. Их нужно переправить, им нужны удобства, но я не знаю, что именно им требуется. Они британцы: они будут считать нас пайсанами. Расстилают ли для федеральной полиции, направляющейся в Лондон, красную дорожку? Будь они прокляты. Они ожидают этого от нас. Их ждет самый приятный сюрприз, Жак, потому что именно ты их встретишь. Со всей любезностью, Жак, и видом города для туристов, в котором ты преуспеваешь. Пожалуйста, я хочу домой, а мой поднос все еще полон. Еще есть вопросы?”

“Неужели мне восстановят мой номер Пять-семь только потому, что у вас не хватает персонала?”

“Черт возьми, Жак, тебе дали эту роль, потому что ты самый инновационный, талантливый, трудолюбивый офицер, работающий в управлении полиции Схеепваарта”. Сарказм хлынул рекой, но он, казалось, не заметил этого.

“Это задание выходного дня, и часы работы не оговариваются, так что могу ли я предположить, что смогу выставить администрации счет за работу в выходные и сверхурочные часы?”

- И возьмите плату за свои круассаны, когда будете ждать их утром в аэропорту.

- Благодарю вас.

“Иногда я, Жак, задаюсь вопросом, не слишком ли долго ты держишь этих гребаных личинок во рту и не умудряются ли несколько штук каждый месяц или около того проникать в твой организм . ... Уходи, оставь меня в покое – и, блядь, не ставь меня в неловкое положение, потому что я изо всех сил стараюсь выполнить наши кадровые требования – эта конференция в Брюсселе, эпидемия гриппа, футбол в Льеже, похороны, все обычные гребаные оправдания. Ты еще здесь, Жак?

Ему передали листок бумаги. На нем была нацарапана подпись, заверенная печатью, и оружейник при получении должен был выдать полуавтоматический пистолет конструкции FN Herstal, стреляющий пулями 5,7x28 мм.

Шаг вперед для Жака, не такой большой, как он бы предпочел, но достаточный. Он вернулся на свое рабочее место и начал настаивать на том, чтобы в пуле был доступен полностью заправленный пассажирский транспорт. У британцев была репутация неуклюжих превосходителей, но он справится. А наличие тяжелой кобуры на груди и туго затянутого ремня безопасности на плече позволило бы ему смириться с грубостью, превосходством, отсутствием уважения . ... на самом деле это может быть приятно, даже забавно.

Джонас был раздосадован. Вне себя от раздражения.

Он был раздражен, потому что нуждался в поддержке. Джонас не потерял веру в то, что его мальчик справится. В этом нет сомнений. Не допустил бы никаких предположений о том, что его вот-вот "подставят", что его грандиозный план был построен на зыбучих песках. Но он предполагал, что к этому времени уже получит подробную информацию о плане, разработанном кланом Уилсонов. Он ожидал, что к этому времени все уже будет решено, что он будет наслаждаться моментом, когда поговорит с помощником заместителя Генерального директора и передаст ему в руки драгоценное расписание, и ему скажут с улыбкой, которая была бы более чем покровительственной: ‘Никогда не сомневался, а? Разве мы не так говорим, Джонас? Тебе потребовалось время, потребовалось несколько ведер ресурсов, но мы на месте. Да, я проверю то, что вы мне представили, Джонас, и пробегусь по этому вопросу своим интеллектуальным взглядом, чтобы Служба не увязла в юридических трудностях. Что, я полагаю, всегда было твоей трудностью, Джонас. Неспособность осознать, что некоторые дела предназначены для рассмотрения в суде, неприятный исход, и при этом твои недостатки чертовски очевидны. Проверю это и затем передам то, что подходит соответствующим людям . . . Чуть не забыл. Молодец, Джонас. Да, как говорится, каждую субботу днем, никогда не сомневайся.’ На этом все и должно было закончиться. Но он был нетерпелив.

Он просидел весь день. Кроме Вернона, в Почтовом отделении никого не было. День тянулся медленно. Его нетерпение проявлялось в том, что он включал и выключал экран, смотрел на своего кота, хмуро глядящего на него в ответ, затем выключал изображение зверя и составлял список тех, кто, как он ожидал, столкнется с арестом, когда семью арестуют, а затем осознал тщетность таких приготовлений еще до того, как перед ним оказались материалы брифинга . . . Возможно, он начал уставать от процесса. Возможно, цель его порядком утомила. Он скучал по долгим звонкам из домов престарелых в окрестностях Лэнгли, штат Вирджиния, и по ласковым словам ветеранов в его адрес, и ему не помешал бы один из тех довольно веселых монологов из Боготы или Лимы, когда сотрудники DEA говорили о ‘расточительстве’ и ‘уничтожении’ крупных бандитов. Вероятно, ему оставалось работать максимум сорок восемь часов. Потом он встретит Чоппера на мостике, скажет что-нибудь грубоватое и слащавое. Неизбежно получал сбивчивый запрос о будущей внештатной работе и отклонял его с отработанной расплывчатостью: ожидал, что молодые люди, от которых он кормился, растворятся в закате и больше не будут его беспокоить. Но это все было потом. . Прямо сейчас Джонас Меррик ждал, когда ему пришлют информацию, которая еще больше укрепит его репутацию.

Большие часы за столом Вернона показывали, что окно закрыто. Он был в пальто, фетровой шляпе, надвинутой на голову, шарф завязан узлом на шее. На запястье у него был пристегнут портфель с коробкой сэндвичей и термосом. Он вышел в сумерки, и его пробрал озноб. Вверх по Хорсферри-роуд, и его кафе уже было закрыто на выходные, и он остановился на кольцевой развязке и уставился на поток машин, медленно продвигающийся вперед, с яркими огнями и вспыльчивостью. Он был настолько раздосадован, что был готов выйти на дорогу, направиться к убежищу из травы и бетона в центре. Прозвучало его имя.

Лерой, подними руку, чтобы придержать бамперы и крылья и заглушить гудки. - Вот и все, мистер Меррик, в свое время.

Кев следует за ним и пользуется таким же уважением из-за пистолета-пулемета "Хеклер и Кох", болтающегося на ремне у него на груди. “ Очень мудро, мистер Меррик, что вы пропустили встречу в пабе. Хороших выходных, сэр.

Он склонил голову в жесте сдержанной благодарности, большего они и не ожидали.

- Сказал Кевин. “ У нас обоих выходной в понедельник, и у девочек один выходной на работе. Мы в холмах Уэльса, в отеле, стреляем из лука, выпиваем и устраиваем пару викторин. Немного отвлеклись.

Лерой сказал: “Благополучно добрались до дома, мистер Меррик, и вам тоже хорошего дня, и увидимся во вторник утром. Берегите себя, сэр.

Он был на тротуаре, перед ним простирался мост. Он вцепился в поля фетровой шляпы, и ложь закрутилась у него в голове, и он задался вопросом, стоили ли ставки того.

Чистое небо, пелена облаков рассеялась, и Чоппер мог смотреть на звезды. И планеты там, наверху, хотя он и не знал их названий. И что-то яркое, что, вероятно, было космической станцией, находящейся в движении и совершающей свои обороты.

Когда он не целовал ее, его зубы стучали от холода.

В спальный мешок попал песок.

Ее идея и Чоппер не сопротивлялись ей. Прогулка по пляжу привела их мимо бывших заграждений из колючей проволоки, которые спускались в море на рухнувших столбах и разбивались о набегающие волны, и мимо знаков, предупреждавших об опасности брошенных боеприпасов. Когда они выходили из квартала, она передала ему объемистый пластиковый мешок для мусора. Они шли, держась за руки, переступая через водоросли, выброшенные предыдущим штормом, и лунный свет помогал им ориентироваться. С одной стороны они были окружены темнотой заброшенного лагеря, а с другой - темными просторами Балтики и только одинокими навигационными огнями бродяги. Зарево над городом Рерик было почти скрыто густой сосновой рощей. Она отвела его в нижнюю часть дюн, где кустами росла колючая трава, взяла у него сумку и вытряхнула ее содержимое. Один спальный мешок на одноместное место и уже откупоренная бутылка скотча. Она сбросила туфли, он последовал за ней, затем снял носки.

Затем они сняли свои куртки, и он сложил свою, а она свалила свою в кучу – старые привычки отмирали с трудом: одна была обучена инспектированию казарм рядовых у безжалостного сержанта, а за другой приходила домработница.

Затем ее брюки и его.

Она забралась в спальный мешок, оставив очень мало места для другого тела, и уставилась на него снизу вверх.

Он снял флисовую куртку и рубашку. Она расстегнула молнию на спальном мешке, чтобы ему было удобнее, и он опустился на колени, и его лодыжка – старое пулевое ранение - ударилась о ее колено, и ему показалось, что его ударили ножом. Он пошевелился, и его вес оказался поперек нее.

Он чувствовал исходящее от нее тепло. Ни смеха, ни хихиканья, ровное дыхание, и он задавался вопросом, было ли это идеально или за гранью совершенства. Ее голова покоилась на сгибе его руки, и она не хотела двигаться, боясь нарушить сон. Не нуждалась в помощи бутылки.

В объятиях друг друга, и их тепло растапливало холод. Он ничего не сказал, но начал считать звезды и подумал, что это выходит за рамки того, на что он мог надеяться, и испугался потерять это.

Он вырвался на свободу, понял Чоппер. Он больше не был тем человеком, который сделал шаг вперед, потому что ему приказали, позволил своему весу оторваться от платформы воздушного шара или выйти в буйство штормового потока и упасть. Их дело не рассуждать "почему", их дело - действовать и умереть, как любил повторять местный юморист с Передовой оперативной базы в Гильменде. Ни строгости работы в Отделе, ни то, что ожидалось от детектива, имеющего право носить патрон "барвинкл" и "Глок" ... Все ушло в прошлое. Доказательством разорванных звеньев было ощущение песка в паху.

Он бы изо всех сил старался выразить себя, сказать то, что думает, поэтому ничего не сказал и держал ее так свободно, как позволяла сумка.

Она положила его руку туда, куда хотела.

Чоппер считал ее такой же неопытной, как и он сам.

Подумал, что они подходят друг другу.

Огни "бродяги" исчезли, и опустилась темнота. Ветер усилился, и он подумал, что через несколько минут начнется дождь.

Надеялся, что это никогда не закончится.

Вырвался на свободу, и все остальное в его жизни осталось позади.

Считал себя благословенным.

Обещание Джули самой себе: ничего фальшивого.

Между ними не было притворства, и ни он, ни она никуда не спешили. Никакой игры не требовалось.

У Джули Уилсон не было наперсниц. Никого, кому она доверяла бы самые сокровенные мысли своего разума; никого, у кого она могла бы почерпнуть опыт.

Они были как двое детей, упивающихся своим невежеством.

Здесь лучше, чем в гостиничном номере, в постели, где пара трахалась прошлой ночью, а у другого могло быть свободное место на два-три часа на следующий день. Она думала, что это идеально. Идеально, но никогда не подозревала об этом.

Он спросил, все ли в порядке с ее лицом. Она сказала ему шепотом, перекрывая шелест ветра в траве, что у нее хорошее лицо, что погода не имеет значения.

- Скажи мне, что это необычно.

- Это не так.

-И особенный?

“Лучше, чем особенный”.

“Потому что...?”

Потому что мы не оглядываемся назад. Дело не в том, как со мной обращались, как с тобой. Не в страданиях, в том, что осталось в прошлом. Все исчезло, как будто над этим опустился занавес. ЗАКОНЧЕННЫЕ. Мы изменились. Как изменились? Вырвались на свободу, столько перемен. Брось свою семью и большое время. Избавься от моего и исчезни с их радаров. Они придут искать нас. Они будут. Искать и охотиться за нами, как стая. Не простят нам, потому что мы проигнорировали правила, [которые] они установили. Хватит уже произносить речь . . . ?”

- Может быть, а может, и нет.

Ее руки двигались, и его, и счастье было взаимным, и спальный мешок растягивался, выгибался дугой и немного перекатывался по склону дюн, забрасывая внутрь еще больше песка.

“Не думай о прошлом, только о будущем”.

Джули прошептала ему на ухо: “Будущее там– где я хочу его видеть, скажи это еще раз. Будущее там, где мы захотим его видеть. Где угодно. У меня есть паспорта, где я захочу, и люди, которые занимаются паспортами и документами. У нас, конечно, есть ребята, которые занимаются паспортами и удостоверениями личности, и они дают старт, и мы двигаемся дальше, а затем находим кого-то еще с такими же навыками и используем их. Вот что такое мытье и полоскание, но вы это знаете . . . и снова разорвите цепочку, и мы окажемся где угодно. Когда она будет разорвана, эта цепь, Чоппер, по чему ты будешь скучать?”

- Ни о чем не знаю.

“Мы никому не будем принадлежать”.

“Я ничего не пропущу”.

- Ну что, хватит разговоров?

- Более чем достаточно.

Их окружала кромешная тьма. Далеко над морем прогрохотал гром. Ни одного огонька с корабля, и ни одного наверху, так как луна скрылась, а по ним бил град.

У нее в голове был их образ, и они были прошлым, и Джули наслаждалась им. Увидела Лачи, Вика и своих четырех братьев. Видел банду, которая кралась на цыпочках за семьей. Через пару дней их всех перестреляют. Пусть ее разум очистится, прежде чем заменить его изображением ее и этого парня, который вошел в ее жизнь и в котором она не сомневалась.

Она высунула руку из спального мешка. Нащупал молнию и потянул ее вниз, так что ее спина, бедра и он весь были обнажены.

“ Я думаю, нам, блядь, нужно немного места. Верно?

“ Что-нибудь слышно от нашей любимой дочери? На кухню вошел Лахи Уилсон.

Дети уже ели. Его собственную тарелку держала миссис Пламб, а Вик накладывал домашний пирог. Она покачала головой.

Это озадачило его. Озадачило не меньше, чем сообщение, полученное от профессора. Сбило с толку. Записка от JW этим утром под моей дверью. Сказала, что отправляется за покупками и осматривает достопримечательности. Встретится со мной в Антверпене в субботу утром. Больше ничего. Не понимаю. Он звонил Джули на мобильный. Дважды, нарушая протокол, сводящий общение к минимуму. Не ответил, выключен.

Возможно, в том, что она написала, была доля правды. Ей нужно было побыть одной, может быть, сходить в какую-нибудь гребаную церковь или музей, может быть, пройтись по магазинам, хотя, видит Бог, в ее гардеробе их было предостаточно, и большую часть она никогда не надевала, и . . . скорее всего, она не смогла бы вынести мысли о том, чтобы провести еще двадцать четыре часа в компании Профессора . Уолли Гендж был одним из самых скучных людей, с которыми Лачи когда-либо сталкивался. ‘Скучная’, но преданная и потому ценимая, и, возможно, эта безмозглая стерва еще не усвоила ценность лояльности. А потом его тарелка оказалась на столе, и Вик начал жаловаться на погоду.

“ Я ни за что не поеду в Лезерхед, лучшую часть двадцатимильной поездки туда и обратно только за креветками. Все равно стоят целое состояние. Подойдут те, что в морозилке. В любом случае, разницы не почувствуете. Размороженные креветки в ризотто вряд ли кто-нибудь заметит. Тебя это устраивает?

Он начал есть. Домашний пирог был приготовлен из остатков говяжьего окорока, одного из его любимых. Всегда любил последний прием пищи в заведении, зная, что ничто не пропадет даром. Лачи терпеть не мог выбрасывать приличную еду, этому его научила мать в трудные времена, еще до того, как он начал – в возрасте одиннадцати лет – руководить своей первой небольшой службой защиты в Пекхэме. С набитым ртом он кивнул.

Вик сказала: “Просто самоутверждается, не так ли? То, что делают девочки ее возраста. Я вряд ли эксперт. Должно быть, я делал это, самоутверждаясь, когда впервые пошел с тобой на свидание. Полагаю, это все.

Она одарила его своей улыбкой. Сардонической. Той, которую он любил, потому что это доказывало, что они были партнерами . . . Он еще не разобрался, чем закончится дело с Софтбоем. Дыра в земле? Восстановление доверия? Пинок под зад, и его вышвырнут из ложи? Притвориться, что ничего не произошло? Софтбой не прошел по подъездной дорожке, не нашел его с цыплятами и не предпринял запинающейся попытки помириться. Не прошел лишних ярдов, чтобы уладить это. Другие так и сделали. Он получил сообщение, что казинс без особых усилий проскользнул на место в Токстете, где появилась вакансия. Уважение было проявлено, и сделка состоится. У кузенов потекли бы слюнки от того, что у них появилась возможность взять на себя ответственность за эту часть груза и они получили бы приличные деньги. Он еще немного подумает о будущем Softboy и пропустит это мимо ушей.

Он очистил свою тарелку, а мальчики поиграли со своей, но они знали, что нельзя ничего оставлять, если за столом их отец.

- Ты слишком много беспокоишься, Лачи, - сказал Вик. Если она хочет пройтись по магазинам, купить приличную одежду в Германии, из лучшего ассортимента, и привести себя в порядок для того, что ей предстоит, мы не должны жаловаться. Достаточно плохо, что ты повсюду ходишь за мной по пятам, но если бы это был профессор, распевающий свои чертовы стихи, тогда я бы подумал о том, чтобы спрыгнуть с высокого балкона.

Они рассмеялись. Она поцеловала его. Дети убрали со своих тарелок.

Он обсудит это с ней, варианты сотрудничества с Softboy. Вопрос о его дочери отошел на второй план, как и вопрос об отправке. Плата за это – чудовищная сумма, но за высочайшее качество – не давала ему покоя, как это было всегда, когда груз был такого масштаба . ... Но это было то место, где он находился, то важное положение, с которым имели дело "неприкасаемые", и где он намеревался остаться.

“Не могу уснуть, Джонас. Я в своей оранжерее, в своем кресле, и у меня есть отопление, которое обходится мне в половину моей пенсии и долю жены. Чертовы бедра и чертовы колени, и они меня убивают. Это не шутка. Только что открутил крышку с новой бутылки Bush. Не знаю, с кем еще поговорить, Джонас. Где ты?”

“ На лужайке за домом, с котом. Ненадолго. У нас резкое похолодание, если ты не знал.

Не многие удостоились бы от него такой степени вежливости, особенно когда они позвонили ему вечером, когда он выпустил Олафа побродить среди кустов, окаймляющих лужайку, и задержал его, когда он хотел позвать кота и подняться по лестнице . ... Он не возражал.

“Плохая ночь для меня, и никуда от нее не деться. Тренируешься для тебя, Джонас?”

Звонившим был тот самый давний друг из расформированного, опороченного Специального подразделения Королевской полиции Ольстера. Они никогда не встречались, но вели телефонные разговоры, в которых в основном доминировал старый полицейский, ставший фактически калекой из-за разрушительных последствий ревматизма на протяжении долгих лет. Многое из того, что Джонас знал о мире борьбы с терроризмом, почерпнуто из мудрости этого человека. Он не достиг высокого ранга, но разъяснял истины, и Джонас ценил его. Джонас был благодарен, что все еще может работать, все еще может быстро дойти до железнодорожной станции и перейти Ламбетский мост. Полицейский был наставником. ‘Истины’ были основаны не на анализе того, где зародился террор, а на опыте, лицом к лицу, глаза в глаза, на уровне ногтей и зубов мужчин и женщин, которые дали себе право убивать и калечить во имя дела, и на том, как они занимались своим ремеслом. Хорошее понимание, которое Джонас должен усвоить. В этом огромном здании из серого портлендского камня, когда-то служившем домом для "Империал Кемикал Индастриз", а также для "Пруденшл", мало кто понял бы его стремление оказаться на низшем уровне мышления своих оппонентов. То же самое было со шпионажем, когда он выискивал слабые места, и то же самое было с преступностью. Он потакал человеку по ту сторону Ирландского моря и думал, что это в его интересах.

Он ответил на вопрос. “Думаю, да. Не уверен, как далеко зайдет дело. Пока не сказал”.

“ Это дерзко, Джонас. Громкие слова, но и грандиозный план.

-Вполне доволен.

В кустах послышалось какое-то движение, сдавленный визг, и появился Олаф с запоздалой закуской, болтающейся у него во рту. Джонас пожал плечами, сосредоточившись на своем звонке.

- Но не застегнутый?

“ К сожалению, нет. Но я уверен.

“Ты должен быть таким, Джонас. Уверенным. Это единственная игра в городе. Никакого плана Б, к которому можно прибегнуть. Надеюсь, твоя спина прикрыта. Он из тех, кого мы называем ”нерегулярными", верно?

“ Верно. ‘Неправильный’, который, как мне показалось, хорошо подходит для того, чего мы пытаемся достичь.

Удивительно, сколько шума наделал Олаф, когда раскроил голову зверю через несколько мгновений после того, как оно больше не доставляло удовольствия.

Голос бывшего детектива прошептал на ухо Джонасу. “Вероятно, лучший из мужчин. Вряд ли он станет переживать из-за лояльности. Свободомыслящий. Он вам не принадлежит, вы не его господин. Они были у нас, авантюристы, и мы использовали их против плохих парней, и они были хороши, насколько это возможно. Не из-за безупречной дисциплины на плацу, а из-за того, что они добивались того, чего вы хотели, при условии, что вы не требовали от них слишком большой преданности. Они уходят, когда им это удобно. ... И, Джонас, они не подставятся под пулю из-за тебя, не такие уж они и преданные. Но ты знал это, не так ли, Джонас?”

“ Думаю, да. Думаю, я знал это.

В лампочке безопасности были видны только задняя нога и маленький хвостик. Больше на траве ничего не было. Олаф гордо зашагал прочь, направляясь к кухонной двери.

“Цель, стоящая такого количества хлопот?”

“Для моих хозяев это будет грандиозная победа, если нерегулярный добьется ее. Время открывать пробки. Я? Разве кто-нибудь не писал, что служат и те, кто только стоит и ждет? Моей жене нравится эта линия, она говорит, что держит человека на месте. Да, я справляюсь. Спокойной ночи, друг – и я запомню твои мудрые слова о моем нерегулярном, но я очень уверен в его преданности, такой, какая мне нужна”.

Он повесил трубку. Кот ждал, пока откроется кухонная дверь. А Джонас ждал, когда ему пришлют текстовое сообщение, подробное. Его губы разочарованно поджались.

OceanofPDF.com

11

Субботнее утро в Рейнс-Парке, спальном пригороде южного Лондона, где дизайн многих домов отражает одержимость 1930-х годов пародией на двухквартирные здания в стиле Тюдор с эркерами в передней комнате, небольшим количеством гальки, общими подъездными дорожками к гаражам-близнецам и забетонированными палисадниками. Только смелые или глупые были на улице, так как шел сильный дождь, а прогноз погоды предполагал незначительные изменения.

Джонас Меррик, не смелый и не глупый, был среди них и раздраженно расхаживал по комнате. Обычно кошка путалась у него под ногами, если он был снаружи, но, взглянув в открытую дверь, повернулась спиной. Он уже осмотрел фургон с момента его возвращения после ремонта, необходимого после того, как он не смог осушить внутренние водопроводные трубы до "резкого похолодания’. Это не требовало никаких работ ни внутри, ни снаружи. Она была высушена после протечки, ковер вычищен, приборы протерты, а канистра с газовой бомбой надежно убрана. ... В то утро он должен был погрузить его, а затем прицепить к их машине, выехать на дорогу, при необходимости перекрыв движение, затем направиться к маршруту, который приведет их к побережью Дорсета, причем большую часть пути они проделали по шоссе А31. Но отъезд был отложен, и он отложил принятие окончательного решения до следующего дня. Вера, глаза и рот которой отражают всеобъемлющий образ грома, подчеркивает свое настроение, воздерживаясь от комментариев, но более красноречиво подчеркивая свою точку зрения, бросая его сумку, ее сумку, кошачью клетку, постель и еду в прихожей у входной двери.

Он обошел фургон. Он не знал, что еще делать.

Дербиширы, заработавшие деньги на оранжереях и окнах с двойным остеклением, увидели бы его и задались бы вопросом, не потерял ли "глупый старый нищий" наконец тот участок, который у него, возможно, когда-то был. Новые люди с другой стороны, тихие, как церковные мыши, задались бы вопросом, почему он собирается работать в субботу.

Джонас предположил, что большинство из тех, кто каждое утро следовал за ним в Темз-Хаус, могли отключить свою приверженность делу в 17.30 вечера в пятницу, оставить ее бездействующей до 08.30 утра в понедельник и отправиться заниматься хобби или проводить компанию с друзьями. У него не было хобби , и , вероятно , он признался бы , что у него нет друзей . ... У него, конечно, была Вера – теперь с горбом, потому что длинные выходные были отложены, – и у него был Олаф, норвежский лесной кот . . . ничто и никто другой не имел для него значения. Снова и снова, забрызганный непрекращающимся дождем, он совершал кругосветное плавание вокруг фургона. В кармане у него был телефон, и рука сжимала его. Он почти не спал.

Он терпеть не мог любого проявления слабости. Позвонить мальчику, его ненормальному, и скрыть свое раздражение из-за задержки с введением в курс дела было бы непрофессионально и проявило бы слабость. Он должен был внушать только доверие. Требовать отчета о проделанной работе означало бы проявлять признаки беспокойства, которое легко переросло бы в панику. Он вспомнил сотрудника отдела опеки в полицейском участке Уэст-Мидлендс, который занимался ловлей голубей – высококачественных птиц, некоторые из которых стоили больше месячной зарплаты. Их упаковывали в ящики, грузили на грузовик и отвозили в Портсмут, грузили на паром и отвозили к испанской, итальянской или немецкой границе. Их накормили и напоили в последний раз, и, когда часы начали тикать, их выпустили на свободу, они сбились в стаю, сделали пару кругов и направились домой. Надзиратель сказал, что все, что он мог сделать, это сесть на чердаке, набить трубку, чиркнуть спичкой и ждать. ‘ Я не могу спуститься к утесам южного побережья и выкрикивать оскорбления, если сапсаны летят и ждут их. Нужно проявить терпение и надеяться, что они вернутся, и вовремя, просто оставайтесь в безопасности ’. Хороший совет . . . Джонас Меррик слишком заботился об этом? Должен ли он был быть в теплице, или на поле для гольфа, или помогать продлевать срок службы парового двигателя, или толкать тележку для Веры – Боже упаси – по проходам супермаркета?

Предпочел бы оказаться в Почтовом отделении, без естественного освещения, без каких-либо признаков дождя, кроме цепочки мокрых следов от двери. У него не было другой жизни.

Мальчик ему не звонил.

И помощник прокурора тоже. И Эффи Беллингем тоже. Вере хватило ума распознать его мучения, и она оставила кружку кофе на ступеньке крыльца, а крыша крыльца защитит ее от дождя.

Закрыв глаза, но не заснув, Чоппер услышал, как на вертеле вертится бекон, и почувствовал запах его жарки.

Почувствовал обволакивающую любовь.

Из спальни ему была видна она на кухне. На ней была только футболка из кучи его одежды, лежавшей на стуле у окна.

Был предан. Отдавал себя. Думал, что это взаимно. Знал, что потребуется серьезное планирование, чтобы справиться с потенциальными трудностями в их будущей жизни. Нужно было расчистить массу заборов и перепрыгнуть канавы – возможно, к ним приближалась стая лающих собак.

Не сомневался в ней. Ему не приходило в голову, что она может быть из тех девушек, которые проявляют к нему интерес, а потом передумывают. Что он достаточно скоро перестанет возбуждать. Что она захочет двигаться дальше. . . Что однажды утром он проснется и увидит, что другая сторона кровати пуста, найдет записку, прислоненную к бутылке на столе . . . Этого не произойдет.

Он думал, что она отказывается от большего, чем он.

Лег на спину, потянулся.

Он был в душе целых пятнадцать минут, когда они вернулись с пляжа. Оставил спальный мешок на траве, принес бутылку и выбросил ее. Каждый нес охапку промокшей одежды. Он в душе, и она, и горячая вода, стекающая на них. Он думал, что душ, даже больше, чем пребывание на улице в спальном мешке, отметил обязательство, которое взял на себя каждый из них . . . десантник и детектив-констебль с дочерью-мультимиллионершей главаря банды высшего уровня. Оба движутся дальше.

Она принесла ему завтрак. Подол футболки был намного выше колен. В другой руке она держала кружку с кофе.

Он знал ответ, но спросил его. “ Чем мы им обязаны? Наши семьи?

Она могла бы сказать, что они были многим обязаны. Его отправили к заливу и разместили вместе с ‘опекунами’ на волнорезе. Ее компания отправила ее в Персидский залив для наблюдения за этапом сделки "хавал", скрытым перемещением денег и основанным на доверии, в результате которого была оплачена первая стадия сделки весом 1000 кг неразрезанной чистой героиновой пасты.

“ Ничего. Мы им ничего не должны.

“Мой народ, твой народ?”

“Вот этот шнур, как бы он ни назывался, и мы его перерезали”.

- Навсегда?

“Все время”.

-Куда мы направляемся?

“Туда, куда мы захотим”.

“Я бы испугался, Джули, если бы ты ушла, обнаружив, что тебя нет”.

-Никогда.

“Мы им больше не принадлежим. И не будем разделены”.

“Хорошее место, чтобы быть. Вместе. ... ” - сказала Джули. “Ты ушел от людей, которые тебя наняли. После этого они бросили бы тебя на произвол судьбы. Я серьезно. Позволить тебе уплыть, позволить тебе утонуть. Я уничтожу своего отца, и тогда я свободен. Без сожалений”.

- Я не знаю, где эта сука, - сказал Лачи.

Лайонс, поверенный и хранитель секретов, пожал плечами.

Кон, хранитель денег, плюнул на заросли ежевики и мертвого вереска у тропинки.

“Трудный возраст”, - сказал Лайонс.

“Ему трудно проявлять благодарность”, - сказал Кон.

“Исчезла с лица земли”, - сказал Лачи. “Телефон выключен. Понятия не имею, где она. Бросил профессора, нанял машину, как мы предполагаем, и исчез.

Он вел их за собой. Он знал, что будет больше критики в адрес его дочери, Джули, которая была выдвинута на роль будущего. Они были осторожны, имели на это право. Они бы поняли, что их проверяют. Ловушка для них обоих заключалась в том, чтобы осудить девушку, и тогда он понял бы, что они здесь ненадолго, что у них нет к ней преданности. Жизнь Лачи Уилсона – его восхождение на вершину служебной лестницы – была основана на верности и доверии.

Он доверял этим двоим - с определенными ограничениями. Верил в их преданность ему и Вик, и, в конечном счете, Джули, их дочери. Они были с ним с самого начала. Его взяли, когда он нуждался в приличном резюме, и теперь в его ежедневнике не было свободных мест для другого работодателя. Лачи было 19 лет, когда Ицхак Кон отправил младшего сотрудника из своего офиса с запечатанной запиской, в которой тот сообщал Лачи, что теперь они с Виком оцениваются в миллион. Ему был 21 год, когда Генри Лайонс бочком, как незваный гость, проник в игорный дом и выглядел более неуместно, чем жираф, и вручил дурацкий конверт с документами на собственность, которая была первым публичным домом Лачи, где работали первоклассные эстонские и латышские девушки, и приподнял бровь, когда его спросили, хочет ли он остаться. Двое хороших парней, как он всегда думал, за исключением того, что теперь сомнения, казалось, усилились . ... слишком, черт возьми, удобно. Больше не ссориться, больше не вытаскивать ноги из-под полицейского расследования . ... Детектив, который считал себя полной дурой и который, возможно, приближался к Лачи, но оказался объектом дисциплинарного расследования и был исключен из коллегии. Продается многоквартирный дом в Борнмуте с видом на море, и потенциальные покупатели отпрянули, когда была обнаружена проблема с асбестом, которую не заметили другие геодезисты, все, кроме одного – и его друга Ицхака. Они устраняли проблемы, создавали преимущества, а когда их таланты оказывались неподходящими, всегда находилось убеждение Софтбоя, имевшее успех.

Лачи любил своих цыплят, выращенных вручную, и ожидал, что они протянут добрых десять лет, но если летом они начнут откладывать яйца, и съедят слишком много, и перепутаются с теми, у кого лучший показатель яйценоскости, тогда он войдет, схватит обидчика, схватит сзади и быстро свернет ему шею, отнесет труп на дальний край участка и выбросит тушу в подлесок. Оно было слишком старым, чтобы миссис Пламб могла его зажарить в следующее воскресенье, а чистить перья в любом случае было дерьмовой работой. Им обоим было чертовски комфортно – и они были слишком умны в то утро, когда дождь хлестал им в лицо, и на Ньюлендз-Корнер, с высокой обзорной площадки, чтобы попасться в его ловушку и критиковать его дочь.

Он попробовал еще раз. “Только что отключился. Телефон не включен. Это крупная сделка, и у нас есть солидный капитал, который вот-вот должен быть выплачен, а она исчезла. Ни слова, что неуважительно. Я даю ей все, всю поблажку, в которой она нуждается, но она всегда хочет большего и капризничает по дому со мной и своей матерью. Ей чертовски удобно, а это не то, что мне нравится ”.

И ни один из них не решился на это. Может быть, из-за лояльности, а может быть, из-за того, что он был слишком очевиден в своих уловках, не так хорош в изворотливости, как раньше. Ему нужно было доверять своему адвокату и консильере, потому что он никогда не смог бы найти другую пару людей, достаточно умных, достаточно нечестных и надежных.

Они еще немного поговорили о платежах, которые поступят, как только груз окажется внутри Великобритании, и о том, как будет произведен окончательный платеж этим гребаным людям в Персидском заливе, и он почувствовал усталость, которая накатила на него, как будто возраст настиг его . ... Никто никогда не уходил на пенсию в рядах больших людей. Он никогда не мечтал провести последние годы жизни в шезлонге у бассейна в комплексе скромных вилл в Эстепоне на побережье Коста. Никто никогда этого не делал. Здоровяки продолжали убегать или были застрелены каким-нибудь ублюдком, о пренебрежении которым они даже не помнили, или шаркали по лестничным площадкам места строгого режима и нуждались в винтах, чтобы помочь им спуститься по крутым лестничным пролетам. Лучше продолжать бежать, это единственный вариант.

Ни одно из его предложений не было оспорено. Они вернулись к своим машинам.

Лачи Уилсон гордился своей способностью чувствовать опасность, видеть, как она сгущается, как тучи перед бурей, и гордился тем, что выложил достаточно денег достаточному количеству парней в криминальных отделах и среди старших детективов, чтобы они установили себе систему сигнализации, если эта опасность станет серьезной. Оценивал себя и людей, которых он купил.

“Можно было подумать, что они накормили нас завтраком”, - была первая жалоба Раджи за этот день.

Его гнев мог быть направлен на поздний взлет самолета из Лондон-Сити, или на то, что машина, которая его подобрала, была грязной, или на то, что посадка проходила при боковом ветре и после удара о асфальт он получил несколько ухабов.

“Первой остановкой будет тарелка жареной картошки. Разве в Бельгии не любят картошку фри?” - спросил Доусон.

нечасто команда ACU получала разрешение на выезд за границу. Сложно, потому что было мало шансов, что старший уполномоченный сотрудник получит подробный инструктаж о том, что они надеются найти, на каком уровне преступности и сколько времени им потребуется. Был дан простой факт, что это было "важное расследование, с разумными шансами на прогресс, и на всех этапах его необходимо было обеспечивать с особой тщательностью’. Пегги вела переговоры и видела, как босс поморщился при упоминании о важности и безопасности. Их размещение наличных и бронирование билетов - и связь с бельгийскими федералами – были завершены до того, как поездка была официально оформлена. Они были чем-то вроде закона для самих себя.

