# Без ответных ударов Сборник рассказов

Фредерик Форсайт

Содержание

Никаких возвращений: Сборник рассказов

НИКАКИХ ОТВЕТНЫХ ДЕЙСТВИЙ

В ИРЛАНДИИ НЕТ ЗМЕЙ

ИМПЕРАТОР

БЫВАЮТ ТАКИЕ ДНИ ...

ДЕНЬГИ С УГРОЗАМИ

ИСПОЛЬЗУЕТСЯ В КАЧЕСТВЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА

ПРИВИЛЕГИЯ

ДОЛГ

ОСТОРОЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

ОТТОЧЕННАЯ ПРАКТИКА


НИКАКИХ ОТВЕТНЫХ ДЕЙСТВИЙ

МАРКУ САНДЕРСОНУ НРАВИЛИСЬ ЖЕНЩИНЫ. Если уж на то пошло, ему также понравились стейки из филе абердин-ангуса средней прожарки с добавлением сердцевинного салата-латука, и он съел и то, и другое с равным, хотя и мимолетным удовольствием. Если ему когда-нибудь хотелось немного проголодаться, он звонил соответствующему поставщику и заказывал то, что ему было нужно, для отправки в его пентхаус. Он мог себе это позволить, потому что был многократным миллионером, и это было в фунтах стерлингов, каждый из которых даже в эти смутные времена стоит около двух долларов США.

Как и у большинства богатых и успешных людей, у него было три жизни: общественная и профессиональная жизнь в качестве золотого мальчика-магната Лондонского сити; его личная жизнь, которая не обязательно означает то, что это значит, поскольку некоторым мужчинам нравится вести частную жизнь в свете рекламы; и его тайная жизнь.

Первый из них регулярно освещался в финансовых колонках крупнейших газет и телепрограмм. В середине шестидесятых он начал работать на агента по недвижимости в лондонском Вест-Энде, не имея специального образования, но обладая острым, как бритва, умом для выгодной сделки с недвижимостью. За два года он усвоил правила игры и, что более важно, научился нарушать их на законных основаниях. В возрасте двадцати трех лет он заключил свою первую сольную сделку, получив всего за двадцать четыре часа прибыль в размере 10 000 фунтов стерлингов за жилую недвижимость в Сент-Джонс-Вуде, и основал Hamilton Holdings, которая шестнадцать лет спустя оставалась стержнем его богатства. Он назвал его в честь первой заключенной сделки, поскольку дом находился на Гамильтон-Террас. Это был последний сентиментальный поступок в его жизни. К началу семидесятых он перешел от жилой недвижимости со своим первым миллионом фунтов стерлингов к застройке офисных кварталов. К середине семидесятых его состояние приблизилось к 5 миллионам фунтов стерлингов, и он начал диверсифицировать свою деятельность. Его прикосновение Мидаса было таким же проницательным в области финансов, банковского дела, химии и средиземноморских курортов, как и в Сент-Джонс-Вуде. Городские редакторы сообщили об этом, люди поверили, и акции конгломерата из десяти подразделений, объединенного в Hamilton Holdings, неуклонно росли.

О его личной жизни можно было прочитать в тех же газетах несколькими страницами ранее. Человек, у которого есть пентхаус в Риджентс-парке, елизаветинское поместье в Вустершире, замок в долине Луары, вилла на Кап д'Антиб, яхта, Ламборджини, Роллс-Ройс и, казалось бы, бесконечная череда молодых и спортивных старлеток, сфотографированных в его компании или представленных в его четырехметровой круглой кровати, как правило, вызывает непреодолимое восхищение у писателей колонки Уильяма Хики. Упоминание в депешах на слушаниях по разводу киноактрисы с миллионным доходом и иск об установлении отцовства от смуглой претендентки на "Мисс Мира" погубили бы его пятьдесят лет назад, но на рубеже нынешнего десятилетия это просто доказало, если доказательства были нужны, а в наши дни, по-видимому, часто нужны, что он мог это сделать, что среди людей "В деле" лондонского Вест-Энда достаточно примечательно, чтобы вызывать восхищение. Он был человеком, о котором много писали в хрониках.

Его тайная жизнь снова была чем-то другим, и ее можно было описать одним словом — скука. Марку Сандерсону до смерти надоел весь матч по стрельбе. Острота, которую он когда—то придумал - "Все, что Марк хочет, Марк получает", — превратилась в кислую шутку. В свои тридцать девять он был недурен собой - хмурый, в духе Брандо, физически подтянутый и одинокий. Он осознавал, что хочет кого-то, не сотни таких, просто кого-то, и детей от нее, и место в стране, называемое домом. Он также знал, что крайне маловероятно найдет ее, потому что у него было представление о поклонницах того, чего он хотел, и он не встречал ни одной за последние десять лет. Как и большинство богатых донжуанов, на него произвела бы впечатление только женщина, на которую он совершенно искренне не произвел впечатления, или, по крайней мере, публичный он, тот, у кого есть деньги, власть и репутация. В отличие от большинства богатых донжуанов, он все еще сохранял достаточную способность к самоанализу, чтобы признаться в этом, по крайней мере, самому себе. Сделать это публично означало бы умереть от насмешек.

Он был совершенно уверен, что никогда не встретит ее, когда в начале лета это произошло. Это было на вечеринке в помощь какой-то благотворительной организации, из тех, где все скучно проводят время, а крошечный остаток денег, оставшийся от билета, отправляется на покупку миски молока в Бангладеш. Она стояла в другом конце комнаты и слушала маленького толстяка с большой сигарой в качестве компенсации. Она слушала со спокойной полуулыбкой, которая никак не выдавала, находит ли она забавным этот анекдот или ужимки невысокого мужчины, который пытался разглядеть ее декольте.

Сандерсон подошел поближе и, благодаря знакомому кивку, представился продюсеру короткометражного фильма. Ее звали Анджела Саммерс, и рука, пожавшая его руку, была прохладной и длинной, с идеальными ногтями. В другой руке, державшей что-то похожее на джин с тоником, но оказавшееся всего лишь тоником, на безымянном пальце красовалась тонкая золотая полоска. Сандерсону было наплевать; с замужними женщинами было так же просто, как с любыми другими. Он отстранил кинопродюсера и отвел ее поговорить в другое место. Физически она произвела на него впечатление, что было необычно, и возбудила его, чего не было.

Миссис Саммерс была высокой, с прямой спиной, со спокойным и красивым, если не сказать модно красивым лицом. Ее фигура, безусловно, была немодной в худые восьмидесятые - с глубокой грудью, тонкой талией, широкими бедрами и длинными ногами. Ее блестящие каштановые волосы были уложены на затылке и казались скорее здоровыми, чем дорогими. На ней было простое белое платье, подчеркивающее золотистый загар, никаких украшений и лишь легкий макияж вокруг глаз, что само по себе выделяло ее среди других светских львиц в зале. Он определил ее возраст в тридцать лет, а позже узнал, что ей было тридцать два.

Он предположил, что загар появился из-за обычных зимних лыжных каникул, продлившихся до апреля, или из-за весеннего круиза по Карибскому морю, а это означало, что у нее или ее мужа должны были быть деньги на такую жизнь, которые были и у других женщин в комнате. Он был неправ по обоим пунктам. Он узнал, что они с мужем жили в шале на побережье Испании на крошечный заработок ее мужа от книг о птицах и ее собственный от преподавания английского языка.

На мгновение он подумал, что темные волосы и глаза, осанка и золотистая кожа могут означать, что она испанка по происхождению, но она была такой же англичанкой, как и он. Она сказала ему, что приехала навестить своих родителей в Мидлендс, а бывшая школьная подруга предложила ей провести неделю в Лондоне, прежде чем вернуться. С ней было легко разговаривать. Она не льстила ему, что соответствовало его настроению, и не разражалась смехом, если он говорил что-нибудь слегка забавное.

- Что вы думаете о нашем обществе в Вест-Энде? - спросил он, когда они стояли спиной к стене, наблюдая за вечеринкой.

- Наверное, это не то, что я должна делать, - задумчиво ответила она.

- Они похожи на стаю попугаев в джемджаре, - свирепо пробормотал он.

Она подняла бровь. - Я думала, Марк Сандерсон был одним из столпов этого. - Она поддразнивала его, довольно мягко, но твердо.

- Наши дела доходят до Испании? - спросил он.

- Даже на Коста-Бланке мы можем получить "Дейли Экспресс", - невозмутимо ответила она.

- Включая жизнь и времена Марка Сандерсона?

- Даже это, - тихо сказала она.

- Вы впечатлены?

- А должен ли я бояться?

-Нет.

- Тогда это не так.

Ее ответ вызвал у него чувство облегчения. - Я рад, - сказал он, - но могу я спросить почему?

Она задумалась на несколько мгновений. "Это действительно довольно фальшиво", - сказала она.

-Включая меня?

Он смотрел вниз, на плавный подъем и опадание ее грудей под простым белым хлопком, когда она обернулась к нему.

- Я не знаю, - серьезно ответила она. - Я подозреваю, что, если бы у тебя был хоть малейший шанс, ты мог бы стать довольно приятным человеком.

Ответ вывел его из равновесия.

- Ты можешь ошибаться, - огрызнулся он, но она лишь снисходительно улыбнулась, как капризному маленькому мальчику.

Через несколько минут за ней пришли ее друзья, поздоровались с Сандерсоном и собрались уходить. По дороге в вестибюль он прошептал ей просьбу пригласить ее на ужин следующим вечером. Он уже много лет не просил об этом подобным образом. Она не стала лукаво возражать по поводу опасности быть замеченной с ним на улице, предполагая, что он отведет ее туда, где нет фотографов. Она на мгновение задумалась над просьбой, затем сказала: "Да, думаю, мне бы это понравилось".

Он думал о ней всю ту ночь, не обращая внимания на костлявую и подающую надежды модель, которую он нашел у Аннабел перед рассветом, лежа без сна, уставившись в потолок, его разум был заполнен фантастическим видением блестящих каштановых волос на подушке рядом с ним и нежной золотистой кожи под его прикосновениями. Он был готов поспорить, что она спала спокойно и безмятежно, как, казалось, делала и все остальное. Он провел рукой по темноте, чтобы погладить грудь модели, но обнаружил только изголодавшееся по диете щенячье ухо и преувеличенный вздох притворного возбуждения. Он пошел на кухню, сварил кофе и выпил его в затемненной гостиной. Он все еще сидел там, глядя на деревья парка, когда солнце взошло над далекими болотами Уонстеда.

Неделя - это немного для того, чтобы завести роман, но этого может быть достаточно, чтобы изменить жизнь, или две, или даже три. На следующий вечер он заехал за ней, и она спустилась к машине. Ее волосы были высоко собраны на макушке, на ней была белая блузка с оборками и рукавами-бараньими ножками, заканчивающимися кружевной пеной на запястьях, широкий пояс и черная макси-юбка. Наряд придавал ей старомодный эдвардианский вид, который он находил волнующим, потому что это контрастировало с его собственными мыслями о ней прошлой ночью.

Она говорила просто, но умно и хорошо слушала, когда он рассказывал о своем бизнесе, чего он редко делал с женщинами. К концу вечера он осознал, что то, что он уже испытывал к ней, не было ни мимолетным влечением, ни даже простой похотью. Он восхищался ею. Она обладала внутренним спокойствием, самообладанием, безмятежностью, которая успокаивала его.

Он поймал себя на том, что все более и более свободно разговаривает с ней о вещах, которые обычно держал при себе, — о своих финансовых делах, о своей скуке в обществе вседозволенности, которое он одновременно презирал и использовал как хищную птицу. Казалось, она не столько знала, сколько понимала, что гораздо важнее для женщины, чем простое знание. Они все еще тихо разговаривали за угловым столиком после полуночи, когда ресторан хотели закрыть. Она самым любезным образом отказалась подняться к нему в пентхаус на стаканчик перед сном, чего с ним не случалось уже много лет.

К середине недели он признался себе, что влюблен, как семнадцатилетний мальчишка. Он спросил, какие у нее любимые духи, и она ответила, что это "Мисс Диор", четверть унции которых она иногда позволяет себе беспошлинно в самолете. Он послал слугу на Бонд-стрит и в тот вечер подарил ей самую большую бутылку в Лондоне. Она приняла ее с неподдельным удовольствием, а затем немедленно возмутилась ее размером.

"Это слишком экстравагантно", - сказала она ему.

Он смутился. - Я хотел подарить тебе что-нибудь особенное, - сказал он.

- Это, должно быть, стоило целое состояние, - сурово сказала она.

- Знаешь, я действительно могу себе это позволить.

- Может быть, и так, и это очень мило, но ты не должен больше покупать мне подобные вещи. Это чистая экстравагантность, - решительно заявила она ему.

Он позвонил в свое поместье в Вустершире перед выходными и включил подогрев в бассейне, а в субботу они приехали на машине и целый день плавали, несмотря на холодный майский ветер, который вынудил его установить раздвижные стеклянные экраны по трем сторонам бассейна. Она появилась из примерочной в цельном купальнике из белого махрового полотенца, и при виде ее у него перехватило дыхание. Она была, сказал он себе, великолепной женщиной во всех смыслах этого слова.

Их последний вечер был накануне ее отъезда в Испанию. В темноте "роллс-ройса", припаркованного на боковой улочке за квартал от того места, где она остановилась, они долго целовались, но когда он попытался скользнуть рукой под ее платье, она мягко и решительно убрала ее и положила обратно ему на колени.

Он предложил ей уйти от мужа, развестись с ним и они поженились. Поскольку он, очевидно, был очень серьезен, она серьезно отнеслась к его предложению и покачала головой.

- Я не могла этого сделать, - сказала она.

- Я люблю тебя. Не мимолетно, а абсолютно. Я сделаю для тебя все.

Она смотрела вперед, через ветровое стекло, на темную улицу. - Да, я думаю, ты понимаешь, Марк. Нам не следовало заходить так далеко. Я должен был заметить это раньше и перестать встречаться с тобой.

- Ты любишь меня? Хоть немного.

- Еще слишком рано говорить. Нельзя так торопить меня.

- Но смог бы ты полюбить меня? Сейчас или когда-нибудь?

И снова у нее хватило женского чутья отнестись к вопросу совершенно серьезно.

- Думаю, я мог бы. Или, скорее, мог бы полюбить тебя. Ты совсем не такой, каким тебя пытаются представить из-за твоей репутации. Под всем этим цинизмом ты действительно довольно раним, и это приятно.

- Тогда оставь его и выходи за меня замуж.

- Я не могу этого сделать. Я замужем за Арчи и не могу его бросить.

Сандерсон почувствовал прилив гнева на безликого человека в Испании, который встал у него на пути. - Что у него есть такого, чего я не могу тебе предложить?

Она улыбнулась немного печально. - О, ничего. Он действительно довольно слаб и не очень эффективен...

- Тогда почему бы тебе не оставить его?

- Потому что я нужна ему, - просто ответила она.

-Ты нужен мне.

Она покачала головой. - Нет, не совсем. Ты хочешь меня, но можешь обойтись без меня. Он не может. У него просто нет сил.

- Дело не только в том, что я хочу тебя, Анджела. Я люблю тебя больше, чем все остальное, что когда-либо случалось со мной. Я обожаю тебя и желаю тебя".

- Ты не понимаешь, - сказала она после паузы. - Женщины любят, когда их любят, и обожают, когда их обожают. Они хотят быть желанными, но больше всего на свете женщине нужно, чтобы в ней нуждались. А Арчи нужен мне, как воздух, которым он дышит.

Сандерсон растер свое "Собрание" в пепельнице.

- Итак, ты остаешься с ним... "пока смерть не разлучит нас", - проскрежетал он.

Она не отреагировала на насмешку, но кивнула и повернулась, чтобы посмотреть на него. - Да, примерно так. Пока смерть не разлучит нас. Прости, Марк, но я такая. В другое время и в другом месте, и если бы я не была замужем за Арчи, все могло бы быть по-другому, возможно, так и было бы. Но я замужем за своим мужем, и на этом все заканчивается.

На следующий день она исчезла. Он попросил своего шофера отвезти ее в аэропорт, чтобы успеть на самолет в Валенсию.

Существуют очень тонкие градации между любовью и потребностью, желанием и похотью, и любая из них может превратиться в навязчивую идею в сознании мужчины. В фильме Марка Сандерсона так поступили все четверо, и одержимость росла вместе с нарастающим одиночеством по мере того, как май переходил в июнь. Раньше его никогда ни в чем не останавливали, и, как большинство людей, облеченных властью, он за десять лет превратился в морального калеку. Для него существовали логичные и точные шаги от желания к решимости, к концепции, к планированию, к исполнению. И они неизбежно заканчивались приобретением. В начале июня он решил приобрести Анджелу Саммерс, и фраза, которая постоянно крутилась у него в голове, когда он изучал стадию зачатия метода, была взята из Книги общих молитв.

Пока смерть не разлучит нас. Будь она другой женщиной, впечатленной богатством, роскошью, властью, социальным положением, проблем бы не было. Во-первых, он мог бы ослепить ее богатством, чтобы заполучить ее; во-вторых, она была бы другой женщиной, и он не был бы так одержим ею. Но он ходил по кругу, а этот круг вел к безумию, и был только один способ разорвать его.

Он снял небольшую квартиру на имя Майкла Джонсона, связавшись по телефону с агентами по сдаче жилья и заплатив заказным письмом месячную арендную плату и месячный депозит наличными. Объяснив, что прибудет в Лондон рано утром, он распорядился оставить ключ под ковриком у двери.

Используя квартиру в качестве базы, он позвонил в одно из лондонских частных детективных агентств "без вопросов, если это законно" и изложил, чего он хочет. Узнав, что клиент пожелал остаться неизвестным, бюро потребовались деньги авансом. Он отправил им 500 фунтов наличными специальной доставкой.

Неделю спустя мистеру Джонсону пришло письмо, в котором говорилось, что комиссия завершена и остаток на счете составляет еще 250 фунтов стерлингов. Он отправил его по почте и через три дня получил нужное досье. Там была биография в горшочке, которую он бегло просмотрел, портрет, снятый с форзаца книги о птицах Средиземноморья, давно вышедшей из печати после того, как было продано несколько десятков экземпляров, и несколько фотографий, сделанных телеобъективом. На них был изображен невысокий узкоплечий мужчина с усиками щеточкой и безвольным подбородком. Майор Арчибальд Кларенс Саммерс — "Ему пришлось бы оставить майора", — свирепо подумал Сандерсон, - британский офицер-экспатриант, живущий на маленькой вилле в полумиле от побережья за пределами неразвитой испанской прибрежной деревни в провинции Аликанте, на полпути между Аликанте и Валенсией. Было сделано несколько снимков виллы. Наконец, последовал краткий рассказ об образе жизни на вилле, утреннем кофе в крошечном патио, утренних визитах жены в Кастильо учить английскому троих детей графини, ее неизбежных послеобеденных загораниях и купании на пляже с трех до четырех, пока майор работал над своими заметками о птицах Коста-Бланки.

Он начал следующий этап с того, что сообщил сотрудникам своего офиса, что останется дома до дальнейшего уведомления, но будет ежедневно поддерживать связь по телефону. Его следующим шагом было изменить свою внешность.

Реклама небольшой парикмахерской в Gay News очень помогла в этом отношении, подстригая длинные волосы Сандерсона "ежиком" и окрашивая их из натурального темно-каштанового в бледно-русый. Операция заняла больше часа, ее хватило бы на пару недель, и сопровождалась одобрительным воркованием парикмахера.

С тех пор Сандерсон взял за правило заезжать прямо на подземную парковку своего многоквартирного дома и подниматься на лифте в пентхаус, минуя швейцара в вестибюле. По телефону из своей квартиры он узнал у человека на Флит-стрит название и адрес одной из ведущих архивных библиотек Лондона, специализирующейся на современных событиях. В нем был превосходный раздел справочных материалов и обширная подборка газетных и журнальных вырезок. Через три дня он получил читательский билет на имя Майкла Джонсона.

Он начал с главной рубрики "Наемники". Этот файл содержал вложенные файлы и перекрестные индексы с такими названиями, как "Майк Хоар", "Роберт Денар", "Джон Питерс" и "Жак Шрамме". Были и другие вложенные файлы о Катанге, Конго, Йемене, Нигерии / Биафре, Родезии и Анголе. Он просмотрел их все. Там были новостные репортажи, журнальные статьи, комментарии, книжные обзоры и интервью. Всякий раз, когда упоминалась книга, он отмечал название, шел в раздел общей библиотеки, доставал том и читал его. К ним относились такие издания, как "История наемников" Энтони Моклера, "Наемник из Конго" Майка Хоара и "Огневая мощь", которые касались исключительно Анголы.

Через неделю в этом хаосе отрывков начало всплывать имя. Этот человек участвовал в трех кампаниях, и даже самые известные авторы, казалось, отзывались о нем с опаской. Он не давал интервью, и в досье не было его фотографии. Но он был англичанином. Сандерсону пришлось поспорить, что он все еще где-то в Лондоне.

Годами ранее, приобретая компанию, основные активы которой находились в собственности "голубых фишек", Сандерсон приобрел небольшой список других коммерческих фирм, в том числе торговца сигарами, лабораторию по обработке пленки и литературное агентство. Он никогда не утруждал себя тем, чтобы быть застреленным из них. Именно литературное агентство нашло частный адрес автора одного из мемуаров, которые Сандерсон читал в библиотеке.

У первоначального издателя этого человека не было причин для подозрений, и адрес был тот же, что и тот, на который когда-то были отправлены небольшие гонорарные чеки.

Когда магнат недвижимости посетил наемника / автора под предлогом того, что он из собственного издательства этого человека, он обнаружил человека, давно занявшегося семеноводством и пьянством, за холмом, живущего его воспоминаниями. Бывший наемник надеялся, что этот визит может предвещать переиздание и дополнительные гонорары, и был явно разочарован, когда узнал, что этого не произошло. Но он просиял при упоминании о вступительном взносе.