“Так, ребята, головы вниз и к ним”, - и безжалостная ухмылка Планкета. Они прошли проверку паспортов. Было ли так очевидно, что они копы? Должно быть, потому, что сканирование их лиц и проездных документов было произведено настолько быстро, насколько позволяло оборудование. У каждого из них была с собой сумка, а у Пегги Доусон в обвисшем рюкзаке, висевшем на одном плече, лежала пара ноутбуков. Она встала раньше своего ребенка, оставила на кухонном столе миску просроченных хлопьев и стакан молока и попросила соседку зайти, чтобы убедиться, что маленькое чудовище не стащило ее сигареты, пока ее не было. Планкет не выразил сожаления по поводу отсутствия еды в самолете, не упомянул о своей поездке на машине и не упомянул о неудачной посадке. Он был человеком на задании, и вид у него был несколько маниакальный – примерно настолько, насколько он был близок к счастью.

Их заверили, что их встретят. Кто, в каком звании, в каком подразделении? Жак, мойщик бутылок, федеральный офицер, прикрепленный к группе связи, работающей в отделе связи порта.

Она сказала, что он будет "полным болваном", Раджа сказал, что он будет ‘полным придурком’. Они знали, кто встречался с ними и его родословную накануне вечером, но повторение этого было своего рода необходимым ритуалом осуждения. Хороший шаг в ногу от них троих.

Они договорились, что Доусон возглавит переговоры со связным, а Раджа поддержит ее, и, в случае необходимости, Планкет потребует большей помощи со стороны старших и лучших условий. Эта троица никогда раньше не была за границей как единое целое, и никто из них хорошо не говорил по-французски и ни слова по-валлонски, но все были уверены, что твердый голос, произносимый медленно и громко, поможет им справиться.

Ставки были настолько высоки, насколько это возможно, сказал бы Доусон. То, о чем, по мнению Раджи, мечтал бы каждый офицер ACU. Драгоценный камень в короне , по определению Планкета . ... Он был единственным из них, кто действительно видел Лахлана Уилсона: семь лет назад, в отделе по борьбе с тяжкими преступлениями и организованной преступностью, за шесть месяцев до перевода наблюдал за приходами и уходами в казино, и Объектом интереса был не тот невысокий коренастый парень, которым был Уилсон. Но женщина, ехавшая с ним в машине, возбужденно зашипела, узнав его. Видела его всего один раз, но достаточно долго, чтобы увидеть властность и уверенность. С тех пор он много слышал. Прочитал все файлы, изъял те, доступ к которым должен был быть ограничен. Знал достаточно, чтобы понимать ценность такого улова и то, как это повлияет на его карьеру . ... Дочь была выдающейся личностью, и интеллект подсказывал, что ее готовят к будущему. Существовал канал связи, который должен был привести их к цели – члену Летучего отряда, детективу-констеблю, который прилетел с дочерью в Лейпциг. Никаких объяснений не дали его сотрудники, которые, как показалось Планкетту, были больше заинтересованы в препятствовании, чем в расследовании запроса. Это был путь внутрь, и они были похожи на трех потерявших форму ищеек, которым дали понюхать поношенный носок, и теперь им нужно было идти по следу. Двери перед ними распахнулись.

“Вот он – выделяется, как чертов маяк, полный болван”.

“Полный придурок”.

Перед ними стоял мужчина средних лет в плохо сидящем сером костюме с выпуклостью под нагрудным карманом пиджака. Его волосы нуждались в расчесывании, и он плохо побрился, так что на верхней губе у него появилась царапина. Он взглянул на часы, заерзал и...

Планкет сказал: “Приятно, что они послали нам навстречу команду лучших специалистов”.

‘ Они выпустили тебя, да? Думал, ты на "дальнейшем рассмотрении". Разве ты не должен был попасть в цель ближе к центру?"

Оружейник на станции отвернулся, чтобы осмотреть полку позади себя в поисках подходящего пистолета калибра пять-семь, чтобы вручить Жаку. Этот человек был известен своим юмором висельника, граничившим с грубостью, и всегда вызывал смех у других офицеров в очереди. Просто хихиканье ранним утром, ни свет ни заря, и он первый в очереди, ожидающий, когда поднимут решетку, меньше чем за минуту до открытия.

Ему передали оружие, и на прилавок с грохотом вывалились две обоймы и сорок патронов.

‘ Тебе должно хватить, Жак, даже на полуавтомате. Просто убедись, что ты, черт возьми, хорошо себя ведешь.

Ему удалось слабо улыбнуться, и он услышал шарканье за спиной "экспертов" по огнестрельному оружию, тех, кто защищал важных персон, управляющих портом и таможенным отделом. Он сделал знак дрожащим пальцем на экране. В задней части оружейного склада он снял плащ и куртку и ослабил ремни кобуры, а затем потратил время, чтобы зарядить два магазина, и его пальцы были неуклюжими, и одна пуля упала на пол и покатилась, и очередь позволила ему поковыряться у них под ногами, чтобы подобрать ее. Он вставил один полный магазин в приклад пистолета, и один из команды личной охраны хихикнул: ‘Не используй их все сегодня, приятель’. Пришла в голову одна утешительная мысль. Они были такими же невинными, как и он сам. Никогда этого не делал. Отличный шанс, что они потратили двадцать лет на подготовку к операции и ни разу не произвели "оперативного’ выстрела, у них не было причин для насмешек, но они это сделали, и были одеты в комбинезоны, накладки на лодыжки и пуленепробиваемые жилеты, а на груди у них висело снаряжение. Они были высокомерны, но без причины, и это заставило его почувствовать себя лучше, значительно лучше.

Все трое подошли к нему. Небрежные рукопожатия. Он представился, назвав только свое имя. Это были инспектор Планкет, сержант Раджа и сержант Доусон. Хорошо ли они долетели, если не считать опоздания? Не особенно потому, что погода была паршивая, ветер в Антверпене дул с порывами сильными, пилот сбил их, но без явного таланта, и все.

Ему выделили автомобиль для перевозки людей - "Рено". Не из бассейна, потому что там была нехватка, и он опоздал с оформлением документов в гараже, а затем щелкнул камерой контроля скорости по пути в аэропорт. Не самое лучшее начало . . . но один аспект его жизни ему нравился. У него была тяжелая наплечная кобура. Они дошли с ним до полицейского участка, где он припарковался.

Вполне разумный вопрос для Жака, когда они усаживались. Чего они хотели? Какая программа у них была на день?

Женщина сказала: “Хороший вопрос, Жак. Но у нас нет хорошего ответа. Что нам известно, так это то, что двое мужчин и женщина пройдут здесь в ближайшие двадцать четыре часа. Имена Кенни Харрис, Джули Уилсон и Уолтер Генге. Все граждане Великобритании. Не знаю, как они прибывают и когда отбывают. У них есть свободные билеты, и мы предполагаем, что вылет завтра, в воскресенье или, самое позднее, в понедельник. Мы ищем помощи . . . большая помощь. Харрис - коллаборационистка. Уилсон - член Организованной преступной группировки и влиятельной семьи, Генге - ее опекун. Это деликатно, и...

– И вы сомневаетесь, мисс Доусон, стоит ли доверять нам, в частности мне?

- Я этого не говорила, - выпалила она.

Он говорил уверенно, и в доказательство этого на его грудь давил необходимый вес, а застегнутый на все пуговицы пиджак был туго натянут. “Казалось, подразумевалось. Я помогу, если буду знать, как я могу помочь”.

“Они важны для нас, но мы не знаем, где они. Мы полагаем, что груз проходит транзитом через Антверпен”.

Жак сказал: “Мы превратились в наркотический сортир из-за размеров наших доков. Мое начальство говорит, что этот город находится на передовой в войне с наркотиками класса "А", поступающими на европейский континент. Соседняя Голландия - почти наркогосударство, по их собственному признанию. У нас самый высокий процент употребляющих кокаин среди всех сообществ в Европе, выше, чем в вашей столице. Даже нашим гоночным голубям вводят допинг для повышения производительности. Канализация южного Антверпена пропитана бензоилекгонином - кокаином после того, как он проходит через организм человека. Мы обнаруживаем, что около десяти процентов кокаина поступает через порт, но объем торговли составляет, возможно, шестьдесят миллиардов евро. У нас в стране гниющие столпы общества. У нас отчаянный уровень корпоративной коррупции, и даже таможенники, работающие в порту, а их более трех тысяч, вынуждены защищать свою личность, если они хотят избежать взяточничества или запугивания. Мафия как враг важнее терроризма. Ты это понимаешь?”

“ Да, ” сказала она. - За исключением того, что нас не интересует кокаин. Это не наша проблема. Нас не волнуют материалы класса А, которые поступают, только то, что, по нашему мнению, выйдет. Мы не нуждаемся в лекции о вашей печальной статистике”.

Жак чувствовал себя сильным. Он также чувствовал, что они не желают делиться степенью своей беспомощности, но были вынуждены поставить чашу для подаяний ему на колени.

Дождь барабанил по ветровому стеклу. Они должны были выехать пораньше. Вероятно, они были голодны и устали, очевидно, их опыт был на пределе, и он почувствовал страх, который они демонстрировали, что драгоценный интеллект может быть растрачен в пустых разговорах или простой коррупции . . .

“ Эти имена. Где мы их найдем? - спросил Доусон.

-А потом?

“Наблюдение, которое мы будем вести”.

- Без бумажной волокиты и бюрократии?

“Без”.

Жак широко улыбался. Теперь все казалось привлекательным, желанным, таким же достойным внимания, как та огромная темная фигура, которая проплыла перед ним, когда он опрокидывал свой запас личинок в канал.

“Какое имя является приоритетным?”

Они сказали в унисон, что это имя того, кого они называют ‘надзирателем’. Произнесли имя.

Он ввел информацию в систему. Уолтер Генге, его возраст и номер паспорта. Не сказал, по какой причине или в чью пользу. Он спросил их, есть ли у них какое-нибудь жилье, и почувствовал себя счастливым и желанным, что случалось редко. Он повез их в город и начал рассказывать им об истории самого известного художника страны, Питера Пауля Рубенса, родившегося в 1577 году и умершего в 1640 году, и где он нанимал свою ‘фабрику’ подмастерьев. Они должны были слушать, потому что зависели от него, и это была та же самая речь, которую он произнес перед немецкой командой из Штутгарта и французской командой из Марселя.

Как будто его решимость дала трещину, и, приближаясь к тому времени, когда Джонасу предстояло съесть на кухне кружку супа, он позвонил помощнику заместителя Генерального директора. Прозвучал номер. Обычно на звонок отвечали в течение нескольких секунд с отрывистым подтверждением из одного слова. Каждый раз, когда устанавливалось соединение, помощник прокурора знал, что это Джонас, и давал такой же резкий ответ, как незнакомцу . . . с той же степенью энтузиазма, что и сам Джонас. Но телефон продолжал звонить. То, что он держал телефон у уха, свидетельствовало о его отчаянном желании поговорить с коллегой, человеком, хорошо разбирающимся в скромном пироге. Вера обратилась в Кооператив, затем отправится в галерею, где она работала, и будет помогать с новым каталогом. Он был один, мог обойтись кружкой супа, порошком в пакетике и горячей водой из чайника, не растягивал бы необходимую процедуру. Его сильно угнетала невозможность поговорить ни с кем из коллег внутри цикла. Он попробовал еще раз.

Услышал дыхание, затем кашель курильщика. Назвал себя.

“ Конечно, я знаю, кто это, Джонас. Ты на всем моем экране и твой чертов кот.

Сказал, что, по его предположению, заместителю директора потребуется подробное резюме . . . .

“Не трать зря время, мой друг. Просто продолжай быть нашим любимым сварливым старым ублюдком. Хочешь знать, где я? Наверное, нет, но я скажу тебе. Я жду, когда меня заберут из больницы, а это значит, что моей дорогой жене пришлось отменить игру в теннис, чтобы забрать меня. Упал на мое окровавленное плечо. Неуклюжий, глупый, болезненный, я не советую это делать. Потребовалась операция. Прошлой ночью, в конце их напряженного рабочего дня, открылось окно, и они втиснули меня внутрь . ... Я стал довольно эгоистичен, Джонас. Это означает, что мое плечо, зад медсестры с Теркс и Кайкос, парню напротив тяжело, меню обеда, в котором я заказал "постные мясные шарики", как помочиться в картонную штуковину, когда я приму следующую дозу кодеина и парацетамола, когда запор разыграется до серьезного уровня, - все это стоит на первом месте в моей повестке дня. Понял меня, Джонас? Старая добрая Защита Королевства – что бы это ни было, что мы должны делать – соскользнула вниз по иерархической лестнице. Физиотерапевт только что дал мне мрачный список упражнений, над которыми мне придется поработать, чтобы вернуть подвижность. Сейчас это ключевое слово в моей жизни, Джонас, мобильность, и оно намного важнее беспокойства о том, что будет отправлено в Великобританию, кто это делает и почему мне должно быть наплевать. Удивительно, как пребывание здесь изменило ситуацию, и все это ради хоккейного матча, в котором моя девочка была чертовски бесполезна на хорошо проигранной стороне, и ей удалось забить гол, который ничего не изменил . . . Могло бы быть так же, как Скромный пирог, Джонас. Ничего не изменилось. В любом случае, ты остаешься таким взволнованным и, пожалуйста, больше меня не беспокои, если только не дашь рецепт фрикаделек без мяса. Новый взгляд, друг, и очень заряжающий энергией . . .”

Звонок закончился. Почти в состоянии шока Джонас положил телефон на стол.

Он подошел к прибору рядом с раковиной, достал из шкафчика пакет из–под сухого супа, срезал крышку, перелил содержимое в кружку – ту, на которой была цветная фотография Олафа, - налил воды в чайник, включил его.

И его трясло. Тишину нарушал только скрежет чайника, и он чувствовал себя преданным . ... Вынес кружку на улицу и взял мотыгу из сарая в конце сада.

Он положил телефон обратно в карман.

Офицер из роты Чарли как-то говорил о "моменте Рубикона", что-то о том, что "пути назад нет" и о метании стрелы вместе с переправой через реку, и что-то связанное с их первой миссией - проникнуть на территорию деревни в поисках оружия и сжечь все дерьмо из сердец и умов на костре.

Довольно просто. Фотографии каждой страницы, написанной Джули, сделаны ее шикарным школьным почерком для девочек и легко читаемы. Приложил записку, которая была дерзкой, на грани дерзости – ни то, ни другое его не касалось. Что вы искали?

Она загрузила машину. Их одежда все еще была влажной, дул пронизывающий ветер, побережье выглядело серым, неслись облака, но град мог начаться позже. Следующий этап, момент Рубикона, наступит в тот же вечер. Поездка в Гамбург, затем по другой кольцевой дороге, а затем через Бремен и по автобану вниз к Оснабрюку и Кельну, через семь часов – не больше – после поворота на Бельгию и еще одного быстрого и оживленного маршрута в портовый город. Салон BMW съел бы это. Они пристегнули ремни безопасности и поцеловались, но с естественностью старых любовников, не боявшихся упустить момент, как будто все это было улажено, имело постоянство.

“Ваши люди, если бы они добрались до нас, что бы они сделали за то, что мы сделали?”

“Сделать с нами?”

- За нас.

Зависит от того, сколько у них было времени. Первыми в списке будем мы. Мы будем не только разбираться с хаосом. Они хотели бы подумать об этом, если бы могли, и тогда они придумали бы что-нибудь умное. Убейте нас, конечно. Причините боль, конечно. Делайте это медленно, если возможно. Если бы у них был шанс сделать то, что я бы назвал умным, они бы наслаждались этим испытанием. Так оно и есть. Так было всегда. ... часть структуры жизни, и важная, потому что она гарантирует слабонервным сохранение дисциплины. Не просто удар по голени против их авторитета – моего отца и моей мамы, их имен и репутации. То, что я сделал, - вот почему они будут сидеть в отдельных камерах на лестничной площадке, предназначенной только для серьезных людей. И они будут там месяцами и годами. Их мышцы атрофируются и начнут разрушаться из-за недостатка физических упражнений, а их разум зачерствеет, и у них останется время для ненависти. Все, за что они могут цепляться, это за то, как плохо было нам, кто отправил их туда. . . ты на это подписался, Чоппер. Горячие угли и костер, щипцы, которыми можно содрать кожу со спины, ногти на руках и ногах. Вот почему нас не будет рядом, когда у них появится шанс подумать о том, чего мы заслуживаем. Ты хотел это услышать?”

- То, что я ожидал услышать.

Чоппер заглушил двигатель. Он предположил, что любой слабонервный предвидел бы ответ и держался бы подальше от моста и встречи с парнем на нем. Вспомнил, как видел, как он перевалил через гребень, спрятался в глубокой тени и был замечен, а Санрей поспешил к своему посту.

“Пути назад нет”, - сказала она.

“Вперед и выше”.

-Необходимо?

“ Так и есть. Это сплотило нас. Это как контракт. Мы с тобой обязались это сделать. Как будто мы расписались на линии.

“Чертовски круто, Джули”.

- Немного.

Объятия и тисканье, сила, ведущая их вперед, хруст гравия под колесами и работа, которую нужно сделать.

Джули Уилсон приобрела дурную славу, давшую ей право носить ярлык "низшей из низших".

Она была стукачом. Сколько она себя помнила, этим словом обозначали тех, кто выскребал содержимое любой бочки. Были также ‘зазывала’ и ‘крыса", а в полицейских терминах - ‘конфиденциальный информатор’. Но для осуждения, преступления, за которое никогда не было пощады, ‘стукач’ был уникален. Она это понимала.

Верила в это - единственное, что пугало ее отца.

Человек, уязвимый для доносчика, считался среди современников, равных себе и тех, кто стоял ниже по служебной лестнице, человеком, который не мог контролировать тех, кого подпускал к себе.

Она знала, что успешное судебное преследование с использованием информации, предоставленной осведомителем, зависит от показаний защищенного свидетеля. Такого человека обычно надевали капюшон и маску и заталкивали в здание суда – Снэрсбрук в восточном Лондоне был обычным местом – окружали вооруженной полицией, и он давал показания из-за ширмы, которая не позволяла видеть их лица никому, кроме судьи, адвокатов, присяжных и обвиняемого. Они подверглись бы жестокому обращению со стороны адвокатов защиты, с ними обращались бы как с мелкими паразитами и с вечной насмешкой из-под надетых париков. Ими никто не восхищался, кроме общества . . . Затем его вывезли, снова внутри пузыря безопасности, посадили в автомобиль с закрытыми окнами и затеряли в обществе. Новое имя, новая личность, средства, которых могло хватить на несколько месяцев, вырвались на свободу . . . Если их находили, они были мертвы. Если не находили, они вечно оглядывались через плечо, боясь темных ночей, ужасаясь теней.

У нее был титул, но не такое будущее.

Ее не было бы за ширмой, ее не увидел бы отец. Ее не увидел бы никто из них. Она ушла бы . . . Потерялась . . . исчезла . ... Того, что она изложила на четырех листах бумаги – и наблюдала, как Чоппер фотографировал их на свой телефон, – было достаточно, чтобы дать им, тем, кто кормился от стукача, улики, которым нужно следовать и которые приведут к обвинительному приговору, и ее имя необязательно фигурировать, и ее роль в его поимке не имеет отношения к его вине. Все сделано, все улажено. Она ничего не была должна своему отцу. Джули верила, что если она будет повторять это достаточно часто в глубине души, то это будет правдой.

- Всегда можно было поместить его в ванну с кислотой, - задумчиво произнес Лахи.

“ Мы знаем кого-нибудь, у кого он есть? - пробормотал Вик. - Не чашку сахара, не то, что ты одалживаешь у соседа.

- Или засунуть его в измельчитель дров.

“Часто задавался вопросом – был бы он, конечно, жив - что лучше: идти вперед ногами или головой?” Вик надулся на него.

– Думаю, он подойдет к чему-нибудь - надеюсь, ризотто ему понравится.

- Он так и сделает, и креветки разморозятся“, - и оба засмеялись, забыв, что не знали, где их дочь, их Джули, которая была их будущим.

Трудные времена настали для судоходной компании, которая репатриировала имущество дипломатов и доставила их домой. Британский кошелек сократился, как и число мужчин и женщин, нанятых в министерстве иностранных дел, по делам Содружества и развития. Оставалось достаточно средств, чтобы сохранить компанию в бизнесе, и, конечно, были дополнительные льготы, о которых говорил исполнительный директор компании, которые облегчали боль от сокращения заказов.

Возле посольства Соединенного Королевства на улице Кавалерии в столице Польши Варшаве последняя мебель была погружена в транспортный контейнер. Мужчины, выполнявшие тяжелую работу, были родом из Хартфордшира, к северу от Лондона, и их работодатель считал их прилежными и услужливыми. Загружается немного, но ровно столько, чтобы у этого дипломата, сотрудника консульства, возникло право потребовать средства доставки. Команда также позаботилась о том, чтобы за определенным ящиком был доступ, причем доступ был достаточно широким, чтобы тонну упакованного груза можно было подтащить к фальшпанели в дальнем конце контейнера. Девушка, способная на все, предложила решение, которое минимизировало риск поиска. За усердие и помощь пришлось заплатить определенную цену.

Двери контейнера, который находился на прицепе и буксировался грузовиком Ford, были закрыты. Они надеялись быть в Антверпене в воскресенье днем, чтобы их железный ящик был доставлен в район порта и переложен к полудню понедельника, а сами они вернулись бы домой на пароме из Кале. Довольно тепленькая жизнь, как заметил носильщикам сотрудник службы безопасности и пожелал им всего хорошего.

Только сильный приступ нетерпения загнал Джонаса в свой сад, который он почти не посещал даже в такое теплое лето.

Он работал мотыгой так, словно его охватила ярость.

Не мог понять, что сказал его защитник, заместитель министра, который выполнял порученные ему задачи, в достаточной степени защищал его от пинков бюрократов, кенгуру со второго этажа, предоставлял ресурсы и, не подвергаясь проверке, обеспечивал его безопасность и уклонялся от разговоров об отставке – а теперь демонстрировал явное отсутствие интереса.

Вера обычно занималась садом, была преданной и добросовестной, и ему мало что оставалось подстригать, рыхлить, убивать.

Его руки были в грязи, лодыжки промокли, к ботинкам прилипли опавшие листья, а фетровая шляпа сбилась набок.

Его кружка с супом стояла нетронутой на столике во внутреннем дворике и теперь была переполнена дождевой водой.

Сказать, и так оно и было, что Скромный пирог ‘ничего не изменил’, было самой тяжелой личной раной, которую он когда-либо получал. Он прорубался между корнями кустарников, тревожил спящие луковицы крокусов и вымещал свой гнев на земле, но не получил никакого сообщения, и. ... ее голос был чистым, почти печальным.

“Ради всего святого, Джонас, что ты делаешь? У тебя немного потекла мокрота. Твой телефон мигает. Почему ты не взял его с собой на улицу? ... На случай, если вам интересно, я составил каталог нашей галереи, свою часть. Олафа не кормили. Надеюсь, вы не собираетесь топтать эту гадость на кухне . . .”

Она держала в руках его телефон. Вера умела выглядеть уставшей от мира, как будто несла кресты, и могла выжать из этого момент.

Он выронил мотыгу. С него свалилась фетровая шляпа.

Она была его женой тридцать пять лет, и некоторые говорили, что она заслуживает канонизации, и сейчас, когда она протягивала ему телефон, у нее был забавный вид.

Он прочитал: "Что ты искал?" Перечитал его четыре или пять раз, словно опасаясь, что сообщение обмануло его. Джонас едва осознал, что дверь кухни закрыта, что ему запрещено входить. Он набрал код, который раскрыл конфиденциальное сообщение. Он быстро просмотрел его . ... когда грузовик прибывал на место встречи на окраине Антверпена, когда другой грузовик доставлял контейнер в то же место, когда происходила перегрузка и контейнер перемещался в район порта для отправки в Феликсстоу на восточном побережье Англии. Где его встретит лично Лачи Уилсон. Перед этим Лачи Уилсон санкционирует перевод денежных средств . . . и Лачи Уилсон будет пользоваться телефоном с номером . . . а контактами Лачи Уилсона были бухгалтер Ицхак Кон и адвокат Генри Лайонс . . . и Лачи Уилсон . ... и Джули Уилсон должна, обязаналично проконтролировать перевод . . .

Джонс вытер капли дождя с лица и очков и едва мог видеть, по его щекам текла вода, брюки были тесны на голенях, редкие волосы слиплись, а верх ботинок запекся.

Джонас поднял кулак к свинцовому небу. Он издал гортанный крик, который в его мире олицетворял триумф. Возможно, дербиширы заметили его из окна верхнего этажа; возможно, те, кто находился по другую сторону, увидели бы его поверх лаврового куста и поинтересовались, какие таблетки он глотает. Поднялся сжатый кулак. Крик, чтобы разбудить мертвых и предупредить живых, и, возможно, напугать Олафа, и, возможно, позабавить его жену. И сделал это снова. Он никогда раньше не делал такого жеста и не издавал такого звука. Его работа, его инстинкт, его идея и его вербовка, а также его способность выдерживать насмешки и фырканье недоверия со стороны тех немногих, кто был проинформирован о том, что он будет делать. Чувство усталости исчезло. Джонас Меррик совершил то, что считалось невозможным.

Его впустили внутрь, поставили на коврик и велели снять мокрую одежду.

OceanofPDF.com

12

Хотел ли Джонас пойти в садовый центр?

“Нет”.

Разве им не нужно больше анютиных глазок и примул, предположила Вера, поскольку предыдущая посадка прошлой осенью была так повреждена дождями?

“Нет”.

Разве ему ничего?

-Да.

Не что, а кое-кто. Кто-то, с кем он мог бы поделиться этой сокровищницей деталей "Энтерпрайза", которые вскоре будут разыграны недалеко от порта в Антверпене. У него был свой маленький момент в саду, когда он вел себя как футбольный хулиган. В предыдущие годы, до того как его разоблачили в комнате 12 на третьем этаже, он занимал кабинку, отгороженную от территории Эгги Бернс, которая руководила отделом слежки. У них были моменты катастрофы, обычно когда кто-то из пешего отряда "проявлял себя’ и цель пропадала без вести, операция находилась в состоянии краха. Остальные члены группы могли только пожать плечами, согласившись, что такова жизнь, и начнется расследование, и двухлетняя работа может быть списана, а плохому мальчику покажется, что за ним наблюдают. Затем команда покидала комнату, расходясь разбитыми группами, без сомнения, расправляясь с несчастным попрошайкой, который все испортил . . . и были также моменты триумфа. Парень, пропавший с радаров мобильный телефон, поднял трубку и показал на экране. Из-за них был произведен арест, они были на земле и вызывали вооруженных парней, а плохой парень лежал лицом вниз на тротуаре, запястья его были скованы наручниками на пояснице, и бомба должна была взорваться где угодно, и они возвращались в здание на высоте. Позже они отправлялись в паб на Хорсферри-роуд, разбивали там лагерь на вечер и, шатаясь, возвращались на следующее утро, изможденные и бледные. В любом случае, победа или поражение, они могли поделиться. Только не Джонас.

Если бы он объяснил свои чувства, чего не сделал, Вера бы поняла. Но внутри Службы существовал закон, согласно которому жен, партнеров, подруг, бойфрендов нельзя использовать в качестве доверенных лиц скряг, ни в хорошие, ни в плохие времена. Это был важный момент - получение боевого плана по импорту в Великобританию тонны героина, только что с афганских маковых полей, и это указывало на то, что перед Джонасом Мерриком была поставлена задача, и он одержал победу.

Ассистент удалился в самодовольный мир пациента. Его помощница, на которую он, по его мнению, расточал внимание, была в Шотландии и, очевидно, планировала там свадьбу и бросила его. Даже двое будничных ‘друзей’, Кевин и Лерой, которые носили большие пистолеты-пулеметы и видели его на другой стороне дороги – и спасли ему жизнь - уехали на выходные. Если он не мог насладиться кратким всплеском удовольствия, возбуждения и неуловимого триумфа, тогда какой смысл вкалывать на этой беговой дорожке? Один человек . . он знал одного. Вероятность того, что он окажется в пределах досягаемости, была сомнительной. Он думал, что у него нет другого выбора.

“ Прости, Вера. Я знаю, что сегодня суббота. Я также знаю, что завтра мы должны перегнать караван на остров Пурбек. Я осознаю, что мои объяснения скудны, и что мои намерения и действия иногда не совсем очевидны, и . . .”

“ О, ради Бога, Джонас, переходи к сути. Перестань тянуть время.

“Я ухожу”, - сказал он. Казалось, это важный момент. Субботний полдень, покидаю Рейнс-парк и направляюсь куда-то, собираюсь с кем-то встретиться, с целью поделиться и обрести душевный покой.

- Куда едем? - спросил я

- В Лондон, в офис.

“ И это все? По тому, как ты это сказал, я предположил, что ты, по крайней мере, пересекал контрольно-пропускной пункт Чарли или перелезал через проволоку на 38-й параллели, прогуливаясь по Хай-стрит в Кроссмаглене.

Она повернулась и пошла на кухню, и кот последовал за ней. Он был один, его пальто и шляпа промокли насквозь, и ему нужно было сменить тапочки на туфли. Он ожидал, что его спросят, что делать с его ужином, по субботам всегда это была отбивная. И во сколько он вернется? Не спросили. Ни малейшего намека на то, что это было связано с четой Верона, его сватовством, его манипуляциями с мальчиком Монтекки, который был Чоппером, и девушкой Капулетти, которая была Джули Уилсон. Пальто, шляпа на голове, оба замерзли от сырости, портфель пристегнут к запястью, в нем нет ничего, кроме шерстяного шарфа. У него был бумажник, и ему нужно было купить билет на поезд.

Он крикнул, что уходит. Она не ответила.

Он вышел во второй половине дня. Сначала ему нужно было поделиться, а потом заняться делом. Потому что именно об этом и шла речь: о бизнесе, а не о людях, за которых он не был обязан нести ответственность.

Пункт назначения?

Чоппер сказал: “Там, где нас никто не знает”.

Джули сказала: “Новые жизни, прошлое смыто”.

-Куда угодно...

“Достаточно любого места”.

Мягкие голоса, легко смешивающиеся с музыкой радио, а радиостанция была бельгийской VivaCité, радио Льеж.

Она прижималась к его плечу, все еще Джули Уилсон. Была бы девушкой с таким именем, с таким номером паспорта еще несколько часов, возможно, сорок восемь, а потом исчезла бы. Могли бы поехать в Кельн, чтобы купить новые документы с электронным резервированием в системах правительств и Европола, или могли бы пойти дальше, в Прагу: говорили, что в Софии или Бухаресте есть хорошие специалисты, которые могли бы справиться с "обновлением личности", а некоторые говорили, что самые лучшие сейчас в Киеве, потому что это расколотое общество, которому требуется возможность терять старые записи . . .

Позади них, на другом автобане, стоял грузовик, загруженный товарами для продажи, произведенными в Турции, а также более ценными товарами, спрятанными на переборке прицепа. Также на запад, соблюдая все правила дорожного движения, двигалось такси, которое тянуло за собой грузовой контейнер с мебелью и личными вещами дипломатов, а также с местом для еще одной тонны груза. Этой части ее жизни оставалось все меньше времени. У нее не было сомнений, она чувствовала себя в безопасности; его дыхание было ровным, он защитит ее.

“Боже, как этот парень может быть таким чертовски скучным?”

Федеральный полицейский Жак отсчитывал минуты, затем часы . . . водил трех приезжих британских полицейских по своему родному городу, пользуясь возможностью, чтобы познакомить их с аспектами его истории. Он проигнорировал замечание азиата. Жак вел машину, женщина сидела рядом с ним, а двое мужчин делили сиденье, и он почувствовал нетерпение, прозвучавшее в его ушах, и подумал, что они не приложили особых усилий, чтобы скрыть свое разочарование.

“Это рынок Гроте, центральная точка города. Очень исторический, и вы увидите статую, на которой обнаженная фигура поднимает отрубленную руку. Сильвиус Брабо слышал о великане, который контролировал доступ в город ниже по течению реки Шельда и взимал большие пошлины с купцов, пытающихся торговать. Если они отказывались платить ему, он отрубал им руки. Римский легионер сражался с великаном по имени Друон Антигон, и ему удалось отсечь ему руку по запястье, и он перекинул ее через плечо, отсюда и пошло название нашего города. А теперь, справа от вас, находится дом арбалетчиков, и там действовало много британских торговцев. Я думаю, нам следует проехать дальше . . .”

- Черт возьми, - пробормотал азиат.

Больше Жак ничего не мог бы сделать. Имена были введены им в ‘систему’, и он получил обещание, что они будут обработаны, проверены по отелям, гостевым домам, квартирам для краткосрочной аренды, везде, где требовалось предъявить паспорт, и его телефон зазвонил только один раз, когда его жена спросила, вернется ли он к ужину. Сомнительно. Он поселил их в их жилье: недалеко от вокзала и зоопарка, в клиническом и современном месте, которое подходило деловым людям с ограниченным бюджетом. Он чувствовал себя хорошо, уверенно, у него уже сложилось мнение, что эта троица находится вне рамок своего опыта, барахтается в воде, зависит от него. Он поехал к реке и ее эспланаде и указал на хитросплетения архитектуры замка, за который никогда не сражались, на который никогда не нападали, который в основном был королевской резиденцией, а теперь музеем . . . Он добавил, что городу не хватало военного опыта, и отметил "тихую" войну во время немецкой оккупации, когда сотрудничество было минимально приемлемым, а Сопротивление формировалось медленно.

“В основном замок был тюрьмой. Люди, которых сюда приводили, очень боялись. Очень немногие, кто входил, выходили оттуда живыми. Это было место казней. Сейчас мы не можем этого увидеть, что прискорбно, но у ворот есть вырезанный религиозный символ, и именно там осужденным людям разрешалось остановиться и произнести молитву о спасении своих душ, но не в надежде на милосердие. Даже сегодня подземелья пугают. . . Я начинаю получать информацию. Я могу сказать вам, что на данный момент у нас нет сведений о том, что женщина, Джули Уилсон, находилась в Антверпене, ни в каком другом месте, где она могла бы зарегистрироваться. Записей нет ”.

Он услышал согласованное разочарованное шипение рядом и сзади.

Жак поехал дальше черепашьим шагом, чтобы убить время. Он сказал им‘ что справа находится городской квартал красных фонарей. “Заведение расположено на улицах шипперсквартье, и были предприняты усилия, чтобы не допустить организованные преступные группировки, и мэр подписывает каждое "окно", где посетители могут увидеть девушек перед входом. По словам городских властей, во всех помещениях соблюдается очень высокий стандарт чистоты. . .”

Из-за его спины: “У него есть акции в этом заведении? Нам сделают гребаную скидку?”

Они были далеко от реки, и все погрузились в молчание. Жак сказал, что осмотр собора стоит десять евро, но для официальных посетителей вход бесплатный, и они пройдут квалификацию, и он указал на статую мальчика и собаки, прижавшихся друг к другу и укрытых одеялом, которое на самом деле было выложено булыжником. “Мальчик и его собака были персонажами рассказа, написанного британкой, и им было отказано во входе в собор глубокой зимой, и они спали вместе на улице в сильный мороз, а утром оба умерли от переохлаждения . ... невеселая история”.

Женщина рядом с ним обернулась и скорчила гримасу, как будто от нее требовалось огромное терпение.

- У нас также нет никаких записей о человеке, названном в паспорте Кенни Харрисом, бронировавшем жилье в городе, - сказал Жак.

Сказано достаточно, и он погрузился в молчание.

Лачи Уилсон сидел в глубоком кресле в уютном уголке холла, которое он использовал для более серьезных размышлений.

– Полагаю, я всегда мог бы его придушить - это потребует некоторых усилий, но возможно.

Напротив него сидела его жена. Уютно было там, где принимались их глубокие и далеко идущие решения, и комнату подметали не реже одного раза в месяц, и всегда громко включалось радио, когда они разговаривали.

Вик Уилсон пожал плечами. - Сколько времени это займет?

“Я читал, что один из этих сицилийцев, у них чертовски классные руки, сказал, что на это может потребоваться целых четыре минуты, но я полагаю, что если бы его сначала ударили по голове и он не сопротивлялся, то это могло бы быть быстрее”.