Сандерсон, представившийся мистером Джонсоном, объяснил, что его фирма слышала, что некий бывший коллега бывшего наемника, возможно, подумывает о публикации его собственной истории. Они бы не хотели, чтобы права получила другая фирма. Единственной проблемой было местонахождение этого человека ...

Когда бывший наемник услышал это имя, он хмыкнул.

- Значит, он собирается признаться во всем? - спросил он. - Это меня удивляет.

Он был бесполезен до тех пор, пока не выпил шестую большую порцию виски и не почувствовал в руке пачку банкнот. Он что-то нацарапал на листке бумаги и протянул его Сандерсону.

- Когда этот ублюдок в городе, он всегда выпивает там, - сказал он.

В тот же вечер Сандерсон нашел это место, тихий клуб за Эрлс-Корт. На второй вечер пришел его человек. Сандерсон не видел его фотографии, но в одном из мемуаров наемника было описание, включая шрам на челюсти, и бармен приветствовал мужчину по имени, которое тоже подходило. Он был поджарым, широкоплечим и выглядел очень подтянутым. В зеркале за стойкой Сандерсон мельком заметил задумчивые глаза и угрюмый рот над пинтой пива. Он последовал за мужчиной домой, в многоквартирный дом, расположенный в 400 ярдах от него.

Когда он постучал в дверь через десять минут после того, как увидел, что с улицы загорелся свет, наемник был в майке и темных брюках. Сандерсон отметил, что перед тем, как открыть дверь, он выключил свет в своем коридоре и остался в тени. Свет в коридоре освещал посетителя.

- Мистер Хьюз? - спросил Сандерсон.

Мужчина приподнял бровь. - Кто хочет знать?

- Меня зовут Джонсон, Майкл Джонсон, - представился Сандерсон.

- Ордерное удостоверение, - безапелляционно сказал Хьюз.

- Не фазз, - сказал Сандерсон. - Частное лицо. Могу я войти?

- Кто сказал вам, где меня найти? - спросил Хьюз, игнорируя вопрос.

Сандерсон назвал ему имя своего информатора. - Вряд ли он вспомнит об этом через двадцать четыре часа, - добавил он. - В последнее время он слишком пьян, чтобы помнить собственное имя.

В уголках рта Хьюза появился намек на улыбку, но в ней не было и тени юмора.

- Да, - сказал он, - подходит, - и мотнул головой в сторону интерьера. Сандерсон прошел мимо него в гостиную. Обставлено было скудно и убого, как в тысяче арендуемых помещений в этом районе Лондона. В центре комнаты стоял стол. Хьюз, следовавший за ним, жестом пригласил его сесть за стол.

Сандерсон сел, а Хьюз занял стул напротив него.

-Ну? -спросиля

- Я хочу, чтобы работа была выполнена. Контракт. То, что, по-моему, называется заказным убийством.

Хьюз уставился на него, не меняя выражения лица.

- Вам нравится музыка? - спросил он наконец. Сандерсон был поражен. Он кивнул.

- Давайте послушаем музыку, - предложил Хьюз. Он встал и подошел к портативному радиоприемнику, стоявшему на столике возле кровати в углу. Включив телевизор, он также пошарил под подушкой. Когда он обернулся, Сандерсон уставился в дуло автоматического кольта 45-го калибра. Он сглотнул и глубоко вздохнул. Громкость музыки возросла, когда Хьюз включил радио погромче. Наемник потянулся к ящику прикроватной тумбочки, не сводя глаз с Сандерсона поверх дула. Он достал блокнот и карандаш и вернулся к столу. Одной рукой он нацарапал на листке одно-единственное слово и повернул его к Сандерсону. Там просто было написано: "Раздевайся".

У Сандерсона внутри все перевернулось. Он слышал, что такие люди могут быть порочными. Хьюз указал пистолетом, чтобы Сандерсон отошел от стола, что тот и сделал. Сандерсон сбросил пиджак, галстук и рубашку на пол. Жилета на нем не было. Пистолет снова указал вниз; Сандерсон расстегнул ширинку и позволил брюкам упасть. Хьюз наблюдал за происходящим без всякого выражения. Затем он заговорил.

- Ладно, одевайся, - сказал он. Все еще держа пистолет в руке, но направив его в пол, он пересек комнату и приглушил музыку из радио. Затем он вернулся к столу.

- Брось мне куртку, - сказал он. Сандерсон, снова надевший брюки и рубашку, положил ее на стол. Хьюз похлопал по мятому пиджаку.

- Подключайся, - сказал он. Сандерсон так и сделал. Затем снова сел. Он чувствовал, что это необходимо. Хьюз сел напротив него, положил пистолет на стол рядом с правой рукой и закурил французскую сигарету.

- Что все это значило? - спросил Сандерсон. - Вы думали, я был вооружен?

Хьюз медленно покачал головой.

"Я видел, что это не так, - сказал он, - но если бы вы подключили звук, я бы привязал микрофон к вашим яйцам и отправил запись вашему работодателю".

- Понятно, - сказал Сандерсон. - Никакого оборудования, никакого магнитофона и никакого работодателя. Я нанимаю себя, иногда других. И я серьезно. Мне нужно выполнить работу, и я готов хорошо заплатить. Я также очень осторожен. Я должен быть таким.

- По мне, этого недостаточно, - сказал Хьюз. - В Паркхерсте полно суровых людей, которые доверяют игрокам, у которых больше слов, чем здравого смысла.

- Ты мне не нужен, - ровно сказал Сандерсон. Хьюз снова поднял бровь. - Мне не нужен никто, кто живет в Британии или имеет здесь корни. Я сам здесь живу, этого достаточно. Мне нужен иностранец для работы за границей. Мне нужно имя. И я готов заплатить за это имя.

Из внутреннего кармана он вытащил пачку из пятидесяти новеньких банкнот по 20 фунтов и положил их на стол. Хьюз бесстрастно наблюдал за происходящим. Сандерсон разделил стопку надвое, подтолкнул одну стопку к Хьюзу и осторожно разорвал другую пополам. Он положил пачку из двадцати пяти купюр обратно в карман.

- Первые пятьсот - за попытку, - сказал он, - вторая половина - за успех. Под этим я подразумеваю, что "имя" должно встретиться со мной и согласиться взяться за работу. Не волнуйтесь, это не сложно. Цель - никто не известный, полное ничтожество.

Хьюз посмотрел на лежащие перед ним 500 фунтов. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы поднять их.

- Возможно, я знаю одного человека, - сказал он. - Работал со мной много лет назад. Не знаю, работает ли он до сих пор. Я должен был бы это выяснить.

- Вы могли бы позвонить ему, - предложил Сандерсон. Хьюз покачал головой.

- Не люблю международные телефонные линии, - сказал он. - Слишком многие подключены. Особенно в Европе в наши дни. Я должен был бы съездить и повидаться с ним. Это обошлось бы еще в двести долларов.

- Согласен, - сказал Сандерсон. - После передачи имени.

- Откуда мне знать, что вы меня не обманете? - спросил Хьюз.

- Ты не знаешь, - сказал Сандерсон. - Но если бы я знал, я думаю, ты бы пришел за мной. Мне это действительно не нужно. Только не за семьсот.

- Откуда ты знаешь, что я тебя не обману?

- Опять же, я не знаю, - сказал Сандерсон. - Но в конце концов я найду своего крутого человека. И я достаточно богат, чтобы оплатить два контракта вместо одного. Мне не нравится, когда меня обманывают. Дело принципа, понимаете.

Секунд десять двое мужчин смотрели друг на друга. Сандерсон подумал, что, возможно, зашел слишком далеко. Затем Хьюз снова улыбнулся, на этот раз широко, с искренней признательностью. Он сгреб 500 фунтов целыми банкнотами и другую пачку половинок банкнот.

- Я сообщу вам ваше имя, - сказал он, - и назначу место встречи. Когда вы познакомитесь с именем и согласуете сделку, пришлите мне вторую половину посылки плюс двести долларов на расходы. До востребования, почтовое отделение Эрлс-Корт, на имя Харгривза. Обычная почта, хорошо запечатанный конверт. Не заказная. Если не в течение недели после встречи, мой приятель будет предупрежден, что ты вельшер, и он порвет с тобой отношения. ХОРОШО?"

Сандерсон кивнул. - Когда я узнаю имя?

- Через неделю, - сказал Хьюз. - Где я могу с вами связаться?

- Нет, - сказал Сандерсон. - Я свяжусь с вами.

Хьюз не обиделся. - Позвони в бар, в котором я был сегодня вечером, - сказал он. - В десять вечера.

Сандерсон позвонил в условленное время неделю спустя. Ответил бармен, а затем на линию вышел Хьюз.

- В Париже, на улице Миоллен, есть кафе № 6, где собираются те, кто тебе нужен, - сказал он. - Будь там в следующий понедельник в полдень. Этот человек узнает вас. Прочтите за этот день "Фигаро", заголовок должен быть обращен лицом к залу. Он узнает вас как Джонсона. После этого все зависит от вас. Если вас не будет там в понедельник, он будет там в полдень во вторник и среду. После этого все пропало. И возьми с собой наличные.

- Сколько? - спросил Сандерсон.

- Около пяти тысяч фунтов, на всякий случай.

- Откуда мне знать, что это не будет прямое ограбление?

- Ты не узнаешь, - сказал голос, - но он не узнает, есть ли у тебя телохранитель где-нибудь еще в баре. Раздался щелчок, и разряженный телефон зажужжал у него в руке.

В пять минут первого следующего понедельника он все еще читал последнюю страницу "Фигаро" в кафе №6 на улице Миоллен, сидя спиной к стене, когда стул перед ним отодвинулся и на него сел мужчина. Он был одним из тех, кто находился в баре в течение последнего часа.

-Месье Джонсон?

Он опустил газету, сложил ее и положил рядом с собой. Мужчина был высоким и долговязым, черноволосым и остроглазым, корсиканцем с острым подбородком. Пара проговорила тридцать минут. Корсиканец назвал свое имя только как Кальви, что на самом деле было городом его рождения. Через двадцать минут Сандерсон передал ему две фотографии. На одной было изображено мужское лицо, а на обороте было напечатано на машинке: "Майор Арчи Саммерс, вилла Сан-Криспин, Плайя Кальдера, Ондара, Аликанте". На другом была изображена небольшая вилла, выкрашенная в белый цвет, с канареечно-желтыми ставнями. Корсиканец медленно кивнул.

- Должно быть, между тремя и четырьмя часами дня, - сказал Сандерсон.

Корсиканец кивнул. - Без проблем, - сказал он.

Они поговорили еще десять минут о денежных вопросах, и Сандерсон передал пять пачек банкнот по 500 фунтов стерлингов в каждой. Работа за границей обходится дороже, объяснил корсиканец, а испанская полиция может быть крайне негостеприимна к определенным видам туристов. Наконец Сандерсон поднялся, чтобы уйти.

- Как долго? - спросил он.

Корсиканец поднял глаза и пожал плечами. - Неделю, две, может быть, три.

- Я хочу знать, в какой момент это будет сделано, вы понимаете?

"Тогда вы должны дать мне какой-нибудь способ связаться с вами", - сказал стрелявший. Вместо ответа англичанин написал цифру на листке бумаги.

- Через неделю и в течение трех недель после этого вы можете звонить мне между половиной восьмого и восемью утра по этому номеру в Лондоне. Не пытайся отследить это и не провались с заданием.

Корсиканец слабо улыбнулся. - Я не подведу, потому что мне нужна вторая половина денег.

"И последнее, - сказал клиент, - я не хочу, чтобы после меня оставалось никаких следов, ничего, что могло бы привести ко мне. Должно быть, это похоже на местную кражу со взломом, которая пошла не так, как надо.

Корсиканец все еще улыбался. - Вам следует позаботиться о своей репутации, месье Джонсон. У меня впереди пожизненное заключение или, по крайней мере, тридцать лет каторги в Толедо. Не будет ни следов, ни ответных действий.

Когда англичанин ушел, Кальви вышел из caf6, убедился, что за ним нет слежки, и провел два часа на террасе другого caf6 в центре города, погруженный в размышления под ранним июльским солнцем, размышляя о проблемах своей работы. Сам по себе контракт не представлял особых проблем, простой отстрел ничего не подозревающего голубя. Проблема заключалась в том, чтобы благополучно доставить оружие в Испанию. Он мог бы взять его с собой в поезде из Парижа в Барселону и рискнуть пройти таможенный досмотр, но если бы его и поймали, то это сделала бы испанская полиция, а не французская, а у них старомодное отношение к профессиональным стрелкам. Самолетов не было — благодаря международному терроризму каждый рейс из Орли тщательно проверялся на наличие огнестрельного оружия. У него все еще были контакты в Испании со времен его прежней ОАГ, люди, которые предпочитали жить на побережье между Аликанте и Валенсией, а не рисковать возвращением во Францию, и он рассчитывал, что сможет взять стрелка напрокат у одного из них. Но он решил избегать их всех, потому что в изгнании им нечего было делать, и они были слишком склонны к сплетням.

Наконец корсиканец встал, оплатил счет и отправился за покупками. Он провел полчаса в справочном бюро испанского туристического бюро и еще десять минут в офисе авиакомпании Iberia Airlines. Он закончил делать покупки в книжном магазине и канцелярских принадлежностях на улице Риволи и вернулся в свою квартиру в пригороде.

В тот вечер он позвонил в отель "Метрополь", лучший в Валенсии, и забронировал два одноместных номера только на одну ночь, через две недели, на имя Кальви и на имя, указанное в его собственном паспорте. По телефону он представился Калви и согласился немедленно подтвердить бронирование в письменной форме. Он также забронировал обратный авиабилет из Парижа в Валенсию, прилетев в тот вечер, на который он забронировал отель, и вернувшись в Париж следующим вечером.

Пока шел телефонный разговор с Валенсией, он уже написал письмо-подтверждение в отель. Оно было коротким и по существу. В нем были подтверждены два бронирования и добавлено, что, поскольку подписавший документ М. Кальви будет постоянно путешествовать до своего прибытия в Валенсию, он заказал, чтобы ему прислали книгу по истории Испании из Парижа в отель "Метрополь", и попросил отель быть настолько любезным, чтобы придержать ее до его прибытия.

Кальви прикинул, что если бы книгу перехватили и открыли в тот момент, когда он запросил ее под своим псевдонимом рид, выражение лица клерка указало бы на то, что что-то не так, и дало бы ему время уйти. Даже если бы его поймали, он мог бы заявить, что является невиновной стороной, оказывающей услугу другу и не подозревающей о каких-либо скрытых мотивах в просьбе отсутствующего Кальви.

С письмом, подписанным левой рукой именем Кальви, запечатанным и проштампованным для отправки, он приступил к работе над книгой, которую купил днем. Это действительно была история Испании, дорогая и тяжелая, на бумаге отличного качества, с большим количеством фотографий, которые придавали ей дополнительный вес.

Он отогнул обе обложки и скрепил их резинкой. Оставшиеся 400 страниц он прикрепил в виде блока к краю кухонного стола двумя плотницкими зажимами.

На своем листе бумаги он начал работать тонким, острым как бритва скальпелем, приобретенным в тот же день. Он резал почти час, пока не был вырезан квадрат размером 1 на 6 дюймов с каждого края страницы, образующий прямоугольник размером 7 на 6 дюймов и глубиной 3 дюйма. Внутреннюю сторону этого полого квадрата он густо намазал липким клеем и выкурил две сигареты, ожидая, пока клей высохнет. Когда это было трудно, 400 страниц больше никогда не открывались.

Подушечка из поролона, обрезанная по размеру, легла в углубление, чтобы заменить два фунта бумаги, которые были вырезаны и которые он взвесил на кухонных весах. Он разобрал тонкий 9-мм автоматический браунинг, который приобрел во время поездки в Бельгию двумя месяцами ранее, когда использовал и выбросил в канал Альберта свой предыдущий пистолет, кольт 38-го калибра. Он был осторожным человеком и никогда не пользовался одним и тем же оружием дважды. У Браунинга был выступающий на полдюйма кончик ствола, а на конце ствола был приспособлен глушитель.

Глушитель на автоматическом пистолете никогда не бывает по-настоящему тихим, несмотря на усилия специалистов по звуковым эффектам в телевизионных триллерах притворяться, что это так. Автоматы, в отличие от револьверов, не имеют закрытого затвора. Когда пуля покидает ствол, кожух автомата отталкивается назад, чтобы извлечь стреляную гильзу и вставить новую. Вот почему они называются автоматическими. Но в ту долю секунды, когда затвор открывается, чтобы выбросить использованную гильзу, половина шума взрыва выходит через открытую казенную часть, из-за чего глушитель на конце ствола действует только на 50 процентов. Калви предпочел бы револьвер с закрытым затвором во время стрельбы, но ему нужен был плоский ствол, чтобы войти в полость в книге.

Глушитель, который он положил рядом с частями Браунинга, был самым крупным компонентом, длиной 6 Vi дюймов. Как профессионал, он знал, что глушители размером с пробку от шампанского, которые показывают по телевизору, так же полезны, как ручной огнетушитель для тушения Везувия.

Расположенные бок о бок поверх резиновой подушки, пять деталей, включая глушитель и магазин, не совсем подходили друг другу, поэтому он вставил магазин в рукоятку автомата, чтобы сэкономить место. Он отметил места расположения четырех компонентов фломастером и начал резать поролон свежим скальпелем. К полуночи части пистолета мирно лежали на своих поролоновых подстилках: длинный глушитель - вертикально, параллельно корешку книги, ствол, приклад и казенная часть куртки - в три горизонтальных ряда сверху донизу страницы.

Он накрыл сборку тонким листом поролона, намазал внутреннюю сторону передней и задней обложки большим количеством клея и закрыл книгу. После часа, проведенного зажатой между полом и перевернутым столом, книга превратилась в твердый блок, для открытия которого потребовался бы нож. Он снова взвесил ее. Он был всего на пол-унции тяжелее оригинала.

Наконец он вложил "Историю Испании" в открытый конверт из прочного полиэтилена, какие издатели высококачественных книг используют для защиты суперобложек от грязи и царапин. Конверт плотно прилегал к телу, и он скрепил открытый конец конверта лезвием своего складного ножа, нагретого на газовой плите. Если его посылка будет вскрыта, он надеялся, что исследователь удовлетворится тем, что убедится через прозрачный полиэтилен, что содержимое действительно безвредная книга, и снова закроет посылку.

Он положил книгу в большой мягкий конверт, в каких рассылают книги, запечатанный только металлическим зажимом, который можно открыть, просто прогнув мягкие металлические выступы через отверстие в клапане конверта. С помощью набора для печати "Сделай сам" он изготовил наклейку с названием известного книжного магазина и напечатал имя и адрес получателя — месье Альфред Кальви, отель "Метрополь", улица Хатива, Валенсия, Испания. С помощью того же набора для печати он изготовил марку и намалевал на упаковке слова "LIBROS – IMPRESOS - LIVRES".

На следующее утро он отправил письмо самолетом, а посылку наземной почтой, что означало поезд и десятидневную задержку.

"Каравелла Иберии" причалила к Кампо-де-Манисес и приземлилась на закате солнца. Все еще стояла невыносимая жара, и тридцать пассажиров, в основном владельцы вилл из Парижа, прибывшие на шестинедельный отпуск, ворчали по поводу обычных задержек багажа на таможне.

Калви перевозил в ручной клади один чемодан среднего размера. Его открыли и тщательно осмотрели, после чего он вышел из здания аэропорта на открытый воздух. Сначала он побрел на автостоянку аэропорта и был рад увидеть, что большая ее часть была скрыта деревьями со стороны зданий аэропорта. Машины стояли рядами под деревьями, ожидая своих владельцев. Он решил вернуться на следующее утро и воспользоваться своим транспортом оттуда. Затем он взял такси до города.

Клерк в отеле был более чем услужлив. Как только корсиканец представился и предъявил свой паспорт, портье вспомнил о бронировании, о письме-подтверждении, написанном М. Кальви, и нырнул в подсобку, чтобы вернуться с пакетом, содержащим книгу. Корсиканец объяснил, что, к сожалению, его друг Кальви не присоединится к нему, но он, очевидно, оплатит счета за оба номера, когда будет уезжать следующим утром. Он предъявил письмо от отсутствующего Кальви, уполномочивающее его получить книгу, ожидающую получения. Портье взглянул на письмо, поблагодарил корсиканца за предложение оплатить оба счета за номер и передал посылку.

В своей комнате Кальви проверил конверт с мягкой подкладкой. Он был вскрыт, металлические скобы были согнуты вместе, чтобы пройти через отверстие для запечатывания, а затем снова отогнуты. Капля клея, которую он нанес на один из металлических выступов, отсутствовала. Но внутри книга была все еще нетронутой в полиэтиленовой обертке, потому что было невозможно открыть полиэтилен, не порвав его.

Он открыл ее, раздвинул обложки книг лезвием своего перочинного ножа и извлек части пистолета. Он собрал их обратно, навинтил глушитель и проверил патроны в магазине. Все они были на месте — его специальные патроны, из которых была удалена половина взрывчатки, чтобы снизить шум до негромкого треска. Даже при вдвое меньшей мощности 9-миллиметровая пуля все равно попадает прямо в голову человека с расстояния 10 футов, а Калви никогда не стрелял на расстояние более 10 футов во время выполнения задания.

Он запер пистолет на дно шкафа, положил ключ в карман и выкурил сигарету на балконе, глядя на арену для боя быков перед отелем и думая о предстоящем дне. В девять он спустился вниз, все еще в своем темно-сером костюме (от одного из самых эксклюзивных портных Парижа), который идеально сочетался со степенной атмосферой старого и дорогого отеля. Он поужинал в "Террасса дель Риальто" и лег спать в полночь. От служащего отеля он узнал, что самолет в Мадрид вылетает в восемь утра, и попросил позвонить ему в шесть.

На следующее утро он выписался в семь и взял такси до аэропорта. Стоя у ворот, он наблюдал, как подъезжает дюжина машин, отметив марку и номер машины, а также внешность водителя. За рулем семи машин были мужчины без пассажиров, одетые во что-то похожее на деловые костюмы. Со смотровой площадки здания аэропорта он наблюдал, как пассажиры потоком направляются к самолету, вылетающему в Мадрид, и среди них были четверо водителей автомобилей. Он просмотрел заметки на обратной стороне конверта, который держал в руке, и обнаружил, что у него есть выбор из Simca, Mercedes, Jaguar и маленького испанского Seat, местной версии Fiat 600.

После взлета самолета он пошел в мужской туалет и переоделся из костюма в кремовые джинсы, бледно-голубую спортивную рубашку и голубую нейлоновую ветровку на молнии спереди. Пистолет он завернул в полотенце и положил в мягкую авиационную сумку, которую достал из своего чемодана. Кейс он сдал в камеру хранения, подтвердил свой заказ на вечерний рейс в Париж и вернулся пешком на парковку.

Он выбрал Seat, потому что это самый распространенный автомобиль в Испании и у него удобные дверные ручки для угонщика. Пока он ждал, на автостоянку въехали двое мужчин, и когда они ушли, он подошел к маленькому красному "жучку", похожему на машину. Он вытащил из рукава металлическую трубу, надел ее на дверную ручку и дернул вниз. Замок поддался с тихим треском. Изнутри он открыл капот и подсоединил проволочную перемычку от положительной клеммы аккумулятора к стартеру двигателя. За рулем машина завелась одним нажатием кнопки, и он выехал со стоянки на дорогу в Валенсию и на новое прибрежное шоссе N332 на юг, к Аликанте.

От Валенсии до Ондары 92 километра или 55 миль, через центры выращивания апельсинов Гандия и Олива, и он отнесся к этому спокойно, преодолев дорогу за два часа. Все побережье сверкало в лучах утреннего солнца - длинная лента золотистого песка, усеянная коричневыми телами и плещущимися пловцами. Даже жара была зловещей, без малейшего дуновения ветра, и вдоль морского горизонта стелилась слабая туманная дымка.

Въезжая в Ондару, он прошел мимо отеля Palmera, где, как он знал, бывший генеральный секретарь Рауль Салан, некогда возглавлявший ОАГ, все еще жил своими воспоминаниями. В центре города ему не составило труда спросить дорогу к Плайя Кальдера, которая, как ему сказали услужливые горожане, находится в двух милях от города. Незадолго до полудня он въехал в заросли вилл, принадлежащих в основном эмигрантам, и начал кружить в поисках виллы Сан-Криспин, знакомой по давно уничтоженной фотографии. Спросить дорогу к пляжу - это одно, спросить дорогу к вилле - это могло запомниться кому-то.

Незадолго до часу ночи он обнаружил желтые ставни и выкрашенные в белый цвет терракотовые стены, проверил название, выбитое на плитке, вделанной в колонну у главных ворот, и припарковал машину в 200 ярдах дальше. Ленивой походкой, с сумкой, перекинутой через плечо, как турист, направляющийся на пляж, он осмотрел черный ход. Это было легко. Чуть дальше от грунтовой дороги, на которой стояла вилла, небольшая тропинка уводила к плантации апельсиновых деревьев за рядом домов. Из-под прикрытия деревьев он мог видеть, что только низкий забор отделял красную землю апельсинового сада от сада и незатененного патио в задней части виллы с желтыми ставнями, и он мог видеть, как его человек возится в саду с лейкой. Французские окна, ведущие из сада за домом в главную комнату на первом этаже, были широко открыты, чтобы пропускать сквозняк, если вдруг подует ветер. Он посмотрел на часы — время обеда - и поехал обратно в Ондару.

Он просидел до трех в баре "Валенсия" на улице Доктора Флеминга и заказал большую тарелку огромных креветок на гриле и два бокала местного легкого белого вина. Затем он расплатился и ушел.

Когда он возвращался на пляж, дождевые тучи, наконец, надвинулись с моря, и над маслянисто-гладкой водой раздался глухой раскат грома, что очень необычно для Коста-Бланки в середине июля. Он припарковал машину поближе к тропинке, ведущей в апельсиновую рощу, засунул браунинг с глушителем за пояс, застегнул ветровку до самого горла и направился к деревьям. Было очень тихо, когда он вернулся из рощи и перешагнул через низкую ограду в сад виллы. Все местные жители из-за жары устроили сиесту, и дождь начал барабанить по листьям апельсиновых деревьев; десятки крупных капель ударили его по плечам, когда он шел по каменным плитам, а когда он добрался до французских окон, ливень наконец прекратился, барабаня по розовой черепице крыши. Он был рад: никто ничего не услышит.

Из комнаты слева от гостиной послышался стук пишущей машинки. Он вытащил пистолет, неподвижно стоявший в центре гостиной, и перевел предохранитель в положение "Огонь". Затем он прошел по тростниковой циновке к открытой двери кабинета.

Майор Арчи Саммерс так и не узнал, что произошло и почему. Он увидел человека, стоящего в дверях его кабинета, и привстал, чтобы спросить, чего тот хочет. Затем он увидел, что было в руке посетителя, и приоткрыл рот. Раздались два мягких хлопка, заглушенных дождем снаружи, и он получил обе пули в грудь. Третья пуля была выпущена вертикально вниз с расстояния 2 фута ему в висок, но он даже этого не почувствовал. Корсиканец на мгновение опустился на колени рядом с телом и приложил указательный палец туда, где должен был быть пульс. Все еще пригибаясь, он повернулся лицом к двери гостиной ...

Двое мужчин встретились на следующий вечер в баре на улице Миоллен, убийца и клиент. Кальви позвонил ему в то утро после возвращения из Валенсии накануне вечером, незадолго до полуночи, и Сандерсон сразу же прилетел. Клиент, казалось, нервничал, когда отдавал оставшиеся 5000 фунтов стерлингов.

- Никаких проблем? - снова спросил он. Корсиканец спокойно улыбнулся и покачал головой.

- Очень просто, и ваш майор мертв. Две пули в сердце и одна в голову.

- Вас никто не видел? - спросил англичанин. - Свидетелей нет?

- Нет. - Корсиканец поднялся, засовывая пачки банкнот в нагрудный карман. - Хотя, боюсь, в конце меня прервали. По какой-то причине шел сильный дождь, и кто-то вошел и увидел меня с телом.

Англичанин в ужасе уставился на него. - Кто?

- Женщина.

- Высокий, темноволосый?

-Да. К тому же симпатичная вещица. - Он посмотрел на выражение паники на лице клиента и похлопал его по плечу.

- Не волнуйтесь, месье, - успокаивающе сказал он, - повторений не будет. Я тоже застрелил ее.

В ИРЛАНДИИ НЕТ ЗМЕЙ

Маккуин через свой стол с некоторым скептицизмом посмотрел на нового соискателя работы. Он никогда раньше не нанимал такого человека. Но он не был недобрым человеком, и если соискатель нуждался в деньгах и был готов работать, Маккуин был не прочь дать ему шанс.

- Ты знаешь, что это чертовски тяжелая работа? - сказал он со своим сильным белфастским акцентом.

"Да, сэр", - ответил заявитель.

- Это быстрая работа, ты же знаешь. Никаких вопросов, никаких упражнений по укладке. Ты будешь работать с куском. Ты понимаешь, что это значит?

-Нет, мистер Маккуин.

- Ну, это значит, что вам будут хорошо платить, но наличными. Никакой волокиты. Черт возьми?

Он имел в виду, что не будет уплачен подоходный налог, не будут вычтены национальные взносы на здравоохранение у источника. Он мог бы также добавить, что не будет никакой национальной страховой защиты и что стандарты охраны труда и техники безопасности будут полностью игнорироваться. Быстрая прибыль для всех была в порядке вещей, а жирный кусок сверху достался ему самому как подрядчику. Соискатель кивнул головой, показывая, что у него есть "черт возьми", хотя на самом деле это было не так. Маккуин задумчиво посмотрел на него.

- Вы говорите, что вы студент-медик, учитесь на последнем курсе Королевского университета Виктории? - Еще один кивок. - На летних каникулах?

Еще один кивок. Заявитель, очевидно, был одним из тех студентов, которым нужны были деньги сверх гранта, чтобы поступить в медицинскую школу. Маккуин, сидя в своем обшарпанном офисе в Бангоре и управляя мелким бизнесом в качестве подрядчика по сносу зданий, активы которого состояли из потрепанного грузовика и тонны подержанных кувалд, считал себя человеком, сделавшим все сам, и искренне одобрял трудовую этику ольстерских протестантов. Он был не из тех, кто отвергает другого такого мыслителя, как бы тот ни выглядел.

- Ладно, - сказал он, - тебе лучше снять квартиру здесь, в Бангоре. Ты никогда не будешь каждый день вовремя добираться из Белфаста обратно. Мы работаем с семи утра до заката. Это почасовая работа, тяжелая, но хорошо оплачиваемая. Заикнись властям хоть слово, и ты потеряешь работу, как дерьмо с лопаты. ХОРОШО?"

- Да, сэр. Пожалуйста, когда мне приступить и где?

- Грузовик забирает банду во дворе главного вокзала каждое утро в половине седьмого. Будь там в понедельник утром. Бригадир банды - Большой Билли Камерон. Я скажу ему, что ты придешь.

- Да, мистер Маккуин. Заявитель повернулся, чтобы уйти.

- И последнее, - сказал Маккуин, держа карандаш наготове. - Как тебя зовут?

-Харкишан Рам Лай, - представился студент. Маккуин посмотрел на свой карандаш, на список имен перед собой и на ученицу.

"Мы будем звать тебя Рам", - сказал он и записал это имя в список.

Студент вышел под яркое июльское солнце Бангора, расположенного на северном побережье графства Даун, Северная Ирландия.

К тому субботнему вечеру он подыскал себе дешевое жилье в темном пансионе на полпути вверх по Рэйлвей-Вью-стрит, в самом сердце Бангора, где можно было найти отели типа "постель и завтрак". По крайней мере, отсюда было удобно добираться до главного вокзала, с которого каждое утро, сразу после восхода солнца, отправлялся рабочий грузовик. Из грязного окна своей комнаты он мог смотреть прямо на набережную, по которой поезда из Белфаста подходили к станции.

Ему потребовалось несколько попыток, чтобы снять комнату. Когда он появился на пороге, большинство домов с табличками типа "постель и завтрак" в витрине, казалось, были полностью забронированы. Но тогда это была правда, что в разгар лета в город стекалось много случайной рабочей силы. Верно также, что миссис Макгарк была католичкой и у нее все еще оставались свободные комнаты.

Он потратил воскресное утро на то, чтобы перевезти свои вещи из Белфаста, в основном медицинские учебники. Днем он лежал в своей постели и думал о ярком резком свете, заливающем коричневые холмы его родного Пенджаба. Еще через год он стал бы квалифицированным врачом, а еще через год стажировки вернулся бы домой, чтобы справляться с болезнями своих соплеменников. Такова была его мечта. Он подсчитал, что этим летом сможет заработать достаточно денег, чтобы дотянуть до выпускных экзаменов, а после этого у него будет своя зарплата.

В понедельник утром он встал без четверти шесть по сигналу будильника, умылся холодной водой и был во дворе вокзала сразу после шести. Времени оставалось в обрез. Он нашел рано открывающееся кафе и выпил две чашки черного чая. Это было его единственным средством к существованию. Потрепанный грузовик, за рулем которого сидел один из бригады подрывников, был там в четверть седьмого, и около него собралась дюжина мужчин. Харкишан Рам Лай не знал, подойти к ним и представиться или подождать на расстоянии. Он ждал.

В двадцать пять минут пополудни бригадир приехал на своей машине, припарковал ее на боковой дороге и направился к грузовику. В руке у него был список Маккуина. Он взглянул на дюжину мужчин, узнал их всех и кивнул. Индеец приблизился. Бригадир свирепо посмотрел на него.

- Это ты тот негр, которого Маккуин нанял на эту работу? - требовательно спросил он.

Рам Лай остановился как вкопанный. - Харкишан Рам Лай, - сказал он. - Да.

Не было нужды спрашивать, насколько известный Билли Камерон заслужил свое имя. Его рост в одних чулках составлял 6 футов и 3 дюйма, но на ногах были огромные, утыканные гвоздями ботинки со стальными носками. Руки, похожие на стволы деревьев, свисали с огромных плеч, а голову венчала копна рыжих волос. Два маленьких глаза со светлыми ресницами злобно уставились на худощавого и жилистого индейца. Было ясно, что он не слишком доволен. Он сплюнул на землю.

- Тогда залезай в этот чертов грузовик, - сказал он.

По дороге на место работ Кэмерон сидел в кабине, которая не имела перегородки, отделяющей ее от задней части грузовика, где дюжина рабочих сидела на двух деревянных скамейках по бокам. Рам Лай был у заднего борта рядом с невысоким, крепким мужчиной с ярко-голубыми глазами, которого звали Томми Бернс. Он казался дружелюбным.

- Откуда вы? - спросил он с неподдельным любопытством.

- Индия, - ответил Рам Лай. - Пенджаб.

- Ну, который? - спросил Томми Бернс.

Рам Лай улыбнулся. - Пенджаб - это часть Индии, - сказал он.

Бернс некоторое время обдумывал это. - Вы протестант или католик? - спросил он наконец.

- Ни то, ни другое, - терпеливо ответил Рам Лай. - Я индуист.

- Вы хотите сказать, что вы не христианин? - изумленно спросил Бернс.

- Нет. Моя религия - индуизм.

- Эй, - обратился Бернс к остальным, - ваш человек вовсе не христианин. - Он не был возмущен, просто ему было любопытно, как маленькому ребенку, который наткнулся на новую и интригующую игрушку.

Камерон отвернулся от машины. - Ага, - прорычал он, - язычница.

Улыбка сползла с лица Рам Лая. Он уставился на противоположную брезентовую стену грузовика. К этому времени они были уже далеко к югу от Бангора, грохоча по автостраде в сторону Ньютаунардса. Через некоторое время Бернс начал знакомить его с остальными. Там были Крейг, Манро, Паттерсон, Бойд и двое Браунов. Рам Лай достаточно долго прожил в Белфасте, чтобы узнать, что эти названия изначально шотландские, что свидетельствует о стойких пресвитерианах, составляющих костяк протестантского большинства Шести графств. Мужчины казались дружелюбными и кивнули ему в ответ.

- У тебя нет коробки для завтрака, парень? - спросил пожилой мужчина по фамилии Паттерсон.

"Нет, - сказал Рам Лай, - просить мою квартирную хозяйку приготовить что-нибудь было слишком рано".

- Тебе понадобится ленч, - сказал Бернс, - да, и завтрак. Мы приготовим его сами на костре.

"Я обязательно куплю коробку и привезу завтра немного еды", - сказал Рам Лай.

Бернс посмотрел на мягкие ботинки индейца на резиновой подошве. - Вы раньше не занимались подобной работой? - спросил он.

Рам Лай покачал головой.

- Тебе понадобится пара тяжелых ботинок. Чтобы поберечь ноги, понимаешь.

Рам Лай пообещал, что он также купит пару тяжелых амуниционных ботинок в магазине, если найдет его открытым поздно вечером. Они миновали Ньютаунардс и по-прежнему ехали на юг по шоссе А21 в сторону маленького городка Гомбер. Крейг посмотрел на него через дорогу.

-В чем твоя настоящая работа? - спросил он.

"Я студент-медик Королевской больницы Виктории в Белфасте", - сказал Рам Лай. "Я надеюсь пройти квалификацию в следующем году".

Томми Бернс был в восторге. "Это почти то же самое, что быть настоящим врачом", - сказал он. - Эй, Большой Билли, если кто-то из нас получит удар, молодой Рэм позаботится об этом.

Большой Билли хмыкнул. - Он и пальцем меня не тронет, - сказал он.

Это положило конец дальнейшему разговору до тех пор, пока они не прибыли на место работ. Водитель выехал из Гомбера на северо-запад и, проехав две мили по Дандональд-роуд, свернул направо, пока они не остановились там, где кончались деревья, и не увидели здание, подлежащее сносу.

Это был огромный старый завод по производству виски, с отвесными стенами, давно заброшенный. Это было одно из двух заведений в здешних краях, где когда-то производили хороший ирландский виски, но много лет назад оно прекратило свое существование. Он стоял рядом с рекой Гомбер, которая когда-то приводила в действие свое огромное водяное колесо, когда текла из Дандональда в Гомбер и далее, чтобы впадать в Стрэнджфорд-Лох. Солод доставляли на повозках, запряженных лошадьми, по железной дороге, и бочки с виски уезжали тем же путем. Сладкая вода, которая приводила в действие машины, также использовалась в чанах. Но винокурня стояла одиноко, заброшенная и пустая в течение многих лет.

Конечно, местные дети проникли внутрь и сочли это идеальным местом для игр. Пока один из них не поскользнулся и не сломал ногу. Затем окружной совет обследовал его, объявил опасным, и владелец получил постановление о принудительном сносе.

Он, отпрыск старинного рода сквайров, знававших лучшие дни, хотел, чтобы работа была выполнена как можно дешевле. Вот тут-то и появился Маккуин. Это можно было бы сделать быстрее, но дороже, используя тяжелую технику; Большой Билли и его команда сделали бы это с помощью кувалд и ломов. Маккуин даже договорился о продаже лучших пиломатериалов и сотен тонн зрелого кирпича начинающему строителю. В конце концов, современные богачи хотели, чтобы их новые дома имели "стиль", а это означало выглядеть старыми. Поэтому для украшения обновленных старинных "усадеб" высших руководителей были выбраны старинные, выбеленные солнцем кирпичи и подлинные деревянные балки. С Маккуином все было бы в порядке.

- Правильно, ребята, - сказал Большой Билли, когда грузовик с грохотом покатил обратно в Бангор. - Вот оно. Начнем с черепицы. Ты знаешь, что делать.

Группа мужчин стояла рядом со своей кучей снаряжения. Там были большие кувалды с 7-фунтовыми наконечниками; ломы длиной 6 футов и толщиной более дюйма; гвоздодеры длиной в ярд с изогнутыми расщепленными наконечниками для извлечения гвоздей; кувалды с короткими рукоятками и тяжелыми набалдашниками и разнообразные пилы для пиломатериалов. Единственными уступками безопасности людей были несколько ремней с защелками и сотни футов веревки. Рам Лай посмотрел на здание и сглотнул. Дом был четырехэтажным, а он ненавидел высоту. Но строительные леса стоят дорого.

Один из мужчин без приглашения подошел к зданию, оторвал дощатую дверь, разорвал ее, как игральную карту, и устроил пожар. Вскоре в канистре с водой из реки закипел чай. У всех, кроме Рам Лай, были эмалированные кружки. Он сделал мысленную пометку купить и их. Работа обещала быть мучительной и пыльной. Томми Бернс допил свою кружку и снова наполнил ее Рам Лаю.

- А в Индии есть чай? - спросил он.

Рам Лай взял предложенную кружку. Чай был готовый, сладкий и беловатый. Он ненавидел его.

Все первое утро они проработали, забравшись высоко на крышу. Плитку было не спасти, поэтому они оторвали ее вручную и бросили на землю подальше от реки. Была инструкция не загораживать реку падающим щебнем. Так что все это должно было приземлиться с другой стороны здания, в высокой траве, сорняках, ракитнике и дроке, которые покрывали территорию вокруг винокурни. Мужчины были связаны друг с другом веревкой, так что, если один из них ослабит хватку и начнет сползать по крыше, напряжение перейдет к следующему. Когда черепица исчезла, между стропилами появились огромные зияющие дыры. Внизу под ними был пол верхнего этажа, солодового магазина.

В десять они спустились по шаткой внутренней лестнице, чтобы позавтракать на траве, захватив с собой еще одну банку чая. Рам Лай не завтракал. В два они сделали перерыв на ленч. Банда принялась за свои толстые бутерброды. Рам Лай посмотрел на свои руки. Они были порезаны в нескольких местах и кровоточили. Его мышцы болели, и он был очень голоден. Он сделал еще одну мысленную пометку о покупке тяжелых рабочих перчаток.

Томми Бернс достал сэндвич из своей коробки. - Ты не голоден, Рэм? - спросил он. - Конечно, у меня здесь их достаточно.

- Что, по-твоему, ты делаешь? - спросил Большой Билли, сидевший по другую сторону круга у костра.

Бернс выглядел защищающимся. - Просто предлагаю парню сэндвич, - сказал он.

- Пусть черномазый сам принесет свои чертовы сэндвичи, - сказал Камерон. - Береги себя.

Мужчины опустили глаза на свои коробки с ланчем и ели молча. Было очевидно, что никто не стал спорить с Большим Билли о жребии.

- Спасибо, я не голоден, - сказал Рам Лай Бернсу. Он отошел и сел у реки, где вымыл свои горящие руки.

К заходу солнца, когда за ними приехал грузовик, половины черепицы на огромной крыше уже не было. Еще один день, и они займутся стропилами, изготовлением пилы и гвоздодера.

В течение недели продолжались работы, и с некогда гордого здания сняли стропила, доски и балки, пока оно не стало пустым и открытым, его зияющие окна, как открытые глаза, смотрели на перспективу его неминуемой гибели.

Рам Лай не привык к такому тяжелому труду. Его мышцы бесконечно болели, руки покрылись волдырями, но он продолжал трудиться ради денег, в которых так остро нуждался.

Он приобрел жестяную коробку для завтрака, эмалированную кружку, прочные ботинки и пару толстых перчаток, которые больше никто не носил. Их руки достаточно загрубели за годы ручной работы. Всю неделю Большой Билли Кэмерон без устали подкалывал его, поручая самую тяжелую работу и ставя на самые высокие точки, как только он узнал, что Рам Лай ненавидит высоту. Панджабец сдержал свой гнев, потому что ему нужны были деньги. Кризис наступил в субботу.