“ Слишком долго, Лачи. Я бы сказал, что ты усугубишь свою грыжу, а тебе бы этого не хотелось.

“Нет, Вик, я бы не стал. ... Больно, эта грыжа. С ней нужно что-то делать. Лучше всего было бы ударить его дважды.

“ Может быть, ризотто поможет. Между нами, мамой Пламб и мной, мы не полностью разморозили креветки. Они немного подогреются, но не полностью . . Я подам ему больше всего.

Она рассмеялась, но холодно.

Он рассмеялся, но пищевое отравление, похожее на разогрев, было дополнительным вариантом, который он не рассматривал. Собаки не лаяли и наверняка лизали бы руки Мягкотелому, потому что знали его всю свою жизнь, но Лахи насторожился, услышав голоса на кухне.

Они вышли из "уютненького", и он запер дверь. Оба обрадовались при виде Софтбоя и обняли его, потому что их дружба уходила корнями в далекое прошлое. Они были рядом с тех самых славных дней.

Он закончил разговор, отключив резкую жалобу. Парню нужна была информация, которую Джонас хранил в своем телефоне, или нет? Хотел ли он, чтобы Джонас поделился информацией, или нет? Сидя на своей знакомой скамейке, Джонас размышлял о ее источнике.

Утром в любой будний день он был бы там, в любую погоду, среди надгробий Сент-Джонс-Гарденс со стаканом кофе и пирожным. Птицы столпились бы у его ног в ожидании крошек. Совсем другое дело дождливый субботний день, переходящий в ранний вечер. В такие утра одинокий садовник катал тачку по дорожкам и между покрытыми лишайником камнями и лопатой убирал мусор, который был тщательно собран в небольшие кучки. Не было никаких признаков тележки, нагруженной садовыми инструментами, но садовник сидел на скамейке на другой дорожке, уронив голову на грудь, и время от времени содрогался, словно подавляя приступ кашля. Для Джонаса Меррика садовник был родственной душой.

Он кое - что знал об этом человеке, но слишком мало, чтобы детально описать выражение его лица и характер .  Джонас был доволен только общими чертами личности, когда он подталкивал людей вперед – всех, конечно, добровольцев. Садовник был бывшим солдатом, ветераном той ужасной кампании под Басрой на юге Ирака, и вернулся домой инвалидом с симптомами посттравматического стрессового расстройства. Благотворительная организация для военнослужащих-инвалидов нашла его на ремонтных работах в этом саду и заметила там. Женщина из "Пятерок", которая руководила операцией – без строгой юридической санкции – по свержению правосудия на голову криминального барона русского происхождения, и садовник, завербованный как "подлежащий отрицанию", и миссия, омраченная отсутствием деталей, завершились, как говорили, успешно. Но человек, который, как полагали, заново открыл старую жизнь и нажал на курок, остался с дальнейшими и более острыми симптомами этого изнуряющего состояния. Он отвечал на вопросы Джонаса короткими отрывистыми ответами. Допросы всегда касались морали командования и его ответственности. Он был для Джонаса хорошим собеседником, и его очень ценили, хотя высказанные благодарности были редкими . ... Им пользовались, его подстригали и поддерживали сад в хорошем состоянии. В тот вечер единственными посетителями были Джонас и садовник – и Джонас резко хлопнул в ладоши, сделал жест рукой, словно призывая к себе, и мужчина неохотно, с усилием встал и направился к нему.

Джонас не гордился своим звонком через парк, считал его одновременно напыщенным и грубым, но сделал это по необходимости.

“Мне нужны ответы на некоторые вопросы, друг, я должен получить их, чтобы лучше узнать себя”.

Скрипучий голос, как наждачная бумага по закаленному дереву: “Спрашивай, но я ничего не обещаю”.

“ И вам не следует. Мой вопрос: кому вы были обязаны лояльностью при отправке в Ирак? Перед Короной, государством, перед вашим полком, вашим офицером, остальной частью вашего взвода? Кто имел для вас значение?”

-Для себя.

- Вы не чувствовали преданности символам власти или даже мужчинам, с которыми жили?

“Я сделал все возможное для себя. ... Когда я потерялся, отрезанный от патруля, один, они не стали меня искать. А если и нашли, то не нашли меня. Я сделал это для себя, был сам себе спасителем”.

“Это был ваш первый контакт с крайней опасностью, затем, я полагаю, вас послали убить человека, что вы и сделали. После этого вас приветствовали дома?”

“ Я не был. Вернулся в свою берлогу, вниз по дороге отсюда, нашел на полу письмо. Записка из банка о внесенных деньгах, и кое-что было вычтено за еду и проживание. И совет подтвердил, что я был в неоплачиваемом отпуске и должен был вернуться на работу в следующий понедельник ”.

- Не признался, где ты был и чего достиг?

- Ни тогда, ни сейчас.

- Что это значит?

“Я иду своим путем”.

- И к чему это все сводится?

Он увидел, как в свете уличных фонарей за оградой сада на лице садовника медленно появилась улыбка, кривая и невеселая. “Я забочусь о себе. Никто другой и не ожидал, сэр. Вы меня извините?

Мужчина отвернулся и начал шаркающей походкой пробираться в тени обратно к скамейке, на которой он только что сидел. Джонас предположил, что эти сады были его настоящим домом, а не адресом, по которому доставлялись его коричневые конверты и нежелательная почта. Он думал, что ему открылась истина: Чоппер последует тем же маршрутом, пойдет своим путем, сам о себе позаботится . . . Что Джонаса вполне устраивало, потому что тогда он был бы свободен от всякой ответственности.

Команде ACU предложили еду, и они отказались от нее с разной степенью вежливости.

- Нет, я не хочу никакой еды.

“Спасибо, я не голоден”, - говорит Планкет.

“Даже мидий с жареной картошкой нет, хотя я бы с удовольствием убила, если бы таким образом смогла заполучить пинту джина с капелькой тоника”, - сказала Пегги Доусон. Они стояли в углу автостоянки, и верхний свет нуждался в ремонте. Жак продолжал бубнить. В животе у нее урчало, а бутылка воды, стянутая с тележки в самолете, давно закончилась. На самом деле, она начала восхищаться человеком, который принимал их у себя. Мог бы сказать, что его смена заканчивается и пора возвращаться домой, высадить их у отеля и сказать, во сколько утром он заедет за ними и к кому поведет их на встречу. Она чувствовала, что он понимает, что они хотели как можно меньше контактировать с полицейской паутиной, боялись запутаться в ее бюрократии.

Но он не бросил их. Что ей также понравилось, так это то, что он курил не переставая и что дым сильно выдувался на приборную панель, где был прикреплен знак "Запрет курения", и она почувствовала себя осмелевшей и свернула тонкую, как вязальная спица, сигарету, а он зажег ее для нее.

Он сказал: “У нас здесь были яркие правители из-за богатства города в средневековые времена. Он долгое время считался безопасной стоянкой. Юлий Цезарь понимал это. Да, он был здесь. Им нравились великие имена, правители . . . у нас был Болдуин Железная Рука, и у нас был Чарльз Дикий. Там были Иоанн Бесстрашный, Джоанна Безумная и Филипп Красивый, а важность города была признана во времена Карла Великого. Считаете ли вы, что вам уже скормили достаточно истории, или вы хотели бы большего ? . . ?”

Позади нее раздался стон.

“ ... Или вы хотите, чтобы я отвел вас, дорогая леди, в бар, где вам подадут очень приятный джин, наш национальный напиток, разновидность Женевера? У ваших коллег будет возможность попробовать местное пиво, очень популярное и легкое для желудка, - пиво Pintje brew, похожее на напиток pils. Или, возможно, вы захотите, чтобы я отвез вас в отель, где уже забронирован номер для гражданина Великобритании Уолтера Генге. Что бы вы предпочли? Еду, напитки или адрес, где остановился Генге? Который?

От Пегги Доусон был спонтанный поцелуй для Жака.

Ворчание Раджи позади нее и удар сжатым кулаком по плечу Федерала. “ Ты гребаный гений, друг мой. Там, наверху, с кровавыми ангелами, которым поклоняется моя команда”.

От Планкета: “И, как говорится, не жалейте лошадей”.

Она почувствовала, что прошло много времени с тех пор, как незнакомый человек целовал ее в обе щеки с такой искренностью. И на мгновение подумала о принципе ПОЦЕЛУЯ, в который она страстно верила. Будь проще, Глупый. Мне это понравилось, и я подумал, что это основа приличной, корректной, старомодной полицейской работы . ... и им очень понравилось , как он уронил этот драгоценный камень им на колени , и они задумались , лелеял ли он его одну минуту или десять , прежде чем сообщить им , что у него есть . . .

Жак быстро ехал по главной улице, тротуары были почти пусты, и объезжал встречные троллейбусы. Перед ними был огромный и тяжеловесный фасад железнодорожного вокзала, подчеркивающий важность этого места, по обе стороны от него располагались отели, и он припарковался на боковой улочке.

Она достала из сумки фотоаппарат с прикрепленным к нему большим объективом и сделала снимок освещенного парадного входа, на который указал Жак. Просто обычная улица в обычном европейском городе, и начинается время ожидания.

Номер находился в передней части отеля.

Уолли Гендж ожидал, что Джули уже должна была приехать . . У него было чувство неудачи, и это раздражение усиливалось с каждым часом. Он придвинул единственное удобное кресло в комнате поближе к окну и сел там с томиком своих любимых стихов. Уолли Гендж скатывался к состоянию отчаяния – Роберт Браунинг, Чарльз Кингсли, Ковентри Патмор – и был близок к тому , чтобы погрузиться в глубокое и сентиментальное страдание Эмили Бронте . ... Он пользовался своим телефоном настолько экономно, насколько считал возможным, сообщил своей работодательнице о ее исчезновении, отправил закодированное сообщение, когда она приедет, пробовал звонить ей на телефон, но он не отвечал. Это был первый раз с тех пор, как на него возложили ответственность за безопасность дочери Лачи, когда он почувствовал, что подталкивает себя к неудаче. Почувствовал жалость к самому себе настолько, что потакал своему несчастью ее строками из "Воспоминаний": На земле холодно – и над тобой навалился глубокий снег, и прочел тихим шепотом своим плаксивым голосом, который придал словам, его вере, больше смысла.

Он увидел седан BMW с немецкими номерами; он притормозил, а машина позади него распознала маневр и выехала на обгон. Далеко-далеко, холодно в мрачной могиле! Машина остановилась у входа в отель. Двигатель все еще работал, передняя пассажирская дверь открылась. Появились ноги, сумка вылетела из машины и приземлилась на тротуар, и вот она здесь. Строчка смотрела на него со страницы. Неужели я забыл, моя единственная Любовь, любить тебя. Боже, они, должно быть, были жалким сборищем в конце девятнадцатого века, вечно твердили о кладбищах, несостоявшейся любви. Книга соскользнула с его колен. Джули выглядела измученной в падающем на нее свете, как будто она почти не спала, ее одежда была измята, а волосы растрепаны. Она наклонилась к машине, и водитель, должно быть, растянулся поперек. Увидел лицо мальчика. Молодой человек. Губы вместе, поцелуй. Она протягивала руку внутрь и взъерошивала его волосы, а он проводил пальцем по ее подбородку. Любовники. . .

Этого не должно было произойти без благословения Лачи Уилсона. Никакие романы не допускаются без санкции Лачи Уилсона, как будто она была откормленным теленком и приберегалась на тот случай, когда придет время. Работа профессора заключалась в том, чтобы пристально следить за ней, чтобы этого не случилось. В противном случае – в начале возможного романа – он должен был передать подробности ее отцу. Для чего они его наняли – присматривать за ней. Машина отъехала от тротуара. Она стояла на тротуаре и смотрела ему вслед, пока светофор не скрыл его в конце улицы, и он подождал, прежде чем свернуть на Кейзерлей. Только когда она закрылась, Джули подняла сумку и направилась внутрь. Он взял книгу и задумался. Очередь бросилась ему в глаза. Наконец-то разорванный всеразрывающей волной Времени? Было бы хорошо иметь возможность спросить мисс Эмили Джейн Бронте, представляло ли то, что он видел, похоть, или страсть, или любовь, задать этот вопрос ей, потому что она была бы экспертом . . . Профессору потребовались указания, о чем докладывать Лачи Уилсону. Все или ничего? Разыгрывать из себя верного слугу или тупого дурака?

Мальчик? Симпатичный, и он улыбнулся, когда их губы разъединились. Образ лица остался с ним. Он почесал его. Предполагалось, что у него хорошая память на лица – один из талантов, который был признан Лачи Уилсоном при приеме на работу много лет назад, - и предполагалось, что у него хороший нюх, и . ... Он встал, поставил стул на место рядом с мини-баром, сунул пластиковый ключ от номера в задний карман и вышел из комнаты.

Пересек фойе и встал в очередь к стойке регистрации.

“Привет, Джули...”

Она обернулась. Она покраснела. – Привет, проф, как дела?

-Хорошо, а ты?

“Да, делаю добро”.

-Как прошла твоя прогулка?

“ Это тоже неплохо. Осмотрел Кельн и Дюссельдорф, просто взглянул.

“Мило...”

Мне не нужно было знать намного больше. Мог бы заметить, что в верх ее кроссовок попал песок, и он не знал о пляжах или дюнах ни в одном из городов, которые она упомянула, а сумка, которую она держала у ног, была такой же полной или такой же пустой, как когда она унесла ее с самолета в Лейпциге, – так что поход по магазинам был маловероятен. Возможно, она считала его идиотом, возможно, купилась на обложку, которой он прикрылся, но должна была знать лучше. Она нацарапала подпись в указанном месте гостиничной книги регистрации и подтолкнула ее обратно девушке. В этом не было необходимости, но она сказала профессору, что села на поезд из Кельна, сделала пересадку в Брюсселе, прогулялась до Антверпена.

Профессор сказал: “Приятно прогуляться, когда сидишь взаперти в поезде”.

- Да, мило.

Проблемы, обострявшиеся с каждой новой ложью, всплывали в его сознании.

Без подсказки Жак последовал за машиной. Планкет всем своим весом навалился на спинку сиденья Доусона, и Раджа боролся за место.

Это были очень приличные фотографии. Доусона поздравили. Свет из открытой двери был ключевым, яркость над головой удвоила качество. У них было изображение в паспорте, которое соответствовало фотографиям, сделанным Доусоном, и фотографии из архива. Не спорю . ... действующий офицер Летучего отряда, звездного детективного подразделения столичной полиции, оказавшийся в нежной и романтической перепалке с дочерью и наследницей самой высокопоставленной фигуры в глубоком и мрачном преступном мире Лондона. И у нее уже есть практическая роль в публичных домах, импорте огнестрельного оружия, поставках товаров класса А и во всем остальном, что связано с торговлей, и ведет вперед, вверх, к солнечным горизонтам, где след приведет их к надеванию наручников на запястья самого великого человека. На скамье подсудимых будет довольно многолюдно, а в Снэрсбрук будет направлена дополнительная вооруженная полиция и поисковые группы, которые проверят любого представителя общественности, желающего получить место в суде. Это был бы сам Уилсон и его жена, мисс Джули и ее бойфренд из Отдела, а также профессор и Программист, юрист и бухгалтер, возможно, им даже пришлось бы просить о двух рядах и атмосфере взаимной кипящей ненависти, поскольку банда маршировала туда каждый день. Немалое развлечение для маленького отряда Планкета, Доусона и Раджи, и они наслаждаются этим. И последствия в большом масштабе, поскольку были названы имена всех тех, кто брал деньги на протяжении многих лет. И защита присяжных в большом масштабе.

Планкет отвернулся от фотографий и сказал Жаку: “Это имеет особое значение для организованной преступности в Великобритании”.

-Понятно.

“Большие люди, которые должны быть на правильной стороне закона, будут обделываться, когда мы перейдем к стадии ареста, и гадать, попадут ли они тоже в сеть”.

- Это тоже понятно.

Машина, за которой они ехали, остановилась посреди широкой Кейзерлей. Водитель заглушил двигатель, вылез и положил ключи в карман. Он нес сумку, и она соответствовала той, что была показана на камерах видеонаблюдения в Лутоне, любезно предоставленных женщиной из Пограничного контроля, которая позвонила ей – Бетти, которая рассказала об этом своему парню, который проводил младший аналитический анализ в Национальном агентстве по борьбе с преступностью. Парня звали Кенни Харрис, он называл себя Чоппером, когда-то был очень незначительной футбольной звездой, на уровне юнитов, а затем в клубах, выступавших в лигах долины Темзы, и выдохся после того, как поймал пулю в Афганистане, которая, казалось, прошла сто лет назад, и рана так и не зажила должным образом, и стандарт его футбола в невесомости, и фолы стали хуже, и красные карточки догнали желтые, и все становилось печальнее и злобнее, и Чоппер был втиснут в историю нежеланным образом. Казалось, он направляется обратно тем же путем, каким пришел.

Планкет сказал: “Мы команда по борьбе с коррупцией. Мы по ту сторону баррикад, Жак. Плохие новости для нас, Жак, если ты по другую сторону от нас.

“Очень плохие новости”.

- И у вас была бы информация, которая поставила бы нас в неловкое положение, если бы была передана им.

“Очень неловко”.

“Коррупция позволяет этим людям оставаться выше уровня расследования, их безопасность покупается”.

- Ты веришь, что здесь все по-другому?

“Я читал, что коррупция на государственном уровне в Бельгии очень распространена”.

“ На улицах - да. В системе правосудия - да. В полиции - да. Конечно. В правительстве - да. Везде? Конечно, нет. У большинства из них есть цена, но не у всех. Я уверяю вас, что у меня нет цены, и это потому, что я нахожусь так далеко в цепочке, что мне никогда не предлагали взятку, которая имела бы для меня значение. Я также никогда не сталкивался с запугиванием, которое заставляло бы меня бояться и съеживаться. Я всего лишь жалкий маленький пехотинец ... ты понимаешь это?”

Доусон снова включил камеру, направив объектив на лобовое стекло, где усиленно работали дворники.

Объект поднялся по ступенькам отеля и прошел через вращающуюся стеклянную дверь.

“Мы все занимаем довольно низкое место в пищевой цепочке”, - сказал Планкет. “Мы не устраиваем роскошные круизы, не строим вторые дома с видом на море, не платим за членство в шикарных гольф—клубах, не покупаем новые костюмы на заказ или...”

Его прервали. “Моя роскошь - удочка или сачок и четверть литра крашеных личинок”.

“Мы маленькие люди. Мы пытаемся покончить с коррупцией. Мы хорошо относимся к вам?”

“Мы доверяем друг другу”.

Ни Раджа, ни Доусон не хотели вступаться за своего босса. Оба поняли, что теперь главенствует лояльность. Их верность своей работе и верность бельгийца своему значку, своей профессии. Планкет не согласился бы с тем, что у него "была цена", что существовала скорость, с которой его мораль рушилась. Не мог себе представить, что Лачи Уилсон зайдет к нему в спальню поздно ночью, сделает предложение и передаст коричневый конверт, до краев набитый банкнотами по 50 фунтов стерлингов. И он взял его, оставил утром на прикроватном столике, рано пошел на свое рабочее место, открыл систему безопасности, зашел внутрь и очистил файлы. Включил компьютер и стер информацию, кропотливо собранную им самим, Доусоном и Раджой. Не мог себе этого представить.

Планкет сказал: “Некоторые люди говорят, что у каждого из нас есть своя цена. Я с этим не согласен . . . Я приведу вам пример. У нас есть национальное агентство по борьбе с преступностью, наша версия американского ФБР, но не такая самодовольная. Это направление расследования исходило от них. Недалеко от их штаб-квартиры в Лондоне, на берегу Темзы, находится небольшой мемориал тому, что во время последней войны называлось Управлением специальных операций. Оно занималось агентами в твоей стране, Жак, и по всей оккупированной Европе. Многие мужчины и женщины, агенты, сброшенные с парашютами, были схвачены, подвергнуты самым отвратительным пыткам, хранили молчание и погибли, защищая свои секреты. У них не было цены . ... Ты сам сказал, что мы должны доверять друг другу, а это опасное место”.

Бельгиец скорчил клоунскую гримасу. “В моей жизни очень мало опасного или богатого событиями. Ты даешь мне надежду, что быть скучным для меня не предел. . . А завтра?”

Их отвезли в отель. Они съедят бургеры и чипсы, возможно, пиво, выспятся. Начнут наблюдение до рассвета. Планкет подумал, что это осязаемо и выходит за рамки любого уровня, на котором он работал ранее, и почти занервничал.

Лачи смотрел через кухонный стол, осматривая шею Мягкотелого Парня: увидел старые шрамы от бритья и коричневую родинку с левой стороны, и небольшую шишку, в основном впалую, на кадыке, и плечи, и их очевидную силу. Лачи признал, что для того, чтобы задушить Софтбоя, потребовались бы огромные усилия. Во главе стола, где она могла разложить ризотто, сидела Вик: ему показалось, что она смотрит на бутылку с водой, которую они использовали . ... Лачи не употреблял алкоголь, во время еды подавал только воду: Уилсоны прибегли к обману, заявив, что стеклянная бутылка с этикеткой, на которой утверждалось, что вода из высокогорного источника, была наполнена водой из кухонного крана. Вик бы задалась вопросом, насколько бдительным был бы Софтбой, если бы она незаметно подкралась к нему сзади, приготовилась, а затем подняла бутылку и опустила ее ему на голову. Успел бы он вовремя повернуться, чтобы поймать ее за запястье, вывернуть его и опустить ее на пол? Что тогда? Плохие времена, как будто палка попала в осиное гнездо и не причинила им никакого вреда, но испытала их характер. За ужином они с ностальгией разговаривали (худшее ризотто с креветками, которое знал Лачи, а кровавые блюда были безвкусными, жесткими и едва теплыми . . . что, казалось, не имело значения для Софтбоя, который насмехался над тем, что было перед ним, и взял вторую порцию). Главным в старые добрые времена было крупное противостояние с бандой турок из Грин Лейн, пытавшихся усилить влияние дальше на юг, когда он хотел застолбить территорию к северу от своей собственной империи.

Турки думали, что он будет легкой добычей, и пришли легко вооруженными – арбалет, пара мачете и обрезанное одноствольное ружье. Предполагалось, что на встречу "на чистом воздухе" на автостоянке в Энфилде, вдали от его собственной безопасной территории, придет не более четырех человек с каждой стороны. Он взял Softboy, и у них была пара пистолетов Smith & Wesson .Удлиненная версия 32 мм, каждый с глушителем и заткнут сзади за пояс. Эпическая штука . ... Верхнее освещение отразило лезвия, арбалет был поднят для прицеливания, а дробовик извлечен из-под ветровки, и Софтбойчик выстрелил первым, спасая положение. Все четверо турок попали в беду, потому что стрельба с этим глухим и искаженным стуком была слишком быстрой. Мягкотелый опустил Лачи на смазку, масло и грязь на поверхности автостоянки и лежал поверх его тела, пока тот следил, чтобы прицелиться в парня с арбалетом. Они были явными победителями, эти двое. Турки убежали, но не так далеко, потому что троим потребовалась помощь, а один задержался на несколько дней, и через два дня на юг, в Лачи, пришло сообщение, в котором предлагалась новая линия прекращения огня и новые границы территории. Хороший вечер работы, и момент, который они оба запомнили, был о Мягком Мальчике, распростертом над ним, дающем защиту. Два мужских объятия после того, как все закончилось ... друзья на всю жизнь и этот секрет сохранен. Друзья навеки, никогда не подвергавшиеся сомнению.

За исключением того, что люди изменились, а вместе с ними и обстоятельства, и гарантии потеряли свой блеск, сказал бы Лачи.

В тот вечер Софтбой был свободен от разговоров. Казалось, он не заподозрил теплоты, исходившей от него.

Софтбойщик сказал: “В данный момент я читаю чертовски хорошую книгу – о мафии в Нью-Йорке”.

- Что, ты действительно читаешь, Программист?

“Да, я на самом деле – не спрашивайте меня, кто это написал и как это называется – отличный материал, реалистичный”.

-Насколько реалистично, Софтбой?

“Неприятности в бандах, и этот придурок ищет защиты на случай, если боссы отвернутся от него”.

- Какого рода защита, Мягкотелый?

“Однажды вечером садится. Достает шариковую ручку и бумагу. Начинает вспоминать. Записывает все – где он был, что делал, кто отдал ему приказ, когда с точностью до часа, почему убитый придурок стал мишенью. Все на бумаге, и все по форме для доказательства в суде. Кладет в конверт, на нем марка, адрес крупной юридической фирмы на Манхэттене. Будет вскрыто в случае моей смерти, о которой, конечно, сообщат в Post или Times. Отправил это, пусть те боссы знают . . . и прожил хорошую долгую жизнь ”.

“Отличная история, Софтбой”.

“ Я так и думал. Спасибо, Вик, за ужин, действительно превосходный. Спасибо, Лачи, и мы в восторге. Увидимся во вторник на экскурсии в Феликсстоу . . Прекрасное чувство, не правда ли, когда ты погружен в книгу и наслаждаешься ею?”

Он отодвинул стул, улыбнулся Вику, слегка наклонил голову перед Лачи и вышел через кухонную дверь, плотно закрыв ее за собой, ключи болтались и гремели.

- Он знает, - сказал Лахи. Ясно, как божий день.

- Думаю, ты прав, - сказал Вик.

- Кажется, у меня не все складывается хорошо, - сказал он с легкой улыбкой. ... но это изменится, дорогая, когда появится продукт ”.

“Да, верно, дела идут не очень хорошо. Что случилось? Почему все изменилось?”

Они были на последнем пароме этого вечера. Он унес их с набережной у замка и музея вниз по течению, где чайки приветствовали их хором, а волны, отбрасываемые другими судами, били в борта. Это была Шельда, широкая, глубокая и мутная полоска воды, протянувшаяся от южной оконечности побережья Северного моря в самое сердце страны. Освещенные прожекторами, по обе стороны от них виднелись очертания огромной нефтехимической промышленности, похожие на пещеры резервуары для хранения, соединенные друг с другом километрами металлических трубопроводов, а по правому борту виднелись фальшивые вертикальные горы транспортных контейнеров, нагроможденных друг на друга и перемещаемых мостовыми кранами. Ничто не останавливалось на ночь, потому что в порту Антверпена не было времени на отдых, поэтому паром двинулся вниз по течению, и пара сидела на пронизывающем ветру на внешней палубе, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться.

Его рука обняла ее за плечи, а ее рука просунулась под его пальто, и они прильнули друг к другу. Ее голова прижата к его груди, его подбородок у нее на макушке, ее волосы взметнулись вверх и прилипли к его щекам. Несколько чаек, скучающих или голодных, пролетели рядом с ними, и некоторые пронзительно закричали, заметив их присутствие на пустой палубе, а облака быстро закрыли луну и затемнили реку, затем прошли, и она снова осветилась серебристой полосой. Паром достиг места назначения. Несколько человек выбрались из нагретого пассажирского салона, пригнули головы и пробрались по качающимся сходням, и примерно такому же количеству, задержавшемуся на причале, разрешили пройти вперед, и они поднялись на борт почти бегом, и канаты ослабли, и раздался шум двигателя, и билетный контролер вышел изнутри, оглядел палубу, пожал плечами по поводу глупости сидевшей там пары и вернулся внутрь. Паром повернул обратно к огням города, освещенным стенам замка и нескольким многоэтажкам.

Джули сказала: “Я читала об одном месте в Южной Америке, где три страны имеют общую границу. Аргентина, Парагвай и Бразилия. Такая возможность, какой нет нигде больше?”

Чоппер сказал: “Езжайте по дороге, переходите от одного к другому. Может быть, банки, а может быть, грузовики, которые перевозят наличные для банкоматов. Быстро заходите и быстро уходите. Исчерпай его и двигайся дальше”.

“На севере, в Прибалтике, хорошая добыча”.

- И Румыния, и Болгария, и Сербия.

“ Бей и сматывайся. Но имей базу, ферму или небольшое производство в качестве прикрытия и респектабельность. Наше место, наш дом, и мы ни перед кем не отчитываемся”.

“А если люди встанут у нас на пути?”

Джули сказала: “Я умею обращаться с бензопилой, а ты с пулеметом. Они не были бы разумными людьми”.

И они рассмеялись, оба холодные, оба одержимые любовью друг к другу.

Он услышал скрежет цепи, слабо удерживающей ворота, и увидел огонек сигары. Джонас ослабил шарф на горле, так что он скрывал нижнюю часть лица, а фетровую шляпу нахлобучил на голову: его лицо было эффективно скрыто, и он моргал без очков.

В голосе звучало раздражение человека, которому нужно было быть рядом, но он негодовал по этому поводу и с некоторой горечью . ... становится поздно вечером субботнего дня, но отвечает на звонок Джонаса.

Акцент джорди, вероятно, культивируемый: “Черт возьми, где ты, черт возьми, находишься?”

Один из фонарей на Хорсферри-роуд осветил его, когда он углублялся в сады. На нем был черный галстук. Смокинг. Блестящие туфли и сиреневый пояс, облегающий пышную талию. Теперь Джонас увидел черный седан с водителем, который остановился на линии, запрещающей парковку, снаружи, на улице. Это был бы шикарный ужин, но его прервало дело чрезвычайной важности . . . которым оказался телефонный вызов от Джонаса Меррика.

Он коротко просвистел приветствие, всего пару тактов.

Гость развернулся на каблуках и чуть не споткнулся о бордюр, снова выругался и, вероятно, поцарапал свои лакированные туфли. У Джонаса не было смокинга по той простой причине, что он не был включен ни в один список приглашенных, который требовал, чтобы он его надел. У него действительно были медали и планка, но не было случая взять их из ящика с нижним бельем Веры и приколоть. Гость был помощником комиссара Столичной полицейской службы. Он пришел в AssDepDG с миской для подаяния и приличным обедом и умолял, что он "в яме", ему посоветовали – и эти Пятеро человек ухмыльнулись бы, сказав это, – ‘перестать копать’. Джонас слышал об этом главу и стих о человеке, которого считали "слишком большим, чтобы его свергнуть", ‘неприкасаемым’ и защищенным слоями коррупции. Джонас был заинтересован, потому что его проинструктировали, сказали, что Темз-Хаус был бы рад, если бы Скотленд-Ярд был у них в долгу – большом долгу, требующем значительного вознаграждения за его погашение. В любое нормальное время Джонас не оказался бы в Лондоне на выходных, сидя на скамейке в парке почти в темноте, без еды в желудке, без чая, без кофе. Но в те выходные ничего не было обычным. Не для него, и не для придурка, который должен был выставлять это на поле, а не сидеть где-то и жаловаться на поврежденное плечо.

Фигура приблизилась.

- Это лучшее, что мы можем сделать?

- Боюсь, что так. Джонас Меррик никогда не чувствовал себя наилучшим образом в компании старших людей, у него была врожденная враждебность к их рангу, побрякушкам на плечах, подчеркивающим их авторитет, и он редко бывал вежлив.

- И с кем же я встречаюсь?

“Я сомневаюсь, что мое имя имеет отношение к делу или необходимо для вас”.

- Вы сказали, что это связано с Humble Pie, о котором я никогда не слышал, и меня бы здесь не было, если бы ваш старший не сказал мне, что мне посоветовали бы переплыть всю ширину Темзы, чтобы добраться до вас . . . Глупая идея. Если вы не готовы назвать себя, это означает отсутствие доверия ”.

“Справедливый анализ”.

— Черт возьми, я помощник комиссара и...

“Вы можете быть чрезвычайным представителем при Императорском дворе в Пекине, и это все равно будет справедливый анализ . ... Тебе нужны ответы или нет?

- Они мне нужны.

“Если произойдет утечка данных, я обещаю, что вы будете уничтожены. У нас есть такая возможность. То, что произошло бы с вами, - это современный эквивалент повешения, розыгрыша и четвертования. Инструкции о том, что вам следует делать, кого вы должны использовать и когда их активировать, прилагаются ”.

- Ты что, маленький человечек, мне угрожаешь?

“ Надеюсь, что так. Инструкции обсуждению не подлежат, их следует соблюдать.

- У тебя чертовски крепкие нервы.

“ Как и люди, которые работают на меня, они несут ответственность за достижение того, чего не смогли добиться ваши силы. Спокойной ночи, сэр, и счастливого пути домой.

Джонас достал из внутреннего кармана своего твидового пиджака от Харриса конверт, маленький конверт, несколько незначительный по ценности содержимого. Он отдал его полицейскому. Никакого рукопожатия, ничего столь же уважительного. Он встал, чувствуя, как скрипят его конечности, подошел к воротам и исчез в ночи. Из того же внутреннего кармана он достал сложенные очки и надел их. По крайней мере, теперь он мог видеть, куда идет, и ослабил шарф, который давал ему приемлемую маскировку. Настроение у него было кислое, что было обычным на этой стадии расследования. Среди следователей было обычным делом возмущаться тем моментом, когда они передавали добросовестную работу заказчику и теряли с ним контакт.

OceanofPDF.com

13

Он слышал голоса, но Джонас Меррик не подавал никаких признаков того, что они его разбудили.

Эгги Бернс, руководившая группой наблюдения в отделе “А", сказала: "Выглядит почти по-человечески, не так ли? Почти по-доброму”.

В каком-то смысле он вернулся домой.

Заговорила молодая женщина. “Это тот, о ком сложены все легенды?”

Они работали в комнате, обозначенной как 12/3 / S, которая находилась за двенадцатой дверью на третьем этаже коридора, выходящего на южную сторону, офисы которого выходили окнами на реку. В центре зала стоял большой круглый стол, способный вместить дюжину человек, у каждого из которых был компьютерный терминал и клавиатура. Лицом к окну стоял личный стол Эгги Бернс и табло, на которое она могла выводить карты целевых районов, фотографии и скрытую видеозапись подозреваемых, за которыми следило подразделение. Над ее столом, заляпанным кровью и уличной грязью, висел нагрудник местного самоуправления с надписью "Городской совет Ливерпуля, Департамент выбоин", и она вставила его в рамку, повесив на почетное место. Уличная грязь была из городского Ливерпуля, кровь принадлежала молодой женщине, которая была застрелена вооруженной полицией, когда собиралась нанести смертельный урон Джонасу Меррику.

Эгги Бернс сказала: “Если бы вы могли видеть его глаза, они напомнили бы вам гвозди для ковра, такие острые, такие безжалостные”.

Во второй рамке была фотография, увеличенная и с мягким фокусом: бронированный автомобиль, группа солдат-головорезов, накинутых на него, и старик в грязном твидовом пиджаке Harris, сидящий рядом с ними, с трехлапой собакой на коленях. Столь же драгоценный для нее.

Молодой человек сказал: “То, что я слышал и считал невозможным, что он вообще существовал, заключалось в том, что у него не было никакой подготовки в том, что было юридически приемлемо, он просто пахал, как в средневековье, а мы ограничены слева, в центре и справа”.

После того, как он грубо избил старшего офицера полиции и неохотно передал ему детали, которые привели бы к арестам и обвинительным приговорам для человека, которого назвали "слишком большим, чтобы его можно было свергнуть", и его клана, Джонас позвонил Вере. Сказала, что он останется в Лондоне на эту ночь, переночует в Темз-Хаусе и вернется к ней в воскресенье вечером, а в понедельник утром они с Олафом и караваном отправятся в путь. К его удивлению, она не ответила никаким комментарием. Ничего нетерпеливого, даже смирения. Что-то вроде "хорошо" и ‘когда это будет удобно’, и поинтересовался, есть ли у него чистые носки на утро и бритва . . У него было и то, и другое. Зашел в свою подвальную берлогу в Почтовом отделении, забрал их, был замечен без комментариев дежурной девушкой и поднялся наверх в огромном гулком здании, а патрулирующие сотрудники службы безопасности приветственно кивнули ему, когда он проходил мимо. Когда-то у него в комнате была каморка. Стены из матовых пластиковых панелей, легкая дверь, единственный письменный стол, стул и шкаф для хранения документов. Однажды он вернулся из Почтового отделения и обнаружил, что оно перешло в собственность команды уборщиков dawn и было заполнено ведрами, швабрами, тряпками для вытирания пыли, всем хламом этого ремесла, и в гневе швырнул все это на территорию Эгги Бернс. Затем он вернулся в Почтовое отделение, к своему уединению за стеной картотечных шкафов . . . как будто он никуда и не уезжал.