Бревна исчезли, и они работали над каменной кладкой. Самым простым способом снести здание подальше от реки было бы заложить заряды взрывчатки по углам боковой стены, выходящей на открытую поляну. Но о динамите не могло быть и речи. Из всех мест для этого потребовались бы специальные лицензии в Северной Ирландии, и это насторожило бы налогового инспектора. Маккуин и вся его банда должны были бы заплатить значительные суммы в виде подоходного налога, а Маккуин - в виде взносов Национального страхования. Поэтому они вырубали стены кусками по квадратному ярду, опасно стоя на просевших полах, в то время как несущие стены раскалывались и трескались под ударами молотков.

Во время обеда Кэмерон пару раз обошел здание и вернулся к кругу у костра. Он начал описывать, как они собирались снести значительный кусок внешней стены на уровне третьего этажа. Он повернулся к Рам Лаю.

- Я хочу, чтобы ты поднялся вон туда, на самый верх, - сказал он.

"Когда он начнет двигаться, пни его ногой наружу".

Рам Лай поднял глаза на указанный участок стены. По его основанию тянулась огромная трещина.

-Эта кирпичная кладка может рухнуть в любой момент, - спокойно сказал он. "Любой, кто сидит там наверху, столкнется с этим".

Кэмерон уставился на него, его лицо покраснело, глаза покраснели от ярости там, где они должны были быть белыми. - Не смей указывать мне, чем я занимаюсь; делай, что тебе говорят, ты, тупой гребаный ниггер. - Он повернулся и зашагал прочь.

Рам Лай поднялся на ноги. Когда раздался его голос, это был резкий крик. -Мистер Камерон...

Кэмерон в изумлении обернулся. Мужчины застыли с открытыми ртами. Рам Лай медленно подошел к большому бандиту.

- Давайте проясним одну вещь, - сказал Рам Лай, и его голос отчетливо донесся до всех остальных на поляне. - Я из Пенджаба на севере Индии. Я также кшатриец, член касты воинов. Возможно, у меня недостаточно денег, чтобы оплатить свое медицинское образование, но мои предки были солдатами и принцами, правителями и учеными две тысячи лет назад, когда ваши ползали на четвереньках, одетые в шкуры. Пожалуйста, не оскорбляй меня больше".

Большой Билли Камерон уставился на индийского студента сверху вниз. Белки его глаз стали ярко-красными. Остальные рабочие сидели, ошеломленные.

- Это правда? - тихо спросил Камерон. - Это правда, сейчас? Что ж, теперь все немного по-другому, черный ублюдок. И что ты собираешься с этим делать?

На последнем слове он взмахнул рукой с раскрытой ладонью, и его ладонь врезалась Рам Лаю в лицо сбоку. Юношу швырнуло на землю в нескольких футах от него. В голове у него звенело. Он услышал, как Томми Бернс крикнул: "Лежи, парень. Большой Билли убьет тебя, если ты встанешь.

Рам Лай посмотрел вверх, на солнечный свет. Гигант стоял над ним, сжав кулаки. Он понял, что у него нет ни единого шанса в бою против огромного жителя Ольстера. Чувство стыда и унижения захлестнуло его. Его предки скакали с мечом и копьем в руках по равнинам, в сто раз большим, чем эти шесть графств, завоевывая все на своем пути.

Рам Лай закрыл глаза и лежал неподвижно. Через несколько секунд он услышал, как здоровяк отошел. Между остальными завязался негромкий разговор. Он крепче зажмурился, чтобы сдержать слезы стыда. В темноте он увидел раскаленные равнины Пенджаба и скачущих по ним людей; гордых, свирепых людей с крючковатыми носами, бородами, в тюрбанах, черноглазых, воинов из Страны Пяти Рек.

Когда-то, давным-давно, на заре мира, Искандер Македонский скакал по этим равнинам со своими горячими и голодными глазами; Александр, юный бог, которого они называли Великим, который в двадцать пять лет плакал, потому что больше не было миров для завоевания. Эти всадники были потомками его капитанов и предками Харкишана Рам Лая.

Он лежал в пыли, когда они проезжали мимо, и они смотрели на него сверху вниз. Пока они ехали, каждый из них произносил ему одними губами одно-единственное слово. Месть.

Рам Лай молча взял себя в руки. Это было сделано, и то, что еще предстояло сделать, должно было быть сделано. Таков был путь его народа. Остаток дня он провел за работой в полной тишине. Он ни с кем не разговаривал, и никто не заговаривал с ним.

В тот вечер, когда близилась ночь, он начал готовиться в своей комнате. Он убрал щетку и гребень с видавшего виды туалетного столика, а также снял грязную салфетку и зеркало с подставки. Он взял свою книгу по индуистской религии и вырезал из нее портрет великой богини Шакти, олицетворяющей силу и справедливость, размером с страницу. Его он приколол к стене над туалетным столиком, чтобы превратить в святыню.

Он купил букет цветов у продавца перед главным вокзалом, и из них была сплетена гирлянда. Сбоку от портрета богини он поставил неглубокую чашу, наполовину наполненную песком, и воткнул в песок свечу, которую зажег. Из своего чемодана он достал рулон ткани и извлек полдюжины ароматических палочек. Взяв с книжной полки дешевую вазу с узким горлышком, он поместил их в нее и поджег кончики. Сладкий, пьянящий аромат благовоний начал наполнять комнату. Снаружи с моря накатывали большие грозовые тучи.

Когда его святилище было готово, он встал перед ним, склонив голову, с гирляндой в руках, и начал молиться о наставлении. Над Бангором прокатились первые раскаты грома. Он использовал не современный панджаби, а древний санскрит, язык молитвы. 'Деви шакти ... Маа ... Богиня Шакти... великая мать ..."

Снова прогремел гром и упали первые капли дождя. Он сорвал первый цветок и положил его перед портретом Шакти.

"Со мной поступили жестоко несправедливо. Я прошу отомстить обидчику. Он сорвал второй цветок и положил его рядом с первым.

Он молился целый час, пока шел дождь. Он барабанил по черепице над его головой, струился мимо окна позади него. Он закончил молиться, когда буря утихла. Ему нужно было знать, какую форму должно принять возмездие. Ему нужно было, чтобы богиня послала ему знак.

Когда он закончил, ароматические палочки догорели сами собой, и комната наполнилась их ароматом. Свеча догорела. Все цветы лежали на лакированной поверхности туалетного столика перед портретом. Шакти невозмутимо смотрела на него в ответ.

Он повернулся и подошел к окну, чтобы выглянуть наружу. Дождь прекратился, но со всего, что находилось за стеклами, капала вода. Пока он наблюдал, из водосточного желоба над окном полилась дождевая струйка и побежала по пыльному стеклу, прокладывая дорожку в грязи. Из-за грязи она тянулась не прямо, а извивалась вбок, притягивая его взгляд все дальше и дальше к углу окна, по мере того как он следил за ее траекторией. Когда звук прекратился, он уставился в угол своей комнаты, где на гвозде висел его халат.

Он заметил, что во время грозы шнурок от халата соскользнул и упал на пол. Он лежал свернутый сам по себе, один завязанный конец был скрыт от глаз, другой лежал на ковре. Из дюжины кисточек только две были выставлены напоказ, как раздвоенный язык. Свернутый шнур от халата больше всего напоминал змею в углу. Рам Лай понял.

На следующий день он сел на поезд до Белфаста, чтобы повидаться с сикхом.

Ранджит Сингх тоже был студентом-медиком, но ему повезло больше. Его родители были богаты и присылали ему солидное пособие. Он принял Рама Лая в своей хорошо обставленной комнате в общежитии.

- Я получил известие из дома, - сказал Рам Лай. - Мой отец умирает.

- Мне жаль, - сказал Ранджит Сингх. - примите мои соболезнования.

- Он просит встречи со мной. Я его первенец. Я должен вернуться.

- Конечно, - сказал Сингх. Первенец всегда должен быть рядом со своим отцом, когда тот умирает.

"Это вопрос стоимости перелета", - сказал Рам Лай. "Я работаю и зарабатываю хорошие деньги. Но мне их не хватает. Если вы одолжите мне остаток, я продолжу работать, когда вернусь и расплачусь с вами".

Сикхам не привыкать давать деньги взаймы, если проценты правильные, а возврат гарантирован. Ранджит Сингх пообещал вывести деньги из банка в понедельник утром.

В то воскресенье вечером Рам Лай навестил мистера Маккуина в его доме в Грумспорте. Подрядчик сидел перед телевизором с банкой пива у локтя. Это был его любимый способ провести воскресный вечер. Но он убавил звук, когда жена проводила Рама Лая.

- Это насчет моего отца, - сказал Рам Лай. - Он умирает.

- О, мне жаль это слышать, парень, - сказал Маккуин.

- Я должен пойти к нему. Первенец в это время должен быть со своим отцом. Таков обычай нашего народа.

У Маккуина в Канаде был сын, которого он не видел семь лет.

"Да, - сказал он, - это кажется правильным".

- Я занял денег на билет, - сказал Рам Лай. - Если я полечу завтра, то смогу вернуться к концу недели. Дело в том, мистер Маккуин, что сейчас я нуждаюсь в работе больше, чем когда-либо; чтобы погасить кредит и оплатить учебу в следующем семестре. Если я вернусь к выходным, ты сохранишь для меня работу?

"Хорошо", - сказал подрядчик. "Я не могу заплатить вам за время вашего отсутствия. И не могу продолжать работу еще неделю. Но если вернешься к выходным, можешь возвращаться к работе. Запомни, условия те же.

- Спасибо, - сказал Рам, - вы очень добры.

Он сохранил за собой комнату на Рэйлвей-Вью-стрит, но переночевал в своем общежитии в Белфасте. В понедельник утром он сопровождал Ранджита Сингха в банк, где сикх снял необходимые деньги и отдал их индусу. Рам взял такси до аэропорта Олдергроув и маршрутным такси до Лондона, где купил билет эконом-класса на следующий рейс в Индию. Двадцать четыре часа спустя он приземлился в невыносимой жаре Бомбея.

В среду он нашел то, что искал, на многолюдном базаре у моста Грант-Роуд. Магазин тропических рыб и рептилий мистера Чаттерджи был почти пуст, когда туда забрел молодой студент с учебником по рептилиям подмышкой. Он нашел старого владельца, сидящего в полутьме в задней части своего магазина, окруженного аквариумами с рыбой и стеклянными витринами, в которых его змеи и ящерицы дремали в жаркий день.

Мистер Чаттерджи не был новичком в академическом мире. Он снабжал несколько медицинских центров образцами для изучения и вскрытия, а иногда выполнял выгодные заказы из-за границы. Он понимающе кивнул своей седобородой головой, когда студент объяснил, что он ищет.

- Ах да, - сказал старый бенгальский торговец, - я знаю эту змею. Вам повезло. У меня есть один, но он прибыл на несколько дней из Раджпутаны.

Он привел Рам Лая в свое личное святилище, и двое мужчин молча смотрели сквозь стекло на новое жилище змеи.

Echis carinatus, гласил учебник, но, конечно, книга была написана англичанином, который использовал латинскую терминологию. По-английски - чешуйчатая гадюка, самая маленькая и смертоносная из всей своей смертоносной породы.

Широко распространен, говорилось в учебнике, от Западной Африки на восток и север до Ирана, а затем до Индии и Пакистана. Очень легко приспосабливается, способен акклиматизироваться практически к любой среде обитания, от влажных зарослей западной Африки до холодных холмов Ирана зимой и обжигающих холмов Индии.

Что-то зашевелилось под листьями в коробке.

По размеру, говорилось в учебнике, от 9 до 13 дюймов в длину и очень тонкий. Оливково-коричневого цвета с несколькими более светлыми пятнами, иногда едва различимыми, и слабой волнистой более темной линией сбоку тела. Ведет ночной образ жизни в сухую, жаркую погоду, ищет укрытия в разгар дневной жары.

Листья в коробке снова зашуршали, и появилась крошечная головка.

Исключительно опасен в обращении, говорится в учебнике, вызывает больше смертей, чем даже более известная кобра, в основном из-за ее размера, из-за которого к ней так легко невольно прикоснуться рукой или ногой. Автор книги добавил примечание о том, что маленькая, но смертоносная змея, упомянутая Киплингом в его замечательном рассказе "Рикки-Тикки-Тави", почти наверняка была не крайтом, который имеет около 2 футов в длину, а, что более вероятно, чешуйчатой гадюкой. Автор был явно доволен тем, что точно уловил суть великого Киплинга.

В коробке маленький черный раздвоенный язычок метнулся к двум индейцам за стеклом.

Очень настороженный и раздражительный, давно ушедший из жизни английский натуралист завершил свою главу о Echis carinatus. Наносит быстрый удар без предупреждения. Клыки настолько малы, что оставляют практически незаметный прокол, как два крошечных шипа. Боли нет, но смерть почти неизбежна, обычно она занимает от двух до четырех часов, в зависимости от массы тела жертвы и уровня его физических нагрузок в момент и после. Причиной смерти неизменно является кровоизлияние в мозг.

- Сколько ты хочешь за него? - прошептал Рам Лай.

Старый бенгалец беспомощно развел руками. - Такой превосходный экземпляр, - сказал он с сожалением, - и его так трудно достать. Пятьсот рупий.

Рам Лай заключил сделку на 350 рупий и унес змею в банке.

На обратном пути в Лондон Рам Лай купил коробку сигар, из которой вытряхнул все содержимое и проделал в крышке двадцать маленьких отверстий для воздуха. Он знал, что крошечная гадюка не будет нуждаться в пище в течение недели и в воде в течение двух или трех дней. Она могла дышать при бесконечно малом количестве воздуха, поэтому он завернул коробку из-под сигар, запечатав ее вместе с гадюкой внутри, в несколько полотенец, толстой губчатости которых хватило бы воздуха даже внутри чемодана.

Он приехал с чемоданом на руках, но купил дешевый фибровый чемодан и набил его одеждой с рыночных прилавков, причем коробка из-под сигар лежала посередине. Всего за несколько минут до того, как он покинул свой отель и отправился в аэропорт Бомбея, он закрыл чемодан. Перед обратным рейсом в Лондон он сдал чемодан в багажный отсек авиалайнера "Боинг". Его ручную кладь обыскали, но в ней не было ничего интересного.

Самолет Air India приземлился в лондонском аэропорту Хитроу в пятницу утром, и Рам Лай присоединился к длинной очереди индийцев, пытающихся попасть в Великобританию. Он смог доказать, что он студент-медик, а не иммигрант, и ему разрешили пройти довольно быстро. Он даже добрался до багажной карусели, когда на нее опускались первые чемоданы, и увидел свой среди первых двух дюжин. Он отнес его в туалет, где достал коробку из-под сигар и вложил ее в свою ручную ручку.

На канале "Ничего не декларировать" его все равно остановили, но обыскали именно его чемодан. Таможенник заглянул в его сумку через плечо и пропустил его. Рам Лай пересек Хитроу на бесплатном автобусе до здания номер один и сел на дневной автобус до Белфаста. К чаепитию он был в Бангоре и смог, наконец, разобраться в том, что для него важно.

Он взял с прикроватного столика лист стекла и осторожно просунул его между крышкой коробки из-под сигар и ее смертоносным содержимым, прежде чем широко открыть. Сквозь стекло он увидел, как гадюка кружит внутри. Она остановилась и уставилась на него сердитыми черными глазами. Он захлопнул крышку, быстро убрав стеклянную панель, когда крышка коробки опустилась.

- Спи, маленький друг, - сказал он, - если твоя порода вообще когда-нибудь спит. Утром ты выполнишь просьбу Шакти за нее.

Еще до наступления темноты он купил маленькую баночку кофе с завинчивающейся крышкой и перелил содержимое в фарфоровый кофейник в своей комнате. Утром, надев толстые перчатки, он переложил гадюку из коробки в банку. Разъяренная змея один раз укусила его за перчатку, но он не возражал. К полудню яд восстановился бы. Мгновение он изучал змею, свернувшуюся кольцами в стеклянной банке из-под кофе, прежде чем в последний раз сильно закрутить крышку и положить ее в коробку для ланча. Потом он пошел ловить рабочий грузовик.

У Большого Билли Камерона была привычка снимать куртку, как только он приходил на место работы, и вешать ее на удобный гвоздь или веточку. Во время обеденного перерыва, как заметил Рам Лай, гигант-бригадир после еды никогда не забывал надеть куртку и извлечь из правого кармана трубку и кисет с табаком. Распорядок дня не изменился. С удовольствием выкурив трубку, он вырубал доттл, вставал и говорил: "Ладно, ребята, возвращаемся к работе", - после чего опускал трубку обратно в карман куртки. К тому времени, как он обернулся, все уже были на ногах.

План Рам Лая был прост, но надежен. Утром он клал змею в правый карман висящей куртки. После своих сэндвичей задиристый Камерон вставал от костра, надевал куртку и засовывал руку в карман. Змея делала то, ради чего великая Шакти приказала доставить его через полмира. Именно он, гадюка, а не Рам Лай, стал бы палачом жителей Ольстера.

Камерон с проклятием вытаскивал руку из кармана, гадюка свисала с его пальца, ее клыки глубоко вонзались в плоть. Рам Лай вскакивал, вырывал змею, швырял ее на землю и наступал ей на голову. К тому времени она была бы безвредна, ее яд израсходован. Наконец, с жестом отвращения он, Рам Лай, выбросит мертвую гадюку далеко в реку Камбер, которая унесет все улики в море. Могли возникнуть подозрения, но это все, что могло возникнуть.

Вскоре после одиннадцати часов, под предлогом того, что ему нужно взять свежую кувалду, Харкишан Рам Лай открыл свою коробку для завтрака, достал банку из-под кофе, отвинтил крышку и вытряхнул содержимое в правый карман висящей куртки. Через шестьдесят секунд он вернулся к своей работе, оставаясь незамеченным.

Во время обеда ему стало трудно есть. Мужчины, как обычно, уселись в кружок вокруг костра; старые сухие деревянные чурбаки потрескивали и плевались, над ними булькал билликан. Мужчины, как всегда, веселились и шутили, в то время как Большой Билли жевал стопку бутербродов, которые приготовила для него жена. Рам Лай специально выбрал место в круге, рядом с курткой. Он заставил себя поесть. В его груди бешено колотилось сердце, и напряжение в нем неуклонно росло.

Наконец Большой Билли скомкал бумагу от съеденных сэндвичей, бросил ее в огонь и рыгнул. Он с ворчанием поднялся и направился к своей куртке. Рам Лай повернул голову, чтобы посмотреть. Другие мужчины не обратили на это внимания. Билли Камерон потянулся к своей куртке и запустил руку в правый карман. Рам Лай затаил дыхание. Рука Камерона несколько секунд шарила в кармане, а затем вытащила трубку и кисет. Он начал набивать чашку свежим табаком. Делая это, он поймал пристальный взгляд Рам Лая.

- На что ты смотришь? - воинственно спросил он.

- Ничего, - сказал Рам Лай и повернулся лицом к огню. Но он не мог оставаться на месте. Он встал и потянулся, ухитрившись при этом полуобернуться. Краем глаза он увидел, как Камерон убирает кисет в карман и снова убирает руку с коробком спичек. Мастер раскурил трубку и с удовольствием затянулся. Он вернулся к костру.

Рам Лай вернулся на свое место и недоверчиво уставился на пламя. Почему, спросил он себя, почему великая Шакти сделала это с ним? Змея была ее инструментом, ее орудием, приведенным в действие по ее приказу. Но она сдержалась, отказалась использовать свое собственное орудие возмездия. Он повернулся и еще раз украдкой взглянул на куртку. Глубоко под подкладкой на самом подоле, с крайней левой стороны, что-то шевельнулось и замерло. Рам Лай в шоке закрыл глаза. Дырочка, крошечная дырочка в подкладке, перечеркнула все его планы. Остаток дня он проработал в оцепенении нерешительности и беспокойства.

По дороге на грузовике обратно в Бангор Большой Билли Камерон, как обычно, сидел впереди, но из-за жары сложил куртку и положил ее на колени. Перед вокзалом Рам Лай увидел, как он бросил все еще сложенную куртку на заднее сиденье своей машины и уехал. Рам Лай догнал Томми Бернса, когда маленький человечек ждал свой автобус.

- Скажите мне, - спросил он, - у мистера Камерона есть семья?

- Конечно, - невинно ответил маленький рабочий, - жена и двое детей.

- Он живет далеко отсюда? - спросил Рам Лай. - Я имею в виду, он водит машину.

- Недалеко, - сказал Бернс, - в поместье Килкули. Кажется, в Ганауэй-Гарденс. Ты собираешься в гости?"

- Нет-нет, - сказал Рам Лай, - увидимся в понедельник.

Вернувшись в свою комнату, Рам Лай уставился на бесстрастное изображение богини правосудия.

"Я не хотел навлекать смерть на его жену и детей", - сказал он ей. "Они ничего мне не сделали".

Богиня издалека посмотрела на него и ничего не ответила.

Остаток выходных Харкишан Рам Лай провел в агонии беспокойства. В тот вечер он дошел пешком до жилого комплекса Килкули на кольцевой дороге и нашел Ганауэй-Гарденс. Он находился недалеко от Оуэнрой-Гарден и напротив Вобурн-Уок. На углу Воберн-Уок была телефонная будка, и здесь он прождал целый час, делая вид, что звонит, а сам наблюдал за короткой улочкой через дорогу. Ему показалось, что он заметил Большого Билли Камерона в одном из окон и обратил внимание на дом.

Он увидел, как из него вышла девочка-подросток и пошла к друзьям. На мгновение у него возникло искушение подойти к ней и рассказать, что за демон спит под курткой ее отца, но он не осмелился.

Незадолго до наступления сумерек из дома вышла женщина с корзинкой для покупок. Он последовал за ней в торговый центр Clandeboye, который был открыт допоздна для тех, кто забирал свои пакеты с зарплатой в субботу. Женщина, которую он принял за миссис Камерон, вошла в супермаркет "Стюарт", а студент-индиец следовал за ней вдоль полок, пытаясь набраться смелости подойти к ней и рассказать об опасности в ее доме. И снова ему изменили нервы. В конце концов, он мог заполучить не ту женщину, даже ошибиться с домом. В этом случае его заберут как сумасшедшего.