Пожилая женщина сказала: “Я чувствую себя чертовски древней, но посмотрите на него. Почему он еще не на пенсии? Во всяком случае, не выглядит чем-то особенным, не похоже, чтобы он кусался.

Эгги Бернс сказал: “Он тверд, как чертов гранит, и лишен морали. Слишком дорог нашим уважаемым хозяевам, чтобы отправить его на пенсию, да и в любом случае это убило бы его. Мы - это все , что у него есть . ... Можем ли мы, пожалуйста, перестать таращиться и заняться какой-нибудь работой?”

Почти хор и несколько смешков: “Ты любишь его, Эгги? Он для тебя особенный?”

- Сказала Эгги Бернс, понизив голос так, что Джонас едва слышал ее, - Ради него я бы прошла по раскаленным углям, если бы это было необходимо. Да, займись какой-нибудь чертовой работой.

Они ушли. Он вошел в комнату после полуночи, принеся с собой запасные носки, выглаженную и сложенную рубашку и нижнее белье, а также бритвенный набор и зубную щетку, которые хранились в Почтовом отделении. Кабина была нетронутой, никаких признаков набора для уборки. Он предположил, что Эгги Бернс дала понять, что она снова не готова отвлекать своих людей на уборку после беспорядка, который остался, когда Джонас расчистил свое бывшее помещение. Запретная территория, вход воспрещен, но кровати нет. Он поставил свой портфель, который должен был служить подушкой, и использовал свое пальто как одеяло, ослабил шнурки и сбросил туфли. Его ноги были бы под его старым столом, а голова - у двери, и ему не потребовалось бы времени, чтобы заснуть. Не сон, в котором он видел сны, а скорее пустой эпизод, где другие люди и их проблемы были исключены. Не подумал о Лачи Уилсоне, чье время свободы, как он предполагал, было коротким, и об остальных людях, которых этот человек нанял . ... не думал он и о девушке с коротко подстриженными волосами, гордым подбородком и сильными глубокими глазами ... и не думал о Чоппере, которого он выбрал как человека, лучше всего подходящего для этой работы: хороший парень и сговорчивый, и его даже могли отвести, если Джонас откажется от всех старых привычек, в паб на другом берегу реки, где собирались следователи NCA, и, возможно, даже угостят выпивкой, которую Джонас купил ему перед расставанием, и даже пожмут руку. Он проснулся, потянулся, крякнул - отличный способ выспаться из - за того, что на нем не растянулся Олаф . ... Не думал о целях и тех, кого он вовлек в работу по их свержению, и не мечтал.

- Сделай это, - сказал Чоппер.

Она возьмет карту на стойке регистрации.

“И сделай это тоже”, - сказал Чоппер,

Она отмечала на карте, куда они направляются.

Может быть, Чопперу следовало больше спать, а может быть, ему следовало позавтракать. Всегда приятно иметь в желудке пищу в начале долгого дня в полевых условиях, как говорил им сержант в афганском лагере, и если они, скорее всего, проведут полдня на острие, а он будет чувствовать удар приклада GPMG по плечу. Это должен был быть еще один из ‘больших’ дней. Такой же большой, как тот, когда он впервые погнался за ней и, тяжело дыша, остановился рядом, и рассказал ей о развязавшемся шнурке от кроссовок, и был поцелован в награду . . . и за то, что столкнулся с ней в Лейпциге . ... и за то, что они оба занимались делом, которым хотели заняться, среди песка в каком-то чертовски морозном месте в балтийских дюнах. У сержанта, возможно, лопнул кровеносный сосуд.

Он пришел в ее комнату. Дверь не заперта, защелка снята. Прошел босиком по коридору. Бросил свою одежду между дверью и кроватью. Ни у кого из них – ни у Чоппера, ни у Джули – не было ни малейшего беспокойства по поводу того, что другой был временным элементом в их жизни. Был навсегда . . . Конечный результат - слишком долго трахался и слишком мало спал.

Она будет с жабой, которая должна была присматривать за ней и собиралась провести последнюю проверку местоположения. Она будет осматривать площадку, где будет происходить обмен, груз с грузовика дальнего следования, который проехал почти 3000 миль и которому все еще потребуется чертовски хорошо протереть ветровое стекло, чтобы смыть остатки крови, а также потребуется еще одна смена ливреи и номерных знаков, потому что наступит время, когда даже немецкие копы столкнутся с необходимостью попасть в список камер, которые работают на основных участках шоссе. Скоро подъедет грузовик, и другое такси будет тащить грузовой контейнер, и им понадобится место, чтобы припарковаться и произвести обмен. Джули должна была быть там и засвидетельствовать это, потому что в банк шли деньги ее семьи. Она подписывала его и оставляла парней проводить ночь где-нибудь в Антверпене, где они могли бы найти хоть какое-то удовлетворение, а сама следила за тем, чтобы контейнер был загружен в портовую систему для дальнейшего следования через Ла-Манш в порт Феликсстоу. Без ее ведома сделка не состоялась, все ставки отменены.

С ней полетит Чоппер.

Не мог представить, как можно сидеть в баре, смотреть футбольные повторы, есть пиццу, в то время как она занимается опасным бизнесом.

Были времена, когда он был в достаточной форме, чтобы выполнять "дорожную работу" с Командой. В наушниках они слышали команду ‘Вперед’. Вылезали из фургонов, из подъездов на другой стороне улицы, со строительной площадки или там, где инженер, казалось, возился с телефонными кабелями, а перед ними плохие парни в своих балаклавах и комбинезонах, а некоторые и с дробовиками, вываливались из своего транспорта и собирались напасть на банк, или казино, или на любое другое место, где были скоплены наличные деньги, или на место, где отбирали бриллианты. Плохие парни должны были беспокоиться об утечке в своей системе, о том, что их система безопасности может дать сбой . ... Но абсолютный шок на их лицах, когда они осознали скорость, ловкость, целеустремленность, то, что их ожидало, и вид "глоков", а затем выкрикивание инструкций. Побелевшие, замерзшие, хорошо оттраханные. ... и в наручниках, руки за спиной, брошенные на тротуар. Думать особо не о чем, кроме того, что приговор будет суровым. Он видел это, был свидетелем, и его команда была в кроссовках, выцветших джинсах и куртках из овечьей шерсти, в лихо надетых полицейских бейсболках, и, может быть, руки у них были в карманах, а может быть, они скручивали сигарету, стояли без дела и ждали, когда колеса отвезут их обратно на рабочее место . ... Плохие парни, возможно, описались, сидя там и ожидая, и довольно скоро прибудут фургоны, и полицейские увезут их навстречу медленному будущему. И команда ожидала бы оказаться в пабе, когда двери откроются и будут выпиты первые пинты пива.

Не потерпел бы, чтобы Джули столкнулась с опасностью, был бы рядом, присматривал бы за ней. Не знала, как ему, возможно, придется защищать ее, но он был бы рядом.

И великолепной ночи . . . но не выспался . . . и без завтрака. Не в лучшей форме, но все позади в течение двадцати четырех часов - и ушел от семьи Уилсонов, и ушел от парней из офиса Barking, и сбежал. И свободен. Что-то в этом роде.

“Боже. ... невероятно. Вы, дети, такие беспечные”. Профессор наблюдал за ними.

Ранним утром мезонин был плохо освещен. Джули сказала, в какое время им следует выехать из отеля на разведку. Он отвел на это полчаса, устроился в низком кресле в полумраке, и еще большее прикрытие давала ширма, скрывавшая трибуну, где могла выступать небольшая группа или один музыкант. Тщательно выбранная позиция, но таков был путь профессора.

“Вяло и непрофессионально – как будто есть желание умереть”.

Он видел, как она вышла из лифта, а парень появился из дверей, ведущих на лестницу. Они оба все еще моргали заспанными глазами, и она без макияжа, и он в измятой одежде, как будто ее всю ночь валяли на полу. Ничто из того, что было на ней надето, не выглядело прямо с полок бутика, что опровергало ее заявление о том, что перед тем, как присоединиться к нему в Антверпене, она ходила по магазинам. Она подошла к стойке регистрации и попросила карту. Он присоединился к ней, но после того, как огляделся, как будто с подозрением, настороженно – и у него были веские причины быть подозрительным и опасаться последствий. Карта была отмечена. Профессор заметил прикосновение их пальцев и улыбку парня и увидел, как она с обожанием смотрит ему в лицо, как будто она была пленницей, но желающей этого.

- Собираешься создать мне кучу проблем, детка, не так ли? - пробормотал профессор.

Он подумал о том, за что ему платили, почему он оказался на подливочном поезде Лачи Уилсона. Парень снова огляделся по сторонам, сканируя все уголки вестибюля, и остался доволен. Он взял карту, сложил лист бумаги и направился к дверям, а затем на улицу. Все складывалось в нечто, что было очень близко к кризису в жизни Уолли Генджа. У него и раньше бывали плохие времена, но, сидя в полумраке мезонина, он не мог вспомнить худших времен. Ему показалось, что она выглядит моложе, больше похожа на невинного подростка, которого он каждое утро возил в Гилфорд на курсы бухгалтера. Он ждал ее на другой стороне улицы в конце рабочего дня и смотрел, как она выходит, иногда с бандой, но никогда не казалась ее частью, и переходит дорогу, возможно, проклиная то, в чем она родилась. Профессор совершала это двойное путешествие каждый будний день в течение своего первого семестра в колледже: умная девочка, сдала выпускные экзамены ... За ней присматривал Уолли Гендж, известный как профессор . Некоторые считали его глупым и что это прозвище было придумано в насмешку над ним, но некоторые знали лучше.

- Скажи мне, любимая, что я такого сделала, чтобы заслужить это?

Она опустилась в кресло, зевнула и потерла лицо. Он подумал, что у нее был тот взгляд, который, по его мнению, предназначался для женщины, проведшей ночь на спине или на животе и трахавшейся часами. В основном за пределами опыта Уолли Генджа, но таков был его инстинкт. И если его воображение соответствовало своим обычным стандартам, это означало для него огромный провал. Если ей надрали задницу под его якобы бдительным взглядом, то провал был настолько серьезен, насколько это вообще возможно. Он позволил ей посидеть там, выжидая удобного момента, не хотел показаться слишком поспешным и заставить ее гадать, что он мог видеть, а мог и не видеть.

- Ты собираешься устроить мне неприятности, милая, не так ли?

Его нельзя было обвинить в недостатке осторожности. Никем не замеченный, он подошел к лифту и нажал кнопку вызова. Он пронес его до самого своего этажа и простоял там целую минуту, не давая плечу двери закрыться и лифту опуститься, затем позволил ему сделать свое дело и нажал на первый этаж. Любой, а это означало Джули, кто посмотрел бы на огни лифта, увидел бы, с какого этажа он поднялся.

Он вышел в вестибюль и придал своему лицу озабоченное выражение из-за опоздания.

“Хорошенькая”.

“Вполныйрост”.

- У тебя оно острое? - спросил я.

- Конечно, видел.

- Можно подумать, у него были какие-то профессиональные навыки.

- нехорошо, неряха.

“Должен сказать это, симпатичный мальчик”.

“Доусон, черт возьми, сосредоточься. Он не симпатичный мальчик, он Личность, вызывающая интерес. Он добьется повышения тебя, меня и босса и приведет нас к этому низкорослому приземистому ублюдку, которого зовут Лачи Уилсон.

Они стояли на стоянке уже три часа. Картонные стаканчики для кофе лежали в пластиковом пакете вместе с обертками от печенья. Все предоставил водитель . . . не такой ‘болван’ или ‘дрочила", как предполагалось. Жак отключил дворники и позволил дождю стекать по стеклу. Доусон была рядом с ним на переднем плане. Раджа был позади нее, наклоняясь вперед и издавая тихие возгласы возбуждения при каждом ее снимке. Планкет ничего не говорил. Дворники были на месте, потому что парень, их ПОИ, находился почти на одном уровне с ними, но его внимание привлекла витрина ювелирного магазина, и, должно быть, что-то привлекло его внимание. Доусон предположил бы, что любой парень, получающий такую дозу каждый вечер, должен был бы искать кольцо, чтобы надеть ей на палец, а Раджа предположил бы, что эти огромные бенгальские огни - меньшее, что парень мог подарить девушке, которая оставила его таким явно расстроенным на следующее утро. Планкет никак не отреагировал и, возможно, мечтал о зале суда с максимально строгим режимом. . Парень прошел мимо фургона, даже не взглянув на него, а затем оказался в зеркале Доусона. На мгновение воцарилась тишина, затем бельгийский полицейский включил дворники, и ветровое стекло очистилось.

Они увидели, как она приближается к ним, охранник изо всех сил старался не отставать от нее. Снимки были у Доусона. Жак снова выключил дворники, и все они низко пригнулись. Но удача была к ним благосклонна, потому что грузовику пришлось притормозить и он перекрыл им дорогу у дальнего тротуара, а когда водитель двинулся вперед, она исчезла, и парень вместе с ней.

“Как будто Рождество наступило пораньше”, - сказала Доусон, склонившись над своим экраном.

Планкет рассмеялся сухо и холодно.

Раджа сказал: “Я думал, у них это получится лучше”.

- Хорошенькая девушка.

“ Думала, что она наследница империи. Смотритель не зарабатывает себе на хлеб. То, что ты сказал, Пегс, неаккуратно. Следовало бы ожидать лучшего”.

В немногочисленных материалах, собранных Столичной полицейской службой о жизни и временах Уолтера Генге, рассказывается история, которая рисует соответствующий портрет этого человека. Его описывали как ‘мойщика бутылок’, "рассыльного" и "мастера на все руки". Мало что было известно о его истинной ценности для Лачи Уилсона и криминальной семьи или об их зависимости от него.

Все сформировалось задолго до этого . ... когда Лачи, в возрасте 20 лет, начал делать заметку о себе на юго-востоке Лондона, где находился его дом, – торговал девушками, каннабисом, защитой, всем запрещенным, и это быстро приносило деньги. Уолтер Генге был на год старше, и вершиной его амбиций было угонять машины, отгонять их в гараж, где можно было менять номера, а затем ехать на север по автостраде, где он их порол. Приличные деньги, но переполненное рабочее место, страшная конкуренция и рынок покупателей . . . тот, которому не требовалось слишком много его особого таланта: его нюха.

Он околачивался возле паба в Пекхэме, высматривая клиентов, которые могли оставить связку ключей в своем моторе на заднем дворе. Каждый в этой сети улиц знал о Лачи Уилсоне, о его темпераменте и честолюбии. Уолли Гендж видел, как приехал Лачи, видел, как за ним следовал заглушенный мотор, и зарегистрировал его водителя. Неряшливый парень, прыщи на щеках, многодневная щетина и рубашка в масляных пятнах . . . Заметил, что покрытый ржавчиной кузов не подходит к его хорошему двигателю. Водитель оставил свою машину и зашел в CTN, купил несколько сигарет и сел обратно в машину. Для парня, который хотел этого, думая, что переживает трудные времена, он не выглядел соответственно. У него были мускулистые руки, походка была неправильной, не шаркающей и не шаркающей. Нос Уолли Генджа подсказал ему то, что ему нужно было знать. Ничем не примечательный нос, среднего размера, искривлен в том месте, где был сломан в драке на детской площадке, из ноздрей растет слишком много волос, таланта не видно. Коп, очевидно, коп, коп под прикрытием. Генге зашел в паб, всмотрелся сквозь стену табачного дыма, заметил Лачи Уилсона за столиком с приятелями, которые слушали его и смотрели на него так, словно он был Вторым пришествием. И к этому Божеству подошел Уолли Гендж и сказал ему, что ‘скрытая грязь" в бутылочно-зеленой "Кортине" - это хвост. Лачи Уилсон встал из-за стола, подошел к машине, постучал по ветровому стеклу, и коп побледнел. ‘Офицер, мне кажется, у вас проблема. Вы разъезжаете с неисправной контрольной лампочкой, за что вам должен быть выписан штраф. Я думаю, вам следует съебать обратно на свое место и починить его, и немедленно, офицер, сейчас. Коп побагровел и откинулся на спинку сиденья, а затем Лачи Уилсон обошел "Кортину" спереди и вышиб ногой плексиглас, защищавший контрольную лампу, и лампочка вместе с осколками со звоном упала на тротуар. Лачи вернулся в паб. . . но в дверях задержался достаточно надолго, чтобы спросить: "Как ты узнал?"

И Генге ответил, что его нюх подсказал ему, что этот человек – полицейский, и перечислил триггеры - и он был в команде, и давал понять, что его инстинкты оценены. Было как бы вставлено на место . ... Никогда особо не заботился о мальчиках – один мертвый, другой избитый, оба высокомерные и смотрят на него свысока, – но боготворил девочку с того момента, как ему разрешили катать ее коляску. У него не было семьи: только Лачи, Виктория и девочка, а двое младших мальчиков были самодовольными маленькими засранцами. Его верность семье не подвергалась сомнению, и он возвысился вместе с ними, и теперь это было почетное место, которым он владел. Он был ее опекуном . . . также был информатор, который сообщил ее родителям, где она была и с кем встречалась. Ему доверяли, и он знал это, и бремя почти раздавило его.

Джули ожидала, что профессор пойдет впереди и убедится, что открытые двери не распахнутся перед ней. Но он прошел первым, позволил им приблизиться наполовину и не оглянулся, чтобы извиниться . ... Они прошли по тротуару, а затем вышли на главную улицу, Кейзерлей, и она не потрудилась взглянуть на витрины ювелирных магазинов.

Он припарковался на широкой центральной полосе. У них был штраф за неправильную парковку. Не ее проблема. К тому времени, когда будет разыгран билет, она будет уже далеко, а Генге отправится в клетку обратно в Англию. Он скомкал его между пальцами и бросил в канаву со стоячей водой, где оно утонуло среди старых листьев. Он улыбнулся ей, вяло и невесело.

В чем бы ни заключалась проблема Уолли Дженджа, ее это не касалось. Она ответила прохладной улыбкой. И задумалась . . . нет необходимости снова думать о нем. Вычеркнула бы его из своей памяти. Он был рядом с ней почти столько, сколько она себя помнила, и она считала его одиноким и печальным, одним из тех людей, которым не хватало семьи, и они цеплялись за ту, которую он нашел. Безвредный.

В то утро они должны были следовать процедуре, установленной ее отцом. Необходимо было проверить, открыта ли дорога или закрыта на текущий ремонт, закрыта ли парковка для широкой публики из-за того, что в городе находился цирк, закрыты ли теперь ворота в лес и на огромное городское кладбище. Ее отец всегда гордился тем, что у него хватало ума распоряжаться тем, чем он владел, и не позволять этому просто топтаться на месте, а затем сокращаться. Она признавала, что ее отец был умен, сообразителен, сосредоточен – и, возможно, задавалась вопросом, понимает ли он, до какой степени она его ненавидит . ... Он узнает об этом через несколько часов, а к концу следующей недели будет смотреть на стены, решетки и запертую дверь. Эта мысль придала ее походке немного больше пружинистости.

Ей сказали, что она унаследовала уверенность своего отца. У нее никогда не было сомнений, ни малейших колебаний. И это неправда.

Это было частью представления, и внутренняя дрожь охватывала ее. Жестко поговорила с парнями, которых встретила на церковном дворе в Лондоне, когда они визуально раздевали ее: Выходите вперед, ублюдки, и посмотрите, из чего вы сделаны. Такое же обращение было применено к инвестиционному менеджеру Джорджу, когда его показатели были в корне искажены. Она "утопила" его на кухне и расплющила: Хех, дерьмовая морда, ты собираешься противостоять мне, получив такое количество дерьма? А много лет назад она посмотрела в лицо парню, привязанному клейкой лентой к стулу, и ей вручили бензопилу, и она, кашляя, ожила, стуча зубами. Она держала его глаза до тех пор, пока он не закрыл их и не заплакал. Ты думал, я собираюсь увильнуть? Что ж, это была еще одна твоя ошибка. Все это игра. . . но теперь рядом с ней был Чоппер – которого она не понимала и, вероятно, никогда не поймет – когда это имело значение и всегда будет иметь значение. Лучшими моментами в ее жизни были моменты, когда она была с Чоппером на кровати, в спальном мешке. Чувствовала себя с ним в безопасности и не думала о том, чтобы бросить своего отца и свою мать, всю их гребаную ораву.

Она скользнула на переднее пассажирское сиденье.

Цыплята были накормлены, и Лачи Уилсон испытал такое удовольствие, что, когда он пришел открывать их жилище, они так энергично закудахтали, столпились у его ног и набросились на еду, которую он для них приготовил. Такие преданные и любящие существа. Они были такими жизнерадостными, и наградой за то, что он охранял их от лисиц-мародеров, были свежие яйца для жарки, омлета и варки браконьерами. Разделался с курами, а теперь разделался с собаками.

Обошел с ними территорию по периметру.

И они были такими же преданными, как его цыплята.

Он проверил проволоку и ограду, поискал следы на мокрой траве, позволил собакам побродить и был уверен, что они нашли бы любого, кто прятался . ... И до него дошло, что ему словно вонзили лезвие под ребро, глубоко вдавили, а затем повернули . . . В свое время он проделывал это и видел ужас и потрясение на лице, близком к его собственному, и получил удовольствие, совершив полный оборот клинка. Сильно ударил его. Что, если бы там не было никого, кто выпустил бы его птиц и принес им корм? Что, если бы там не было никого, кто вывел бы собак и бродил вокруг границы дома, которым он владел? Что, если бы в сторожке не было Программиста, наблюдающего за экранами и присматривающего за воротами на дорогу. Что, если бы у него и у Вика отняли все, что он ценил? Кто бы их охранял? Чертовски глупая мысль. Грузовики были в движении, его дочь – капризная стерва, но его будущее и она вырастет из этого – было на месте. Товар весил целую тонну, и распределение было налажено, а он по-прежнему оставался крупным человеком на рынке. И парень поехал в Мерси в багажнике машины, и его двоюродные братья дали понять, что никакой вендетты не было, и у него были нужные деньги, гарантированные и на месте, чтобы выплатить последний транш того, что он задолжал. Он был человеком высокого положения, неприкасаемым. Тогда это был тяжелый момент, но он считал, что справился с ним. Слышал о больших котах, не только о главаре крупной банды, но и о премьер-министрах и президентах, которых зарубили их собственные телохранители. Посмотрел бы в лица мужчин, которые были рядом с ними всегда, дольше, чем вечность, и знал имена их детей, и откуда были их родители – из какой части Пенджаба, из какого пригорода Каира, – и увидел бы ненависть, когда поверил, что они испытывают любовь и уважение, и увидел поднятый пистолет, услышал, как он взводит курок.

Лачи Уилсон крикнул в туман и сырость: “Нет, это, черт возьми, не тот путь. Я в безопасности, мы в безопасности. Я слишком велик, чтобы меня можно было сломить”.

Собаки замерли, прижав уши, уставившись на него.

И он прикусил губу до крови, и спазм боли заглушил эту мысль.

- Вот тебе, печальный старый нищий, кружка чая.

В дверном проеме возникла фигура Эгги Бернс. Комната за ее спиной была пуста. Он слышал, как она отправляла свою команду: обычные вещи, надежда на то, что "активист" воспользуется этим воскресным утром, чтобы вернуться к старым привычкам. Большая часть команды, имевшая наименьшие шансы на успех, была задействована, наблюдая за тем, как он попытается пробраться домой к своей жене и двум детям, но лучшим шансом были его братья и кузены. Это была ее жизнь - расставлять своих людей по местам, находить следы, которые уже остыли, долгие часы, потраченные впустую на углах улиц и в фургонах, а также в комнатах наверху с большими объективами. Когда все налаживалось и производились аресты, для ее команды никогда не было времени для празднований и поздравлений. Эгги Бернс никогда не вызывали на пятый этаж и не угощали бокалом шерри, о ней даже не упоминалось в депешах. Джонас сказал бы, что она руководила самой важной командой во всем огромном механизме Темз-Хауса. Обеспечила больше соединенных линий между точками, чем в любой другой секции здания.

- Благодарю вас.

- От тебя немного пахнет, Джонас, - сказала она.

- Тем более жаль.

Он уже спустился на три пролета в атриум, спустился еще на один в подвал и оказался в Почтовом отделении. Забрал свою одежду из картотечного шкафа, а также уговорил одинокого сотрудника, дежурившего в Почтовом отделении, "добровольно’ отключить его компьютер. Вместе они отнесли его обратно на третий этаж. Включил и поблагодарил своего помощника, скорее запоздало. Джонас отвернулся от экрана.

Она сказала: “Я могу съесть кусочек торта”.

- Какого рода?

“Данди”.

- Это потому, что ты так рад меня видеть?

“ Не совсем. Помимо запаха, который вы принесли, здесь царит атмосфера кризиса. У меня здесь и без этого достаточно. Но сон на полу сделал тебя довольно забавным зрелищем для моей команды. Это их взбодрило. Отправил их на трудное задание, которое, вероятно, закончится неудачей, но в хорошем настроении. На самом деле приятно, что ты вернулся ... Так много людей удивляются, почему у меня на стене этот ливерпульский нагрудник. Это помогает отвлечь разговор, когда я говорю, что его носил печальный старый нищий из соседнего дома – наш сосед. Я бы получил за это похвалу ”.

- Я бы не отказался от кусочка торта.

Она держала руки на бедрах. Довольно устрашающе. Ноги немного расставлены и покачиваются. Это была поза, которой она придерживалась, заставляя свои команды пройти лишнюю милю или – что более вероятно – дополнительный час при исчерпанном бюджете сверхурочных. “Это из-за стресса?”

- Это очевидно?

“Ужасно и одиноко . . . все готово к работе. Все идеально и на своих местах . . . Что могло пойти не так? Рядом нет никого, к кому можно прислонить твою забавную головку . . . Не думай, абсолютно не думай, что мое плечо выдержит такую нагрузку . ... Это стресс, который причиняет нам боль, тот, который остается после телефона и экрана – может быть, при прямой трансляции, а может и нет . ... В любом случае, почему твоя банда нам не помогает?

Джонас рассказал ей о сломанном плече, о предложении руки и сердца, о своих любимых копах, проводящих выходные со своими дамами, и о лжи в его голове, которая гноилась, но набирала силу.

“ Что ж, мой совет печальному старому нищему всегда был бы прост. Перестань. И смени эти чертовы носки. И . . . ты можешь выпить чаю с тортом здесь, но я не потерплю, чтобы ты жалела себя . . . Не то чтобы меня это волновало.

Он вспомнил, что слышал от нее. Ради него прошла бы по раскаленным углям, если бы это понадобилось. И сделал, как ему сказали, сменил носки, сходил в мужской туалет и, наконец, решился провести бритвой по лицу и переоделся в чистую рубашку.

Хотел бы он отозвать мальчика, увезти его домой. Но он не мог, если хотел победить . ... казалось, он слышит, как все встает на свои места, как гайки и болты, заклепки и шестеренки срастаются воедино. Эгги принесла ему торт.

Ряды тяжелых грузовиков дальнего следования были припаркованы аккуратными рядами прицеп к прицепу на специально отведенной стоянке на подходе к Антверпену. Подобно банке, которая когда-то была полна густого и сладкого джема, а теперь почти опустела, но привлекла множество ядовитых насекомых семейства, ос и шершней, а также желтых курток, транспортная отрасль полагалась на парк, который отфильтровывал грузы, прибывающие в порт слишком рано. Здесь встретились старые друзья. Здесь можно было заказать фаст-фуд. Можно было пользоваться туалетами и душевыми. Водители включили сигнализацию и воспользовались возможностью отдохнуть.

Серб и турок спали бок о бок в своем такси. Они проехали дальше, чем кто-либо другой из водителей, и расстояние сказалось на их выносливости, и они пережили более чем изрядную долю чрезвычайных ситуаций и оставили за собой след из разрушений, хаоса, крови . ... Но это стоило того, чтобы разрушить жизни других людей из-за ценности ‘товара’, упакованного и спрятанного у переборки трейлера. Если бы какой-нибудь вор был настолько идиотом, чтобы попытаться совершить кражу в такси, то он столкнулся бы с двумя мужчинами, которые казались мертвыми для всего мира и удовлетворенно храпели, но риск был бы велик, потому что они охраняли груз стоимостью около 100 миллионов долларов, очищенный и подготовленный для уличных торговцев. Рядом с турком лежала заряженная штурмовая винтовка АК47, а в вытянутых руках серба был пистолет. Они пробудут там остаток дня и до вечера, но к темным, холодным часам утра понедельника Мехмет и Драган воспользуются удобствами, сбросят одежду, в которой путешествовали, приведут себя в порядок и отправятся на заключительный этап своего путешествия – и к полудню понедельника на их банковские счета поступят солидные суммы денег.

За Маастрихтом, в Голландии, такси остановило трейлер, на котором возвышался грузовой контейнер размером двадцать на восемь футов - идеальный размер для перевозки семейных вещей, принадлежащих группе дипломатов, возвращающихся в Великобританию со службы на европейском континенте. Экипаж не спал той ночью. Они устали и превысили допустимые часы нахождения за штурвалом. Их задержал прокол. Переднее колесо начало трястись из-за того, что из мусоровоза, перевозившего мусор через другую границу, к северу от Ахена, выпал заостренный кусок искореженного металла, а ранние часы воскресенья службы экстренной помощи работали медленно. Тщательно спланированный график был нарушен на последнем этапе. Водители должны были бы понимать, что очень важен выбор времени, они выполняли свою роль в более сложной и финансово более выгодной сфере, чем простая доставка безделушек, имеющих сентиментальную ценность. Они ехали быстро, но соблюдали закон. Был стимул. За беспрепятственную передачу груза их ждала дополнительная плата, значительно превышающая все, что платило Министерство иностранных дел, по делам Содружества и развития . ... Повезло иметь профессию, и стоит глотать таблетки, чтобы не заснуть и восстановить потерянное время.

Припарковались три машины. Дальше всех, за трамвайной остановкой, на боковой дороге, стояли Жак и его пассажиры. Выше по улице, ведущей к широкому мосту, перекинутому через автостраду, стоял BMW с немецкими номерами и единственным пассажиром, а перед ним стояла взятая напрокат машина, за рулем которой был Уолли Гендж, а с ним Джули Уилсон. Все на месте и прекрасно работает.

Жак гордился своей способностью сочетать культуру и историю своего города с информацией, необходимой его посетителям.

“ ... это мост Сильвертоп. А трамвайная остановка находится до Холте Колонель Сильвертоп. Затем идет улица Колонель Сильвертопстраат, и там есть многоквартирные дома высотой в двадцать два этажа, и они называются De Torens Silvertop . ... Впереди они будут проверять маршрут, ведущий к докам, и именно этим путем поступит их груз, а мы последуем за ними, потому что не знаем, как он транспортируется. Они останавливаются здесь, то есть по дороге и очень близко по времени . . . Это был полковник Дэвид Сильвертоп с северо-востока Англии, командир танка. В 1944 году он был ответственен за освобождение нашего города от немецкого владычества, имел много наград и был выдающимся человеком. В этой стране его почитают . . . Я полагаю, что они занимаются разведкой. Чего я не понимаю, так это почему подозреваемый мужчина, молодой человек, находится отдельно от девушки и ее охраны. Это сбивает меня с толку . . . Полковнику оставалось жить около месяца, когда он был здесь, и он отправился в Голландию и был убит там в бою, и именно там он покоится. Многие, очень многие люди в антверпене знают его имя. В Англии, на северо-востоке, я полагаю, что многие, очень многие люди не знают его имени . . . Это место знаменательное, но не самой большой важности, и я ожидаю, что они доставят нас туда прямо сейчас. Я предупреждаю вас, джентльмены, и вас тоже, леди, с этого момента будьте очень осторожны. Если они являются важными игроками, то ставки для них высоки, а награды велики, и они продемонстрируют крайнюю жестокость, чтобы защитить свой груз и свою свободу . . Полковник Сильвертоп — это ...

- Я думаю, мы это знаем, Жак, - сказала Пегги Доусон.

Хасан Раджа сказал: “Мы все побывали в этом квартале раз или два”.

- Благодарен тебе за проницательность, Жак, - сказал Джон Планкет.

Но Жак был не из тех, кого легко удержать, и ирония и сарказм прямо исходили от него. Он похлопал себя по плечу, где висела кобура, кожа которой была отполирована тем утром одновременно с чисткой ботинок, и она сияла как новенькая, и он сказал своей сонной жене, все еще в халате, что принимает у себя "команду самых высокопоставленных сотрудников знаменитого Скотленд-Ярда", которые без него были как слепые младенцы. Его неприятности с экспертами по огнестрельному оружию были улажены.

- Вы, конечно, не вооружены, но у меня есть вот это, чтобы обеспечить нашу безопасность, и я сделаю это, положитесь на меня.

Машины впереди двигались. Он последовал за ними.

Воскресное утро. Луч зимнего солнца, силы которого едва хватает, чтобы отбрасывать тонкие тени.

Джули огляделась по сторонам. Она была здесь два года назад, чтобы проконтролировать небольшую партию амфетаминов, как будто это был учебный день в офисе.

Там была широкая площадь, крытая зона ожидания для пассажиров трамвая и автостоянка, выходящая окнами на многоквартирный дом. В дальнем конце было здание школы, запертое и безмолвное, и боковая улочка, которая вела к кафе, барам и мини-маркету, а с последней стороны была главная улица, и знаки гласили, что это прямой путь к докам, и были фонари, помогающие пешеходам переходить дорогу, а за ними был лес из высоких, обветренных деревьев.

Она могла видеть спину Чоппера, когда он поворачивал ко входу в лес.

Джули спросила Уолли Генджа, доволен ли он.

“ Да, местечко хорошее. Позавтракать не помешало бы.

Она сказала, что ей нужно пройтись, размять ноги, немного потренироваться.

- Я, я собираюсь поесть.

Профессор, шаркая, отошел от машины, миновал трамвайную остановку и свернул в переулок, где мог набить себе морду выпечкой и яйцами - всем, чем бельгийцы закусывают воскресным утром. Она посмотрела ему вслед, затем повернулась и вприпрыжку побежала прочь, пересекла главную дорогу, где на светофоре стояли грузовики, и углубилась в лес. Она огляделась и сначала не смогла его увидеть. Тропинки вели в трех направлениях. Она не знала, по какой выбрать. Началась небольшая паника.

А потом она увидела его и бросилась бежать.

Планкет сказал: “Это то, где это должно быть”.

Раджа сказал: “Довольно банально, довольно заурядно”.

Доусон сказал: “Это не то место, куда можно привезти автобусы с туристами и кричать в мегафон, что здесь прошла крупная партия груза девятизначной стоимости. На сто миллионов портокеров. Было бы ничуть не меньше, если бы в этом был замешан великий человек.

“ Должно быть, это достаточно большие деньги, чтобы оправдать привлечение парня из Отряда. Маленький Кенни – тупой ублюдок. Раджа фыркнул.

“Будничные и заурядные, именно там они и хотели бы быть. Это будет до рассвета . ... Спасибо, Жак, все чувствую себя хорошо”.

В машине для перевозки людей водитель снял куртку, и они увидели, что он поработал над кобурой, но оружие было старым, и его не выдали бы первоклассному стрелку. Но кобура выглядела неплохо, подумал Раджа.

Там был большой плакат с рекламой зубной пасты.

Уолли Гендж зашел в кафе, купил бутылку воды, вышел и занял позицию за ярко-белыми "гнашерами". Я видел, где парень скрылся за деревьями. Он разыграл все для нее легко, так что она вообразила, что он будет счастливо сидеть в кафе, и заметил, как она посмотрела ему вслед, а затем бросилась бежать. Он преследовал их, как мог.

Держимся за руки и гуляем. Лесная тропинка, ведущая в сады, и замок. Они услышали жужжание газонокосилок и увидели ряды белых камней.

Она была почти в истерике, когда нашла его, привлеченная его свистом. Плачущая и отчаявшаяся.

Не такое уж большое дело для Кенни Харриса. Он привык разрывать свое прошлое и двигаться дальше . . . делал это в детстве, когда уходил из школы и из дома. Повторил это, когда уходил из казарм, несколько парней щебетали, что надеются, что у него все получится, и слегка прихрамывал, когда проходил мимо караульного помещения у главных ворот, и снова, когда выходил из здания, где базировалась команда Лая. Привыкла двигаться дальше. Не она. Эмоции потрясли ее, и он подумал, что она поняла, что на следующий день ее жизнь полностью изменится. Она знала, что значит предательство, лучше, чем он. Увидел бы результаты на фотографиях в новостях, когда выкапывали тела, и услышал бы, как об этом болтают за кухонным столом. Сейчас приближаюсь к решающему моменту, пути назаднет, его невозможно вспомнить. ‘ Извини, папа, что тебя засадили в Белмарш, в Отделение строгого режима. В следующий раз, когда я буду в Western Way, SE28, я найду время заскочить к вам и извиниться в лицо за доказательства, которые я предоставил Короне, и за то, что сорвал сделку стоимостью 100 миллионов. В то время это казалось правильным, но сейчас становится чреватым.

Не видел, чтобы она это делала, потому что потребовалась бы половина роты Чарли парашютно-десантного полка, чтобы обеспечить ей достойную защиту. Они вышли из леса и шли по ухоженной тропинке к косилке, в канавах между живыми изгородями плескались утки, а справа виднелось кладбище с богато украшенными надгробиями. Они пошли в сторону косилок, и он повел, а она позволила это и не задавала ему вопросов. Он понимал кризис.

- С нами все в порядке, Джули, потому что мы вместе. Ты и я, и нас нельзя разлучить. Ты и я, Джули. Вне их досягаемости и в безопасности.

Ее рука крепче сжимает его. Пальцы сцеплены. Зависит от него.

Они подошли к косилкам, их было четверо, они аккуратно вырезали на влажной от росы траве. Ряды надгробий, добытых в портлендскомкарьере.

Воздушный стрелок, которому еще нет 21 года: Слишком горячо любимый, чтобы быть забытым любящими женой и дочерью. Королевские военно-воздушные силы, сержант, 19 лет: Вы всегда в наших сердцах, даже несмотря на то, что находитесь далеко от дома. И еще один камень: Наш любимый единственный сын. Он умер, чтобы мы могли жить. Он прочел их вслух, шепотом, почувствовав, что должен. Никакой Брайз Нортон и цветной вечеринки для этих мальчиков

Он вынул руку из кармана, где она ласкала раковину барвинка - все, что осталось у него от прошлого. Почувствовал необходимость вытянуться по стойке "смирно".

Они прошли еще немного, затем повернули назад. Разделялись под прикрытием деревьев.

Почти приехали. Заканчиваем завтра утром.

Джонас высунул голову из двери кабинки. Он намеревался вернуть свою тарелку и, возможно, получить еще кусочек. Знал, что бы он сказал Эгги Бернс . ... что-то о том, что все идет очень гладко и близок конец интенсивной операции, которой он очень гордился, и все зависит от него. Я бы с удовольствием сказал ей об этом, но заместитель Генерального директора сидел рядом с ней и пристально смотрел на экран, пока она говорила. Старший сержант стоял спиной к двери кабинки, но его взгляд привлекла Эгги Бернс. В ее инструктаже не было перерыва, но она ухитрилась взглядом сказать Джонасу в своем неподражаемом стиле: ‘Проваливай и не показывайся’. Больше никакого торта, и никакого припева от нее о том, какой он умный старик. Он тихо закрыл дверь.

Почти весь Скромный пирог был незаконным и охватывал области принуждения и провокаций, целые его части – как известно на данном этапе – были недопустимы в Снэрсбруке. Любое упоминание об использовании того, кого он назвал ‘моим нерегулярным’, сорвало бы все судебное преследование . . . все это несущественно. Обвинительный приговор будет вынесен в течение следующих двадцати четырех часов, из того, что делали директора, что они говорили, где появлялись. Он предоставил Скотленд-Ярду то, в чем они нуждались, проблемы лежат на них самих . ... От DDG не требовалось видеть Джонаса Меррика на гребне волны.

Он вернулся к своему столу, разочарованный тем, что не может ни поделиться, ни принять поздравления.

Он прислал ответное сообщение. С нетерпением жду встречи с вами в ближайшие несколько часов.

Топчемся на месте, делать больше нечего.

OceanofPDF.com

14

Джонас сидел в темноте и размышлял, не отрывая глаз от пустого экрана перед собой.

Перед тем как уйти домой, Эгги Бернс постучала в его дверь и, не дожидаясь ответа, открыла ее, просунула руку внутрь, помахала ему пальцами на прощание и закрыла дверь. Никого из ее команды там не было, и она выключила потолочные светильники и пошла своей дорогой.

Он был голоден. Не отказался бы от сэндвича. С удовольствием выпил бы чашечку кофе. ... В здании была столовая, но Джонас понятия не имел, открыта ли она в воскресенье вечером. Он устал, что было вызвано самим собой, у него болели плечи и колени, опять же по его собственной вине. Он также был одинок, еще одна проблема лежала у него на пороге, потому что он никогда не поощрял дружбу. Доска объявлений вдоль южного коридора и еще одна в Почтовом отделении рекламировали внеклассные мероприятия, доступные для офицеров и младшего персонала Темз-Хаус. Маловероятно, что Джонас Меррик записался бы на занятия по бальным танцам, или на еженедельные соревнования по смешанному бадминтону, или на марши прайда, или за столы для бриджа и виста, даже в группу любителей кошек, где он мог бы показывать фотографии Олафа. Он презирал их, не понимал, как люди могут принадлежать к таким группировкам и при этом выполнять свою работу. Было одиноко, потому что ему не позвонили ни помощник заместителя Генерального директора, который, возможно, все еще находится в больнице, а возможно, и нет, ни Безвылазно отсутствующая Эффи Беллингем, которая повернулась к нему спиной. Ни вооруженная полиция, которой он был обязан своей жизнью.

Он сидел в темноте. Через несколько часов Скромный пирог был бы вынут из любой духовки, в которой он готовился, и был бы съеден, и победа была бы засчитана. Он предположил , что несколько молодых людей из группы наблюдения Эгги добились бы большого успеха , если бы поднесли лезвие перочинного ножа к деревянной спинке кровати и сделали там зарубку . ... он был далеко и не мог различить новый звук, нарушивший тишину, очень мягкий гул. . .

Время до завершения операции неуклонно сокращалось, и было видно, что она на исходе. Он предполагал, что испытает чувство личного восторга и вернется примерно через неделю, после своего путешествия в караване на остров Пурбек, и будет сидеть либо здесь, либо в Почтовом отделении, ожидая, когда его отметят как талантливого, либо у него появится идея, а затем он изо всех сил укусит себя за задницу, требуя дальнейшего внимания: может быть, терроризм, может быть, контршпионаж, может быть, преступление. Его мысли путались, и у него не было четкого предпочтения относительно того, что упадет ему на колени, а шум приближался.

Он позволил себе эту маленькую роскошь, которой нельзя было делиться, размышляя о том, каково это было, когда он побеждал, и всегда против самого сильного противника – человека, который был похож на крокодила, погруженного под воду, за исключением половины глаза или части ноздри, и который наблюдал и ждал шанса убить; опознание Шестерки, предавшей организацию на другом берегу реки; продвижение полупогружного судна, груженного четырьмя тоннами кокаина, от притока Амазонки к побережью Испании; превращение многолетнего агента Министерства государственной безопасности Китая и другие. теперь в условиях защищенной анонимности; щипание царя за нос; и путешествие в деревню-крепость в горах северной Албании . . . а также позволил себе мимолетную улыбку, приемлемую наедине, возможно, чтобы поделиться ею со своей кошкой. Хорошие времена. Он позволил своей улыбке стать шире, полагая, что Скромный пирог занял бы место среди них, за исключением того, что в данном случае на кону не стояли жизни, все были в относительной безопасности, и его собственной безопасности ничто не угрожало.

Ранним утром он предположил, что новости дойдут до него струйкой, урывками, и он будет лгать со всей убедительностью, на какую только способен, и они отправятся в караване. И это вызвало слышимый смешок – и грохочущий шум поглотил мысль.

Территория Эгги Бернса была освещена светом. Его дверь была открыта. Вокруг него раздался шум. Внутри подметал электрический пылесос для мытья полов. Он съежился от этого, съежившись от яркого света и шума. Он предположил, что воскресные вечера были временем ‘глубокой уборки’ в коридорах и комнатах. Женщина, которая вела его, коротко взвизгнула, затем заговорила раскатистым голосом жителей Карибских островов.

“ Вы меня так потрясли, сэр. Напугали почти до смерти.

- Приношу свои извинения.

“ Я здесь в первый раз, сэр. Это желудочная инфекция. Меня прислали из Скотленд-Ярда. Здесь коротко. Надеюсь, я не сделал ничего плохого, сэр.

-Ни в коем случае.

- У меня высший допуск уборщика, сэр, в Скотленд-Ярде.

- Никаких проблем, совсем никаких.

“ Я Агата, сэр. Но вы не скажете мне своего имени, - и она захихикала.

- Поздняя смена, Агата.

- Я вернусь в Кэмден-Таун последним автобусом, сэр.

– Продолжай, пожалуйста, я бы не хотел, чтобы ты пропустил это, как и я - свой последний поезд.

Он улыбнулся так хорошо, как только смог. Он знал. Старая странная вещь - совпадения. Всегда играли большую роль в мире Джонаса Меррика. Кто-то называл это удачей, кто-то - несчастьем. Это свалилось с ясного голубого неба. Он поднял ноги, и она подсунула под них тренажер. Он прочитал все подготовительные материалы, которые откопала Эффи. Вертолет детства и своей службе в Афганистане, футбол и раны, перевод в участок, и где он жил, и как ее зовут . ... Он скорее получил бы удовольствие усадить ее рядом, подбодрить и узнать гораздо больше о жизни Кенни Харриса, о том, что его персонаж лишь поверхностно показал в пабе, о деталях этого человека. Машина взревела, обогнув его портфель, затем направилась к двери. Если бы он и она начали разговаривать, то оба, вероятно, пропустили бы свой транспорт. Он так мало знал о Чоппере. Достаточно, чтобы осознать реальную возможность манипулирования им в конце концов, но ради стоящей цели . . . Он загладит свою вину, позаботится о том, чтобы ему хорошо платили по счетам.

Агата ушла, дверь в его кабинку была закрыта, а свет в соседней комнате выключен. Он снова оказался в темноте и тишине . ... Счета никогда не отличались щедростью в выплатах, но он сделает для Чоппера все, что в его силах, прежде чем бросить его на произвол судьбы.

Последняя ночь в его жизни в роли Кенни Харриса.

Последний вечер, когда он откликался на имя "Чоппер".

К следующей ночи он оставил бы роль ветерана-десантника и бывшего члена Летного отряда и совершал бы с ними "вылазки".

Прошло несколько часов, и все исчезло.

И он не знал, еще не определился с этим, какое обличье он наденет, когда в следующий раз наступят сумерки. Это было бы тихое имя, которое сошло бы с ремня массового производства: Джезза, Баз или Эд – не то, которое запоминалось бы, точно так же, как одежда, которая была бы на нем, была бы из спортивных магазинов и не привлекала бы внимания. То же самое и с ней. Джули уже спала, раздетая, в своей постели. Он прошел на цыпочках по коридору, неся туфли, разделся, вытряхнул из карманов ключи от машины, мелочь, носовой платок, который нужно было сменить, и раковину барвинка.

Он возвращался в свою комнату. Это был неудачный сеанс любви. Почему? Они оба слишком устали, слишком напряжены. Нужно было заключить сделку, подписать контракт, и они отошли в тень, а затем включили зажигание в машине и увеличили расстояние, поджигая резину. Он успел надеть футболку, брюки и штанишки и снова набивал карманы, когда что-то упало на ковер. Не смог разглядеть, что это было. Неохотно включил свет . . . сдвинул левую ногу на пару дюймов – и почувствовал, как она подалась, когда на нее опустился его вес, и услышал, как она треснула . . . Просто старая ракушка с пляжа, найденная среди гальки и исчезнувшая. Он присел, провел пальцами по ковру. Маленькие острые осколки укололи его пальцы. ... почувствовал, что часть его жизни была потеряна. Тот факт, что он сам разрушил его из-за неуклюжести, беспечности, причинил ему сильную боль.

Он оставил остатки раковины на ковре и направился к двери.

Немного света проникало с улицы сквозь занавески и падало на подушку. Он подумал, что у нее ангельское лицо, но ангела, который был взбешен, обеспокоен, не в своей тарелке. Она тяжело дышала, на лбу залегли глубокие морщины. Просто подумай: было бы для нее лучше, если бы он не смог бежать сквозь свою боль и никогда не догнал ее, а она убежала бы трусцой вдаль, в марево жары, и он никогда не попытался бы прибегнуть к неправдоподобной линии общения? Придуманный Санреем, и вне всякой возможности, что его когда-либо целовали так, как Джули делала это с ним, с языком, погруженным в его миндалины. Лучше для нее? Для него было лучше, что они никогда не встречались?

Он прошел по коридору мимо комнаты ее няни – а он был болваном, глупым и невежественным – и поднялся на лифте на свой этаж. И надеялся, что перед тем, как ему нужно будет разобраться, кто он такой, он немного поспит.

У него никогда не было девушки, которая что-то значила для него. За всю свою подростковую и взрослую жизнь Уолтер Генге упустил кое-что.

Ни одна женщина никогда не решала, что он - добыча, которой следует дорожить, достойная того, чтобы хорошенько трахнуть его в надежде, что он поймет намек и наденет ей кольцо на палец, и пообещает все эти фразы насчет "навсегда" и "пока смерть не разлучит нас’. Ни одной. Даже ни одной из женщин, которые вращались вокруг группы, которой руководил Лачи Уилсон, потому что от нее веяло властью и азартом, а также ресторанами и шипучкой. Другие члены его команды смеялись над ними, как над поп-звездами, но только не Уолли. Эта сентиментальная викторианская поэзия была частью терапии, позволяющей обходиться без всего этого, и время от времени посещала кошачий приют, бордель, принадлежащий клану Уилсонов, куда он мог пойти, провернуть дела и из первых рук рассказать Лачи Уилсону, как идут дела в заведении. Проблема заключалась в том, что в окрестностях Доркинга, Хоршема, Лезерхеда и Гилфорда таких возможностей было немного.

Он сидел на кровати, полуодетый. Он пришел в поисках утешения. Он его не нашел.

По его щекам потекли слезы.

Она была довольно доброй женщиной, не в расцвете юности, но и не старой. Она посмотрела на часы, была готова подарить ему еще пятнадцать минут бездействия, достала презерватив, но не нашла ничего подходящего, чтобы его надеть, – и в обмен на четверть часа разгула Уолли Гендж заплатил, даже дал ей небольшое вознаграждение. Он подошел к первой двери на Шипперстраат и едва удосужился заглянуть в витрину с зеркальным стеклом, за которой выставлялись напоказ таланты. Она не была очаровательной. Вероятно, домохозяйка, вносящая свой вклад в семью китти.

Он был там еще и потому, что ему нужно было отвлечься от этого вопроса, крутившегося у него в голове, хотя бы на тридцать минут. Ему было так больно, что ему нужно было отвлечься. Она погладила его напряженные плечи, но без энтузиазма. Он изучал рисунок обоев затуманенным и расфокусированным взглядом. . . В комнатах по обе стороны, сквозь тонкие перегородки доносились звуки энергичных усилий клиента и хозяйки, но это ему не помогло. Он считал, что стал неотъемлемой частью семьи Лэчи Уилсона. На него полагались, ему доверяли, и взамен он предлагал полную лояльность; его наградой было чувство безопасности и сопричастности, и его никогда не критиковали и не угрожали. У него были две комнаты в крыле дома, много места, на каждый день рождения для него пекли торт, и все они приходили его разрезать и поджаривали. И он косил траву, и подправлял краску, и ремонтировал водопровод и электрику, и заботился о Джули, которая была наследницей семьи . . . и боготворил ее. У него никогда не было причин жаловаться на обращение с ним в семье. . . и любил юную Джули.

Его преданность достигла предела, он увидел, как женщина снова взглянула на свои наручные часы, и понял, что осталось всего несколько минут, а у него не было передышки от причиняемых ему мук . ... Итак, он вытер глаза, закончил одеваться и почувствовал облегчение женщины от того, что он не собирался злоупотреблять этим весьма ограниченным приемом и ей не придется вызывать охрану, чтобы избавиться от него.

Пассажирский автобус был припаркован там, где находившимся внутри открывался приличный вид на главный вход отеля, а также на боковую дверь, которой пользовался персонал.

В салоне автомобиля стоял сильный запах, воздух был насыщен парами никотина.

Они отправили Раджу в отель, и он оформил их багаж, оплатил счета и привез груз обратно.

Планкет решил, что они должны разбить там лагерь на ночь. Оставаться там, пока это не произойдет.

Планкет спросил: ‘Скажи мне, Жак, почему ты все еще с нами? Почему не было смены? Не то чтобы я жалуюсь, у нас нет для вас ничего, кроме похвалы. Вы заботитесь о нас, являетесь половиной наших ушей, половиной наших глаз, и вы возите нас, и вы спите меньше, чем мы. Как это происходит?"

Жак ответил: "Из-за того, кто я такой".

‘Это расследование важно для нас. Мы думаем, что оно может привести к масштабному аресту. Громкие заголовки. Что-то, что наносит ущерб импорту класса А, борьбе с коррупцией в офисе. Для нас это важно. . . не для вас. Мы возвращаемся в Лондон завтра, может быть, послезавтра, но скоро. Для вас это просто возня с тремя иностранцами, слишком плохо образованными, чтобы говорить на вашем языке. Ради нас вы отказались от своей постели, своего дома и своей семьи – почему?"

- Возможно, замены просто нет.

‘ Мне это не нравится. Разве руководитель вашей группы, ваш начальник, не ведет учет вашего рабочего времени?

Сомневаюсь, что они скучали по мне. Меня не повысили до того уровня значимости, чтобы люди беспокоились обо мне. Они знают, что я работаю с вами? Это будет внесено в файл, но не подтверждено. Это то, что происходит с мужчинами и женщинами, имеющими минимальное значение. Так оно и есть. Если честно, мне нравится твое общество, даже если я болван и придурок.

Это заставило их замолчать, а затем разразился смех, возглавляемый самим Планкетом, который почувствовал удивление своих коллег. Так и должно было быть, хорошая система наблюдения, тихая, как кладбище, нарушила правило, высеченное на камне. Но улица была пуста, и движение было незначительным. Громкий смех, когда звук был слышен, не соответствовал протоколу, но шутливый юмор связного заслуживал этого. Хороший парень, и они сочли за счастье, что его выделили для встречи с ними

И Жак сказал: "А теперь, если вы меня извините. . . ’

Он вытащил из кобуры свой "Пять-семь", отсоединил магазин, вынул из него двадцать патронов и высыпал их себе на колени. Раджа помогал ему, протягивал руку. Каждая гильза была очищена носовым платком Раджи, а затем вставлена обратно до тех пор, пока магазин снова не был заполнен, и из кармана его куртки не появился второй магазин, после чего последовала та же процедура . . . Они приняли его, как будто он был недавно завербован и принят. Оружие было заряжено, поставлено на предохранитель и возвращено в кобуру.

Было зажжено еще больше сигарет.

Больше им нигде не следовало находиться, и дискомфорт был несущественным, и минуты ползли, но ожидание в машине было необходимо – а потенциальная награда была за пределами мечтаний.

Джули выругалась.

Она проснулась, ощупала дальнюю сторону кровати и поняла, что простыни холодные, а подушка пуста.

Ранее той ночью они были дерьмовыми. Она знала это, но не знала, была ли это ее вина или его, или это было вызвано тем, что можно было бы назвать "обстоятельствами", выражаясь языком адвоката защиты. Проснувшись, забеспокоившись, она захотела в туалет. Она пошла туда . . . вышла. Подошла к блоку и рылась там, не в силах толком вспомнить, для чего. Была босиком. И вздрогнула, и споткнулась, и ей пришлось топнуть ногой, чтобы предотвратить наклон, который мог сбить ее с ног. И боль стала острой и пронзительной.

Итак, Джули снова выругалась.

Она нащупала выключатель, залила комнату светом. Она увидела кровь, сочащуюся из ее ступни, увидела крошечные кусочки ракушки.

Джули знала о традиции, по которой Летучий отряд привязывался к раковине барвинка. Она сочла это жалким, но промолчала. Ее отец не отличался эксцентричностью такого масштаба. У него были свои цыплята, свои собаки, своя империя, но он не держал в кармане хрупкую ракушку. У ее матери были ее любимые украшения, но она почти их не носила. Когда Джули была маленькой, у нее были мягкие игрушки, но на свой десятый день рождения она выбросила их в мусорное ведро. Ей не нужна была такая бесполезная безделушка , как маленькая очищенная от соли ракушка , которую вынесли на пляж и оставили там после отлива . . . но ковер в ее комнате был не из гальки, и на ней не было прочной обуви – это была спальня в отеле Антверпена – и это был тот самый день. Ее окровавленная нога чертовски сильно болела.

Если бы он был там, она, возможно, зарычала бы на него: ‘Ты мог бы поднять это. В любом случае, это так по-детски - таскать это по кругу, и ты больше не часть этого. Как ребенок, у которого в телефоне есть фотография его мамы. Ты, должно быть, знал, что разбил его вдребезги, что осколки валяются на ковре и что я буду расхаживать по комнате и думать о том, как одеться, и о том, как собрать вещи, и о предстоящем дне, чертовски важном дне. Сколько времени вам потребовалось бы, чтобы собрать осколки на ладони и выбросить их в мусорное ведро – десять секунд, двадцать? Вы были слишком заняты? И я истекаю кровью, и тебя здесь нет, и это не просто – если ты не знал – обычный день в моей жизни. Где ты, черт возьми, находишься? Какого хрена ты делаешь?"

Чертовски много времени прошло с тех пор, как слезы в последний раз катились по ее щекам. Джули Уилсон не плакала, когда пришло известие о смерти ее брата, и уж точно не тогда, когда был отправлен в отставку другой ее старший брат . ... Это был самый важный день в ее жизни, и время бежало быстро, как песок в песочных часах, и все еще был шанс сказать ему, у которого была прекрасная улыбка, чтобы он шел к черту, убирался прочь по дороге и не оборачивался. У нее болела нога. Его не было рядом, чтобы накричать на нее. Не было рядом, чтобы обнять ее и шептать глупости на ухо.

Религия никогда не имела значения для Уолтера Генге.

Ворота были открыты, Святой Павел. Недалеко от района красных фонарей в городе и рядом с доками это также было место поклонения моряков. Если бы у него был путеводитель или он воспользовался своим телефоном, он бы увидел, что готика и барокко были стилями архитектуры, что прекрасная внутренняя резьба была создана знаменитыми мастерами, такими как Артус Квеллинус Старший и Ян Клавдиус де Кок, и что выставленные картины принадлежат Рубенсу и ван Дейку. Он предположил, что, войдя на территорию церкви, он надеялся найти руководство.

Учитывая, что на стенах и в исповедальнях было так много ценных вещей, что было предсказуемо, что массивные двери будут заперты, Он не сможет упасть на колени, закрыть глаза, представить фигуру Христа, нависающую над ним, и молить его о помощи.

Уолли Гендж толкнул дверь, но она не поддалась. Снаружи стояли статуи, но он не знал, что они изображали Голгофу, что они помогли ему понять его личную боль. Было поздно. Лучшая торговля на Шипперстраат теперь была бы закончена. Движение прекратилось. Гуляки закончили попытки напиться досуха в таверне за церковной оградой. Если бы он доложил о том, что ему известно, Лачи Уилсону, разбудил его, рассказал ему то, что ему известно, он был бы уверен в ответе, который ему дали бы, в инструкциях . ... Если он не сообщил о том, что знал, Лачи Уилсону и таким образом защитил юную Джули, то он предал доверие семьи.

Они были похожи на весы в старомодных магазинах, которые он помнил в детстве, где отмеряли и взвешивали сахар, муку или сладости. Иногда семейные обязанности оттягивали одну руку, и тогда она поднималась из-за его обожания девушки, о которой ему было поручено заботиться.

Позвонить и потревожить дом, пока они спали за проволочными засовами и камерами, или не звонить?

Поезд, на который сел Джонас, был почти пуст.

Неприятный опыт, но для него интересный. Он думал, что выставил себя напоказ перед слоем общества, о котором ничего не знал: несколькими работниками ресторана, пьяницами – некоторые время от времени орали на собственное отражение в окнах вагонов, а некоторые уткнулись в экраны телефонов и пытались осмыслить увиденное, – но один мужчина назвал его "сэр", а другой столкнулся с ним, когда шел по проходу, и обратился к нему "хозяин", а другой попросил у него денег на сэндвич и назвал его "приятель".

Когда поезд остановился в Рейнс-Парке, он был единственным пассажиром в купе. Он прошел через ограждения. Персонала не увидел. Новая политика муниципалитета заключалась в том, чтобы выключать некоторые уличные фонари после полуночи в рамках программы экономии. Он шел быстро, но без какого-либо чувства страха. Кошка взвизгнула на него и нырнула в укрытие. Где-то громко играла музыка, что было оскорблением. На большой громкости какая-то пара спорила . . . Все это довольно заинтересовало Джонаса. Возможно, он проводил слишком много времени бодрствования, заботясь о защите тех, кто окутан традиционной культурой: он был таким же слугой этих ночных обитателей, размышлял он, и скорее наслаждался бы беседой с одним или несколькими: мог бы быть в Юэлл- Уэсте, если бы сделал это . ... и усмехнулся, сделал это довольно шумно.

Он добрался до дома, своей крепости. Фургон был припаркован, и в машине должен был быть полный бак, и вода в фургоне была бы залита, и газовый баллон подключен, и Вера бы перепаковала его и свою сумки и убрала их, а также кошачью клетку и корм. Свет над входной дверью был приглушен: не трать впустую, не нуждайся, сказала бы Вера. Олаф поприветствовал его.

Он крикнул наверх: “Благополучно добралась до дома, дорогая, все хорошо. Мы отправимся в путь поздним утром. К тому времени все будет готово. Просто собираюсь немного посидеть.

Грузовик, тянувший прицеп, на котором был закреплен грузовой контейнер, катил по шоссе, ведущему к докам Антверпена. Спешить было незачем, поскольку время, потерянное из-за прокола, теперь было наверстано, и они направились к месту встречи у городского кладбища в Шунсельхофе.

На том же шоссе, также по расписанию, но на несколько километров дальше, ехал BharatBenz 4828R, оснащенный двигателем мощностью 7200 куб.см и способный выдерживать нагрузку в 32 500 кг, из которых 1000 кг имели особое значение для водителя и его коллеги. На этом последнем отрезке Драган вел машину, а Мехмет управлял навигатором, и беседа была непринужденной, как у двух старых друзей, которые доверяли друг другу, которые проделали путь от пустынного ландшафта афганской границы с Исламской Республикой Иран, и проезжали через города, и встречали воров и чиновников, и оставляли за собой жертвы, и которым нужно было мыть лобовое стекло. Были приняты меры к тому, чтобы разгрузить грузовик от легального груза и транспортное средство ‘исчезло’ под свежими слоями краски и новыми логотипами на прицепе. Они оба проведут ночь в другом бельгийском городе, а затем отправятся по домам к своим семьям, их банковские счета будут хорошо вознаграждены. Еще пара часов, не больше.

В саду вокруг церкви Святого Павла не было ни одного свидетеля.

Тишина среди статуй Голгофы нарушалась только тогда, когда кто-то потревожил сидящих на насесте ворон или вдалеке завыли полицейские сирены.

У него не было выбора. Уолли Гендж набрал нужный номер.

Он знал систему в спальне, потому что подключил ее. Телефон стоял на прикроватном столике Лачи. Загорался свет. Маловероятно, что Вик проснется. Он мог себе это представить. ... Лачи просыпался, но медленно, потому что крепко спал, тянулся к телефону и был в отвратительном настроении, потому что делами нельзя было заниматься по телефону, любому телефону.

Вполне вероятно, что ошиблись номером, и какой-нибудь бедняга вот-вот получит нагоняй, не зная, кто снял трубку, – а он разговаривает, и Уолли Генджу нужно сбиться со своего сообщения и сохранить его связным, и он ожидает, что его подвергнут допросу, конечно, он это сделает. Необходимость постоять за себя, донести послание до всех. . . всегда говорил, что большие люди, по-настоящему большие люди, которые понимают власть и ее бремя, не идут за ‘посланником’. Кто сказал им правду, большие люди, кто рассказал ее им? Лояльные ублюдки или идиоты? Думали, как это будет. Услышал мурлыканье телефона у себя в ухе.

Он подождал, пока поднимут трубку.

Пьяный увидел его и, пошатываясь, направился к нему.

И подождал еще немного.

Пьяница потянулся, чтобы обнять его, как будто они были старыми друзьями.

На звонок ответили.

Уолли Гендж пнул пьяницу в промежность, и пнул еще раз, и почувствовал мягкую дряблость, и парень скрючился, упал, размахнулся ножом, и его вырвало ... Уолли Генджу легко быть жестоким, и звонок имел для него значение, и парня вырвало, и Уолли вытер то, что попало на его брюки, и у него заболела нога.

-Да? ..

“ Уолли слушает, Лачи. Это Уолли.

“Знаешь, который час?”

- Прекрасно знаю, Лачи.

- Должно быть, что-то важное?

- Я думаю, что да.

- По этой линии, Уолли?

- Не умею по-другому, Лачи, и у меня нет времени придумать что-нибудь умное.

- Поймешь неправильно, Уолли, и я с тебя шкуру спущу.

- Не думай, что я ошибся, Лачи.

- Что-то не так понял?

Пьяницу все еще тошнило, но он больше не мог выдавить ничего изо рта и тоже визжал, но тише . . . Он услышал голос Вика, должно быть, вопрошающий. Услышал ответ: это звонил профессор посреди чертовой ночи, он что-то бормотал и был в таком состоянии, и . . .

“Это насчет, Джули, Лахи”.

Представил себе комок в горле Лэчи Уилсона, и Вик к этому времени уже прижалась бы головой к мужу, и телефон был бы зажат у них между ушами, и она напряглась бы, и теперь горит свет, и они оба совершенно проснулись . ... нужно было все сделать правильно, иначе он превратился бы в гребаный кошачий корм.

- Насчет чего, Джули?

- У нее на буксире парень.

“ Какой парень? Что ты хочешь сказать?

- Слишком просто, Лачи.

“Просто скажи это, Уолли, и будь осторожен с тем, что говоришь о нашей Джули. Ты злишься? Лучше не злись . . .”

“ Нет. Здесь есть парень. Он летел рейсом Лейпциг. Мы прилетели сюда, в Антверпен, не вместе, она и я. Она уехала, и я путешествовал один. Сказала, что хочет пройтись по магазинам. Парень высадил ее здесь, в отеле. С ней все тот же парень. Был с ней вчера в том месте, где мы проводим встречу.

- Она знает, что ты ее видел?

“Не имеетзначения”.

– Итак, у нее есть парень... Она симпатичная девушка, она...

“ Это было бы здорово, Лачи. ... не еби меня на хрен. Он полицейский.

“ Что? Скажи это еще раз.

– Он коп, ты меня слышишь, Лачи?

“ Уверен? Как будто видел его служебное удостоверение?

“ Только это я знаю. ” Он продолжал, должен был ... начал, так что не мог дрогнуть. “ Вчера был на военном кладбище. РАФ, я думаю, стоял лицом к могилам именно так, как это сделал бы коп. По стойке смирно.

- Ты понимаешь, о чем говоришь, Уолли?

- У меня есть.

“ И последствия. . . Ты понимаешь последствия того, что ты говоришь?

- Я верю.

- Ты хочешь сказать, что наша Джули трахается с копом?

- Я это и говорю . ... и песок на их ботинках, когда они прибыли сюда, а на севере Балтийского моря есть пляжи”.

Уолли услышал голос Вика, говорившего, что у них там есть собственность, квартал с квартирой, которая всегда доступна, как убежище. - Ты меня не разыгрываешь, Уолли? - спросил Лахи.

“ Нет. Он полицейский. То, что говорит мой нос.

-Ты счастлива жить с ними, каковы последствия?

“ Конечно, мне трудно поверить. Ты ее гребаный отец, Лачи. Я спрашиваю тебя, какое у меня досье? В чем я ошибся? Когда это мой нос говорил неправду?”

- Собираюсь перезвонить тебе, Уолли.

“ Уверен в этом. Из-за моего нюха на копов. Из-за того, как он стоял перед могилами. Это самое большое, что я когда-либо делал для тебя, Лачи, - говорить тебе это. Он знал, каким рейсом она вылетела из Лутона. Она обращается со мной как с дерьмом, но я терплю это. Но в первую очередь я предан тебе. ... Он коп и трахает твою Джули. Что мне делать?

Связь прервалась. Он дрожал, не чувствовал холода, только оцепенение от предательства.

Он снова пнул пьяного. Не стал с ним спорить, но пнул его еще раз, и сильно.

Он вышел из церкви на тихую улицу и направился обратно к отелю. Он знал, каким будет их ответ, когда они позвонят ему.

Жак спросил: “Если бы это было в Великобритании, сколько людей было бы задействовано в слежке?”

Раджа ответил: “Возможно, тридцать машин, велосипеды, пешее наблюдение”.

Доусон скинулся: “И еще, чтобы присматривать за питанием, подменять гостей во время перерывов и регистрировать сверхурочные”.

Но Планкет сказал: “Не верьте ничему из этого. Ничему из этого. Начните звонить по этому номеру, и вы получите утечку информации. Что мне нравится, так это то, что мы можем много пердеть и курить, а это значит, что мы голодны, хотим пить, но утечки у нас не будет ”.

Жак сказал, что ему нравится быть сухим: “Тогда, если не будет новой смены, мы сможем сменить одежду и снизить качество аромата”.

Он описал, как это будет. Его собственная одежда досталась из пластикового пакета у него под ногами. Он предложил мисс Доусон достать мужские вещи из сумок в багажнике. Леди не выказывала ни застенчивости, ни беспокойства. Сняла трусики и колготки и, извиваясь, переоделась. Парни подошли к нему и сменили рубашки, брюки и носки. Жак собрал выброшенные предметы, отнес их в мусорное ведро и столкнул вниз. Ему пришлось снять наплечную кобуру, в которой лежал "Пять-семь" и пристегнутый к нему запасной магазин. Раджа забрал его, пока переодевался.

Жак заправлял фалды рубашки. “ Риск того, что вы называете утечкой, так велик? Это доминирует в вашей работе?

Планкет ответил: “Мы работаем по принципу, что практически у каждого есть своя цена”.

Жак сказал: “Ко мне никогда не обращались. Это говорит мне о том, что я недостаточно важен, чтобы знать что-то важное. Это адекватно описывает, кто я такой, и мой след ”.

Он протянул руку. Ему вернули кобуру, он надел ремень безопасности, застегнул его, снова протянул руку, и оружие оказалось у него на ладони. Прямой вопрос: он когда-нибудь пользовался им? Он этого не делал, фактически никогда не показывал, что может, и не доставал его из кобуры. Был ли он хорошим стрелком? Был на грани адекватности, находился на демаркационной линии, и ему нужно было хорошо стрелять на следующем тестировании, или он рисковал, что у него отберут разрешение на ношение огнестрельного оружия, и тогда все, что у него было бы открыто, - это проверять парковочные талоны на Meir или фильтровать движение при выключенном светофоре, и он признался, что без оружия чувствовал бы себя голым или того хуже. И он пожал плечами . ... как будто он ничего не мог сделать, чтобы предотвратить изъятие оружия . . .