В ту ночь он плохо спал, его разум терзал образ чешуйчатой гадюки, вылезающей из своего укрытия в подкладке куртки и бесшумно и смертоносно скользящей по спящему зданию муниципалитета.

В воскресенье он снова посетил поместье Килкули и безошибочно узнал дом семьи Камерон. Он ясно видел Большого Билли в саду за домом. К середине дня он стал привлекать к себе внимание местных жителей и понял, что должен либо смело подойти к парадной двери и признаться в том, что натворил, либо уйти и оставить все в руках богини. Мысль о том, чтобы предстать перед ужасным Камероном с известием о том, какая смертельная опасность нависла так близко над его детьми, была невыносима. Он пошел обратно на Рейлэйл Вью-стрит.

В понедельник ярким и солнечным августовским утром семья Камеронов встала без четверти шесть. К шести они вчетвером завтракали в крошечной кухне в задней части дома: сын, дочь и жена в халатах, Большая Билли оделась для работы. Его куртка была там, где провела выходные, в шкафу в коридоре.

Сразу после шести поднялась его дочь Дженни, запихивая в рот кусочек тоста с мармеладом.

- Я пошла умыться, - сказала она.

- Прежде чем ты уйдешь, девочка, возьми мой пиджак из типографии, - сказал ее отец, расправляясь с тарелкой хлопьев. Девушка вернулась через несколько секунд с курткой, держа ее за воротник. Она протянула ее отцу. Он едва поднял глаза.

-Повесь это за дверью, - сказал он. Девушка сделала, как ей было сказано, но на куртке не было петельки для подвешивания, а крючок был не ржавым гвоздем, а гладкой хромированной штукой. Куртка повисла на мгновение, затем упала на кухонный пол. Ее отец поднял голову, когда она выходила из комнаты.

- Дженни, - крикнул он, - подними эту чертову штуковину.

Никто в семье Камеронов не спорил с главой семейства. Дженни вернулась, взяла жакет и повесила его понадежнее. В этот момент что-то тонкое и темное выскользнуло из его складок и с сухим шорохом поползло по линолеуму в угол. Она в ужасе уставилась на это.

- Папа, что это у тебя в куртке? - спросил я.

Большой Билли Камерон замер, не донеся ложку хлопьев до рта. Миссис Камерон отвернулась от плиты. Четырнадцатилетний Бобби перестал намазывать маслом тост и уставился на него. Маленькое существо лежало, свернувшись калачиком, в углу у ряда шкафов, сжавшись в комок, защищаясь, свирепо оглядываясь на мир, крошечный язычок быстро мелькал.

- Господи, спаси нас, это змея, - сказала миссис Камерон.

- Не будь дурой, женщина. Разве ты не знаешь, что в Ирландии нет змей? Это всем известно, - сказал ее муж. Он отложил ложку. - В чем дело, Бобби? - спросил я.

Несмотря на то, что Большой Билли был тираном внутри и за пределами своего дома, он испытывал невольное уважение к знаниям своего маленького сына, который хорошо учился в школе и которого учили многим странным вещам. Мальчик уставился на змею сквозь свои совиные очки.

- Папа, это, должно быть, медлительный червь, - сказал он. - У них в школе в прошлом семестре были такие на уроке биологии. Принесли их на вскрытие. Из-за воды.

- По-моему, это не похоже на червяка, - сказал его отец.

- На самом деле это не червяк, - сказал Бобби. - Это ящерица без ног.

"Тогда почему они называют это червяком?" - спросил его свирепый отец.

- Я не знаю, - сказал Бобби.

- Тогда какого черта ты ходишь в школу?

- Он не укусит? - испуганно спросила миссис Камерон.

- Вовсе нет, - сказал Бобби. - Это безвредно.

- Кали это, - сказал Камерон-старший, - и выброси в мусорное ведро.

Его сын встал из-за стола и снял одну из своих тапочек, которую держал в руке, как мухобойку. Он шел, босой по щиколотку, к углу, когда его отец передумал. Большой Билли поднял глаза от своей тарелки с радостной улыбкой.

"Подожди минутку, просто подожди, Бобби, - сказал он. - У меня есть идея. Женщина, принеси мне банку".

- Что это за банка? - спросила миссис Камерон.

- Откуда мне знать, что это за банка? Банка с крышкой.

Миссис Камерон вздохнула, обошла змею и открыла шкаф. Она осмотрела свой запас баночек.

- Есть джем с сушеным горошком, - сказала она.

- Положи горошек куда-нибудь в другое место и дай мне банку, - приказал Камерон. Она передала ему банку.

- Что ты собираешься делать, папа? - спросил Бобби.

- У нас на работе работает один негр. Язычник. Он родом из страны, где много змей. Я собираюсь немного повеселиться с ним. Маленькая шутка, например. Передай мне эту прихватку, Дженни.

- Тебе не понадобится перчатка, - сказал Бобби. - Он тебя не укусит.

- Я не прикоснусь к этой грязной штуке, - сказал Камерон.

- Он не грязный, - сказал Бобби. - Они очень чистоплотные создания.

- Ты дурак, мальчик, несмотря на все твои школьные познания. Разве в Доброй Книге не сказано: "Ты будешь ходить на животе твоем, и прах будешь есть..."? Да, и, без сомнения, больше, чем прах. Я не прикоснусь к нему рукой".

Дженни передала отцу перчатку для запекания. Большой Билли Камерон стоял над гадюкой, держа в левой руке открытый джемджар, правую защищала перчатка. Его правая рука медленно опустилась. Когда она опустилась, это было быстро; но маленькая змея оказалась быстрее. Ее крошечные клыки без вреда вонзились в подкладку перчатки в центре ладони. Камерон этого не заметил, потому что действие было скрыто от его глаз его собственными руками. В мгновение ока змея оказалась внутри джема, и крышка была закрыта. Через стекло они наблюдали, как он яростно извивается.

- Я их ненавижу, безобидных или нет, - сказала миссис Камерон. - Я буду вам очень благодарна, если вы уберете это из дома.

"Я займусь этим прямо сейчас, - сказал ее муж, - потому что я и так опаздываю".

Он сунул варенье в наплечную сумку, в которой уже лежал ланч-бокс, сунул трубку и кисет в правый карман куртки и отнес то и другое в машину. Он прибыл на станцию с опозданием на пять минут и был удивлен, обнаружив, что индийский студент пристально смотрит на него.

"Наверное, у него нет второго зрения", - подумал Большой Билли, когда они ехали на юг, в Ньютаунардс и Гомбер.

К середине утра вся банда была посвящена в секретную шутку Большого Билли под страхом взбучки, если они расскажут о "смуглянке". На это не было никаких шансов; уверенные в том, что медлительный червь совершенно безвреден, они тоже сочли это хорошей уловкой. Только Рам Лай продолжал работать в неведении, поглощенный своими личными мыслями и заботами.

Во время обеденного перерыва он должен был что-то заподозрить. Напряжение было ощутимым. Мужчины, как обычно, сели в кружок у костра, но разговор был натянутым, и если бы он не был так поглощен своими мыслями, то заметил бы полускрытые ухмылки и взгляды, устремленные в его сторону. Он не заметил. Он поставил свою коробку с ланчем между колен и открыл ее. Между бутербродами и яблоком свернулась змея, запрокинув голову для удара.

Крик индейца эхом разнесся по поляне, чуть опередив взрыв смеха рабочих. Одновременно с криком коробка с ланчем взлетела высоко в воздух, когда он изо всех сил отшвырнул ее от себя. Все содержимое коробки разлетелось в разные стороны, приземлившись в высокой траве, ракитнике и дроке вокруг них.

Рам Лай вскочил на ноги и закричал. Бандиты беспомощно покатились от смеха, больше всех - Большой Билли. Он уже несколько месяцев так не смеялся.

- Это змея, - завопил Рам Лай, - ядовитая змея. Убирайтесь отсюда все. Это смертельно опасно".

Смех усилился; мужчины не смогли сдержаться. Реакция жертвы шутки превзошла все их ожидания.

- Пожалуйста, поверь мне. Это змея, смертельно опасная змея.

Лицо Большого Билли залилось краской. Он вытер слезы с глаз, сидя на другой стороне поляны от Рам Лая, который стоял, дико озираясь по сторонам.

- Ты, невежественный негр, - выдохнул он, - разве ты не знаешь? В Ирландии нет змей. Понял? Здесь их нет.

У него заныли бока от смеха, и он откинулся на траву, заложив руки за спину, чтобы не упасть. Он не заметил двух уколов, похожих на крошечные шипы, которые вошли в вену на внутренней стороне правого запястья.

Шутка закончилась, и проголодавшиеся мужчины принялись за свои обеды. Харкишан Рам Лай неохотно занял свое место, постоянно оглядываясь по сторонам, держа наготове кружку с дымящимся чаем, ел только левой рукой, стараясь не наступать на высокую траву. После обеда они вернулись к работе. Старая винокурня была почти разрушена, горы щебня и сохранившихся досок пылились под августовским солнцем.

В половине четвертого Большой Билли Камерон оторвался от работы, оперся на кирку и провел рукой по лбу. Он лизнул небольшую припухлость на внутренней стороне запястья, затем снова принялся за работу. Через пять минут он снова выпрямился.

- Я что-то не очень хорошо себя чувствую, - сказал он Паттерсону, который был рядом с ним. - Я собираюсь немного отдохнуть в тени.

Некоторое время он сидел под деревом, а потом обхватил голову руками. В четверть пятого, все еще держась за раскалывающуюся голову, он дернулся в конвульсиях и завалился набок. Прошло несколько минут, прежде чем Томми Бернс заметил его. Он подошел к Паттерсону и окликнул его.

- Большой Билли заболел, - позвал он. - Он мне не отвечает.

Банда разделилась и подошла к дереву, в тени которого лежал бригадир. Его незрячие глаза уставились в траву в нескольких дюймах от его лица. Паттерсон склонился над ним. Он достаточно долго работал чернорабочим, чтобы повидать нескольких мертвецов.

- Рэм, - сказал он, - у тебя медицинское образование. Что ты об этом думаешь?

Раму Лаю не нужно было проводить обследование, но он это сделал. Когда он выпрямился, то ничего не сказал, но Паттерсон понял.

- Оставайтесь все здесь, - сказал он, принимая командование. - Я собираюсь вызвать "скорую" и позвонить Маккуину. - Он направился по проселку к главной дороге.

Скорая приехала первой, через полчаса. Она выехала задним ходом, и двое мужчин уложили Кэмерона на носилки. Они отвезли его в больницу общего профиля Ньютаунардс, где находилось ближайшее отделение неотложной помощи, и там бригадир по прибытии был зарегистрирован как DOA — умерший. Чрезвычайно взволнованный Маккуин прибыл через тридцать минут после этого.

Из-за неизвестных обстоятельств смерти пришлось провести вскрытие, и оно было проведено патологоанатомом района Норт-Даун в муниципальном морге Ньютаунардс, куда было перевезено тело. Это было во вторник. К вечеру того же дня отчет патологоанатома был на пути в офис коронера Норт-Дауна в Белфасте.

В отчете не говорилось ничего экстраординарного. Погибший был мужчиной сорока одного года, крупного телосложения и необычайно сильного. На теле были различные незначительные порезы и ссадины, в основном на кистях и запястьях, вполне соответствующие работе землекопа, и ни один из них никоим образом не был связан с причиной смерти. Последнее, вне всякого сомнения, было обширным кровоизлиянием в мозг, которое само по себе, вероятно, было вызвано чрезмерным напряжением в условиях сильной жары.

Располагая этим отчетом, коронер обычно не проводит дознание, поскольку может выдать свидетельство о смерти по естественным причинам регистратору в Бангоре. Но было кое-что, чего Харкишан Рам Лай не знал.

Большой Билли Кэмерон был ведущим членом бангорского совета запрещенных Ольстерских добровольческих сил, бескомпромиссной протестантской военизированной организации. Компьютер в Лургане, в который запрограммированы все смерти в провинции Ольстер, какими бы невинными они ни были, выдал это сообщение, и кто-то в Лургане поднял телефонную трубку, чтобы позвонить в Королевскую полицию Ольстера в Каслри.

Кто-то позвонил в офис коронера в Белфасте, и было назначено официальное расследование. В Ольстере смерть должна быть не только случайной; ее нужно рассматривать как случайность. По крайней мере, для определенных людей. Дознание проходило в мэрии Бангора в среду. Это означало много неприятностей для Маккуина, поскольку на нем присутствовала Налоговая инспекция. То же самое сделали два тихих человека крайне лоялистских убеждений из совета UVF. Они сидели сзади. Большинство коллег погибшего сидели впереди, в нескольких футах от миссис Камерон.

Для дачи показаний был вызван только Паттерсон. Он рассказал о событиях понедельника по подсказке коронера, и, поскольку спора не было, никто из других рабочих не был вызван, даже Рам Лай. Коронер зачитал отчет патологоанатома вслух, и он был достаточно ясен. Закончив, он подвел итоги, прежде чем вынести свой вердикт.

- Заключение патологоанатома совершенно недвусмысленно. Мы слышали от мистера Паттерсона о событиях того обеденного перерыва, о, возможно, довольно глупой шутке, разыгранной покойным над индийским студентом. Похоже, мистера Кэмерона это так позабавило, что он сам расхохотался почти до апоплексического удара. Последующий тяжелый труд с киркой и лопатой под палящим солнцем довершил остальное, спровоцировав разрыв крупного кровеносного сосуда в мозге или, как выразился патологоанатом более медицинским языком, кровоизлияние в мозг. Этот суд выражает свое сочувствие вдове и ее детям и приходит к выводу, что мистер Уильям Камерон умер в результате несчастного случая".

Снаружи, на лужайке перед ратушей Бангора, Маккуин разговаривал со своими землекопами.

- Я буду честен с вами, ребята, - сказал он. - Работа все еще продолжается, но я не могу позволить себе не вычесть налоги и все остальное, когда Налоговая служба дышит мне в затылок. Похороны завтра, ты можешь взять выходной. Те, кто хочет продолжить, могут сообщить об этом в пятницу".

Харкишан Рам Лай не присутствовал на похоронах. Пока шло погребение на Бангорском кладбище, он взял такси обратно в Гомбер и попросил водителя подождать на дороге, пока он пойдет по дорожке. Водитель был уроженцем Бангора и слышал о смерти Камерона.

- Собираешься засвидетельствовать свое почтение на месте? - спросил он.

- В некотором смысле, - сказал Рам Лай.

- Это обычай вашего народа? - спросил водитель.

- Можно сказать и так, - сказал Рам Лай.

"Да, что ж, я не скажу, что это лучше или хуже, чем наш путь у могилы", - сказал водитель и приготовился читать газету, пока ждал.

Харкишан Рам Лай спустился по тропинке к поляне и встал там, где раньше горел походный костер. Он оглядел высокую траву, ракитник и дрок на песчаной почве.

- Виша серп, - позвал он затаившуюся гадюку. - О ядовитая змея, ты слышишь меня? Ты сделал то, ради чего я привез тебя так далеко от холмов Раджпутаны. Но ты должен был умереть. Я должен был убить тебя сам, если бы все пошло так, как я планировал, и выбросить твое мерзкое тело в реку.

- Ты слушаешь, смертоносец? Тогда послушай это. Ты можешь прожить немного дольше, но потом ты умрешь, как умирают все существа. И ты умрешь в одиночестве, без самки, с которой можно было бы спариться, потому что в Ирландии нет змей.

Чешуйчатая гадюка не услышала его, а если и услышала, то не подала и намека на понимание. Глубоко в своей норе в теплом песке под ним оно было занято, полностью поглощенное выполнением того, что предписывала ему природа.

У основания змеиного хвоста расположены две накладывающиеся друг на друга пластинки-чешуйки, которые скрывают клоаку. Хвост гадюки был выпрямлен, тело пульсировало в древнем ритме. Пластины раздвинулись, и из клоаки, один за другим, каждый в своем прозрачном мешочке длиной в дюйм, каждый такой же смертоносный при рождении, как и его родитель, она произвела на свет дюжину своих детенышей.

ИМПЕРАТОР

- И ВОТ ЕЩЕ ЧТО, - сказала миссис Мергатройд.

Сидевший рядом с ней в такси ее муж сдержал легкий вздох. С миссис Мергатройд всегда было что-то другое. Независимо от того, насколько хорошо шли дела, Эдна Мергатройд шла по жизни под аккомпанемент непрекращающихся жалоб, бесконечной литании неудовлетворенности. Короче говоря, она ворчала без умолку.

На сиденье рядом с водителем Хиггинс, молодой руководитель из головного офиса, которого выбрали для недельного отпуска за счет банка на основании того, что он был "самым многообещающим новичком" года, сидел молча. Это был энергичный молодой человек из отдела обмена валюты, с которым они познакомились в аэропорту Хитроу всего двенадцать часов назад и чей природный энтузиазм постепенно угас под натиском миссис Мергатройд.

Водитель-креол, полный улыбок и радушия, когда они несколькими минутами ранее выбирали его такси для поездки в отель, также уловил настроение своей пассажирки на заднем сиденье и тоже погрузился в молчание. Хотя его родным языком был креольский французский, он прекрасно понимал английский. В конце концов, Маврикий когда-то был британской колонией в течение 150 лет.

Эдна Мергатройд продолжала что-то лепетать, источая неиссякаемый фонтан чередующихся жалости к себе и негодования. Мергатройд смотрела в окно, как аэропорт Плезанс остается позади, а дорога ведет к Махбургу, старой французской столице острова, и разрушающимся фортам, с помощью которых они пытались защитить его от британского флота 1810 года.

Мергатройд уставился в окно, очарованный тем, что увидел. Он был полон решимости в полной мере насладиться этим недельным отдыхом на тропическом острове, первым настоящим приключением в его жизни. Перед приездом он прочитал два толстых путеводителя по Маврикию и изучил его крупномасштабную карту с севера на юг.

Они проезжали через деревню, где начиналась страна сахарного тростника. На крыльцах придорожных коттеджей он увидел живущих бок о бок индийцев, китайцев и негров, а также метисов-креолов. Индуистские храмы и буддийские святыни стояли в нескольких ярдах дальше по дороге от католической часовни. В книгах говорилось, что Маврикий представляет собой расовую смесь полудюжины основных этнических групп и четырех великих религий, но он никогда раньше не видел ничего подобного, по крайней мере, жизни в гармонии.

Мимо проплывали еще деревни, небогатые и уж точно не опрятные, но жители улыбались и махали руками. Мургатройд помахала в ответ. Четыре тощих цыпленка вспорхнули с дороги такси, бросив вызов смерти на несколько дюймов, и когда он оглянулся, они снова были на дороге, выклевывая, казалось бы, невозможное пропитание из пыли. Машина притормозила на повороте. Маленький тамильский мальчик в ночной рубашке вышел из лачуги, встал на обочине и поднял подол своей одежды до пояса. Под ней он был обнажен. Он начал мочиться на дорогу, когда проезжало такси. Придерживая сорочку одной рукой, он помахал другой. Миссис Мергатройд фыркнула.

- Отвратительно, - сказала она. Она наклонилась вперед и похлопала водителя по плечу.

- Почему он не ходит в туалет? - спросила она.

Водитель запрокинул голову и рассмеялся. Затем повернул лицо, чтобы ответить ей. Машина преодолела два поворота с помощью дистанционного управления.

- Туалетное па, мадам, - сказал он.

-Что это? - спросила она.

- Похоже, что дорога - это туалет, - объяснил Хиггинс.

Она фыркнула.

- Послушайте, - сказал Хиггинс, - посмотрите на море.

Справа от них, пока они бежали вдоль обрыва, Индийский океан простирался до самого горизонта, отливая прозрачной лазурью в лучах утреннего солнца. В полумиле от берега виднелась белая полоса прибоя, обозначавшая большой риф, отделяющий Маврикий от более диких вод. Внутри рифа они увидели лагуну, тихую воду бледно-зеленого цвета, такую прозрачную, что скопления кораллов были легко видны на глубине 20 футов. Затем такси снова углубилось в заросли тростника.

Через пятьдесят минут они проехали рыбацкую деревушку Тру д'О-Дус. Водитель указал вперед.

-Отель,-сказал он, -через пять минут.

- Слава богу, - фыркнула миссис Мергатройд. - Я бы больше не выдержала этой колымаги.

Они свернули на подъездную дорожку между ухоженными лужайками, обсаженными пальмами. Хиггинс обернулся с усмешкой.

- Далеко от Думдерс-Энда, - сказал он.

Мергатройд улыбнулся в ответ. - Действительно, - сказал он. Не то чтобы у него не было причин быть благодарным пригороду Пондерс-Энд, Лондон, где он был управляющим филиалом. Шестью месяцами ранее неподалеку открылась фабрика легкой промышленности, и по наитию он обратился как к руководству, так и к сотрудникам с предложением свести к минимуму риск хищения заработной платы, выплачивая им еженедельную заработную плату по аналогии с зарплатой руководителей — чеком. К некоторому его удивлению, они в основном согласились, и в его филиале было открыто несколько сотен новых счетов. Именно этот переворот привлек внимание головного офиса, и кто-то там предложил идею системы стимулирования провинциального и младшего персонала. В год открытия программы он выиграл ее, и призом стала неделя на Маврикии, полностью оплаченная банком.

Такси, наконец, остановилось перед большим арочным входом в отель H6tel St Geran, и двое носильщиков подбежали вперед, чтобы забрать багаж из багажника и багажной полки на крыше. Миссис Мергатройд сразу же спустилась с заднего сиденья. Хотя она всего дважды отправлялась к востоку от устья Темзы — обычно они проводили отпуск с ее сестрой в Богноре, — она сразу же начала распекать носильщиков, как будто в прошлой жизни в ее личном распоряжении была половина Раджа.

Сопровождаемые носильщиками и багажом, они втроем прошли через арочный дверной проем в воздушную прохладу сводчатого главного зала: миссис Мергатройд впереди в своем платье с цветочным принтом, сильно помявшемся во время перелета, Хиггинс в своем элегантном тропическом кремовом костюме seersucker и Мергатройд в своем строгом сером. Слева находилась стойка администратора, за которой сидел клерк-индиец, приветственно улыбнувшийся.

Руководство взял на себя Хиггинс. - Мистер и миссис Мергатройд, - представился он, - а я мистер Хиггинс.

Портье сверился со списком бронирований. - Да, действительно, - сказал он.

Мергатройд огляделся по сторонам. Главный зал был построен из грубо отесанного местного камня и отличался высоким потолком. Высоко над ним темные деревянные балки поддерживали крышу. Зал тянулся к колоннадам в дальнем конце, и другие колонны поддерживали стены, так что сквозь них дул прохладный ветерок. С дальнего конца он увидел ослепительные лучи тропического солнца и услышал плеск и крики работающего бассейна. На полпути по коридору, слева, каменная лестница вела наверх, туда, где, должно быть, находился верхний этаж спального крыла. На уровне земли еще одна арка вела в нижние апартаменты.

Из комнаты за стойкой регистрации вышел светловолосый молодой англичанин в накрахмаленной рубашке и брюках пастельных тонов.

- Доброе утро, - сказал он с улыбкой. - Я Пол Джонс, генеральный менеджер.

- Хиггинс, - представился Хиггинс. - Это мистер и миссис Мергатройд.

- Всегда пожалуйста, - сказал Джонс. - А теперь позвольте мне осмотреть комнаты.

Из коридора к ним направлялась долговязая фигура. Его худые ноги выглядывали из тренировочных шорт, а пляжная рубашка с цветочным рисунком развевалась вокруг него. На нем не было обуви, но у него была блаженная улыбка, а в большой руке он сжимал банку светлого пива. Он остановился в нескольких ярдах от Мургатройда и уставился на него сверху вниз.

- Привет, новоприбывшие? - сказал он с заметным австралийским акцентом.

Мергатройд был поражен. - Э-э, да, - сказал он.

- Как вас зовут? - без церемоний спросил австралиец.

- Мергатройд, - представился управляющий банком. - Роджер Мергатройд.

Австралиец кивнул, воспринимая информацию. - Откуда вы? - спросил он.

Мергатройд не понял. Ему показалось, что мужчина спросил: "От кого вы".

- Из Срединных Земель, - сказал он.

Австралиец поднес банку к губам и осушил ее. Он рыгнул. - Кто это? - спросил он.

- Это Хиггинс, - сказала Мергатройд. - Из главного офиса.

Австралиец счастливо улыбнулся. Он несколько раз моргнул, чтобы сфокусировать взгляд. "Мне это нравится, - сказал он. - Мергатройд из Мидленда и Хиггинс из Головного офиса".

К этому времени Пол Джонс заметил австралийца и вышел из-за стола. Он взял высокого мужчину за локоть и повел его обратно по коридору. - Сейчас, сейчас, мистер Фостер, если вы просто вернетесь в бар, чтобы я мог поудобнее расположить наших новых гостей ...

Фостер позволил мягко, но решительно подтолкнуть себя обратно по коридору. Уходя, он дружески махнул рукой в сторону стойки регистрации. - Молодец, Мургатройд, - крикнул он.

К ним присоединился Пол Джонс.

- Этот человек, - сказала миссис Мергатройд с ледяным неодобрением, - был пьян.

- Он в отпуске, моя дорогая, - ответила Мергатройд.

- Это не оправдание, - сказала миссис Мергатройд. - Кто он?

- Гарри Фостер, - представился Джонс, - из Перта.

- Он говорит не как шотландец, - сказала миссис Мергатройд.

- Перт, Австралия, - сказал Джонс. - Позвольте мне показать вам ваши комнаты.

Мергатройд с восторгом наблюдала за происходящим с балкона номера с двумя односпальными кроватями на первом этаже. Под ним короткая лужайка спускалась к полосе сверкающего белого песка, по которому пальмы отбрасывали колышущиеся косяки теней, когда их колыхал ветерок. Дюжина круглых соломенных балдахинов обеспечивали более надежную защиту. Теплая лагуна, молочно-белая там, где песок был взбаламучен, омывала край пляжа. Дальше она становилась полупрозрачно-зеленой, а еще дальше казалась синей. В пятистах ярдах через лагуну он мог разглядеть пенистый риф.

Молодой человек цвета красного дерева под копной соломенных волос занимался виндсерфингом в сотне ярдов от нас. Балансируя на своей крошечной доске, он поймал порыв ветра, наклонился, чтобы парус не натянулся, и с непринужденной легкостью заскользил по поверхности воды. Двое маленьких смуглых детей, черноволосых и светлоглазых, брызгали друг в друга, крича на мелководье. Европеец средних лет, круглолицый, сверкающий морскими каплями, выбрался из воды в ластах человека-водолаза, волоча за собой маску и трубку для подводного плавания.

- Господи, - крикнул он с южноафриканским акцентом женщине в тени, - там так много рыбы, просто невероятно.

Справа от Мергатройда, у главного здания, мужчины и женщины в парео направлялись в бар у бассейна, чтобы выпить перед обедом напиток со льдом.

- Пойдем поплаваем, - предложила Мергатройд.

- Мы были бы там гораздо раньше, если бы ты помог мне распаковать вещи, - сказала его жена.

- Давай оставим это. Купальные принадлежности нам понадобятся только после обеда.

- Конечно, нет, - сказала миссис Мергатройд. - Я не допущу, чтобы вы отправились на ленч в виде местной жительницы. Вот твои шорты и рубашка.

За два дня Мергатройд вошел в ритм отпускной жизни в тропиках, по крайней мере, настолько, насколько это было ему позволено. Он встал рано, как и всегда, но вместо того, чтобы, как обычно, любоваться открывшимся видом сквозь завесу скользких от дождя тротуаров, он сидел на балконе и наблюдал, как солнце поднимается из Индийского океана за рифом, заставляя темную, тихую воду внезапно сверкать, как битое стекло. В семь он отправился на утреннее купание, оставив Эдну Мергатройд в бигудях лежать в постели, жалуясь на медлительность подачи завтрака, который на самом деле был чрезвычайно быстрым.

Он провел час в теплой воде, один раз проплыл почти двести ярдов и удивил самого себя своей смелостью. Он не был сильным пловцом, но становился намного лучше. К счастью, его жена не была свидетельницей этого подвига, поскольку была убеждена, что лагуна кишит акулами и барракудами, и ничто не убедило бы ее в том, что эти хищники не могут пересечь риф и что лагуна так же безопасна, как и бассейн.

Он начал завтракать на террасе у бассейна, присоединившись к другим отдыхающим и выбрав дыню, манго и папайю к своим хлопьям и отказавшись от яиц и бекона, хотя они были доступны. Большинство мужчин к этому часу были одеты в плавки и пляжные рубашки, а женщины - в легкие хлопчатобумажные сорочки или накидки поверх бикини. Мергатройд остался в своих тренировочных шортах до колен и теннисных рубашках, привезенных из Англии. Его жена присоединилась к нему под "их" соломенной крышей на пляже незадолго до десяти, чтобы начать дневную серию запросов на безалкогольные напитки и применение масла для загара, хотя она почти никогда не подвергала себя воздействию солнечных лучей.

Время от времени она опускала свое розовое тело в бассейн отеля, который окружал бар у бассейна на тенистом островке, ее постоянная волна была защищена купальной шапочкой с оборками, и медленно проплывала несколько ярдов, прежде чем снова вылезти.

Хиггинс, оставшись один, вскоре увлекся другой группой гораздо более молодых англичан, и они почти не видели его. Он считал себя кем-то вроде свингера и купил в бутике отеля широкополую соломенную шляпу, похожую на ту, что он когда-то видел на фотографии Хемингуэя. Он тоже провел день в плавках и рубашке, появившись, как и остальные, к ужину в пастельных брюках и рубашке-сафари с нагрудными карманами и эполетами. После ужина он часто посещал казино или дискотеку. Мургатройду стало интересно, на что они похожи.

Гарри Фостер, к сожалению, не держал свое чувство юмора при себе. Южноафриканцам, австралийцам и британцам, составлявшим основную клиентуру, Мургатройд из Мидленда стала довольно хорошо известна, хотя Хиггинс ухитрился потерять ярлык Главного офиса, ассимилировавшись. Сам того не желая, Мургатройд стал довольно популярным. Выйдя на террасу для завтрака в длинных шортах и резиновых ботинках, он вызвал немало улыбок и радостных приветствий типа "Доброе утро, Мургатройд".

Время от времени он встречался с изобретателем своего титула. Несколько раз Гарри Фостер проплывал мимо него, отдыхая на своем личном облаке, его правая рука, казалось, открывалась только для того, чтобы поставить одну банку светлого пива и завернуть другую. Каждый раз добродушный австралиец тепло улыбался, приветственно поднимал свободную руку и кричал: "Молодец, Мургатройд".

На третье утро Мергатройд вышел из моря после купания после завтрака, лег под соломенной крышей, прислонившись спиной к центральной опоре, и оглядел себя. Солнце поднялось уже высоко и стало очень жарко, хотя было всего половина десятого. Он посмотрел на свое тело, которое, несмотря на все его предосторожности и предупреждения жены, приобретало соблазнительный оттенок омара. Он завидовал людям, которые могли за короткое время получить здоровый загар. Он знал, что ответ в том, чтобы сохранить однажды приобретенный загар, а не возвращаться между отпусками к мраморно-белому цвету. "В Богноре на это есть надежда", - подумал он. За последние три отпуска им пришлось пережить разное количество дождей и серых облаков.

Его ноги торчали из клетчатых плавок, тонкие и усатые, похожие на удлиненные ягоды крыжовника. Над ними возвышался круглый живот, а мышцы груди обвисли. За годы работы за письменным столом его зад расширился, а волосы поредели. Все зубы у него были его собственные, и он носил очки только для чтения, из-за чего большая часть его рациона касалась отчетов компаний и банковских счетов.

Над водой донесся рев двигателя, и, подняв голову, он увидел, что небольшой быстроходный катер набирает обороты. За ним тянулся шнур, на конце которого на воде покачивалась голова. Пока он наблюдал, трос внезапно натянулся, и из лагуны, обдавая брызгами, темно-коричневого цвета, вышел лыжник, молодой постоялец отеля. Он ехал на одной лыже, ставя ноги одна перед другой, и столб пены поднимался у него за спиной, когда он набирал скорость вслед за лодкой. Рулевой повернул штурвал, и лыжник описал большую дугу, проехав недалеко от пляжа перед Мургатройдом. Мышцы напряглись, бедра напряглись от удара кильватера лодки, он казался вырезанным из дуба. Его торжествующий смех эхом разнесся по лагуне, когда он снова умчался прочь. Мургатройд наблюдал за этим молодым человеком и завидовал ему.

Он признал, что ему было лет пятьдесят, невысокий, пухлый и не в форме, несмотря на летние вечера в теннисном клубе. До воскресенья оставалось всего четыре дня, и он сядет в самолет, чтобы улететь и никогда больше не возвращаться. Вероятно, он останется в Пондерс-Энде еще на десять лет, а затем уйдет на пенсию, скорее всего, в Богнор.

Он оглянулся и увидел молодую девушку, идущую по пляжу слева от него. Вежливость должна была запретить ему пялиться на нее, но он ничего не мог с собой поделать. Она ходила босиком с грацией островитянок с прямой спиной. Ее кожа, без помощи масел или лосьонов, была темно-золотистой. На ней было белое хлопчатобумажное пареу с алым узором, завязанное под левой рукой. Оно ниспадало чуть ниже бедер. Мургатройд предположил, что под ним у нее должно быть что-то надето. Порыв ветра взметнул хлопчатобумажную сорочку, обнажив на секунду упругую молодую грудь и тонкую талию. Затем зефир угас, и ткань снова расправилась.

Мургатройд увидел, что это бледная креолка с широко расставленными темными глазами, высокими скулами и блестящими темными волосами, которые волнами спадали ей на спину. Поравнявшись с ним, она обернулась и одарила кого-то широкой и счастливой улыбкой. Мургатройд был застигнут врасплох. Он не знал, что рядом с ним еще кто-то есть. Он лихорадочно огляделся, пытаясь увидеть, кому могла улыбнуться девушка. Больше там никого не было. Когда он снова повернулся к морю, девушка снова улыбнулась, сверкнув белыми зубами в лучах утреннего солнца. Он был уверен, что их не представили. Если нет, то улыбка должна быть спонтанной. Незнакомцу. Мергатройд снял темные очки и улыбнулся в ответ.

- Доброе утро, - позвал он.

- Бонжур, мсье, - сказала девушка и пошла дальше. Мергатройд смотрел ей вслед. Ее темные волосы ниспадали до бедер, которые слегка колыхались под белым хлопком.

- Для начала ты мог бы просто перестать думать о подобных вещах, - раздался голос у него за спиной. К нему присоединилась миссис Мергатройд. Она тоже смотрела вслед удаляющейся девушке.

- Потаскушка, - сказала она и устроилась в тени.

Десять минут спустя он взглянул на нее. Она была поглощена очередным историческим романом популярной писательницы, который захватила с собой. Он снова уставился на лагуну и задался вопросом, как делал это так часто раньше, как у нее мог быть такой ненасытный аппетит к романтической фантастике, в то время как реальность вызывала внутреннее неодобрение. Их брак не был отмечен любовью, даже в первые дни, до того, как она сказала ему, что не одобряет "такого рода вещи" и что он ошибается, если думает, что есть какая-то необходимость в их продолжении. С тех пор, более двадцати лет, он был заключен в браке без любви, его удушающая скука лишь изредка оживлялась периодами острой неприязни.

Однажды он подслушал, как кто-то в раздевалке теннисного клуба сказал другой участнице, что ему следовало "пристегнуть ее ремнем много лет назад". В тот момент он был зол и готов был выскочить из-за шкафов, чтобы возразить. Но он сдержался, признавая, что этот парень, вероятно, прав. Проблема была в том, что он был не из тех мужчин, которые пристегивают людей ремнями, и он сомневался, что она была из тех людей, которым это поможет. Он всегда был мягким, даже в юности, и хотя мог управлять банком, дома его мягкость выродилась в пассивность, а оттуда и в уничижение. Тяжесть его сокровенных мыслей вырвалась наружу в виде порывистого вздоха.

Эдна Мергатройд посмотрела на него поверх очков. "Если у тебя дух захватило, можешь пойти и принять таблетку", - сказала она.

Это было в пятницу вечером, когда Хиггинс бочком подошел к нему в главном холле, когда он ждал, когда его жена выйдет из дамской комнаты.

- Мне нужно с тобой поговорить ... один, - прошипел Хиггинс уголком рта с достаточной таинственностью, чтобы привлечь внимание на многие мили вокруг.

- Понятно, - сказал Мергатройд. - А ты не можешь сказать это здесь?

- Нет, - проворчал Хиггинс, разглядывая папоротник. - Ваша жена может вернуться в любую минуту. Следуйте за мной.

Он удалился с нарочитой беспечностью, прошел несколько ярдов по саду и зашел за дерево, к которому прислонился и стал ждать. Мургатройд поплелся за ним.

- В чем дело? - спросил он, догнав Хиггинса в темноте кустарника. Хиггинс оглянулся на освещенный коридор сквозь арки, чтобы убедиться, что Мургатройд со стороны прялки не следует за ним.

- Ловля дичи, - сказал он. - Ты когда-нибудь этим занимался?

- Нет, конечно, нет, - сказала Мергатройд.

- И я тоже. Но я бы хотел. Только один раз. Попробуй. Послушай, трое бизнесменов из Йоханнесбурга забронировали яхту на завтрашнее утро. Теперь, похоже, они не могут приехать. Итак, лодка свободна, и половина стоимости оплачена, потому что они аннулировали свои депозиты. Что вы скажете? Может, возьмем его?"

Мергатройд был удивлен, услышав этот вопрос. "Почему бы тебе не пойти с парой приятелей из твоей группы?" - спросил он.

Хиггинс пожал плечами. - Все они хотят провести последний день со своими подружками, а девочки не хотят идти. Давай, Мергатройд, давай попробуем.

- Сколько это стоит? - спросила Мергатройд.

- Обычно по сто американских долларов с человека, - сказал Хиггинс, - но с половинной оплатой получается всего по пятьдесят долларов с каждого.

- На несколько часов? Это двадцать пять фунтов.

- Двадцать шесть фунтов семьдесят пять пенсов, - автоматически ответил Хиггинс. В конце концов, он был в иностранной валюте.

Мергатройд подсчитал. С учетом обратного проезда на такси в аэропорт и различных дополнительных расходов на дорогу домой, в Пондерс-Энд, у него оставалось немногим больше. Остаток будет распределен миссис Мергатройд на покупки из беспошлинной торговли и подарки для ее сестры в Богноре. Он покачал головой.

- Эдна никогда бы не согласилась, - сказал он.

-Не говори ей.

- Не говорить ей? - Эта мысль привела его в ужас.

- Правильно, - настаивал Хиггинс. Он наклонился ближе, и Мергатройд уловил запах пунша "плантера". - Просто сделай это. Позже она устроит тебе ад, но она все равно это сделает. Подумай об этом. Скорее всего, мы сюда больше не вернемся. Скорее всего, мы больше не увидим Индийский океан. Так почему бы и нет?"

- Ну, я не знаю.

- Всего одно утро там, в открытом море, на маленькой лодке, чувак. Ветер развевает волосы, выстраивайся в очередь за бонито, тунцом или кингфишем. Возможно, мы даже поймаем одного. По крайней мере, это было бы незабываемое приключение в Лондоне.

Мергатройд напрягся. Он подумал о молодом человеке на лыжах, прокладывающем себе путь через лагуну.

- Я сделаю это, - сказал он. - Ты в игре. Когда мы отправляемся?

Он достал бумажник, оторвал три дорожных чека по 10 фунтов стерлингов, оставив в книжечке только два, подписал нижнюю строчку и отдал их Хиггинсу.

- Очень рано начинаем, - прошептал Хиггинс, беря чеки. - Мы встаем в четыре. Выезжаем отсюда на машине в половине пятого. В гавани в пять. Выезжаем из порта без четверти шесть, чтобы быть на рыбалке незадолго до семи. Это лучшее время; около рассвета. Менеджер мероприятий приедет в качестве сопровождения, и он знает все тонкости. Увидимся в главном вестибюле в половине пятого.

Он вернулся в главный зал и направился к бару. Мергатройд последовал за ней, пораженный собственной безрассудностью, и обнаружил, что его жена раздраженно ждет. Он проводил ее на ужин.

Мергатройд почти не спал той ночью. Хотя у него был маленький будильник, он не решался завести его, опасаясь, что его звон разбудит жену. Он также не мог позволить себе проспать и услышать, как Хиггинс стучит в дверь в половине пятого. Он несколько раз вздремнул, пока не увидел, что светящиеся стрелки приближаются к четырем часам. За занавесками по-прежнему царила кромешная тьма.

Он тихо выскользнул из постели и взглянул на миссис Мергатройд. Она, как обычно, лежала на спине, прерывисто дыша, ее арсенал бигудей удерживался сеткой. Он молча бросил пижаму на кровать и натянул трусы. Взяв кроссовки, шорты и рубашку, он тихо вышел за дверь и закрыл ее за собой. В темном коридоре он натянул оставшуюся одежду и поежился от неожиданного холода.

В холле он обнаружил Хиггинса и их гида, высокого, костлявого южноафриканца по имени Андре Килиан, который отвечал за все спортивные мероприятия для гостей. Килиан взглянул на свой наряд.

- Перед рассветом на воде холодно, - сказал он, - а потом чертовски жарко. Там солнце может поджарить. У тебя нет пары длинных брюк и ветровки с длинными рукавами?

- Я не подумала, - сказала Мергатройд. - Нет, э-э, не видел. - Теперь он не осмеливался вернуться в свою комнату.

- У меня есть запасной, - сказал Килиан и протянул ему свитер. - Пошли.

Они ехали пятнадцать минут по темной сельской местности, мимо лачуг, где единственный проблеск указывал на то, что кто-то еще уже проснулся. Наконец они свернули с главной дороги к маленькой гавани Тру-д'О-Дус, Бухте Пресной воды, названной так каким-то давно ушедшим из жизни французским капитаном, который, должно быть, нашел в этом месте пригодный для питья источник. Дома в деревне были обшиты досками и темны, но в гавани Мургатройд при свете факелов разглядел очертания пришвартованной лодки и других фигур, работавших на ее борту. Они подъехали вплотную к деревянному причалу, и Килиан достал из бардачка фляжку с горячим кофе и передал ее всем. Это было очень кстати.

Южноафриканец вышел из машины и пошел вдоль причала к лодке. До машины донеслись обрывки негромкого разговора на креольском французском. Странно, что люди всегда тихо разговаривают в темноте перед рассветом.

Через десять минут он вернулся. К этому времени на восточном горизонте появилась бледная полоска, и несколько низких ребристых облаков слабо поблескивали там. Вода была различима по ее собственному сиянию, и очертания причала, лодки и людей становились все четче.

- Теперь мы можем погрузить снаряжение на борт, - сказал Килиан.

Из задней части универсала он вытащил вакуумный контейнер-холодильник, в котором позже должно было храниться холодное пиво, и они с Хиггинсом понесли его по причалу. Мергатройд взяла пакеты с обедом и еще две кофейные баночки.