Раджа сказал: “Я полагаю, у нас есть мистер Генге, ужасный маленький змей, вернувшийся после ночи, проведенной на плитках. Не выглядит счастливым мальчиком”.

Тот, кого они опознали как Уолтера Генге, находился на другой стороне дороги, направляясь к главному входу в отель. Витрины бриллиантовых магазинов были пусты и темны, заведения быстрого питания закрыты ставнями. Он медленно прошел мимо них, затем выпрямился, достал из кармана телефон и прижал его к уху.

- Это вы, проф?

- Это я, Лачи.

- Ты не изменил своей мелодии с тех пор, как позвонил мне?

Вопрос задан легко, как будто не имело большого значения, как пришел ответ.

“Это то, что я сказал, то же самое. Она трахается с копом. Когда я видела их вместе, он относился к ней как к своей маленькой тотти, а не как к девушке, которая является твоей дочерью.

– Я спрашиваю вас, профессор, в последний раз - вы не сомневаетесь?

Лачи сидел за столом в своем уютном кресле, Вик расхаживал за ним. Его кофе еще не был попробован. Они проговорили около часа. В этом не было необходимости .  Он спросил свою жену, мать Джули, сомневалась ли она когда-нибудь в нюхе профессора. Она прямо ответила, что никогда не ставила под сомнение его суждения. Они еще немного поговорили, хотя в этом и не было необходимости.

“ Нет. Уверен.

“ Мы приняли решение. Вы ничего не хотите сказать, проф?

“ Я бы не поверил в это, Лачи, если бы сам не увидел. Я люблю эту девушку, хорошо заботился о ней . ... Они, Скотленд-Ярд, они бы хотели привлечь меня на свою сторону, или Софтбоя, или вашего финансового агента, или юриста – любого из людей, с которыми вы работали, - которые подставили бы нас. Был бы счастлив посадить Грегора в его камеру, если бы не то, что он идиот и слишком долго пролежал на полке, но они пришли за ней, маленькой Джули, которая была гениальна и обратила ее . ... Не думай, что это случайность. Какой-то умный ублюдок знал, куда податься, и заглотил наживку, размахивая ею перед ней. Он симпатичный мальчик, настоящий жеребец. Они нацелились на твое мягкое подбрюшье, Лачи, и забили. Достаточно?

“ Хватит. . У тебя на запястье обвилась змея, и у нее мешочек, полный яда. Отрежьте ей гребаную голову, как только сможете. Она санкционирует отправку, тогда вы это сделаете. За исключением того, что это две змеи. Так что займитесь делом, проф. ... ты рассказал мне достаточно . . .”

Лачи слышал дыхание Уолли Генге у себя в ухе. Он чувствовал себя спокойно, а ритм ходьбы Вика взад-вперед позади него был почти успокаивающим. В доме по ночам раздавались свои собственные звуки. Слишком рано для того, чтобы миссис Пламб встала, и мальчики спали, и слышался скрип оконных рам, и звуки перемещающихся балок, и шум ветра в стекле.

Хватит разговоров. Уведите ее, профессор. Уведите ее и мальчика. Она должна подписать это. Сразу после того, как она это сделает. Ты понял?”

-Понял, Лачи.

- Что я тебе велел делать?

“Ты сказал мне, Лачи, подписать это, а затем убрать ее. Ты имеешь в виду убить ее, убить Джули, убить свою девушку из-за того, что я тебе сказал? Да, убить ее. И мальчика.

“Отличная работа, профессор. Увидимся, когда вы вернетесь”.

Он положил телефон на стол.

- Не впадай в сентиментальность, старушка, - сказал Лачи.

- С чего бы это? - спросил я.

“ Нам нужно вернуться в постель, немного поспать. Впереди напряженная пара дней.

Начало третьего на тех церковных часах, что на западе. Джонас стоял на ступеньке кухни, закрыв за собой дверь, и наблюдал, как Олаф бродит по срезанной травяной клумбе. На пределе своих кухонных возможностей он приготовил себе чашку какао, которое, по словам Веры, было полезно при дефиците витамина D, выявленном медицинскими проверками на работе, а кофеин, по ее словам, положительно повлияет на его настроение. В них не было ничего плохого, что он мог бы распознать . . Дождя сейчас нет, но мороз набирает силу на траве и издает потрескивающие звуки в пластиковом желобе над ним. Он прикинул, что Олаф воспользуется тем, что его выпустили в это время, в предрассветные часы, когда смерть должна была прийти в гости, и постарается что-нибудь урвать, прежде чем вернуться в дом и устроиться на кровати. Джонас был неспокоен, ему было не по себе. Тихим голосом, достаточно мягким, как он надеялся, чтобы не потревожить сон Дербиширцев по соседству, он обратился к коту.

“Раньше я думал, Олаф, что я просто скучный, но я меняю это мнение. Скучный возможно, но в то же время традиционный. Да? Или заурядный. И из общепринятого выходит эффективность, и это означает то, о чем я давно знаю, – что я функционер. Я заставляю поезда ходить вовремя и к месту назначения. Проблема в том, что я знаю, куда поезда должны следовать, и я знаю, кого они везут. После прекращения огня и окончания Второй мировой войны победители вешали проигравших, если те устанавливали эти графики . ... Всегда полезно, Олаф, быть в команде победителей, которой для тебя являемся я и Вера”.

Его халат был хорошего качества, на 100% из шерсти. Подарок жены более тридцати лет назад.

“Уверяю вас, необходимо быть одновременно эффективным и обычным, если хочешь играть в игру, частью которой я являюсь. Это неприятная игра, настолько неприятная, что лучше всего в нее играть неприятным мужчинам. Она не для порядочных людей . . . Ты собираешься поймать какое-нибудь маленькое существо, Олаф, или нет? Твоя жажда крови не слишком высока? Не пойти ли нам в постель? Согласен, трудно отступать, когда дела еще не решены. Неприятно. Да, это своего рода работа, но кто-то должен ее выполнять”.

Он постоял там еще несколько минут, дав коту последнюю возможность прикончить добычу, и ночное небо стало таким привлекательным. Он задавался вопросом, то ли самое небо, усыпанное звездами, видели эти двое, молодые люди – с его стороны было грязной работой свести их вместе. Необходимо, но неприятно. Раздался визг страха и боли, крик крошечного существа. ‘ Вовремя, Олаф, ’ пробормотал он. - Я беспокоился, что у тебя пропал аппетит.

OceanofPDF.com

15

“ У меня к тебе просьба. ” Джонас вышел на лестничную площадку. Ни Веру, ни кота не потревожил.

“ Ты когда-нибудь, Джонас, не хотел попросить об одолжении? Выкладывай.

Он разговаривал со старшим детективом-инспектором Мелом Уайтом. Предполагалось, что у этого человека было настоящее имя, но для всех, кто его знал, он был как Мел.

- Надеюсь, я тебя не разбудил.

“Я сегодня встал рано, учитывая срочность, планирование, которое мне нужно сделать, но не настолько рано. Ты нервничаешь, да? Конец пути, каким бы идиотским кодовым названием ты это ни назвал, и почесываешь зад, чтобы скоротать время.

- Вообще-то, это скромный пирог. Подумал, что это уместно.

- А услуга?

Эта деталь крутилась в голове Джонаса с того самого момента, как он поднялся наверх, заперев кухонную дверь на засов. Это касалось длины фургона, который он будет буксировать, и длины машины, которую он будет вести, и небольшого седока, чтобы пространство, в которое ему нужно будет поместиться, не было слишком ограниченным, чтобы дать ему немного пространства для маневра, и, возможно, ему придется идти пешком, и как далеко это будет – и будут ли люди Чалки присматривать за ним? Джонаса удивило, что ему оказали такую любезность, он признал, что благодарность к нему проистекает из записок, которые он передал в Сент-Джонс-Гарденс этому старшему полицейскому, и предположил также, что его инструкции будут выполнены в полном объеме.

“Во сколько я должен быть там?”

“ До тех пор, пока ты не будешь путаться под ногами. . . Я позвоню тебе по этому поводу. Когда я поспал еще полчаса, затем опрокинул в себя немного кофе, потом обосрался, принял душ, побрился, оделся, пошел на работу, затем достал калькулятор и подсчитал суммы. Если ты не против, Джонас, разрешить это, тогда я воспользуюсь возможностью позвонить тебе. Ты старый хрыч, Джонас, над тобой всегда стоит посмеяться.

- От меня есть польза.

“ Не льщу тебе, но самый лучший смех. Я еще не делился этим, но когда я вкратце расскажу, куда мы направляемся и почему, то аплодисменты зашкаливают ”.

- Двадцать пять миль, время - сорок минут.

“ Тебе скажут. А теперь проваливай и дай мне вернуться в постель.

Джонас вернулся в постель. Почти год назад его посадили в самолет представительского класса, единственным пассажиром, и перелетели через всю Европу, затем забрали в аэропорту центральной Европы и отвезли на встречу с группой албанских спецназовцев, все они были головорезами. Столкнулся с криминальным авторитетом, который держал под стражей одного из тех молодых людей, которых Джонас находил столь податливыми к его нуждам, и был брошен лицом вниз в канаву, которая одновременно служила открытой канализационной трубой, когда началась стрельба. Он был героем, его изображали верхом на капоте бронированной машины, как будто он был талисманом футбольной команды . ... он чертовски хорошо справился. Кроме. За исключением того, что молодой человек, которого он спас и подверг серьезной опасности, уехал на далекую северную ферму на отдаленном полуострове и разорвал с ним связь, а с ним и девушка, которую Джонас нашел симпатичной и умелой. Был разорван любой контакт. Вероятно, снова будет то же самое, повторите представление.

Так легко проникнуться к ним жалкой привязанностью. Так просто поставить заботу об их безопасности выше выполнения работы.

Он сделал бы над собой усилие. Отвел бы мальчика в паб. Потребовал бы и от Эффи Беллингем, и от помощника прокурора, чтобы они тоже пришли. Трехлинейный хлыст, что-то в этом роде. Привези ее из Хайленда, пусть Гарри отвезет его туда и заставит стоять в баре с рукой на перевязи и все такое. Даже залезал во внутренний карман и доставал бумажник. Когда он вернулся с острова Пурбек, красивого участка побережья Дорсета.

Он сомневался, что снова заснет.

Джонас лежал на спине, а новый паук занял место на центральном абажуре лампы под потолком и усердно вращался. Увидел это лицо и эту улыбку – да, я задолжал ему выпить, когда работа была сделана.

С кроссовками в одной руке и сумкой в другой Чоппер подошел к ее двери.

Поставьте сумку и его ботинки на ковер в коридоре.

Он легонько постучал в ее дверь. Возможно, она уже встала и одевалась, а возможно, все еще дремала в последние минуты сна, прежде чем будильник разрушил его.

Изнутри никто не ответил.

Он знал, что комната надзирателя была следующей по коридору, но ему было все равно. Речь шла об уроке, полученном им, когда он был десантником.

Он говорил настойчиво, как будто отчаянно нуждался в ответе.

“Джули, это я. Конечно, это я. Я был отвратителен, ты, вероятно, тоже. Но я первый. Нервный, даже испуганный. Я был не в порядке , и вы , вероятно , тоже . ... Что-то вроде того, что они называют салуном "последний шанс", потому что у нас нет времени препираться и суетиться, набирать очки и оставлять лапшу гнить. Мы оба стоим на краю пропасти, Джули. Мы пойдем вперед, рука об руку, взявшись за руки, и будем считать, что когда мы перейдем границу, то найдем, за что зацепиться, и выживем вместе, или мы отступим и упустим шанс, и отступим, что означает, что мы пойдем своими путями, и шанс будет упущен . . . Это была моя ошибка, что я не убрал разбитую скорлупу, а оставил ее. Моя ошибка.”

Будь то в казармах, в суровую погоду на Бреконах или в жару афганского лета, в культуре пехотинцев Полка лучшим правилом было: если они неправы, продолжай и признай это. Покончи с этой чертовой штукой. Не позволяй ей извиваться, оставайся живой и причиняй боль снова и снова. Был неправ, не перекладывай вину на других, подними руку.

У нас обоих больше не будет такого шанса. Мы воспользуемся им сейчас, или этого никогда не случится. Ты в ловушке своей жизни, я в своей. Мы прибыли из двух миров, которые не потерпят контакта между нами. Они будут бороться, чтобы предотвратить это, бороться, чтобы разлучить нас. У нас есть один шанс, и это сейчас. Джули, мы будем жить своей жизнью, и заниматься своими делами, и смеяться вместе, истекать кровью вместе, любить вместе. Мы такие, какие есть. Ты знаешь, где я буду, и ты придешь искать меня. Я прошу тебя сделать это. Приходи искать меня.

Никогда в жизни он не произносил подобной речи. Он прислушался, но ничего не услышал. Он надел кроссовки, развязал шнурки и поднял сумку. Дверь открылась, и Чоппер, прислонившись к ней спиной, направился к лифтам, не зная, сказал ли он правильные вещи или сказал достаточно.

Ни один из родителей не упомянул Джули за завтраком. Нужно было сделать кое-что.

Перед рассветом состоится встреча на стоянке у автомагистрали A25, ближе для него, чем для Ицхака Кона, и окончательная информация об огромной сумме денег, подлежащей переводу, будет подтверждена, как только дочь, ходячий мертвец, подаст сигнал о том, что сделка состоялась, и право собственности гарантировано, когда все будет согласовано. Еще одна встреча, в другом месте с юристом, продемонстрировала бы необходимые гарантии для покупки недвижимости на Коста-Рике и на популярных сейчас бразильских курортах на Атлантическом побережье, многоквартирных домов на черногорском побережье, которые были по хорошей цене, потому что русские стремились продать их дешево и быстро за стоящую валюту. Важно было подготовить покупки к отправке, когда деньги начали возвращаться в Лачи по мере того, как груз поступал на рынок. Он выгуливал собак вокруг границы и кормил цыплят . ... и миссис Пламб отвезла бы детей в школу.

Два с половиной года назад я думал, что груз, прибывающий на берег в Великобританию, тот же маршрут из Антверпена в Феликсстоу, та же бригада грузовиков и тот же путь по суше, но с повышением местных цен на двадцать пять процентов, а также нормы прибыли, будет последним. Отчасти скука, отчасти неугомонная энергия, которой он обладал всю свою сознательную жизнь, заставили его вернуться на рыночную площадь. Плюс смерть идиота Хэмиша и судебное преследование Грегора, тупицы – и пустота его жизни. У него не было необходимости доказывать свой талант бизнесмена-маэстро, но достижение этого высокого места всегда приносило удовлетворение.

Вопрос о Softboy также был в повестке дня дня, но после того, как его мускулистый парень отвез его в порт Восточной Англии и увидел, как незаметно выгружают часть груза из контейнера вместе с мусором, отправленным для Министерства иностранных дел, по делам Содружества и развития. Пока не уверен в будущем Softboy, но будет уверен к концу дня.

Ему приготовили кофе, и он поблагодарил миссис Пламб за то, что она принесла его. А за окнами все еще стояла густая тьма. Долгий день для него и Вик, но более короткий для его дочери, у которой больше не было будущего, не стоил того, чтобы о нем говорили за ранним завтраком ее родителей.

Она вышла из своей комнаты, прошла по коридору и спустилась по лестнице в вестибюль, пустой, если не считать девушек на ресепшене, и тихий. На ее счете ничего не было, и счет оплачен. Села и стала ждать. Она была элегантно одета: жакет, белая блузка, брюки, туфли на плоской подошве и неброские серьги-гвоздики

Джули Уилсон думала об их будущем и о том, куда оно может их завести. Она не думала о настоящем, которое включало в себя тонну неразрезанной героиновой пасты. Она не думала о его качестве, о его стоимости, которая оценивалась в 100 миллионов долларов, или о том, кто будет им пользоваться и что это с ними сделает. Ее делом было будущее, завтрашний и послезавтрашний день.

‘Если вам не удается спланировать, вы планируете потерпеть неудачу’ - таково было утверждение, в которое верил Уолтер Генге. Он понятия не имел, откуда взялась эта фраза, но верно следовал ее смыслу.

Столовая, которая также использовалась для завтраков жильцов, находилась в мезонине.

Он оставил свою сумку у двери.

Он многое услышал в то утро. Мальчик у ее двери, умоляющий ее следовать за ним, кое-что профессор не расслышал, но уловил достаточно. Она принимала душ. Она выходила из своей комнаты. Она, должно быть, ждала его в вестибюле . ... была привязана к нему, как он полагал, до встречи в конце трамвайной линии, где начинался лес и парковая зона, в которой находилось кладбище. Не было звонка из большого дома в Суррее, который мог бы помешать выполнению задания, данного ему ранее. Ни звонка, ни сообщения. Теперь ему предстояло подумать, как ему выполнить приказ.

Магазины не открыты.

Полная темнота в столовой и отсутствие дежурного персонала.

Ему нравилось чувствовать уверенность в своих способностях выступать, и он думал о том, как завязать концы с концами.

На его связке ключей были брелок и заколка для волос - все, что ему могло понадобиться. В последний раз его использовали, когда миссис Пламб заперлась у задней двери, но он помнил о необходимых навыках. Среди его многочисленных талантов было умение вскрывать замки. Примерно в то время, когда он был зачислен на зарплату Лачи Уилсону, он честно зарабатывал на жизнь, открывая двери, окна, любые препятствия, стоявшие у него на пути, и забирая то, что, по его мнению, представляло ценность, изнутри . ... Только в двух случаях жильцы бросали ему вызов, и каждый из них был избит с неожиданной жестокостью и мудро решил не следовать советам полиции и прокурора и не давать показаний, которые могли бы привести к установлению личности преступника. Все это было давным-давно. С тех пор у него не было записей о крайнем насилии лично, но он много раз помогал заманивать других в место, где они были беззащитны, где их калечили или убивали, а затем хоронили. Не сделал этого сам, но сговорился . . . Для него это было бы впервые.

Дверь в столовую легко открывается.

Простой в использовании фонарик-карандаш для перемещения между заранее накрытыми столами.

Открыть дверь на кухню не составит труда.

Фонарик отбрасывал слабый свет на заднюю часть кухни, где он увидел широкие ящики, в которых, как он правильно предположил, хранился набор поварской посуды и ножей. Ему понадобился бы только один, но такова была природа Профессора, что он взял два. Каждый был шести или семи дюймов длиной, с зазубренным лезвием и заостренным наконечником; у каждого из них были защитные щитки, они удобно помещались за брючным ремнем и были скрыты под курткой.

Для профессора Уолли Генджа не имело особого значения то, что его телефон упорно молчал, отказывался звонить. Данные ему инструкции не были отменены. Мальчиком, впервые попав во взрослую тюрьму, он встретил старика, отбывающего бесконечный срок, который рассказывал о повешениях в Пентонвилльской тюрьме, и в ночь перед тем, как опустилась дверь люка, многие ждали телефонного звонка из офиса генерального прокурора правительства, с таким же успехом они могли прислушаться к звуку звонка. Осужденный, съежившийся на кровати, или тратящий время за карточными играми с присматривающими за ним офицерами, и палач в гостевом домике у тюремных ворот, и губернатор, сидящий в своем кабинете . ... Во всех камерах рядом с лестничными площадками люди коротали темные часы и верили, что смогут услышать звон колокола, если он зазвонит. Все они будут ждать до назначенного часа, 8.00 утра. Чаще всего звонок не поступал, как сказал ему этот заключенный, и ловушка захлопывалась, когда над административным блоком били высокие часы. Не имеет значения, что он надеялся, что телефон зазвонит и ему не позвонят за тем, что он украл с кухни отеля. Он был верен семье . . .

Он вышел так же бесшумно, как и вошел, и снова запер оба замка. Он чуть не споткнулся и вынужден был удержаться на ногах, когда увидел Джули, сидящую в вестибюле, и ему пришла в голову мысль: на что было бы похоже ударить ее таким ножом, с такой длиной лезвия и зазубренными краями? Сколько раз он будет это делать? Всего один раз или несколько раз произошло то, что газеты назвали "безумием", а потом он задался вопросом, сколько грязи останется на его одежде от ее крови.

- Привет, Джули, - сказал он и попытался слабо улыбнуться.

“Привет, проф”, - ответила она и, казалось, передразнила его. Затем критика: “Я ждала тебя”.

- Прости, Джули, прости.

- Итак, мы можем перекинуться?

- Конечно, можем, Джули.

Он пошел открывать ей наружную дверь. Она поставила его, наемного работника, на место. Засунет это внутрь, насколько хватит сил. Стер бы с ее лица эту надменную ухмылку. Хотел бы увидеть вблизи, как шок на ее лице сменяется болью . ... если бы ему не позвонили. Он протянул руку, чтобы взять ее сумку, но она надменно посмотрела на него и отодвинула ее подальше. Она задала темп, он последовал за ней, и они направились к машине. Мусоровоз опорожнял тротуарные баки, а другой поливал улицу из шланга и подметал щеткой, и вокруг никого, как будто в это утро только им нужно было идти на работу. Она выглядела хорошо, должно быть, впитала то, что этот ублюдок говорил ей через дверь. Он вспомнил, как она смотрела на него снизу вверх, когда была подростком, и он забирал ее из школы, и как она бежала к нему, а он держал открытой пассажирскую дверь, и как другие родители смотрели на него, зная, кто она, и гадая, кто он, не встречаясь с ним взглядом, потому что боялись его.

Он нес на себе ответственность за выполнение приказа Лачи Уилсона, и было немыслимо, чтобы он ослушался. Она бросила сумку в багажник, открыла пассажирскую дверь и плюхнулась внутрь.

“ Пошли, проф, ” сказала она, когда он забрался на водительское сиденье. “Не то утро, когда можно опаздывать из-за того, что ты проспал”.

Он знал, что как только он начнет, с первого удара, это превратится в безумие.

“Когда станет известно, где мы были и что мы делали, наши коллеги обмочатся”, - сказал Раджа.

“Другие люди пытались выстроиться вокруг Лэчи Уилсона, а потом увидели, что все рушится и дело проваливается. Хорошие детективы – не все из них коррумпированы, но их слишком много ”, - сказал Доусон.

Планкет сказал: “Им придется создать специальное подразделение на Верфи, потому что это будет продолжаться бесконечно. Как только на Лачи наденут наручники, он будет стремиться заключить сделку. Я говорю в Скотленд-Ярде, но это будет где-то на юге Лондона, в месте, о котором Метрополитен не знает, а детективы, проводящие розыск, будут из других сил. Он будет бежать и бежать”.

Бельгиец слушал их тихий победный говор. Он вел машину, не отрывая глаз от дороги. Он был измотан. Они последовали за машиной с немецкими номерами. Нелегко, и Планкет это признавал, потому что дорога была пуста, а город Антверпен – столица кокаина, алмазный центр, родина производственной линии Rubens – еще не проснулся. Они не критиковали своего водителя и считали себя счастливыми, что он был назначен именно им. Не подъезжали слишком близко и не отставали так далеко, что могли потерять целевую машину. Разговаривать было приятно, потому что это не давало им уснуть. Обогреватель был включен, Раджа непрерывно курил, воздух был густым. У всех троих выделялась одна вещь.

“Он не использует традиционные приемы”, от Планкета.

Ухмылка Доусона. “Ну, в досье, как оно есть, сказано, что Кенни Харрис состоит в парашютно-десантном полку и летном отряде. Выходить из самолета, когда до земли две тысячи футов, вряд ли разумно, а Команда – неандертальцы, их следовало бы высадить на траву много световых лет назад. Ни то, ни другое не является хорошим местом для приобретения навыков контрразведки ”.

Раджа сказал: “Это заставляет меня думать, что он не осознает нашу эффективность, никогда не рассматривал ее”.

Они направились в пригород. Видел, как в турецком кафе поднимают ставни, и все они думали, что убили бы за кружку кофе и пирожное или даже за вывеску "Золотые арки" – спасательный круг для ночных наблюдателей, сгрудившихся в людской коляске.

“ Интересно, как они познакомились. . . Думаешь, они нацелились на него?

“ Не вижу, что он им приносит. Вряд ли он на внутреннем пути.

“ Возможно, мисс Уилсон хотела кого-нибудь, перед кем она могла бы помахать своими штучками. . Как только с ним будет покончено, они устроят ему взбучку. Возможно, она была ободряющей, возможно, у нее было требование, которое требовало ... . . ты знаешь. Он бросится ей на шею, как только она поймет, какой он зануда.

Они еще немного поговорили, еще немного покурили и говорили так, как будто были одни и забыли, что у них есть водитель, который слушает с бесстрастным лицом.

- И от многого отказываешься, - сказал Доусон. - хорошая работа, хорошая пенсия, и все коту под хвост. Может получить пятнадцать лет и въехать прямо в это дело, как будто он полуслепой или просто с зашоренными глазами”.

Раджа сказал: “Ему будет плохо внутри, если Уилсон не скажет за него ни слова, не обеспечит определенную степень защиты . ... но влияние Уилсона быстро пойдет на убыль к тому времени, когда он окажется за решеткой ”.

- Вот-вот, ребята, - объявил Планкет.

Водитель сбавил скорость, и они увидели, что их цель припарковала свою машину подальше от трамвайной остановки, рядом с закрытыми школьными воротами. Он не сделал ничего даже отдаленно разумного, например, не пошел купить себе кофе в уличном киоске, но перешел главную дорогу и свернул в парк, и они потеряли его из виду.

- Это ненадолго, ребята, - сказал Планкет. Я думаю, через час, а потом мы все аккуратно уложимся. ... Пожалуйста, держите глаза и уши открытыми”.

Она спросила его, была ли это та же самая старая история.

Джонас ответил ей: “Вера, ты дразнишься и переходишь в зону без комментариев”.

Она сказала, что ей просто интересно, сохранилось ли это вокруг Монтекки и Капулетти, влюбленных по разные стороны забора, высокого, вероятно, увенчанного колючей проволокой и окруженного минными полями.

- Это запрещено, и вы хорошо знаете местные правила.

Конечно, она знала. Этим недугом страдали многие мужчины и женщины, работающие в Службе, которых опрашивали, как только они возвращались домой. Хорошо провел день, дорогой / ненаглядный/ ничтожество? И ответ был Без комментариев / Запрещено, потому что работа в "Темз-Хаус" не позволяла болтать за ужином или лежа в постели о том, что произошло в тот день. Создавайте напряжение, если только у партнера не было того сухого чувства юмора, которым обладала Вера. Огонек в ее глазах, который он распознал как признак опасности. Она сказала, что просто постулировала, что у детей Монтекки и Капулетти все сложилось не очень хорошо, на самом деле все обернулось довольно плохо для увлеченной звездами молодежи.

“Возможно, и это всего лишь история. Здесь нет ни Ромео, ни Джульетты, ни балкона, ни медсестры, ни яда. Когда примерно через семьдесят пять лет с коробки снимут крышку и история того, чем я занимался, будет открыта для публики, тогда вы сможете прочитать об этой работе и составить свое суждение. Так что, пожалуйста, наберитесь терпения”.

Она повторила, что все закончилось плохо. Она надеялась, что никто из его молодых людей не общался с аптекарем на какой-нибудь глухой улице, где бы они ни находились, и что его устраивало то, что он создал. Затем она нанесла удар. Итак, если бы все было хорошо, и солнце заливало нагорья, когда бы они отправились с караваном в путешествие к побережью Дорсета? В ее глазах появился блеск. К чему привела дальнейшая задержка?

- Просто кое-что, что мне нужно знать.

Что ему нужно было знать?

“Кое-какие мелочи”.

О его работе? Не в первый раз, и она сомневалась, что это будет последний, она бросила ему в ответ, словно швырнула тарелку ему в голову, вопрос, который так ее раздражал . ... Неужели в этом огромном мавзолее здания, где он работал, не было никого другого, кто мог бы сыграть роль ее мужа? Неужели в этом заведении настолько не хватало талантов, что ни один другой офицер не был способен прийти и присмотреть за магазином, когда ее муж проводил отпуск на острове Пербек? Она бы увидела, как он поморщился.

“ Это вопрос поддержания порядка. ... - нерешительно сказал Джонас. Он пока не мог солгать. Это нужно было приберечь до более подходящего момента . ... Также он не мог показать, что единственное величайшее удовольствие, которое он получал от работы, заключалось в том, что он был там под финальным занавесом, видел все своими глазами и много раз попадал в аварии и чрезвычайные ситуации, потому что эта зависимость была такой сильной. Даже риск перерезать ему горло, обезглавить, утопить в наполненных нечистотами водах Темзы или вывихнуть плечо мог удержать его на расстоянии. “Скоро, да, совсем скоро, мы отправимся. Осталось недолго”.

Он поднял Олафа, сунул его под мышку, держа телефон в руке, и вышел через кухню в сад. Это был его обычный путь побега, когда он был под давлением, слишком холодный, чтобы Вера могла последовать за ним. Он ждал, когда зазвонит его телефон.

Мужчина приехал на такси. Деньги вручил водителю, а пассажир вышел и внимательно осмотрел местность. Проверил, нет ли за ним слежки, и поискал транспорт, которым он мог бы воспользоваться, но не увидел ни того, ни другого, поэтому устроился в полумраке убежища у трамвайной остановки.

Чоппер наблюдал.

Бывали утра в Гильменде, когда темнота покрывала замерзшую землю и взвод выходил на улицу, прогуливаясь по дренажным канавам, вырытым на обочинах дорог, и высматривая в слабом свете передвижение плохих парней. Затем они останавливались, чтобы выкопать яму в обрыве и установить ‘импровизированное’ устройство, которое на самом деле было сделано профессионально, а затем ускользали, разыгрывая командный кабель на сто метров. Ожидая момента, когда по дороге проедет броневик и нажмет на детонатор. Это была работа упрямого командира роты - посылать взводы и пытаться устроить засаду, и это пока не сработало, но было излюбленной тактикой. Тяга к сигарете запрещена. Умирать от желания отлить, делать это в штаны, потому что встать было бы равносильно военному трибуналу. Чувствуя, как холод пробирает его до костей, и наблюдая.

Он увидел, как Джули повернула руку, чтобы посмотреть на свои наручные часы, засекая время и гадая, где находятся машины для встречи. Увидела парня, который всегда был на шаг позади нее, никогда впереди, его глаза были устремлены ей в спину. Чоппер лежал на животе в подлеске недалеко от ворот кладбища, земля была влажной и холодной, и ему постоянно приходилось шевелить пальцами ног, чтобы восстановить кровообращение. Она и ее надзиратель стояли на травянистой обочине примерно в сотне ярдов от него. Ему нужно было поддерживать движение крови, иначе его первые шаги будут спотыкающимися, слабыми. Придется бежать, если возникнет необходимость. Не был уверен, что могло спровоцировать это, но должен был быть готов . . . и там была машина для перевозки людей, а в ней трое парней и женщина. Не обычные наблюдатели, и у них было опущено окно, из которого валил сигаретный дым. Грузовик свернул с главной дороги, ведущей в порт, сигареты были потушены, а окно закрыто. Он не видел лиц, кроме того, что мельком увидел женщину, когда она зажигала в последний раз. Он не знал, как их соотнести. ... Если бы ему пришлось бежать и его ноги затекли , то он бы ни за что не успел ... не знал.

Грузовик припарковался на широкой поросшей травой обочине через главную дорогу от входа на кладбище, вне зоны действия фонарей трамвайной остановки. К нему был прикреплен прицеп, на котором был закреплен грузовой контейнер. Водитель вылез из кабины, обошел свой груз, все время проверяя, нет ли камер и не отразится ли свет от объективов фотоаппаратов или биноклей. Он был рад, что припарковался на замерзшей траве, потому что в это время дня шансы на то, что муниципальный джобсворт схватит его, были минимальны. Добравшись до задней части контейнера, он воспользовался ключом на кольце, чтобы отстегнуть висячий замок и открыть одну сторону двери. Своим фонариком он быстро осветил свой груз с личными вещами дипломатов и убедился, что щель между ящиками все еще свободна и ее можно быстро использовать в качестве коридора, по которому можно переместить дополнительный груз весом в тонну. И на мгновение попал в яркий свет фар грузовика "Мерседес", когда его колеса приблизились, приминая траву и выплевывая комья мерзлой земли.

Это было отработанное упражнение. Ни Драгану, ни Мехмету не требовалось повторять его еще раз. Они заглушили двигатель и принялись за работу. От них обоих всегда исходила неугомонная энергия, когда задание подходило к концу и долгое путешествие – около 4500 миль – было завершено.

Оба увидели мужчину, сидевшего на скамейке внутри трамвайного отсека. Он наклонил голову в ответ на аналогичный жест Драгана. Машина с незажженными фарами ехала по шоссе, ведущему к порту, и пара на мгновение увидела, как из нее выходит молодая женщина, а за ней, спотыкаясь, идет мужчина по покрытому инеем бетону. Они знали ее, и Мехмет гортанно подтвердил это.

“ Она пришла вовремя. Готова и хочет уйти.

“Прилично выглядящий парень”.

- Говорю тебе, друг, это мясо слишком жирное, чтобы ты его переваривал.

И юмор, и все на удивление спокойно, но они могли следовать процедуре, разработанной более десяти лет назад, – процедуре, которая была проверенной и безопасной. И действия . ... Драган принялся освобождать кабину, а Мехмет открыл клапан в брезенте, закрывающем заднюю часть трейлера. Сербу нужна была ясная голова, чтобы запомнить все, что находилось у них под сиденьями и за ними. Огнестрельное оружие, боеприпасы, баллончики со светошумовыми сигналами, газом и дымом, поддельные документы, удостоверяющие личность . . . Все отправилось в черный пластиковый пакет, сверхпрочный. Девушка и ее сопровождающий направлялись к ним широким шагом, покачивая бедрами, демонстрируя власть.

“Это точно, что у меня заболит живот?”

“ И кое-что похуже, я обещаю. Она - будущее старика.

“Мечтать - значит быть свободным”.

Мехмет подтянулся, вошел внутрь и ощупью пробрался по проходу, который они проделали между турецкой мебелью, которая должна была поступить в продажу в Антверпене к следующему полудню. Добрался до задней переборки и начал нащупывать точку срабатывания, которая высвободила бы грязный кусок фанеры, закрывавший потайной отсек. Открыл ее и начал тащить по узкому коридору, кряхтя и задыхаясь, ударяясь о ножки столов и спинки стульев, груз, на котором будут сделаны состояния, на котором будут потеряны жизни . ... это не забота Мехмета.

Четкий голос, контролируемый, дисциплинированный, спокойный. “Вы придерживались хорошего графика. Я поздравляю вас”.

Ему понадобилось бы всего десять – пятнадцать минут, а потом он вернулся бы к своей жене и в свою деревню, счастливый . ... Он продолжал перекладывать тюки с вещами, один за другим, скользя ими по гладкой истертой поверхности пола трейлера. Ему понадобится помощь, потому что вес вещей убивал его. Сумки будут перенесены из трейлера в контейнер и спрятаны там. Девушка должна была еще раз убедиться в подлинности груза, как она это сделала в Лейпциге, затем позвонить своему отцу в Великобританию. И он санкционировал бы выплату непогашенной суммы, больших долларов, которая была бы переведена в любое эфирное облако, куда бы она ни направлялась. Все о ‘природе света’ или ‘структуре материи’, как это понимал Мехмед. И получено, турок не понял каким образом, сторонником сделки в Персидском заливе. Получение было бы подтверждено почти одновременно, сделка была бы совершена и закрыта. То, как действовали люди, гарантия, данная потому, что за этим стояло слово человека, неподвластное манипуляциям: все о доверии, которое было кодом, понятным Мехмету. Стороны разойдутся в разные стороны, и парень, сидящий в трамвайном отсеке, возьмет на себя управление грузовиком "Мерседес", погрузку мебели и пластиковый мешок с оружием. Документы останутся у него и Драгана на хранение, возможно, до следующего раза. Все шло хорошо, как и ожидалось. И планирование было хорошим и знакомым.

Девушка следила за тем, что он делал. Каждый раз, когда он тащил очередной мешок с призовым грузом в конец трейлера, выпрямлялся и ахал, он ловил ее взгляд. Он не подумал о последствиях такого повторного действия. Она поймала его взгляд, но ничего не дала ему взамен, и ублюдок, который был с ней, тяжелый и непригодный, казался странно отстраненным от того, что происходило. Он не оглядывался по сторонам, не вглядывался в темноту вдали от единственного освещенного места трамвайной остановки через главную дорогу. Не смог разглядеть ни молодого человека, который наблюдал за ним, ни машину для перевозки людей, припаркованную в зоне, используемой жильцами квартир на дальней стороне трамвайной остановки и ее навеса. "Почти готово", - сказал он ей. Водитель грузовика, который тащил прицеп с транспортным контейнером, оставался в своей кабине, садился за руль только тогда, когда ему приказывали, и оставался вне поля зрения.

В руке у девушки был телефон. "Все дело в доверии", - сказал бы Мехмет и протянул ей перочинный нож с коротким лезвием, и в одной упаковке был сделан сантиметровый надрез, а когда лезвие было извлечено, на нем остался мазок клейкой пасты – стоимостью, сравнимой с золотыми слитками такой же чистоты. Она провела языком по лезвию, поморщилась и кивнула. Проверен только один пакет, но в этом мире доверие имеет первостепенное значение, и возмездие за нарушение этой веры будет исключительным и болезненным.

Драган перетаскивал вещи из задней части трейлера в тщательно проложенный коридор в транспортном контейнере. Теперь скорость была важна – на горизонте виднелась полоска света, обещавшая погожий зимний день.

Близок к завершению, и все было хорошо. Мехмет выдавил из себя улыбку под грузом, который, казалось, сломал ему спину, а улыбка Драгана была широкой. Кто не улыбался, не смеялся? Жалкий ублюдок, который должен был заботиться о девушке, жалкое создание . ... Другой водитель уже вылез из кабины, ему не терпелось поскорее завершить погрузку и начать свой рабочий день в зоне регистрации контейнерного порта.

Была ли Джули довольна?

Пожатие плечами, кивок. . отношение, уравновешенность и ответственность.

Дверца контейнера была закрыта на висячий замок.

Джули постучала по клавиатуре своего телефона.

- Тебе еще нужно? - спросил Жак.

Планкет ответил: “Мы не имеем ни малейшего представления об этом парне. О его машине, но не о нем самом. Он скрылся за деревьями. У нас есть девушка, и если бы у нас был телефон, то, я думаю, этого было бы достаточно. Но у нас нет телефона, так что этого почти достаточно ”.

Раджа сказал: “Детали на контейнере, на грузовике и на фотографии Пегги. Небольшой разрыв между почти и достаточнымколичеством. Все остальное - дополнительное время”.

Доусон держала свой фотоаппарат и накинула на объектив серую ткань свободного покроя, достаточную для того, чтобы скрыть яркость объектива от фар проезжающего мимо автомобиля. Она сказала: “Жаль, что не хватает мальчика, но у нас есть хорошие данные о нем. Хорошо зашили девочку. Хорошие снимки. Она, должно быть, позвонила своему отцу, и неважно, какой код она использовала. Шифрование ей не поможет. Очень хорошего утра, босс, и молодец, Жак. Наш герой”.

Общий смех, и она ударила его ремнем по плечу, что было шутливым способом, которым они вели себя в полицейских подразделениях, все товарищи вместе, но ее прицел был невелик, и она ударила кулаком по рукоятке его пистолета в том месте, где он торчал из кобуры, а затем ей пришлось сжать кулак из-за боли и еще большего смеха. Жак рассмеялся и не мог вспомнить, когда, если вообще когда-либо, его усилия были оценены на таком уровне. Он никогда на самом деле не был свидетелем совершения серьезной организованной преступности. Пересадка из одного транспортного средства в другое, и так много сумок, и такого веса, и такой ценности – и с участием всего пары мужчин в одном транспортном средстве, и только одного из другого с логотипом "Переезды с 2005 года по всему миру", и с изображением девушки и пожилого мужчины рядом с ней, которые шли рядом с ней сзади.

“ Предлагаю, босс, ” сказал Доусон, - подождать еще немного. Узнай, каким рейсом летят влюбленный парень и влюбленная девушка, и введи в систему информацию о контейнерах, и о перевозчиках, и сделай праздничные снимки раздутыми и распечатанными, и, может быть, сделай подъемы через пару дней?

- Звучит заманчиво, - сказал Планкет.

“И кофе в ближайшее время”, от Раджи. “Потому что это почти закончилось”.

-Да?

- Здесь мелок, Джонас.

-Ичто?

— Мне позвонили напрямую, имени не назвали, но у меня есть номер мобильного...

- Я знаю, как работает телефон.

“ Спокойно, Джонас. Волосы как мел, а я знаю тебя больше лет, чем морщин на моей шее.

-И что ? ..

“Все запущено, передача завершена. Все подписано”.

-Когда? -спросиля.

“ С огнями и шумом мы доберемся туда за час. Отъезжаем через две минуты, все загружено. Я спущу с тебя шкуру, Джонас, если ты будешь там раньше, чем через двадцать часов.

“Готово”.

- И не стой у меня на пути, черт возьми.

- А стал бы я когда-нибудь?

“Не превышайте скорость”.

Олаф ждал у кухонной двери. Джонас ухмыльнулся, взял кота на руки и отнес в дом. Он запер за собой заднюю дверь и вышел в холл. Вера ждала там, откинув крышку кошачьей корзины.

-Ну?-спросиля

“ Хочешь еще чем-нибудь заняться внутри, моя дорогая? Еще немного рановато из-за дорожных работ и всех этих текущих задержек, и я думаю, что ситуация немного прояснится, если мы подождем еще тридцать пять минут, тогда у нас будет более плавный ход ”.

Она выпрямилась во весь рост, что делало ее по меньшей мере на два с половиной дюйма выше Джонаса, и свирепо посмотрела на него. “ Джонас, ты собираешься обмануть меня? А потом сделать что-то не совсем разумное? Я был бы признателен за правдивый ответ.

-Ни в коем случае.

-Клянусь твоим сердцем?

И надеюсь не умереть . . . Просто живописный маршрут, очень красивая сельская местность и хороший отдых, в котором мы все нуждаемся. Все предельно разумно”.

Он пошел на кухню, наполнил чайник, достал кружки и пакетик чая, а потом обнаружил, что в холодильнике нет молока. Поэтому он выключил чайник, положил пакетик чая обратно в банку и убрал кружки в шкаф. Вера уже заперла Олафа в клетке, животное жалобно выло, и сидело на лестнице, в то время как Джонас остался на кухне, сгорбившись за столом, как будто ему нужно было убраться с глаз долой и, надеюсь, из сердца вон.

Могло быть хуже, подумал он. И, конечно, могло быть хуже для Чоппера. Он был рад, что отмахнулся от всей этой чепухи о Монтекки и Капулетти. Он уедет, когда сочтет нужным. Точнее, он прибудет, когда для него будет готово парковочное место за высокими воротами. Он вспомнил, как мчался по узким албанским дорогам на бронетранспортере в сторону бандитской деревни с трехногим псом на коленях и боготворил его . ... и вставил этот образ в колонну машин без опознавательных знаков, с ревущими сиренами, ослепляющими фарами, мчащихся на юг, к необычайно привлекательному сельскому уголку. Солнце только начинало появляться на востоке, но холод не рассеивался, и Джонас поежился.

OceanofPDF.com

16

С хрипотцой в голосе Вера позвала: “Джонас, я жду. Олаф ждет”.

“ Да, дорогая. Иду, дорогая.

Джонас неохотно встал. Он задвинул стул обратно под стол. Он огляделся вокруг и понял, что ему больше не с чем с пользой повозиться и потерять еще несколько минут. Ему придется ехать медленнее, потому что инструкции, данные ему относительно времени прибытия, были конкретными.

“ Поторопись, Джонас. ... Ты намеренно ведешь себя неловко?

“ Просто короткая остановка с комфортом. Лучше сейчас, чем позже.

Он так и сделал, покраснел и вышел в холл. Отправляясь в отпуск на своем фургоне на остров Пурбек, он надевал ту же одежду, в которой ходил в офис. Начищенные до блеска ботинки, фланелевые брюки, рубашка "Таттерсолл", пиджак из твида "Харрис" и галстук, который Вера подарила ему на прошлое Рождество. Сменил шарф и перчатки, перекинул через руку свернутый плащ, а на голову надел фетровую шляпу . . . Он уже должен был услышать, ему должны были сказать. Следовало бы услышать это от самого Чоппера, а не от третьего лица, что все было хорошо, и Скромный пирог заканчивается, а мальчик возвращается домой. И сказал бы ему, что он, Джонас, уехал в деревню на несколько дней и свяжется с ним по возвращении и сообщит время для короткого отчета; да, мальчик мог бы подождать, пока Джонас не вернется, а затем – возможно – взять небольшой отпуск, прежде чем вернуться туда, куда он направлялся.

Вера, Олаф, протестующий в своей клетке, пошла впереди него. Он запер входную дверь, хотя внутри не было ничего, что могло бы взволновать вора. Он подошел к машине и забрался внутрь. Вера посадила Олафа в фургон, заперла клетку и устроилась рядом с Йонасом.

Дербишир был у себя во дворе. Джонас улыбнулся ему и опустил стекло. Пришло время немного поболтать о погоде, о том, куда они едут. Ничего о неотъемлемой роли Джонаса в пресечении импорта высококачественной героиновой пасты стоимостью в сто миллионов долларов. Джонас верил, что у него на улице репутация того, кого придурок из "Темз Хаус" называл сварливым старым ублюдком, гордился этим и видел, что его сосед был смущен тем, что с ним разговаривали с такой очевидной искренностью. После того, как погода испортилась, Дербишир начал объяснять детали конференции по продажам для юго-запада, которая состоится на окраине Бристоля, и маркетинговый план на будущее.

Джонас взглянул на свои наручные часы. Больше не нужно было убивать время.

“ Ладно, не могу же я торчать здесь весь день. Приглядывай за домом. Нам пора.

Он выехал задним ходом на улицу. Загудел фургон доставки. Движение остановилось из-за него, затем потребовалось больше места, он проехал задним ходом еще несколько ярдов, чтобы освободить себе место. Колеса соскользнули с бордюра. Его телефон лежал у него на коленях, и маршрут отображался на экране, но не там, где Вера могла его видеть.

В начале улицы он повернул налево, а не предсказуемо направо.

- В чем дело, Джонас? - спросил я.

“То, что я сказал, дорогая, живописный маршрут в сельской местности. Нужно попробовать что-то другое. Мы же не можем вечно оставаться в колее, дорогая, не так ли?

Если бы его инструкции изменились, Уолли Генджу сообщили бы.

‘ Проф, мы думали об этом, о том, что мы сказали. Изменили свое мнение – в конце концов, она наша девушка. Нужно разобраться, но это будет внутри семьи. Привести ее домой . . . Но ему не позвонили.

Товары были перенесены из грузового прицепа в транспортный контейнер. Начинало светать. Трава потрескивала от инея, уличные фонари за трамвайным навесом теряли свой блеск, движение на дорогах нарастало. Стоя перед ним, Джули Уилсон, осужденная своей собственной семьей и получившая должность палача от Уолли Генджа, огляделась по сторонам. Сколько дней прошло с тех пор, как она в последний раз утруждала себя тем, чтобы сказать ему доброе слово, сказать что-нибудь, что показало бы ее признательность за то, что он для нее сделал? Он мог оправдать свой поступок, когда его рука скользнула под куртку и нащупала рукоятку ножа. Сжал его и подумал, что шанс представился, что им нужно воспользоваться. Было бы лучше, если бы этот парень тоже был там, и, возможно, он прикончил бы его первым. Но парень, принюхивающийся к девчонке Уилсон, был большим ублюдком и, вероятно, доставлял массу неприятностей, и больше подходил для того, чтобы попасться на удочку Мягкотелому. Он мог справиться с Джули, наследницей, которая облажалась, и он не мог понять почему – после всего, что он для нее сделал, и после всей любви, которую он ей расточал.

У него перехватило горло, подступили слезы.

Он направился к ней. Она стояла к нему спиной и рассматривала линию деревьев у ворот кладбища. . . и профессор понял, что она делает и почему. Было бы там, где был ее парень: он появлялся из мрака, и они крались прочь. Джули и профессор должны были вылететь из Антверпена во второй половине дня. Скорее всего, они вдвоем, парень и Джули, будут трахаться в гостиничном номере, пока не придет время отправляться в аэропорт. Гнев ослепил его, его обожание к ней было разбито вдребезги, все, что он сделал для нее, было полностью выброшено на помойку. Хорошо, что он так подумал, и слезы подступили сильнее, и он сжал рукоятку кухонного ножа.

Он увидел прощающихся водителей грузовика, который прибыл из Афганистана, у одного из них в руках был тяжелый пластиковый пакет. Увидел водителя грузового контейнера. Увидел, как мужчина поднялся со скамейки в трамвайном отсеке и направился к ним. Весь расслабленный и спокойный, от него веяло успехом и уверенностью . ... и он, блядь, покажет им, потому что таково было требование, предъявленное ему Лачи Уилсоном.

Она все еще смотрела на деревья, когда первые лучи солнечного света упали на траву и образовали красивые цветные полосы между тенями. Профессор был не в настроении для поэзии; он был наемным убийцей, получал за это деньги и делал то, что ему говорили.

Она обернулась. Возможно, она слышала звук его дыхания, шаги по замерзшим травинкам. Она увидела, что это был он, и пожала плечами. Оставалось сделать всего три или четыре шага, пока он не оказался достаточно близко, а она смотрела на него, и, возможно, слабый солнечный свет отразил влагу на его щеках.

Она была девушкой, которой он потакал. Девушкой, которую он любил, как дядя любит племянницу. Девушкой, которой он читал, пока она не заснула. Девушка, которая призналась ему, когда пошла в новую школу, что ей нравится и что она ненавидит.

Он бросился на нее, удивив самого себя. Лачи подошел бы прямо к ней и схватил. Мягкотелый парень бросился бы на нее, не колеблясь, и, возможно, позволил бы ей увидеть нож, потому что она бы замерла при виде него. Его ноги заплелись, но собственный вес толкнул его вперед. Профессор не убивал. Мог водить машину, взломать замок, починить предохранитель, вернуть жизнь в водопровод, но не совершал убийств . ... Но это должно было быть сделано, сделано там, сделано сейчас, одна работа, порученная ему. Он схватил ее, схватил за прядь волос и вытащил лезвие, а рука, державшая его, была готова нанести удар – а она кричала и царапалась на нем. Ногти на ее пальцах были острыми, как гребаные бритвы, а чья-то рука сжимала ее горло, а над ним виднелась обнаженная плоть, там, где и должен был быть нож.

Он ударил ее. Она извивалась, как кошка.

Он снова полоснул ее по горлу, затем нанес удар снизу вверх в живот и грудь – и слезы полились еще сильнее.

Чоппер спохватился слишком поздно.

Он бежал, но не быстро. Ноги налились свинцом, дыхание было тяжелым.

Видел, как она искала его, обводя взглядом лес вдоль дороги, которая вела от края парка к кладбищу и тому его уголку, где гордо возвышались добытые портлендские камни, как там, где могла быть его подруга литтл Лофти. Лофти , который тащил заряженные ленты для GPMG , весь вес боеприпасов, необходимых для пулемета . ... и это был сон в его голове, когда он увидел, как очертания Генге и Джули слились воедино, и не узнал бы об уровне кризиса, если бы не выглянувшее солнце, коснувшееся лезвия, и ее тихий сдавленный вскрик.

Он вышел из-за деревьев. У него не было оружия. Только связка ключей. Но случались драки в пабах Колчестера, когда связки ключей считалось более чем достаточно. И драки на тачлайне межподразделенного футбола, когда офицеры отказывались от своих призывов подбодрить его, Чоппера, ‘выбить из них все дерьмо, хороший парень’, когда бутсы и кулаки делали все, что было нужно. И он был убийцей. В провинции Гильменд вокруг деревень были могилы, сложенные из обожженной грязи, которые свидетельствовали о том, что он мог убить, ничего не почувствовав, а потом пойти выпить пива, если офицер скажет, что они достаточно хорошо поработали, чтобы вытащить шесть упаковок.

Он побежал к ней, и боль пронзила его лодыжку в том месте, где была старая рана. Бежал и не мог набрать скорость или застать врасплох.

Услышал ее крик и увидел лезвие.

Чоппер бросился вперед и, не дотянув до земли, зацепился за траву, пытаясь подтянуться поближе.

Все происходило с такой скоростью, какой она никогда не знала. Она почувствовала удар ножом, шок. Она кричала, выла, и Чоппер кричал, и от профессора доносилось негромкое прерывистое ворчание. Она не могла понять, как этот человек набрался смелости, необходимой, чтобы преследовать ее, и использовал этот идиотский маленький нож. Ребята, совершавшие убийства, использовали мачете с большим лезвием, большие длинные ножи, которые они засовывали себе в брюки так, чтобы кончик лезвия находился примерно на уровне колен . . . Но профессор ударил ее ножом, и в зоне шока, а также в болевом факторе была влажность ее крови. И Чоппера там не было.

Почувствовал дыхание профессора. Увидела, как он поднимает руку, на чем, возможно, все и закончилось, и не знала, почему Чоппера там не было, не спас ее.

Сделала самый глубокий вдох, как будто тонула. Последний вздох, который, возможно, продлит ей жизнь еще на несколько секунд. Дыхание профессора было как у животного, как у собак ее отца.

- Кто-нибудь знает, что, черт возьми, происходит? - спросила Пегги Доусон.

Раджа сказал: “Без понятия – из ниоткуда”.

Планкет покачал головой. “Все, что я знаю, это то, что кто-то более влиятельный, чем я, сказал: ‘Воспоминания могут быть разными’. Если бы нам пришлось это записать, было бы три версии, все разные ”.

Доусон: “Черт возьми, это не в моем вкусе”.

Раджа: “У меня нет подготовки для вмешательства”.

Планкет: “Это выходит далеко за рамки моих должностных обязанностей”.

Через ветровое стекло машины для перевозки людей они могли видеть полосу открытой травы, сквозь которую пробивалось солнце и высвечивало корчащиеся фигуры на земле, и каждые несколько секунд по главной дороге на большой скорости проезжала машина, фургон или грузовик, и их фары выхватывали тела, но никто не останавливался.

Борьба подходила к концу, движения были вялыми.

Вдалеке мужчина из укрытия для поездов добрался до грузовиков. Парень, державший черный мусорный пакет, полез в него, а парень, стоявший рядом с ним, светил фонариком в сумку, чтобы помочь ему.

Жак заерзал на своем стуле с застывшим выражением лица и выпятил челюсть. Он открыл дверцу своего автомобиля и нащупал кобуру.

Планкет: “Он хочет быть героем, это его решение”.

Доусон: “На меня не рассчитывай”.

Раджа: “Не для меня”.

Бельгиец намеренно закрыл за собой водительскую дверь. Команда из Отдела по борьбе с коррупцией согласилась бы с тем, что выражение его лица отражало его чувство долга и соответствовало тому, какими будут его действия. Команда также пришла бы к выводу, что опыт, которым обладал их новый лучший друг Жак, сильно отличался от опыта спокойного, хладнокровного стрелка – как у не умеющего плавать человека, который попал в прилив, чтобы спасти домашнюю собаку, и в конечном итоге был выброшен на берег, в то время как собака доплыла обратно до пляжа, отряхнулась и отправилась искать свой чай.

Они услышали взрыв.

“Становится все хуже”.

-Босс, наше пребывание здесь служит какой-нибудь полезной цели?

Планкет сказал: “Придется остаться. У него, блядь, ключ зажигания”.

Густой серый дым поднимался от того места, где двое мужчин и женщина боролись на траве. Мужчина с черным пластиковым пакетом бросил дымовую шашку. А затем еще один, более громкий раскат грома, который представлял собой вспышку и взрыв баллончика, от которого повалил густой дым, а затем еще один.

Жак прицелился из пистолета и сделал первый выстрел.

- Какую цель он наметил?

“Не во что целиться”.

“Это пиздец” – мнение Планкета.

Жак почувствовал спокойствие, что удивило его самого.

Он продолжал стрелять и верил, что каждая пуля была выпущена в соответствии с инструкциями инструкторов.

Иногда он мог видеть цель сквозь дым от гранат, а иногда нет.

Это был первый раз, когда он обнажил свое оружие в какой-либо ситуации, кроме как на закрытых стрельбищах, куда направлялись полицейские, когда требовалось обновить их удостоверения. В Льеже и на конференции в Брюсселе был младший офицер – все свободные полицейские были вызваны из регионов на беспокойную конференцию ЕС по вопросам безопасности, – на которого Жаку указали. Шепотом объясняли его статус знаменитости тем, что девять лет назад он застрелил двух грабителей банков и тяжело ранил третьего. Офицер из Льежа шел с важным видом и явно гордился моментом своей славы . . . но, должно быть, был глуп, потому что его не повысили. Жак никогда не встречал и не видел другого офицера, который открыл бы огонь и убил. Он продолжал стрелять в кучу переплетенных тел, но не был уверен почему.

Стрелял снова и снова, пока его палец на спусковом крючке не ослабел, и следующего удара не последовало, а прицел остался опущенным и не поднялся с отдачей. Он видел, как фигуры кренятся и подергиваются, и не мог различить, кто из них девочка, а кто ее мальчик, а кто мужчина постарше, который намеревался убить кухонным ножом.

Жак осознал, что каждый раз, когда он стрелял, его охватывало чувство неестественного возбуждения – лучше, чем когда на его удочку попадалась крупная щука.

Понял, что магазин израсходован, начал извлекать использованный магазин и полез в карман за запасным, собираясь перезарядить его, и. ... свет ослепил его.

Изнутри пассажирского вагона донеслись негромкие свистки изумления.

Из дыма появился надзиратель по имени Генге, ползущий, как упрямое, но покалеченное животное. С большим усилием он придвинулся к Жаку, который делал те быстрые движения рукой, которыми меняют магазин. Грузовики, выплевывая дым из выхлопных газов, начали маневрировать, объезжая друг друга, и отбрасывали мощный свет перед своими кабинами.

Все трое они были полицейскими, считавшими себя закаленными. Не по стандартам Бейрута или Газы, или на линии фронта в Восточной Украине, но способный пережить ‘трудные времена’ в любом жилом районе Лондона и увидел бы вблизи последствия уличной поножовщины или непосредственные результаты передозировки препарата класса А. Это затмило все, что они знали. Охранник Генге почти достиг ног бельгийского полицейского, ему не хватало, наверное, ярда, пистолет был взведен, и Жак, возможно, проходил один из его тренировочных курсов, потому что было видно, как он прицеливался, методично и в свободное от работы время, и изнутри машины казалось, что дуло направлено прямо в макушку Генге.

- Я в это не верю.

- Что нам делать? - спросил я.

Планкет сказал: “У нас нет собаки в этой драке – мы ничего не делаем”.

Раздался выстрел. Пистолет щелкнул.

- Это убийство.

“ Экстраординарно. Совершенно неоправданно. Хладнокровно.

Планкет сказал: “Я ничего не видел. Не могу подтвердить ничего из того, что, как вам может показаться, вы видели. Ни у чего, в чем я мог бы быть уверен, не было линии зрения”.

“Слишком правильно”.

“ И я. Ничего не видел.

Планкет сказал: “Я считаю его очень стойким офицером, что делает честь его войскам”.

Жак наклонился, порылся в траве, подобрал гильзы и пошел обратно к тележке с людьми.

Мехмет сказал: “Я думаю, пришло время двигаться”.

Драган сказал: “Считай, что это уже прошло”.

Грузовик "Мерседес" с прицепом, груженным турецкой мебелью для рынка Западной Европы, ориентированного на средний класс, проехал мимо них, и массивные колеса прорезали глубокие колеи в заиндевелой траве.

Волна с земли.

Грузовик затормозил, проехал пару метров и остановился. Водительская дверь открылась.

Мехмед крикнул: “Они нам больше не понадобятся”.

Драган вторил ему: “Лучше бы их не было с нами”.

Черный пластиковый пакет, в котором находились газовые баллончики, светошумовые баллончики и дымовые шашки, заряженные пистолет и автомат Калашникова, два магазина, скрепленных скотчем и с прорезями, был поднят, и солнечный свет блеснул на нем за мгновение до того, как чья-то рука убрала его внутрь. Водительская дверь захлопнулась, грузовик выехал на дорогу и направился на север, и вскоре спутниковая навигационная система должна была показать маршрут до Брюсселя. Второй грузовик, тащивший за собой прицеп, на котором находился грузовой контейнер, выехал вслед за первым на шоссе, но затем свернул в противоположном направлении и присоединился к растущей очереди большегрузных автомобилей.

Поднялся легкий ветерок и еще больше разогнал пелену дыма.

Джонас прочитал сообщение, появившееся на экране его телефона, который затем вернулся к карте.

Одним из его талантов была способность не показывать никаких признаков беспокойства или стресса. Он просто на мгновение поджимал губы.

- Я не знаю этого маршрута, Джонас, - сказала Вера.

Он был резок. “Возможно, потому, что в последний раз, когда ты проезжал по нему, ты либо спал, пока я вел машину, либо концентрировался на движении, если ты вел машину сам”.

Немного свирепый, но сообщение от Мелового Уайта, Летучего отряда, встревожило его.

Сварливый старый ублюдок (уместно?). Ожидал дальнейшего подтверждения дальнейшей отправки. Ваш парень замолчал. Полагаясь на предыдущее сообщение, активировал повторные условия сделки. Неудовлетворительно, но придется сойти. Меловой.

Они проехали Кобхэм, где, по слухам, жили футболисты из лучших команд южного Лондона ... Единственным футболистом, о котором он заботился, был Чоппер Харрис, который должен был быть на связи, как авиадиспетчер, направляющий команду. Он почувствовал раздражение, как будто день был испорчен, и сделал замечание о том, какая красивая дорога, а Вера фыркнула, когда они проезжали мимо парка складских помещений.

Оба погрузились в молчание.

Он размышлял о том, что самые продуманные планы мышей и людей часто идут наперекосяк, что казалось подходящим ответом, и Роберт Бернс понял это и написал о мыши, которая вырыла ямку в поле в качестве безопасного места жительства, пока фермер не вспашет ее . ... Помощник прокурора охарактеризовал бы этот момент острой вульгарностью или непристойностью. Он предположил, что Вера сочла бы, что история с Монтекки и Капулетти, соединившимися в романе и уходящими из собственных семей, была рискованной идеей и грозила более серьезной катастрофой, чем та, с которой столкнулась его мышь. Лучше, чтобы он и она молчали.

Он поехал дальше. Затем внезапно был вынужден свернуть на твердую обочину. Резко остановился. В его зеркалах отражались яркие огни трех полицейских фургонов, и их номерные знаки подтверждали, что они из столичного региона, но впереди них ехала машина без опознавательных знаков с мигалками за решеткой радиатора, и передний пассажир помахал ему рукой – довольно дерзкий жест, – и только когда колонна отъехала далеко, Джонас вырулил обратно на дорогу. Он предположил, что сирены заглушат к тому времени, когда они подъедут к зажиточной деревне в Суррее, где были грядки с водяным салатом и через которую извивался Тиллингборн и где жил человек властный, жестокий и богатый – и который считал себя "слишком большим, чтобы его можно было свергнуть’. Джонас вел машину уверенно.

Вера посмотрела на него стальным взглядом. Она бы сомневалась, что что-то произошло случайно.

И Джонас бы согласился.

Дети начали прибывать в школу, занимавшую почетное место в пригороде Антверпена Хобокене. Матери, отцы, бабушки и дедушки, соседи высаживали их у только что открывшихся внешних ворот, и все они не обращали внимания на то, что произошло за конечной остановкой трамвая и через главное шоссе, ведущее к центру города, а также к муниципальному кладбищу Шунзельхоф. Скоро дети будут гикать и вопить на своей игровой площадке, а зимнее солнце поднимется и вскоре покажется над верхушками деревьев. Властвовало невежество. Что могло бы их насторожить, так это небольшой столб темного дыма, но ветра было достаточно, чтобы рассеять его. Движение усилилось. День начался. В школу приходил персонал, в столовой подавали кофе, по игровой площадке гоняли футбольные мячи, между ними маневрировали детские велосипеды – и команда по поиску места преступления была в движении. Скоро собачники направятся в лес вокруг кладбища.

К Уолтеру Генге обращались "профессор", и те, кто знал, что он состоит на жалованье у Лачи Уилсона, относились к нему с некоторым уважением. Будут ли по нему оплакивать? Совсем нет. Он лежал на боку, и угол, под которым он упал, определял, что большая часть его головы, та, что все еще была на месте, была видна. Рана, нанесенная выстрелом в упор из патрона 5,7х28 мм, была в основном скрыта. Ближайший участок травы был примят, и на нем остались следы борьбы, а также короткий кухонный нож с зазубренным краем. И ни единого звука Россетти. Ничего о том, что Вспомни обо мне, когда я уйду, Уйду далеко в безмолвную страну. На него не обратили внимания, когда рассвет сменился днем. Любой случайный прохожий в радиусе двадцати футов от него увидел бы только его мятое пальто, а в радиусе десяти футов предположил бы, что еще одному гражданину нужно отоспаться после избытка алкоголя или кокаина, или того и другого вместе.

Большой грузовик, перевозивший мебель, сейчас находился на средней полосе шоссе, которое было подписано на Брюссель, маршрут А1. Были сделаны телефонные звонки, и вскоре на станции техобслуживания водителя встретят, передадут пластиковый пакет из кабины и оставят все чистое внутри.

Еще один грузовик, везущий грузовой контейнер, приближался к воротам порта, где должны были предъявить его документы – все в порядке – и очень скоро груз будет выгружен и высоко поднят в ожидании передачи на судно, которое должно было отправиться в Феликсстоу на восточном побережье Англии.

После поездки на трамвае в центр города и быстрой прогулки вверх по холму к железнодорожному вокзалу Мехмет и Драган сели на поезд до Амстердама. Поездка заняла восемьдесят пять минут, и две минуты в час, отличный сервис. Переполненный вагон, и они были ничем не примечательны – и в Амстердаме пошли бы разными путями. ... может быть, скоро встретимся снова, а может и нет.

“ Он снес нищему голову. Кажется, он отнесся к этому довольно спокойно, - сказал Раджа.

“Однажды я разговаривал с парнем из Федерации, и он имел дело с полицейским, который убил при исполнении служебных обязанностей, и считал, что шок ударил его в бок, и его держали подальше от людей, ведущих расследование, по крайней мере, сорок восемь часов, защищенного от обвинений, потому что он мог легко уговорить себя предстать перед судом за убийство”, - сказал Доусон.

- Похоже, он ожидает, что их король придет и приколет ему медаль на грудь.

- Но ведь все это неправильно, не так ли?

Они вдвоем были вне пределов слышимости Жака. Теперь его пистолет был убран в кобуру, а место происшествия продезинфицировано . ... за исключением того, что он был пуст.

Планкет шел впереди них, пригнувшись там, где замерзшая трава была примята. Отодвигая карандашом отдельные травинки, он старательно искал, но уже вовсю дул ветер. Он обернулся, посмотрел вверх.

Не то, что мы говорим что видели, а то, что мы видели на самом . . . их здесь нет – чертовски очевидно. Наш приятель опустошал магазин – двадцать патронов – в дым. Он ударил Генге, потому что дыры в его торсе очевидны, но их недостаточно. Где влюбленный мальчик и влюбленная девочка? Все трое боролись на земле, и кровь здесь, на траве. Где они? Я не видел, как они уходили. Не видел, как их увозили, когда отъехали грузовики. Не видел, чтобы с улицы приходили незнакомцы с заданием поухаживать за домом, привести все в порядок. Но они должны быть мертвы или, по крайней мере, ранены и находятся в критическом состоянии. Вот что я думаю ... Дикие животные, если их подстрелить, отползают, чтобы спрятаться, забираются в подлесок, прячутся на корточках и остаются там до последнего вздоха. Идите туда, где их не найдут враги. Скройтесь, пока не придет Большой Жнец, который не может ждать долго, если уже не прибыл . . Просто мысль. От этих чертовых бомб шел густой дым, но мы должны были что-то увидеть. Ничего не увидели . . . Посмотри на это место ”.

Все трое уставились в землю. Вокруг них был процветающий пригород изысканного европейского города, принадлежащий среднему классу. Прозвенел школьный звонок, и дети разошлись по своим классам. Трава была примята, как это было бы, если бы двое мужчин и женщина лежали друг на друге, образуя почти маленькую пирамиду, и был расстрелян полный магазин на двадцать патронов, и крови было достаточно, чтобы поддерживать работу отделения переливания - и только Генге все еще был там. Трамвай включил клаксон, призывая пешеходов сойти с рельсов, и тронулся с места.

Планкет сказал: “Я действительно не вижу, чтобы у нас здесь было много шансов”.

“ Совершенно верно, босс, ничего такого, что помогло бы нам в будущем. На лице Пегги Доусон было написано облегчение.

“Совершенно верно, босс”, - сказал Раджа. “Держись здесь, и мы будем в плену. Вопросы и еще раз вопросы, о разрешении, законности и о том, в чем заключалась наша миссия. ... Я думаю, что мы отправляемся в аэропорт, причем чертовски быстро, и кто-то покупает билеты, а кто-то дарит нашему лучшему другу Жаку большую коробку шоколадных конфет для его жены, и мы отправляемся в путь. Просто чтобы мы поняли друг друга – что мы видели?”

“ Ничего. Доусон закурил сигарету.

“Ни хрена не видел”, - сказал Планкет.

Они вернулись к тележке для перевозки людей и жестом показали Жаку следовать за ними, что он и сделал. Он улыбался, как будто его день начался хорошо, и им нечего было ему сказать.

“ Очень живописно, Джонас. Хорошо, что ты взял меня с собой. И разумно.

Он пробормотал что-то о том, что запустил ее Kindle или застрял в ее книге с кроссвордами.

Она сказала ему, что они оба были внутри фургона.

Не лучший момент для домашней прислуги. Действительно, было огороженное конусами пространство и прилегающая к нему сельская окраина. Впереди и сзади стояли полицейские фургоны. У него было предчувствие, что припарковаться на выделенном ему пространстве будет непросто, и на затылке у него уже выступили капельки пота.

К двери Веры подошел полицейский в форме. Она опустила стекло. Он спросил: “Это Меррик?”

“ Это он. Ты собираешься увезти его?

“Это место для него”.

- Очень щедро.

Они указали, где ему следует припарковаться – на дальней стороне, у травы и грязи на обочине дороги, - и Джонас увидел канаву. Не очень глубоко, всего около фута, но если колеса фургона провалятся в нее или шины Ровера, то им, вероятно, понадобится буксирный трос, чтобы извлечь их.

“Приятно видеть такую старую работу, мэм. Rover SD1 – у моего отца был такой. Удивительно, как это продержалось, и вы хорошо сохранили кузов. Предположим, это один из последних пробегов 1984 года, не так ли, когда они его упаковали? Возможно, вам лучше выйти, мэм, пока он занимается своими делами.

Но он был ее мужем. Люди говорили, что она была кандидатом на рождение среди ангелов, потому что она оставалась с ним, терпела его. Она сидела крепко. Забыла все атрибуты обмана и поняла, что это было частью связи с Вероной. Не расстегнула ремень. Потянулась и сжала его руку, ее жест поддержки. Итак, автомобилю было сорок лет, технически он был классикой, требовался механик-энтузиаст, автолюбитель, чтобы поддерживать его на дороге, и это сработало. ... Он был ее мужем, и она не стала бы подливать масла в огонь ни одному полицейскому в форме с насмешкой на лице.

- Давай, Джонас, сделай это.