Лодка была не одной из новых роскошных моделей из стекловолокна, а старой и массивной "леди" с деревянным корпусом и палубой из морских слоев. В носовой части у нее была небольшая каюта, которая, казалось, была забита разнообразным оборудованием. Справа от двери каюты находилось единственное мягкое кресло на высокой ножке, обращенное к штурвалу и основным органам управления. Эта зона была покрыта. Кормовая часть была открытой, и вдоль каждой стороны стояли жесткие скамейки. На корме стояло единственное вращающееся кресло, какие можно увидеть в городском офисе, за исключением того, что с него свободно свисали ремни безопасности, и оно было прикреплено к палубе.

С обеих сторон кормовой палубы под углом торчали два длинных стержня, похожие на осиные антенны. Мургатройд сначала подумал, что это удочки, но позже узнал, что это были выносные опоры, удерживающие внешние лески подальше от внутренних и предотвращающие запутывание.

Старик сидел в шкиперском кресле, положив одну руку на штурвал, и молча наблюдал за последними приготовлениями. Килиан поставил ящик с пивом под одну из скамеек и жестом пригласил остальных садиться. Молодой лодочник, едва достигший подросткового возраста, отцепил кормовую часть и бросил ее на палубу. Деревенский житель, сидевший на досках рядом с ними, сделал то же самое спереди и оттолкнул лодку от причала. Старик запустил двигатели, и под их ногами послышался глухой гул. Лодка медленно повернулась носом к лагуне.

Солнце теперь поднималось быстро, только чуть опустившись над горизонтом, и его свет распространялся по воде на запад. Мургатройд отчетливо видел дома деревни на краю лагуны и поднимающиеся столбы дыма, когда женщины готовили кофе на завтрак. Через несколько минут померкли последние звезды, небо стало голубым, как яйцо малиновки, и мечи мерцающего света прорезали воду. Кошачья лапа, внезапно появившаяся из ниоткуда и уходящая в никуда, взъерошила поверхность лагуны, и свет распался на серебряные осколки. Затем он исчез. Вернулось ровное спокойствие, нарушаемое только длинным кильватерным следом от лодки от ее кормы до удаляющегося причала. Мургатройд выглянул за борт и уже мог различить скопления кораллов, которые были на глубине четырех морских саженей.

- Кстати, - сказал Килиан, - позволь мне представить тебя. - С наступлением сумерек его голос зазвучал громче. - Эта лодка называется Avant, что по-французски означает "Вперед". Она старая, но крепкая, как скала, и в свое время поймала несколько рыбешек. Капитан - месье Пейшенс, а это его внук Жан-Поль.

Старик повернулся и приветственно кивнул гостям. Он ничего не сказал. Он был одет в грубую синюю холщовую рубашку и брюки, из-под которых свисали две узловатые босые ступни. Лицо у него было темное и сморщенное, как старый грецкий орех, а на голове виднелась потрепанная шляпа. Он смотрел на море глазами, окруженными морщинками от того, что всю жизнь смотрел на яркую воду.

- Месье Пациент ловит рыбу в этих водах, мужчина и мальчик, по меньшей мере, шестьдесят лет, - сказал Килиан. "Даже он не знает, как долго, и никто другой не может вспомнить. Он знает воду и знает рыбу. В этом секрет их ловли".

Хиггинс достал из заплечной сумки фотоаппарат. - Я бы хотел сделать снимок, - сказал он.

- Я бы подождал несколько минут, - сказал Килиан. - И подожди. Через некоторое время мы пройдем через риф.

Мергатройд уставился вперед, на приближающийся риф. С балкона его отеля он казался мягким, как перышко, а брызги напоминали плещущееся молоко. Вблизи он мог слышать грохот океанских бурунов, ударяющихся о коралловые головки, разрывающих себя на части рядами острых ножей прямо под поверхностью. Он не видел никакого разрыва в линии.

Не доходя до пены, old Patient резко крутанул руль вправо, и Avant встал параллельно белой линии пены на расстоянии 20 ярдов. Затем он увидел пролив. Это произошло там, где две коралловые гряды шли бок о бок с узким промежутком между ними. Через пять секунд они были в проливе с бурунами слева и справа, идущем параллельно берегу в полумиле к востоку. Когда волна подхватила их, Avant дернулся и качнулся.

Мургатройд опустила глаза. Теперь с обеих сторон были буруны, но со своей стороны, когда пена отступила, он смог разглядеть коралл в десяти футах от себя, хрупкий, как перышко, но острый как бритва на ощупь. Одна щетка - и он мог с презрительной легкостью очистить лодку или человека. Шкипер, казалось, не смотрел. Он сидел, держа одну руку на руле, другую - на дроссельной заслонке, глядя вперед через лобовое стекло, словно получал сигналы от какого-то известного только ему маяка на этом пустом горизонте. Время от времени он крутил руль или увеличивал мощность, и Avant уверенно удалялся от какой-нибудь новой угрозы. Мургатройд видел угрозы только тогда, когда они разочарованно проносились мимо его глаз.

Через шестьдесят секунд, которые показались вечностью, все закончилось. Справа риф продолжался, но слева он закончился, и они прошли брешь. Капитан снова крутанул штурвал, и Avant развернулся носом в открытое море. Они сразу же попали в устрашающую волну Индийского океана. Мургатройд понимал, что это катание на лодке не для брезгливых, и надеялся, что не опозорит себя.

- Послушайте, Мергатройд, вы видели этот чертов коралл? - спросил Хиггинс.

Килиан ухмыльнулся. - Нечто особенное, не правда ли? Кофе?

- После этого я бы не отказался от чего-нибудь покрепче, - сказал Хиггинс.

- Мы подумали обо всем, - сказал Килиан. - Там есть бренди. - Он отвинтил крышку второго термоса.

Лодочник сразу же принялся готовить удочки. Их было четыре, которые он принес из хижины, - прочные стержни из стекловолокна длиной около 8 футов с нижними 2 футами, обернутыми пробкой для удобства захвата. Каждая была украшена огромной катушкой, содержащей 800 ярдов моноволокнистой нейлоновой лески. Концы были сделаны из цельной латуни и вырезаны с зазубринами для установки в гнезда в лодке, чтобы предотвратить перекручивание. Он вставил каждый из них в гнездо и закрепил их шнурком и защелкой, чтобы они не упали за борт.

Первая дуга края солнца поднялась из океана и залила своими лучами вздымающееся море. Через несколько минут темная вода приобрела темно-синий цвет индиго, становясь светлее и зеленее по мере восхода солнца.

Мергатройд напрягся, борясь с качкой лодки, пытаясь выпить свой кофе, и зачарованно наблюдал за приготовлениями мальчика-лодочника. Из большого ящика для снастей он достал несколько отрезков стальной проволоки, называемых трейсами, и набор различных приманок. Некоторые выглядели как блестящие розовые или зеленые детеныши кальмаров в мягкой резине; были красные и белые петушиные перья и блестящие ложки или блесны, предназначенные для того, чтобы мерцать в воде и привлекать внимание охотящегося хищника. Были также толстые свинцовые грузила сигарообразной формы, каждое с зажимом в носике для крепления к леске.

Мальчик спросил что-то по-креольски у своего дедушки, и старик что-то проворчал в ответ. Мальчик выбрал двух кальмаров, перо и ложку. У каждого с одного конца торчал 10-дюймовый стальной наконечник, а с другого - одинарный или тройной крючок. Мальчик прикрепил зажим на приманке к более длинной леске, а другой ее конец - к леске удилища. К каждой также прилагался свинцовый грузик, чтобы удерживать приманку прямо под поверхностью, когда она плывет по воде. Килиан обратил внимание на используемые приманки.

- Эта блесна, - сказал он, - хороша для странствующей барракуды. К кальмарам с перьями можно подать бонито, дорадо или даже крупного тунца.

Мсье Пациент внезапно изменил курс, и они вытянули шеи, чтобы посмотреть, почему. Впереди на горизонте ничего не было. Шестьдесят секунд спустя они разглядели то, что уже видел старик. На далеком горизонте группа морских птиц спикировала и закружилась над морем, казавшись на таком расстоянии крошечными пятнышками.

- Крачки, - сказал Килиан. - Птицы заметили стайку мелкой рыбешки и ныряют за ней.

- Нам нужна мелкая сошка? - спросил Хиггинс.

- Нет, - сказал Килиан, - но это делают другие рыбы. Птицы служат нам сигналом к скоплению рыбы. Но бонито лучше всего сочетается со шпротами, как и тунец.

Капитан повернулся и кивнул мальчику, который начал забрасывать подготовленные веревки в кильватерную волну. Когда каждая из них отчаянно закачалась на пене, он снял защелку с катушки, к которой она была прикреплена, и катушка раскрутилась. Приманка унесла приманку, поводок и след далеко вниз по кильватерной волне, пока она полностью не исчезла. Мальчик распустил леску, пока не убедился, что она находится более чем в ста футах от лодки. Затем он снова зафиксировал катушку. Кончик удилища слегка согнулся, принял напряжение и начал буксировать приманку. Где-то далеко в зеленой воде наживка и крючок плавали под поверхностью ровно и верно, как быстро плавающая рыба.

В кормовой части лодки были вделаны два стержня, один в левом углу, другой в правом. Две другие удочки находились в гнездах по обе стороны кормовой палубы. Их лески были закреплены на больших бельевых прищепках, а колышки прикреплены к шнурам, идущим вверх по выносным опорам. Мальчик забросил приманки с этих удочек в море, а затем прикрепил колышки к кончику оснастки. При развороте оснастки внешние лески будут свободны от внутренних и параллельны им. Если рыба клюнет, она вытянет леску из устья крючка и натянет ее. вернулся бы непосредственно от катушки к удилищу для ловли рыбы.

-Кто-нибудь из вас когда-нибудь раньше рыбачил? - спросил Килиан. Мергатройд и Хиггинс покачали головами. - Тогда я лучше покажу вам, что происходит, когда у нас случается забастовка. После этого уже немного поздно. Приходите и посмотрите.

Южноафриканец сел в боевое кресло и взял одну из удочек. "Что происходит при забросе, так это то, что леска внезапно вырывается из катушки, которая при вращении издает пронзительный визг. Вот откуда вы знаете. Когда это произойдет, человек, чья очередь, займет его место здесь, и либо Жан-Поль, либо я вручим ему жезл. ХОРОШО?"

Англичане кивнули.

Теперь ты берешь стержень и вставляешь его приклад вот в это гнездо между бедрами. Затем застегиваешь этот зажим, прикрепив его шнурком к раме сиденья. Если оно будет вырвано у вас из рук, мы не потеряем дорогое удилище и все снасти к нему. А теперь посмотри вот на эту штуку ..."

Килиан указал на латунное колесо со спицами, выступавшее сбоку барабана. Мергатройд и Хиггинс кивнули.

- Это буксует сцепление, - сказал Килиан. "В данный момент он рассчитан на очень легкую нагрузку, скажем, на пять фунтов, так что при поклевке рыбы леска обрывается, катушка поворачивается, а щелкающий звук вращающейся катушки настолько быстр, что звучит как крик. Когда вы освоитесь — и делайте это быстро, потому что чем дольше вы тратите на подготовку, тем больше лески вам придется втянуть позже, — вы медленно поворачиваете рычаг сцепления вперед, вот так. В результате катушка становится жестче, пока леска не перестанет выходить. Теперь лодка тянет рыбу, а не она вытягивает вашу леску.

После этого наматываешь его. Возьмись левой рукой за пробку вот здесь и наматывай. Если он действительно тяжелый, возьмитесь обеими руками и тяните назад, пока удилище не примет вертикальное положение. Затем опустите правую руку на катушку и наматывайте, одновременно опуская удилище к корме. Это облегчает намотку. Затем проделайте это снова. Двойной захват, оттягивание назад, плавное движение вперед с одновременным наматыванием. В конце концов вы увидите, как ваш приз всплывает в пене под кормой. Тогда лодочник возьмет его багром и доставит на борт.

- Для чего эти метки на предохранительной муфте и латунном корпусе барабана? - спросил Хиггинс.

- На них указано максимально допустимое напряжение, - сказал Килиан. - У этих тросов разрывное усилие составляет сто тридцать фунтов. С мокрой линии вычтите десять процентов. На всякий случай эта катушка помечена таким образом, что, когда эти метки находятся напротив друг друга, скользящая муфта пропускает леску только тогда, когда на другом конце натягивается сотня фунтов. Но если очень долго удерживать сто фунтов, не говоря уже о том, чтобы наматывать их, у вас почти вытянутся руки, так что я не думаю, что нам стоит беспокоиться об этом.

- Но что произойдет, если мы получим большую? - настаивал Хиггинс.

- Тогда, - сказал Килиан, - единственное, что остается, - это утомить его. Вот тогда-то и начнется битва. Вы должны позволить ему взять леску, намотать ее, позволить ему снова бежать против натуги, намотать и так далее, пока он не будет настолько измотан, что больше не сможет тянуть. Но мы справимся с этим, если дойдем до дела.

Едва он успел произнести эти слова, как авангард оказался среди кружащих крачек, преодолев три мили за тридцать минут. Месье Пациент уменьшил мощность, и они начали пробираться сквозь невидимую отмель под ними. Крошечные птички с неутомимой грацией кружили в двадцати футах над морем, опустив головы и расправив крылья, пока их зоркие глаза не заметили какой-то блеск на вздымающихся холмах воды. Затем они падали, откинув крылья назад и выставив игольчатый клюв вперед, в самое сердце волны.

Через секунду та же птица появлялась с бьющейся серебряной спичкой во рту, которая мгновенно отправлялась в узкую пищевод. Их поиски были столь же бесконечны, как и их энергия.

- Послушай, Мергатройд, - сказал Хиггинс, - нам лучше решить, кто нанесет первый удар. Вышвырну тебя за это.

Он достал из кармана маврикийскую рупию. Они бросили, и Хиггинс выиграл. Несколько секунд спустя одно из внутренних удилищ сильно дернулось, и леска с шипением оборвалась. Вращающаяся катушка издала звук, переходящий от визга к визгу.

- Мой! - восторженно воскликнул Хиггинс и прыгнул во вращающееся кресло. Жан-Поль передал ему стержень, который все еще разматывался, но теперь медленнее, и Хиггинс вогнал рукоятку в гнездо. Он прикрепил защелку и шнурок и начал закрывать скользящую муфту. Разматывание лески прекратилось почти сразу. Удилище согнулось на конце. Держась левой рукой, Хиггинс смотал правой. Стержень еще немного согнулся, но намотка продолжалась.

- Я чувствую, как он ударяется о леску, - выдохнул Хиггинс. Он продолжал наматывать. Леска натянулась без возражений, и Жан-Поль перегнулся через корму. Взяв леску в руку, он закинул в лодку маленькую серебристую рыбку.

- Скумбрия, около четырех фунтов, - сказал Килиан.

Мальчишка-лодочник взял плоскогубцы и отцепил колючку изо рта бонито. Мургатройд увидела, что над серебристым брюшком у него были иссиня-черные полосы, как у макрели. Хиггинс выглядел разочарованным. Облако крачек опустилось за кормой, и они миновали косяк кильки. Было чуть больше восьми, и на рыбацкой палубе становилось тепло, но только приятно. Месье Пейшенс медленно развернул "Авантен" и направился обратно к косяку с ныряющими крачками, в то время как его внук забросил крючок с приманкой в виде кальмара обратно в море для следующего захода.

- Может, мы съедим это на ужин? - предложил Хиггинс. Килиан с сожалением покачал головой.

- Бонито используют для ловли на живца, - сказал он. - Местные жители добавляют их в супы, но они не очень вкусные.

Они совершили вторую пробежку по мелководью, и последовала вторая поклевка. Мергатройд с трепетом возбуждения взяла удочку. Это был первый раз, когда он сделал это, и последний, когда он сделает это снова. Когда он взялся за пробку, он почувствовал дрожание рыбы в 200 футах ниже по леске, как будто она была рядом с ним. Он медленно повернул сцепление вперед, и в конце концов бегущая леска стала бесшумной и неподвижной. Кончик удилища изогнулся в сторону моря. Напрягая левую руку, он принял нагрузку на себя и был удивлен силой, необходимой, чтобы отвести ее назад.

Он напряг мышцы левой руки и начал методично поворачивать ручку катушки правой. Она поворачивалась, но для этого требовалось все предплечье. Сила натяжения на другом конце провода удивила его. Возможно, он был большим, подумал он, даже очень большим. Он понял, что это было волнение. Никогда толком не знаешь, какой гигант глубин сражался там, внизу, на волне. И если это было ничего особенного, вроде "тиддлера" Хиггинса, что ж, следующий может оказаться монстром. Он продолжал медленно поворачиваться, чувствуя, как его грудь вздымается от усилия. Когда рыба была в 20 ярдах от лодки, она, казалось, сдалась, и леска потянулась довольно легко.

Он думал, что потерял рыбу, но она была на месте. Она в последний раз дернулась, проплывая под кормой, и все было кончено. Жан-Поль допустил оплошность и замахнулся. Еще один бонито, побольше, около 10 фунтов.

- Здорово, правда? - взволнованно воскликнул Хиггинс. Мергатройд кивнула и улыбнулась. Будет о чем рассказать им в конце Размышлений. Сидящий за штурвалом старик Пейшенс проложил новый курс к участку темно-синей воды, который он мог видеть на несколько миль дальше. Он наблюдал, как его внук извлек крючок изо рта бонито, и что-то проворчал мальчику. Парень снял крючок и приманку и положил их обратно в коробку для снастей. Он вставил стержень в гнездо, маленький стальной шарнирный зажим на конце лески свободно раскачивался. Затем он прошел вперед и сел за руль. Дедушка что-то сказал ему и указал через ветровое стекло. Мальчик кивнул.

- А разве мы не собираемся использовать эту удочку? - спросил Хиггинс.

- У мсье Пациента, должно быть, есть другая идея, - сказал Килиан. - Предоставьте это ему. Он знает, что делает.

Старик легко скатился по вздымающейся палубе туда, где они стояли, и, не говоря ни слова, сел, скрестив ноги, на шпигаты, выбрал бонито поменьше и начал готовить его в качестве наживки. Маленькая рыбка лежала неподвижно, как мертвая доска, серповидные хвостовые плавники задрались вверх-вниз, рот полуоткрыт, крошечные черные глазки уставились в никуда.

Месье Пациент достал из ящика для снастей большой крючок с одним зазубрином, к хвостовику которого была крепко примотана 20-дюймовая стальная проволока и 12-дюймовый стальной шип, заостренный наподобие вязальной спицы. Он протолкнул острие шипа в анальное отверстие рыбы и продолжал давить до тех пор, пока окровавленный кончик не вышел у нее изо рта. К другому концу иглы он прикрепил стальную проволоку и плоскогубцами протянул иглу и проволоку вверх по телу бонито, пока проволока не стала свисать изо рта.

Старик глубоко вонзил крючок в брюшко бонито, так что все исчезло, кроме изгиба и острого, как игла, кончика с шипом. Она жестко выступала наружу и вниз от основания хвоста, кончик ее был направлен вперед. Он вытягивал оставшийся след изо рта рыбы до тех пор, пока тот не натянулся.

Он достал иглу гораздо меньшего размера, не больше, чем домохозяйка использовала бы для носков своего мужа, и ярд хлопчатобумажной бечевки. Единственный спинной и два брюшных плавника бонито лежали ровно. Старик проткнул ватой передний выступ спинного плавника, несколько раз прокрутил его, а затем проткнул иглой мышечную складку за головой. Когда он туго затянул нить, поднялся спинной плавник - ряд шипов и перепонок, придающих вертикальную устойчивость в воде. Он проделал то же самое с обоими брюшными плавниками и, наконец, зашил рот аккуратными крошечными стежками.

Когда он доел, бонито выглядел почти так же, как при жизни. Три плавника на его теле торчали идеально симметрично, предотвращая перекатывание или вращение. Его вертикальный хвост будет указывать направление на скорости. Закрытый рот предотвратит турбулентность и образование пузырьков. Только стальная полоска между его сжатыми губами и острый крючок, свисающий с корня хвоста, выдавали тот факт, что он был наживлен. Наконец старый рыбак небольшим вертлюжком отрезал несколько дюймов лески от рта бонито до второй лески, свисающей с кончика удилища, и отправил новую приманку в океан. Все еще не сводя с него глаз, бонито дважды подпрыгнул на волне, пока свинцовая сигара не потянула его вниз, чтобы начать свое последнее путешествие под водой. Он отпустил ее на 200 футов, позади других приманок, прежде чем снова закрепить удилище и вернуться в свое командирское кресло. Вода рядом с ними из сине-серой превратилась в ярко-сине-зеленую.

Десять минут спустя Хиггинс нанес еще один удар, на этот раз на блесну. Он тянул и сматывал удочку целых десять минут. Что бы он ни поймал на крючок, оно с безумной яростью боролось за свободу. Все они подумали, что это, возможно, довольно крупный тунец, судя по весу, который он вытащил, но когда его подняли на борт, это была тощая узкотелая рыба длиной в ярд с золотистым отливом верхней части тела и плавников.

- Дорадо, - сказал Килиан. - Молодец, эти парни по-настоящему дерутся. И их вкусно есть. Мы попросим шеф-повара в "Сен-Жеран" приготовить его на ужин.

Хиггинс был раскрасневшимся и счастливым. "У меня было такое чувство, будто я тяну за собой сбежавший грузовик", - выдохнул он.

Лодочник поправил наживку и снова отправил ее в кильватерную волну.

Уровень моря теперь был выше. Мергатройд придержал одну из опор, на которых держался деревянный тент над передней частью палубы, чтобы лучше видеть. "Авант" все более яростно нырял среди огромных накатывающих волн. Во впадинах они смотрели на огромные стены воды со всех сторон, бегущие склоны, чей залитый солнцем блеск противоречил ужасной силе под ними. На гребнях они могли видеть на многие мили белые шапки каждой большой волны с перьями, а к западу - размытые очертания Маврикия на горизонте.