Он сказал: “Прости, дорогая, но я должен был быть здесь. Это дом девушки Капулетти. Я думаю, у них есть аккуратный маленький балкончик над входной дверью.

Он начал поворачивать задним ходом, потом пошел вперед, потом еще немного задним ходом, потом снова вперед, и все это время она для успокоения держала его за руку. Он чертовски хорошо постарался. Выглядел выжатым, когда закончил, заглушил двигатель и собрал приличную аудиторию. Она чмокнула его в щеку, как будто почти гордилась им. Полицейский в форме, теперь уже с каменным выражением лица, сообщил ему, что старший детектив-инспектор Уайт находится в доме вместе с остальными гламурными парнями, и он должен пройти по подъездной дорожке. Возможно, ему придется поторопиться, если он не хочет пропустить момент поцелуя. Телефон Джонаса зазвонил.

Он выбрался из машины, стараясь не свалиться в канаву. Полицейский открыл дверь для Веры, но она отказалась выходить.

Конечно, он мог бы справиться с парковкой, но, как сказал генерал, это было чертовски серьезное дело, по крайней мере, скорее всего, самое близкое к тому, что вы когда-либо видели. Хотел бы присесть, но ему отказали в такой возможности.

Он прочитал то, что прислал ему Чалки. Все это было немного загадочно. Стрельба в Антверпене, местная полиция убила иностранца, имя Генге, Уолтер – владелец британского паспорта. Запутанные сообщения. Стрельба, гранаты и тело, найденное выгуливающими собак. Предполагается, что есть еще жертвы, но нет подтверждения личностей или местонахождения.

Он остановился перед богато украшенными воротами из кованого железа, дорогими, но лишенными класса, и повернулся к ней. “ Это история о мальчике Монтекки и девочке Капулетти. Это была просто история. Мы должны цепляться за это – просто история ”.

OceanofPDF.com

17

Поравнявшись с ними, Джонас увидел, что широкие ворота перекосились. Они были разорваны – вероятно, цепью, прикрепленной к фаркопу, что не отнимает столько времени, сколько использование кислородно-ацетиленовой форсунки, – и они были достаточно погнуты, чтобы их было трудно полностью открыть. Он сомневался, что это имело значение или что эстетика этого места была важна.

Сразу за воротами, в отдалении от них, находился домик. Джонасу он показался уродливым, неуместным для довольно красивого пейзажа, который сейчас открывался перед ним. У открытой входной двери сидел мужчина. Поверх одежды был надет белый полицейский бумажный халат, который использовался, когда собственную одежду арестованного упаковывали для экспертизы. На нем были наручники, выражение его лица смешивало душевную боль со смятенной покорностью, и он что-то невнятно бормотал. Джонас узнал в нем того, кого они называли Мягкотелым парнем. Над ним стояли двое полицейских. Оба были одеты в кроссовки и джинсы, толстовки с капюшоном и полицейские бейсболки, и оба уже выглядели скучающими.

Один из них свистнул, привлекая внимание Джонаса Меррика. - Вы ищете старшего инспектора Уайта?

Джонас кивнул.

“ Найди его в доме. Неплохой способ, с тобой все в порядке?

Он пожал плечами. Должно быть. - И это Софтбой?

“ Тот самый мужчина. Продолжает жаловаться на то, что не написал письмо адвокату, и это, кажется, огорчает его. Прямо сейчас, сэр, и я не могу обещать, что они будут ждать вас.

Он ускорил шаг. Джонас Меррик никогда не был на военном плацу, никогда не носил свою королевскую медаль за доблесть, и коллегия адвокатов наградила его во второй раз. Но он извинился за марш, выпятив грудь и размахивая руками. Подумал, что мог бы повторить это, когда вернется в Лондон и будет переходить Ламбетский мост по дороге на работу. Рядом с домиком находился питомник, но с немецкими овчарками, а не со спаниелями, и они лежали на животах, зажав головы между передними лапами, с прищуренными глазами и опущенными ушами, как будто у них отняли власть и посадили под замок.

Солнце почти взошло и скоро показалось из-за деревьев. Это были дубы, которые образовывали привлекательную аллею. На земле было достаточно инея, чтобы покрыть небольшие провалы и неровные поверхности, на которых образовались лужи от дождя предыдущих дней. Там, где граница проходила под углом, он мог видеть свободно намотанные пучки колючей проволоки и столбы высотой в двенадцать футов с установленными на них фонарями. Не совсем вспаханная полоса, вряд ли там будут противопехотные мины, как на старой границе РДР, или современной России, или той, за которой укрылся толстяк из Северной Кореи, но грозная – и тем более грозная, если этим собакам дать волю бегству. Джонас усмехнулся. Сам он, хищник в данном случае, обитал в двухквартирном доме с тремя спальнями, фасадом в стиле тюдоров, узкой бетонированной площадкой спереди, где большую часть года парковался фургон, и садом в сто футов сзади, которого было достаточно в качестве зоны убийства для Олафа. Его жертва, которую, как он считал, он теперь поймал в ловушку – там, где многие потерпели неудачу, что доставляло острое удовольствие, – жила за этими защитными сооружениями, потому что угроза его благополучию и благополучию его семьи была велика. Впереди была рощица, и дорога огибала ее. По обе стороны дороги стояло ограждение из столбов и жердей, в хорошем состоянии, не покосившееся, но скота не было. Джонас предположил, что если бы местный фермер пасся на полях, это создало бы угрозу безопасности владельцев, больше проблем, чем того стоило. Он задавался вопросом , должен ли он испытывать укол сочувствия к любому человеку , вынужденному жить за баррикадами , которые были необходимы , чтобы не пускать тех , у кого в сердцах была ненависть . . .

Он добрался до рощицы. Смесь дуба и бука, и еще больше столбов и перил вокруг. Подъездная аллея повернула. ... и он повернулся лицом к дому.

Полицейские фургоны были припаркованы в беспорядке, не прилагалось никаких усилий, чтобы выстроить их в линию. Идя пешком, он увидел больше, чем заметил, когда приехал в фургоне, предположительно полицейское управление Суррея и Места преступлений, и был одет в ту же одежду, в которую сейчас был облачен Софтбой. Эффи Беллингем вела машину, он был рядом с ней и почти ничего не заметил, потому что его внимание было приковано к людям, а не к пейзажу, возможной дикой природе, вероятным видам птиц. Типично для Отряда и типично для его хорошего друга, который был старшим инспектором по работе – типично для Мелового Уайта, когда боевые повозки с ревом въезжают на подъездную дорожку, и парни толпятся снаружи. Вероятно, у кого-то из штурмующих были бы пистолеты, у большего количества были бы наготове электрошокеры, а у пары в руках были бы тараны. Все зависит от него . . . просто небольшая работа, которая была поставлена на пути Джонаса, что-то для него сделанное, и полученный результат. Какой ценой?

Стоимость этого была чем-то, что он пытался выбросить из головы.

Прогнал это прочь, потому что это был момент триумфа, от которого он не хотел бы отказываться. Отложил это на второй план и позже размышлял о своем сыне: достаточно порядочный парень.

Он увидел перья. Белые и коричневые, среди них маленькие красные крапинки. Затем увидел куриную лапу, отрезанную у лодыжки. След из перьев образовывал тропинку, ведущую от задней части дома, и исчезал в кустарнике сбоку. Ветер налетел с большей силой и поднял еще больше перьев, вырывая их из подлеска, и они полетели, как воздушные змеи на веревочке. Здесь были еще люди Чалки, одетые так же, как мужчины в сторожке. Он подошел к беспорядочно припаркованным фургонам.

- Вы гость Мелового Уайта? - спросил я.

- Я такой и есть.

-Хозяин сказал, что один из них появится.

“Мне показалось, что это подходящее место”.

- Не возражаете, если я спрошу, вы важная часть этого цирка?

“ На самом краю, далеко от центра. Что это за перья?

“ Всегда один вечер, не так ли? Моя семья раньше держала кур в Шропшире. Всегда однажды вечером, когда погода была плохой, или кто-то забыл, и птицы не были надежно заперты. Приходит чертова лиса. Предположим, она приходит каждую ночь и смотрит. Прошлой ночью они ослабили бдительность, и птицы не были убраны должным образом. Большинство из них мертвы, одну забрали, оставшиеся в шоке и с таким же успехом могут исчезнуть . ... Внутри он больше потрясен своими птицами, тем, что с ними случилось, чем своим собственным будущим, которое довольно безрадостно. Ты хочешь, чтобы я сказал директору ЦРУ, что ты здесь – как, ты сказал, тебя зовут?

– Я не ... Я думаю, у него и так забот хватает, не приставай к нему.

Джонас улыбнулся, тот, что по-зимнему холоден.

Первыми пришли дети в школьной форме, с ними женщина-экономка.

Он предположил, что практически невозможно отделить действия родителей от тех пятен, которые они оставляют в сознании детей-подростков. Очевидно, это попытка изобразить ситуацию как нечто вроде вспышки, с которой скоро нужно будет разобраться, ничего особенного из ряда вон выходящего. Они не проливали слез, но были близки к этому, их подбородки дрожали, а в голосе звучал вызов. Пытаюсь быть храброй, но понимаю, что в то утро все было иначе, чем когда полиция Суррея вошла внутрь, сняла с них обувь и им принесли прохладительные напитки. Не зная, зачем они там оказались, потому что это был Летучий отряд, отправившийся на однодневную экскурсию из Лондона, и они не выставляли напоказ свои носки, приносили свой собственный чай и ели собственное печенье, одевались по–шамболически, а также прихватили наручники. Джонас знал, что экономкой была миссис Пламб, и на мгновение подумал, что ее стоит взять к себе и поработать над возможным источником, но, увидев ее несколько месяцев назад, отбросил эту мысль. Среди фургонов стояла маленькая машина, и мальчики направились к ней, и один плюнул, а другой показал пальцем, и оба тащили за собой сумки. Ему было интересно, что они знают о своей сестре, а это не могло быть меньше, чем знал Джонас.

И мать мальчиков вышла из дома. На ней не было наручников. Вряд ли она собиралась бежать. Она огляделась и направилась к маленькой машине. ... внес родительскую лепту и поцеловал каждого из них в щеку, и оба вздрогнули, как будто это не соответствовало их образу сопротивления, нанесшему ущерб театру. Они сели в машину, миссис Пламб вывела ее из-за фургонов и уехала, а Виктория Уилсон всю дорогу смотрела им вслед.

Никто никогда не обвинял Вика Уилсона в глупости.

Она увидела Джонаса, и ее память заработала как по маслу. Видела его в плаще, в очках и с фетровой шляпой на голове.

Никто бы не назвал Вика Уилсона медлительным, реагирующим на возросшую опасность.

Она была дочерью полицейского. Миссис Пламб было поручено отвезти мальчиков в школу, оставаться в Доркинге до тех пор, пока не придет время их забирать, а затем она должна отвезти их своим родителям. Их сумки уже были погружены в машину. Все подготовлено, сделано с минимумом драматизма, на пятнадцать минут раньше.

Вик увидела Джонаса и на мгновение уставилась на него, порылась в памяти и нащупала связь ... И вспомнила женщину с камерой, металлической и усиленной, которая почти не пользовалась ею, и вспомнила, как ее дочь вышла из своей комнаты и появилась на лестничной площадке, полуодетая – поправка: наполовину одетая. Вспомнил мужчину позади девушки, который нес треногу, у них было мало дел, и ни один из них не принял предложенный им чай или кофе.

Вспомнила то, что она видела, и то, что она видит сейчас.

Не глупый и не медлительный. Это был Летучий отряд, который ворвался в ее дом. Не вежливый звонок в дверь и просьба открыть входную дверь, но окно рядом с ней разбилось, и зазвучала сигнализация, и мужчины и женщины вошли внутрь и бросились к лестнице и вокруг дома, и двери распахнулись – и они с Лачи за кухонным столом, и он побелел от боли, потому что лиса была у цыплят, его гордость и радость, и он ничего не ел и не пил, и выглядел так, словно был сломлен . . . Вик не был глупым и не медлительным, и узнал его, и знал, что такое подразделение, как летучий отряд, не допустило бы второсортного человека близко к дому в такое время. Невозможно. Она повернулась, ничем не выдав того, во что теперь верила как в уверенность, вошла внутрь – улыбалась и уговаривала, использовала весь свой запас обаяния, добилась разрешения коротко и тихо поговорить со своим мужем.

Месть лучше всего подавать холодной, но если эту версию невозможно подать, то лучше всего подать любым возможным способом.

Это была проблема, с которой редко сталкивался Джонас Меррик, поэтому он не признавал ее. Он не считал свою внешность чем-то необычным. Ни один другой пассажир, ехавший ранним поездом в город из Рейнс-парка утром или возвращавшийся обратно днем, не был одет так, как он. Ни один другой пешеход, переходивший Ламбетский мост, не сжимал в руках фетровую шляпу, в то время как твидовый пиджак Харриса хлопал на ветру, а его ботинки топали по тротуару ... Никого другого, стоявшего у входной двери дома Уилсонов, не было так легко опознать. Вышел Мелки Уайт, встал на ступеньку и показал Джонасу поднятый большой палец.

Зачем он там был?

Джонас мог бы пробормотать что-нибудь об одержимости игрока, о навязчивой идее наркомана. Ему нужно было быть рядом, и череда случаев, когда он чувствовал те же требования и оказывался на линии огня, была проигнорирована. Не имеет отношения к делу, забыто . ... и в этот день, с редким солнечным утром и несущимися облаками, здесь была половина всего состава Летучего отряда, уважаемого за атлетизм, возможность задержания на улице, крутых парней и девушек, все присутствующие и корректные, что делало его примерно таким же безопасным, надежно укрытым, каким он когда-либо мог быть.

Проводил часы своей рабочей недели, сгорбившись поближе к экрану в импровизированном офисном помещении в Почтовом отделении или в кабинетике рядом с комнатой, где сотрудники службы наблюдения собирались на брифинги. Закрытая, игнорируемая. До тех редких случаев, когда он спускался с горной вершины и принимал роды. Ему нужно было увидеть правду и все это тщеславное лекарство от ‘изменения ситуации’, достижение того, что он делал, но не в ярком свете. Быть там, наверху, плечом к плечу, глаза в глаза. Просто знать, что это было по - настоящему.

Был там и должен был быть там, и пребывание там стоило того, чтобы солгать Вере . ... еще несколько минут, и он получил бы свою "дозу", был бы ею поднят, его отвезли бы к воротам, затем он вывел бы свой "Ровер" и свой фургон с обочины и направился бы к острову Пурбек, кемпингу недалеко от Лэнгтон-Матрейверс, к прогулкам по скалам и обедам пахаря. А потом , возможно , даже какую - нибудь скрытую похвалу , когда он вернется в Лондон . ... хотя его раздражало, что заместитель все еще был на больничном и что Эффи Беллингем ушла от него.

Он чуть не упустил момент, побаловав себя.

Появился Мелок, поймал взгляд Джонаса, слегка подмигнул – только им двоим – спустился по ступенькам и встал в стороне.

“Сегодня немного паршиво. Ты не знаешь, что мы называем Перл-Харбором?”

Джонас понятия не имел, что он имел в виду, поэтому состроил уклончивую гримасу.

Их заключенный последовал за ним. Лачи Уилсон был в наручниках, руки за спиной. Сержант Пэдди Диккенс держал его за правую руку. Был одет в белый костюм, который лишал его достоинства. Он остановился на нижней ступеньке, ему позволили, медленно повернулся и посмотрел на свой дом. Вряд ли я смогу увидеть многое из этого в ближайшие несколько лет, да и вообще в течение многих лет. Центральный экстравагантный портик, но без балкона, венчающего его, два крыла, отходящие от главного вестибюля, створчатые окна на первом этаже и обычные на верхних этажах. Маленькая виргинская лиана, которая была новой и до сих пор не успела расцвести, розовый сад, нуждавшийся в мотыге или вилах. Окно сбоку, где стекло было разбито и где солнечный свет поймал осколки у его ног. Он отвернулся от своего дома, и в его сторону полетели еще два пера, и . ... Неизбежно, что он увидит этого незнакомца, каким Джонас считал себя. Пэдди Диккенс дернул его за руку. Чалки впереди, а Диккенс и Лачи Уилсон сзади.

Наверху должна была быть комната, принадлежащая Джули, а ее родители не знали, где она, и Джонас Меррик тоже. И еще одна комната в квартале Кэмден–Таун, где жила Агата – ночная уборщица Скотленд-Ярда с привилегированным доступом, и она не знала, где Чоппер, как и Джонас.

Они подошли к нему, а за ними выстроилась очередь из парней и девушек, ни один из них не был в форме, все в фуражках, большинство с нарукавными повязками, а у некоторых были видны пистолеты "Глок". Джонас думал о девочке и своем мальчике, и они казались ему более важными, чем этот момент, когда мимо него прошествовал Лахи Уилсон. Он сбил этого человека с ног, сделал это с помощью своего собственного вида коварства. Это должен был быть один из самых гордых моментов для него, но этот момент был пустым, и в его голове эхом отдавалась пустота – он не знал, где находятся девочка и его мальчик. Сообщили о стрельбе . ... Он скривился от своего невежества и едва заметил, что здоровяк, сбитый с ног Джонасом Мерриком, стоит на одном уровне с ним.

Лачи быстро повернулся на носках, невысокий мужчина с мощными плечами. Все проделано достаточно быстро, чтобы ослабить хватку Диккенса на его руке. Слишком быстро, чтобы Джонас успел среагировать - и лицо оказалось совсем рядом с его лицом. Затем шея откинулась назад, и Диккенс попытался схватить его, а у Мелки Уайта было такое выражение лица, которое говорило, что это не тренировочная пробежка, что это происходитна самом деле, и так оно и было. Джонас стоял так, словно его ноги были в застывшем бетоне.

Джонас увидел, как вздулись вены на лбу мужчины, и услышал крик Виктории: ‘Разделайся с ублюдком, Лачи. Разделайся с ним как следует’. Лоб Уилсона пришелся прямо в нос Джонасу. Поймал его с разворота, и он подался, как и ноги Джонаса. Очки слетели с его лица, глаза и губы были мокрыми, и он ощущал вкус крови, которая просачивалась ему в рот, и еще больше крови стекало по носовым ходам и попадало в горло. Диккенс вцепился в Лачи Уилсона и потащил его прочь, но на лице у того была улыбка, слабая, как облатка. И Виктория сказала: ‘Молодец, Лачи, отличный удар’, и Джонас пошатнулся и едва мог видеть, как гангстера утащили, а вслед за ним вышла жена, и она радостно кричала . ... Потеряли свою империю, потеряли свои деньги, потеряли свою дочь, потеряли своих цыплят, и это был момент, который имел для них наибольшее значение.

Джонаса проводили к садовой скамейке. Ему принесли стакан воды.

Пришел врач. Джонасу сказали, что он должен отправиться в A & E, Королевский Суррей в Гилфорде. У него был сломан нос, для закрепления очков требовалась клейкая лента, рубашку требовалась двойная стирка, и он слышал, как офицер заметил, что он истекал кровью, как зарезанная свинья. При сломанном носе, сказал медик, врач может наложить шину, чтобы вправить его, или сделать закладку носа, и предложил приложить пакетик замороженного горошка. Его подвезли к машине и фургону. Полицейский в форме отвезет его в Королевский суд Суррея. У Веры в телефоне был номер, по которому можно было найти Гарри, который работал водителем в AssDepDG и знал о предыдущих неудачах Джонаса, и должен был сесть на поезд до Гилфорда.

- Они могут поступить хуже, чем просто усыпить тебя, - сказала Вера. ... Ты утверждаешь, что избиение закованным в наручники человеком было чем-то иным, кроме чистого и эгоистичного потакания своим желаниям? И ошеломляющая некомпетентность? Он не мог ей ответить, потому что говорить было слишком больно.

Служащий в форме, который теперь был лучшим другом Веры, принес чай и шоколадное печенье, но Джонас не мог ни пить, ни есть. Он видел, как Викторию – теперь уже в наручниках – посадили в машину, а затем Софтбоя, все еще стонущего, запихнули за решетку в задней части фургона.

Дверь фургона была открыта, и Олаф в своей клетке наслаждался свежим воздухом и пищей, и полицейская собака зарычала на него, а кот нахмурился в ответ, отстояв свой угол, как, по мнению Джонаса, он отстоял свой. Он проверил свой телефон, но от Чоппера не было сообщения.

Он должен был бы испытывать гордость, но не мог найти ее.

К Лачи Уилсону, которого везли в Лондон в полицейском фургоне с оружием спереди и сзади и сопровождали мотоциклисты, довольно высокопоставленные персоны, обратился дерзко уверенный полицейский в форме, прикованный к нему наручниками.

– У вас не слишком большое будущее, мистер Уилсон, потому что, насколько я слышал, они вас поколотят, а потом выбросят ключ.

Лахи не ответил, но мягко улыбнулся, почти ласково, и закрыл глаза, как будто ему нужно было поспать и, возможно, увидеть во сне своих драгоценных цыплят и будущее лисы, и кто и куда подсыплет яд, и насколько сильно он повредит паразитам, прежде чем пройдет.

В то же время рейс лондонский Хитроу – Барбадос с полным списком пассажиров на борту был – без объяснения причин - вывешен на перрон, и двое в штатском поднялись на борт и прошли в бизнес-класс, а один заговорил с пассажиром, пристегнутым ремнями безопасности и готовым к взлету.

“ Мистер Лайонс, мистер Генри Лайонс. ... Был бы признателен, если бы вы смогли поехать с нами, сэр.

Его жена осталась на борту. Покрасневшего от смущения юриста, все взгляды которого были устремлены на него, выпроводили и отвели в пустую комнату в воздушном отсеке аэровокзала. Там сидел человек, к которому он испытывал сильную неприязнь, с биркой "Эль Аль" на ручной клади и адресом тель-авивского отеля.

Ицхак Кон сказал ему: “Еще одно, что ты испортил, Лайонс, как и все, к чему прикасаешься”.

Лайонс ответил ему: “Это из-за нее, дочери – наследницы империи. Ее следовало утопить при рождении. . . но мы должны быть друзьями. Разве они не говорят, что лучше держаться вместе, чем по отдельности?

“ За исключением того, что, держу пари, Лачи не будет рядом с нами на виселице. Никаких шансов.

Месяц спустя (26 марта)

Джонасу так же не хотелось находиться там, как любому мателоту на военном корабле, которого вот-вот перекинут через борт и утащат за киль. Он стоял, ощетинившись, рядом с дверью кабинета заместителя Генерального директора на пятом этаже. Его наставник проводил его наверх из подвала.

Помощник шерифа стоял рядом с ним и улыбался явным весельем. Он все еще носил руку на медицинской перевязи и выглядел более похудевшим и осунувшимся, чем до "инцидента" на хоккейном матче, и разминал пальцы, как бы показывая, что серьезно отнесся к требованиям физиотерапевта.

Брайан, второй номер в Thames House и человек с амбициями, трудился за своим ноутбуком так, словно человеку высокого роста было необходимо заставлять посетителей ждать и демонстрировать масштаб своей рабочей нагрузки. Он поднял глаза, увидел их, и на его лице промелькнуло удивление.

Брайан сказал: “Просто хотел, чтобы ты знал, Джонас, что я щедрый человек, которого следует похвалить. Не всегда могу согласиться с методами, которые ты используешь. Нахожу некоторые из них весьма сомнительными, и лучше, если я не буду слишком углубляться в тактику, которую вы используете. Но отдайте должное там, где это заслужено. Вчера меня чествовали в Скотленд-Ярде. Довольно бурный прием и очень постоянные потоки благодарности за очень хорошим шведским столом и изысканными винами. Кажется, ты придумал что-то, Джонас, чего они были не в состоянии достичь. Они в долгу перед нами, и мы всегда должны требовать то, что нам причитается, и я буду работать над этим. Пройдет много лет, прежде чем эти напыщенные клоуны попытаются командовать нами на Службе. Это не пустой чек для тебя, Джонас, чтобы нарушать все правила законности. Отнюдь нет, но только на этот раз это оказалось приемлемым. Отличная работа, Джонас, и я должен сказать, что, по–моему, твой нос выглядит немного прямее, чем я ожидал. Полагаю, я достаточно подчеркнул это – я не хочу увязать в деталях, лучше мне этого избежать. Я благодарен, Джонас. Спасибо тебе.”

Он развернулся на каблуках. У DDG едва хватило бы времени снова включить ноутбук, прежде чем Джонас вышел за дверь.

Приятно снова видеть этого помощника, но все еще получающего отпуск по болезни и кажущегося пустышкой по сравнению с тем, кем он был раньше. Вопрос был задан, пока они ждали, когда подъедет лифт.

“ Вы слышали что-нибудь еще о них, о молодых влюбленных? О ваших помощниках?

Лифт прибыл. Кнопка была нажата. Джонас сказал: “Ничего не подтверждено. Ходили слухи, что оба были найдены мертвыми от огнестрельных ранений в лесу у пригорода Хобокена. Похоронены в могилах, которые уже вырыты и ждут, когда их засыплют. Вроде как тайные, потому что никто не хотел брать на себя ответственность за владение . . . Это были слухи. Предположим, они никому на самом деле не были нужны . . . Что-то вроде финала Ромео и Джульетты. Просто слух.

Два месяца спустя (26 апреля’)

Те, кто знал Джонаса Меррика, всегда могли побеседовать с ним один на один до 08:30 и около 17: 00, если бы расположились на мосту Ламбет и наблюдали за приближением щегольской фетровой шляпы и очков, скрепленных скотчем в ожидании новой пары, и за той размеренной походкой, которая с каждым сезоном давалась все труднее, и за загнутым носом, который легко заметить.

Все было белым, как мел. Яркое весеннее утро, свежий ветерок и вопрос.

“Надеялся встретить тебя, Джонас. Просто небольшая проблема, незаконченный конец. Каким мы помним Чоппера Харриса? Хороший парень или некомпетентный? Достаточно принципиальный, чтобы свалить Лачи Уилсона? Или флибустьер, заинтересованный только в себе? Был ли он одной из наших звезд и заслуживал ли он места на Доске почета, или, скорее, имел дурную репутацию? Живой или мертвый, подтверждено или нет? А девушка, живая или мертвая? Помоги мне, Джонас.

Он сказал, что это всего лишь слух, не имеющий подтвержденных подробностей, и единственный способ подтвердить его достоверность - раскопать более сотни могил на этом оживленном кладбище, эксгумировать все эти тела и взглянуть на них, провести соответствующие тесты ДНК. В противном случае "спящих собак" и так далее лучше оставить в покое. Он мило улыбнулся и пошел дальше. Не проходило и дня, чтобы он не думал о Чоппере и не жалел, что не встретил ту девушку, у которой был такой шанс, и не купил ему того пива, и . ... Быстро ушел, и боль в носу все еще напоминала ему о скромном пироге, который был хорошим представлением.

Четыре месяца спустя (26 июня’)

Зайдя в кафе и заказав себе капучино и датскую выпечку, Джонас с раздражением заметил, что двое мужчин и женщина наблюдают за ним из-за ближайшего к двери столика. Это была женщина, которая вышла вперед, представилась Доусон, Пегги Доусон, и показала ему удостоверение, а азиат показал еще одно, а третий из них сказал, что его зовут Планкет. Не мог бы он, пожалуйста, посидеть с ними? Вежливая просьба, а не требование хулигана.

Он сидел, источая подозрение. Ему сказали, что они из антикоррупционного подразделения, сообщили им, что он столкнулся с толпой кенгуру в своем собственном здании. “Нам сказали, где мы можем вас найти, не зная вашего имени и не нуждаясь в нем. Хотели ввести вас в курс дела, а затем задать один, только один, вопрос. Вот краткое изложение: шестнадцать недель назад у ворот порта Антверпена была перехвачена тонна чистого героина весом в тонну, и местные власти были рады заявить об этом, что хорошо для их статистики перехвата, но это серьезно подорвало судебное преследование Лахлана Уилсона, крупного лидера организованной преступной группировки, которого долго искали и, наконец, поймали, а доказательства против него были представлены прокуратуре . . . и пару дней назад была завершена сделка о признании вины. Теперь ему предъявят незначительные обвинения, а взамен он согласится опознать с подробностями всех запятнанных детективов, которые защищали его на протяжении десятилетий. Для этого отряда ACU это такой успех, какого не было со времен операции "Кантримен" полувековой давности. Мы слышали, только по слухам, что вы, сэр, теперь достаточно любезны, чтобы посидеть с нами, были знакомы с Кеннетом Харрисом, известным как Чоппер. Мы присутствовали в Антверпене, когда произошел погром на грузовой станции. Этот бывший офицер Летного отряда и дочь Уилсонов исчезли, но только после того, как была взорвана дымовая шашка и с близкого расстояния в них был разряжен полный магазин пистолета. Вопрос: знали ли вы, сэр, что-нибудь о том, что случилось с этим офицером?”

Джонас прихорашивался.

В дверях кафе стояла его охрана – должно быть, распространился слух, что он – хозяин, босс, легенда - был перехвачен незнакомцами, копами. Кевин и Лерой из отряда вооруженной полиции, охранявших Темз-Хаус, тяжело и устрашающе вырисовывались в дверном проеме.

Джонас сказал: “Имел о нем очень смутное представление. По слухам, которые я слышал, он был похоронен тайно, как и девушка, на кладбище Шунзельхоф . ... Но также слышал, очень слабый шепот, что оба были тяжело ранены и доставлены в клинику, которой руководят римско-католические монахини, где-то за пределами Гармиш-Партенкирхена, в Баварии. И лечился там от травм, изменивших жизнь. Но это только слухи. Вы, конечно, извините меня. Я всего лишь скромный аналитик, и мне нужно отработать несколько часов в свою ежедневную смену. Сожалею, что больше ничем не могу быть полезен”.

Он ушел, прихватив свой кофе и выпечку. Это был плавный выход, потому что, как только он прошел через дверь, двое полицейских с висящими на поясе автоматами H & K, ремнями безопасности, канистрами и жилетами заполнили пространство и, казалось, не давали посетителям последовать за ним на то время, которое потребовалось Джонасу, чтобы сойти с тротуара и уйти . . . Клиника? Это был всего лишь шепот.

Восемь месяцев спустя (26 октября)

Еще одно утро, и переход через мост закончен, и его кофе приятен, и выпечка вкусна, и осень быстро приближается. Садовнику предстояла работа, потому что резкий ветер ослабил листья, которые еще больше скрутил ночной мороз. Джонас не спешил уезжать из Сент-Джонса, где трава была редкой, а камни не заросли летним кустарником для удаления лишайника. Он был рад видеть садовника, и причина, по которой он задержался, заключалась в том, что на его экране, висевшем в его кабинке за территорией Эгги Бернс, было мало того, что его интересовало. Она по–прежнему зажигала для него свечу и сохранила на стене две рамки: Джонас, взгромоздившийся на броневик с трехлапой собакой на коленях и празднующий победу Албании, и испачканный кровью жилет, подаренный Эгги, - Джонас сидит на броневике с трехлапой собакой на коленях.

Возвращаться было не за чем, и работу ему не предложили. Как будто его посадили на диету – он почти умирал с голоду. Садовник сгребал граблями листья, ветки и грязь и наполнял ими свою тачку, певчие птички подпрыгивали к ботинкам Джонаса в поисках крошек, а его кофе был допит. У него были новости, в некотором роде новости, и он хотел поделиться ими. Он бы предпочел работать, затрачивая столько же энергии, сколько садовник, но это не сваливалось ему на колени – только эти последние новости.

- Вы не могли бы переступить с ноги на ногу, сэр?

Это была инструкция, а не вопрос, и Джонас сделал, как его попросили. Птицы отскочили на несколько дюймов, но остались рядом. Он ценил садовника, считал его, вероятно, самым мудрым человеком, которого он знал , с точки зрения морали и советов . ... Не знал его имени, ничего, кроме того, что он был ветераном и страдал от посттравматического стрессового расстройства, в наши дни полмира и их собака, казалось, заявляют об этом, но этот парень служил в Ираке, убивал за свою страну, а также на юге Испании в Пяти миссиях, которые еще больше замедлили его выздоровление - его использовали, как и многих других.

- Я как-то говорил вам о нерегулярном.

– Действительно, сэр, отодвиньте ноги, пожалуйста. Там не осталось ни листика, ни крошки.

“Молодой человек с таким отношением, нерегулярный, вот почему я выбрал его”.

– Я уверен, вы знали, что делали, сэр, и, надеюсь, он знал, почему вы выбрали именно его. Садовник уже собирался отступить и забрать свою тачку.

Джонас сказал: “По-моему, я уже говорил вам, что задание, казалось, закончилось короткой острой перестрелкой, но, очевидно, люди – неважно, кто они были – устилали место происшествия дымовыми шашками, скрывая то, что можно было разглядеть. Было произведено огромное количество выстрелов”.

“ Это то, что вы мне сказали. ... Мне нужно закончить смену, сэр.

- А когда дым рассеялся, не было никаких признаков ни его, ни девушки, которая что-то значила для него.

“ Ну, как вы сказали, он был нерегулярным, а они, как правило, выживают. Я вам это говорил, сэр?

“ Возможно, и так. Могу я поделиться с вами тем, что я узнал? Он был довольно непослушным мальчиком, не совсем честным.

“ То, что вы хотели завербовать, сэр. В саду сейчас напряженное время, сэр, осень, опадают листья, кусты нуждаются в обрезке. Будьте кратки, пожалуйста, сэр.

Итак, Джонас скорее сбивчиво изложил то, что знал. “Есть небольшая часть Восточной Европы, где сходятся границы, Румыния, Молдова, Украина и Польша, и почти до Германии, и румынская газета, Adevarul – что означает "Правда", хорошее название – сообщила, что гангстерская группировка действовала и перемещалась между странами, похищая наличные деньги и грузы дорогостоящих товаров. На местном языке это иностранный гангстер.

“ Хорошо, пока это длится, сэр. То, что ”нерегулярный" сотрудник может расценить как полезный карьерный шаг.

Затем Wall Street Journal, довольно неохотно прибегая к сенсациям, сообщила о присутствии как гангстера экстранджеро, так и гангстера экстранджеры, мужчины и женщины, действующих как пара из южной части Парагвая, недалеко от Бразилии и Аргентины, недалеко от Уругвая и Боливии. Они крадут все, что могут. Они окружают местные правоохранительные органы и переходят границы. У них есть оружие и тайник, они с определенной безжалостностью крадут все, что стоит взять. Может быть жестоким. За ним охотится оперативная группа, но он еще не загнан в угол. И Buenos Aires Times опубликовала аналогичный отчет ”.

“ Добром это не кончится. Мальчик будет изо всех сил стараться, чтобы его не забрали. Еще раз, сэр, переступите с ноги на ногу.

“Они так и не были опознаны, не говоря уже о фотографировании, но отчеты ходят по кругу . ... Лучше, чем быть брошенным в безымянную могилу или влачить растительное существование на больничной койке, и лучше, чем то, что случилось с мальчиком Монтекки и девушкой Капулетти”.

“ Как скажете, сэр. Вам лучше верить в то, во что вы хотите верить. Тогда я пойду дальше.

Тачка завизжала, когда ее отодвинули, и были расчищены новые грядки из листьев, а певчие птицы принялись скрести последние крошки.

Джонас посидел еще несколько минут. Несколько листьев упали ему на плечи и застряли на его фетровой шляпе.

Да, хороший совет, превосходный совет. Верьте в то, во что хотите верить.

Прежде чем подняться и приготовиться вернуться на Почту, он пробормотал несколько слов себе под нос, обращаясь к деревьям.

“Все это могло бы быть просто еще одной историей. Если нет . ... лети далеко, дорогой мальчик, и лети высоко, но не слишком близко к солнцу”.

____________________________________________________________

© Сеймур Джеральд. Неправильный (Джонас Меррик)

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/neprawilxnyjdzhonasmerrik.shtml

Создан: 26/06/2026, изменен: 26/06/2026, 763k

Роман: Детектив, Приключения