Катки приближались с востока, плечом к плечу, словно сомкнутые ряды огромных зеленых гвардейцев, марширующих по острову только для того, чтобы погибнуть под артиллерией рифа. Он был удивлен, что его не подташнивает, потому что однажды ему стало плохо на пароме, переправляющемся из Дувра в Булонь. Но это было судно побольше, оно с грохотом прокладывало себе путь по волнам, его пассажиры вдыхали запахи масла, кулинарного жира, фаст-фуда, паров из баров и друг друга. Меньший Авангард не боролся с морем; она плыла вместе с ним, уступая, чтобы снова подняться.

Мургатройд уставился на воду и почувствовал благоговейный трепет на грани страха, который так часто сопутствует людям в маленьких лодках. Судно может быть гордым, величественным, дорогим и сильным в спокойной воде фешенебельного порта, вызывающим восхищение проходящей мимо толпы светских львиц, экспонатом своего богатого владельца. В океане он - сестра вонючего траулера, ржавого бродяги, жалкого сооружения из сварных швов и болтовых соединений, хрупкого кокона, противопоставляющего свою ничтожную силу невообразимой мощи, хрупкой игрушки на ладони гиганта. Даже в окружении четырех человек Мургатройд ощущал свою ничтожность и дерзкую тесноту лодки, одиночество, которое может внушить море. Только тем, кто путешествовал по морю и небу, или по великим снегам, или по пескам пустыни, знакомо это чувство. Все они огромны, безжалостны, но самое устрашающее из всех - море, потому что оно движется.

Сразу после девяти часов месье Пациент что-то пробормотал, ни к кому конкретно не обращаясь. Я quelque выбрал,' сказал он. 'Nous suit.'

- Что он сказал? - спросил Хиггинс.

- Он сказал, что там что-то есть, - сказал Килиан. - Что-то преследует нас.

Хиггинс уставился на бурлящую воду. Вокруг не было ничего, кроме воды. "Откуда, черт возьми, он может это знать?" - спросил он.

Килиан пожал плечами. - Точно так же, как ты понимаешь, что со столбцом цифр что-то не так. Инстинкт.

Старик одним касанием уменьшил мощность, и Avant замедлил ход, пока не стало казаться, что она с трудом уступает дорогу. Качка, казалось, усилилась с падением мощности двигателя. Хиггинс несколько раз сглотнул, его рот наполнился слюной. В четверть первого одно из удилищ резко дернулось, и леска начала натягиваться, не быстро, но резво, с щелканьем катушки, похожим на футбольную погремушку.

- Твой, - сказал Килиан Мургатройд и, выдернув удилище из гнезда на транце, положил его на рыболовное сиденье. Мергатройд вышел из тени и сел в кресло. Он прикрепил стержень рукояткой к защелке и крепко сжал пробковую ручку левой рукой. Катушка, большая, как пивная фабрика Penn Senator, все еще быстро вращалась. Он начал переключать управление на скользящее сцепление.

Напряжение в его руке росло, и удилище выгнулось дугой. Но леска продолжала натягиваться.

- Напрягись, - сказал Килиан, - или он заберет всю твою удочку.

Управляющий банком напряг мышцы своих бицепсов и еще сильнее сжал сцепление. Кончик стержня опускался все ниже и ниже, пока не оказался на уровне его глаз. Бегущая дорожка замедлилась, восстановилась и продолжила движение. Килиан наклонился, чтобы посмотреть на сцепление. Отметки на внутреннем и внешнем кольцах были почти напротив друг друга.

- Этот ублюдок тянет восемьдесят фунтов, - сказал он. - Тебе придется еще немного подтянуться.

Рука Мергатройда начала болеть, а пальцы, сжимавшие пробковую рукоятку, одеревенели. Он крутил рычаг сцепления до тех пор, пока две метки не оказались точно напротив друг друга.

- Не больше, - сказал Килиан. - Это сто фунтов. Предел. Ухватись за стержень обеими руками и держись.

С облегчением Мургатройд поднес другую руку к перекладине, крепко ухватился обеими, уперся подошвами плимсолов в перекладину, уперся бедрами и икрами и откинулся назад. Ничего не произошло. Конец удилища находился вертикально между его бедер, кончик указывал прямо на кильватерный след. А леска продолжала вытягиваться, медленно, неуклонно. Запас хода на барабане уменьшался у него на глазах.

- Господи, - сказал Килиан, - какой же он большой. Он вытягивает сотню с лишним, как салфетки из коробки. Держись, парень.

От волнения его южноафриканский акцент становился все более заметным. Мургатройд снова уперся ногами, сцепил пальцы, запястья, предплечья и бицепсы, сгорбил плечи, наклонил голову и повис. Никто никогда раньше не просил его подержать 100-фунтовую леску. Через три минуты катушка наконец перестала вращаться. Что бы это ни было внизу, на это ушло 600 ярдов лески.

- Нам лучше надеть на тебя сбрую, - сказал Килиан. Одной рукой за другой он накинул ремни на плечи Мургатройд. Еще два ремня охватывали талию, и еще один, пошире, поднимался от бедер. Все пять вошли в центральное гнездо на животе. Килиан туго затянул ремни. Это давало некоторое облегчение ногам, но лямки натирали хлопчатобумажную тенниску на плечах. Впервые Мургатройд осознала, насколько здесь жарко на солнце. Верхнюю часть его обнаженных бедер начало покалывать.

Старый Пациент развернулся, держась за руль одной рукой. Он с самого начала наблюдал, как заканчивается очередь. Без предупреждения он просто сказал: "Марлин".

- Тебе повезло, - сказал Килиан. - Кажется, ты поймал марлина.

- Это хорошо? - спросил побледневший Хиггинс.

"Это король всех промысловых рыб", - сказал Килиан. "Богатые люди приезжают сюда год за годом и тратят тысячи на этот вид спорта, но никогда не добывают марлина. Но он будет драться с тобой так, как ты никогда в жизни не видел, чтобы кто-нибудь дрался.

Хотя леска перестала натягиваться и рыба плыла вместе с лодкой, он не прекращал тянуть. Кончик удилища по-прежнему выгибался дугой вниз, к кильватерной волне. Рыба все еще весила от 70 до 90 фунтов.

Четверо мужчин молча наблюдали, как Мургатройд держится. В течение пяти минут он цеплялся за удочку, пока пот выступал на лбу и щеках, стекая каплями на подбородок. Кончик удочки медленно поднимался, когда рыба увеличивала скорость, чтобы ослабить хватку у его рта. Килиан присел на корточки рядом с Мургатройдом и начал тренировать его, как летный инструктор ученика перед его первым самостоятельным полетом.

- Теперь наматывай, - сказал он, - медленно и уверенно. Уменьши нагрузку на сцепление до восьмидесяти фунтов, ради себя, а не ради него. Когда он оторвется, а он это сделает, отпустите его и выжмите сцепление обратно до сотни. Никогда не пытайтесь сматывать удочку, пока он борется; он порвет вашу леску, как хлопок. И если он побежит к лодке, наматывай как сумасшедший. Никогда не давай ему ослабить леску; он попытается выплюнуть крючок.

Мергатройд сделал, как ему было сказано. Ему удалось смотать на 50 ярдов, прежде чем рыба сделала рывок. Когда это произошло, сила почти вырвала прут из рук мужчины. Мургатройд едва успел взмахнуть другой рукой и ухватиться за рукоятку обеими руками. Рыба натянула леску еще на 100 ярдов, прежде чем остановила свой бег и снова поплыла за лодкой.

- Пока он продвинулся на шестьсот пятьдесят ярдов, - сказал Килиан. - У тебя всего восемьсот.

- Так что же мне делать? - процедил Мергатройд сквозь зубы. Стержень ослабел, и он снова начал наматывать.

- Молись, - сказал Килиан. - Ты не сможешь удержать его больше ста фунтов. Так что, если он дойдет до конца строчки на барабане, он просто сломает его".

- Становится очень жарко, - сказала Мергатройд.

Килиан посмотрел на свои шорты и рубашку. - Ты здесь поджаришься, - сказал он. - Подожди минутку.

Он снял брюки от своего спортивного костюма и натянул их на ноги Мургатройд, по одной за раз. Затем он подтянул их, насколько смог. Из-за ремней безопасности они не доходили Мургатройд до талии, но, по крайней мере, бедра и голени были прикрыты. Облегчение от солнца наступило мгновенно. Килиан взял из домика запасной свитер с длинными рукавами. От него пахло потом и рыбой.

"Я собираюсь надеть это тебе на голову, - сказал он Мергатройд, - но единственный способ сделать это дальше - это расстегнуть ремни безопасности на несколько секунд. Просто надеюсь, что "марлин" не сломается за эти секунды.

Им повезло. Килиан снял две бретельки и спустил свитер до талии Мургатройд, затем снова застегнул бретельки. Рыба просто плыла вместе с лодкой, леска была натянута, но без особого напряжения. Когда Мургатройд надела свитер, руки перестали так сильно болеть. Килиан обернулся. Со своего места старик Пациент протягивал свою широкополую шляпу. Килиан надел ее на голову Мургатройд. Полоса тени прикрывала его глаза и придавала больше рельефа, но кожа на его лице уже была красной и обожженной. Отражение солнца от моря может обжечь сильнее, чем само солнце.

Мургатройд воспользовался пассивностью марлина, чтобы намотать еще немного лески. Он проплыл 100 ярдов, и от каждого ярда у него болели пальцы на ручке катушки, потому что леска все еще была натянута на 40 фунтов, когда рыба снова порвалась. Он преодолел свои 100 ярдов за тридцать секунд, потянув полные 100 фунтов на буксующем сцеплении. Мургатройд просто сгорбился и держался. Лямки впивались в него везде, где касались. Было десять часов.

В течение следующего часа он начал понимать, что такое боль. Его пальцы одеревенели и пульсировали. Запястья болели, а от предплечий судороги доходили до плеч. Бицепсы были напряжены, а плечи ныли. Даже под спортивным костюмом и пуловером безжалостное солнце снова начало обжигать его кожу. Трижды за этот час он отыгрывался на 100 ярдах от рыбы; трижды рыба срывалась и рвала когтями его леску.

- Не думаю, что смогу вынести больше, - процедил он сквозь стиснутые зубы.

Рядом с ним стоял Килиан с открытой банкой холодного пива в руке. Его собственные ноги были босыми, но потемнели за годы пребывания на солнце. Казалось, он не горел.

- Держись, парень. В этом и заключается суть битвы. У него есть сила, у тебя - хватка и хитрость. После этого все зависит от выносливости, твоя против его.

Сразу после одиннадцати марлин впервые пошел хвостом. Мергатройд подвел его к 500 ярдам. На секунду лодку занесло на гребень волны. В кильватерной полосе рыба выпрыгнула из стены зеленой воды, и у Мургатройд отвисла челюсть. Острый игольчатый клюв верхней челюсти устремлялся к небу; под ним отвисала более короткая нижняя челюсть. Над глазом и позади него хохлатый спинной плавник, похожий на петушиный гребень, был вытянутым и стоячим. За ним последовала сверкающая громада его тела, и когда волна, из которой он вышел, схлынула, марлин, казалось, встал на свой серповидный хвост. Его огромное тело вздрагивало, как будто он наступал себе на хвост. На секунду он оказался там, глядя на них поверх бескрайних белых холмов. Затем он врезался спиной в другую движущуюся стену и исчез, глубоко внизу, в своем собственном холодном темном мире. Старик Пациент заговорил первым, чтобы нарушить тишину.

- C'est l'Empereur, - сказал он.

Килиан резко повернулся к нему. 'Vous étes sûr?' he asked.

Старик просто кивнул.

- Что он сказал? - спросил Хиггинс.

Мергатройд уставился на то место, куда ушла рыба. Затем медленно и неуклонно он снова начал наматывать.

- Здесь знают эту рыбу, - сказал Килиан. - Если это тот самый, а я никогда не слышал, чтобы старик ошибался, то это голубой марлин, который, по оценкам, крупнее мирового рекорда в тысячу сто фунтов, а это значит, что он, должно быть, старый и хитрый. Они называют его Императором. Для рыбаков он легенда.

- Но как они могли узнать одну конкретную рыбу? - спросил Хиггинс. - Они все похожи.

- Этот дважды попадался на крючок, - сказал Килиан. - Он дважды обрывал леску. Но во второй раз он был недалеко от лодки, у Ривьер-Нуар. Они увидели, что первый крючок свисает у него изо рта. Затем в последнюю минуту он оборвал леску и взял с собой еще один крючок. Каждый раз, когда он попадался на крючок, он несколько раз вилял хвостом, и все они хорошенько его разглядели. Кто-то сфотографировал его в воздухе, так что он хорошо известен. Я не смог бы опознать его с расстояния в пятьсот ярдов, но у Терпеливого, несмотря на все его годы, глаза, как у олуша.

К полудню Мергатройд выглядела старой и больной. Он сидел, сгорбившись над своей удочкой, в своем собственном мире, наедине со своей болью и какой-то внутренней решимостью, которой никогда раньше не испытывал. С ладоней обеих рук стекала вода из лопнувших волдырей, влажные от пота перепонки безжалостно врезались в обожженные солнцем плечи. Он склонил голову и, пошатываясь, встал в очередь.

Иногда это давалось легко, как будто рыба тоже отдыхала. Когда напряжение спадало с лески, облегчение было таким изысканным удовольствием, что позже он никогда не смог бы его описать. Когда удилище было согнуто и все его ноющие мышцы снова сомкнулись на рыбе, боль была такой, какой он и представить себе не мог.

Сразу после полудня Килиан присел рядом с ним на корточки и предложил еще пива. "Послушай, чувак, ты настоящий мошенник. Прошло три часа, и ты действительно недостаточно здоров. Нет необходимости убивать себя. Если тебе понадобится помощь, короткий отдых, просто скажи.

Мергатройд покачал головой. Его губы потрескались от солнца и соленых брызг.

- Рыбка моя, - сказал он, - оставь меня в покое.

Битва продолжалась, и солнечные лучи нещадно палили на палубу. Старый Пациент восседал, как мудрый коричневый баклан, на своем высоком табурете, одна рука на штурвале, двигатели переведены чуть выше холостого хода, его голова повернута, чтобы оглядеть кильватерную полосу в поисках знака Императора. Жан-Поль сидел на корточках в тени навеса, давно смотав и уложив остальные три удочки. Теперь никто не охотился за бонито, а лишние лески только запутались бы. Хиггинс наконец поддался волнению и с несчастным видом склонил голову над ведром, в которое сложил бутерброды, которые взял на поздний завтрак, и две бутылки пива. Килиан сидел лицом к нему и потягивал пятое по счету холодное пиво. Время от времени они поглядывали на сгорбленную, похожую на пугало фигуру под туземной шляпой во вращающемся кресле и прислушивались к тиканью набирающейся катушки или отчаянному "ииииииии", когда леска снова обрывалась.

Марлин отплыл на 300 ярдов, когда он снова пошел. На этот раз лодка была во впадине, и Император всплыл на поверхность, указывая прямо на них. Он прыгнул вверх, стряхивая брызги со спины. Дугой его прыжок пришелся в кильватер, и веревка внезапно полностью ослабла. Килиан вскочил на ноги.

- Бери леску! - крикнул он. - Он насадит крючок.

Усталые пальцы Мергатройда вяло сжали ручку барабана, чтобы восполнить слабину. Он успел как раз вовремя. Леска натянулась, когда марлин нырнул обратно в море и набрал 50 ярдов. Затем рыба забрала все обратно. Внизу, в неподвижных темных глубинах, на глубине нескольких саженей под волнами и солнцем, великий пелагический охотник с инстинктами, отточенными миллионами лет эволюции, повернулся против притяжения своего врага, напряг уголки своего костлявого рта и нырнул.

Сидевший в своем кресле маленький банковский менеджер снова сгорбился, сжал ноющими пальцами мокрую пробковую ручку, почувствовал, как лямки впились ему в плечи, как тонкие провода, и удержался. Он смотрел, как сажень за саженью перед его глазами вытягивается все еще влажная нейлоновая леска. Прошло пятьдесят ярдов, а рыба все еще ныряла.

- Ему придется развернуться и подняться снова, - сказал Килиан, наблюдая за происходящим из-за плеча Мургатройд. - Вот тогда-то и настанет время поднапрячься.

Он наклонился и вгляделся в кирпично-красное, шелушащееся лицо. Две слезинки выкатились из полузакрытых глаз и скатились по обвисшим щекам Мургатройд. Южноафриканец ласково положил руку ему на плечо.

- Послушай, - сказал он, - ты больше не можешь. Почему бы мне не посидеть, хотя бы часок, а? Тогда ты сможешь взять на себя последнюю часть, когда он будет близок и готов сдаться.

Мергатройд наблюдал за замедляющейся линией. Он открыл рот, чтобы заговорить. Рассеченная губа широко треснула, и струйка крови потекла по подбородку. Пробковая рукоятка стала скользкой от крови, стекавшей с его ладоней.

- Моя рыба, - прохрипел он. - Моя рыба.

Килиан встал. - Ладно, Энгельсман, твоя рыба, - сказал он.

Было два часа дня. Солнце использовало кормовую палубу Avant в качестве своей личной наковальни. Император прекратил погружение, и натяжение лески снизилось до 40 фунтов. Мургатройд снова начал подтягиваться.

Час спустя марлин выпрыгнул из воды в последний раз. Он был всего в сотне ярдов от нас. Его прыжок привел Килиана и мальчика-лодочника к транцу, чтобы понаблюдать. Две секунды он висел над пеной, мотая головой из стороны в сторону, как терьер, чтобы стряхнуть крюк, который неумолимо влек его к врагам. Из уголка его рта свисала стальная проволока, поблескивая на солнце, когда он вздрогнул. Затем с грохотом мяса о воду он упал в море и исчез.

- Это он, - с благоговением произнес Килиан, - это Император. В нем тысяча двести фунтов без единой унции, от кончика до хвоста у него двадцать футов, а этот острый, как у марлина, клюв может пробить десять дюймов древесины, когда он движется со скоростью полных сорока узлов. Что за животное".

Он снова обратился к месье Пациенту. 'Vous avez vu?'

Старик кивнул.

'Quepensez vous? Il va venir vite?’

- Два вызова на бис, - сказал старик. 'Mais il est fatigue.'

Килиан присел на корточки рядом с Мургатройдом. - Старик говорит, что устал, - сказал он. "Но он все равно будет драться, возможно, еще пару часов. Хочешь продолжить?"

Мергатройд уставился туда, куда уплыла рыба. От усталости у него в глазах все расплывалось, а все тело нестерпимо болело. Волны острой боли пронзили его правое плечо, где он порвал мышцу. Ему ни разу не приходилось призывать на помощь свои последние резервы воли, поэтому он не знал. Он кивнул. Леска была неподвижна, удилище выгнуто дугой. Император тянул, но не до 100 фунтов. Банкир сидел и держался.

Еще девяносто минут они сражались - человек из Пондерс-Энда и великий марлин. Рыба четыре раза делала выпад и ловила леску, но его перерывы становились все короче, поскольку напряжение от вытягивания 100 фунтов при сопротивлении сцепления истощало даже его первобытную силу. Четыре раза Мергатройд мучительно тянул его назад и каждый раз выигрывал несколько ярдов. Его истощение было близко к бреду. Мышцы его икр и бедер бешено замигали, как электрические лампочки перед тем, как перегорели. Его зрение затуманилось еще чаще. К половине пятого он дрался уже семь с половиной часов, и никто не должен просить об этом даже очень подтянутого мужчину. Это был только вопрос времени, и недолгого. Одному из них пришлось сломаться.

Без двадцати пять леска оборвалась. Это застало Мергатройда врасплох. Затем он начал наматывать. Леска поддалась легче. Тяжесть все еще была на месте, но она была пассивной. Дрожь прекратилась. Килиан услышал ритмичное тиканье вращающейся катушки и вышел из тени к фрамуге. Он посмотрел на корму.

- Он приближается, - крикнул он. - император приближается.

С наступлением вечера море успокоилось.

Белые волны исчезли, сменившись тихой и легкой зыбью. Жан-Поль и Хиггинс, которых все еще тошнило, но уже не рвало, пришли посмотреть. Месье Пациент заглушил двигатели и заблокировал штурвал. Затем он спустился со своего насеста и присоединился к ним. В тишине группа смотрела на воду за кормой.

Что-то всплыло на поверхность волны, что-то, что перекатывалось и раскачивалось, но двигалось к лодке по велению нейлонового троса. Гребнистый плавник на мгновение приподнялся, затем откатился в сторону. Длинный клюв указал вверх, затем опустился под поверхность.

С расстояния 20 ярдов они могли разглядеть огромную тушу Императора. Если только в его костях и сухожилиях не осталось последних сил, он больше не вырвется на свободу. Он уступил. На высоте 20 футов конец стальной проволоки достиг кончика стержня. Килиан натянул прочную кожаную перчатку и ухватился за нее. Он натянул ее вручную. Все они проигнорировали Мургатройда, откинувшегося на спинку стула.

Впервые за восемь часов он отпустил штангу, и она упала вперед, на транец. Медленно и мучительно он расстегнул ремни, и лямки упали. Он перенес вес тела на ноги и попытался встать. Его икры и бедра были слишком слабы, и он рухнул на шпигаты рядом с мертвой дорадо. Остальные четверо смотрели через край на то, что покачивалось за кормой. Пока Килиан медленно тянул за проволочный трос, проходивший через его перчатку, Жан-Поль вскочил и встал на транец, высоко подняв над головой большой багор. Мургатройд поднял глаза и увидел застывшего там мальчика с высоко поднятыми шипом и изогнутым крюком.

Его голос больше походил на хриплое карканье, чем на крик.

-Нет.

Мальчик замер и посмотрел вниз. Мергатройд стоял на четвереньках, глядя на коробку со снастями. Сверху лежала пара кусачек. Он взял их большим и указательным пальцами левой руки и вдавил в мясное пюре правой ладони. Пальцы медленно сомкнулись на ручках. Свободной рукой он выпрямился и перегнулся через корму.

Император лежал прямо под ним, измученный почти до смерти. Огромное тело лежало поперек кильватерной струи лодки, на боку, рот приоткрыт. С одного угла свисал стальной след от более ранней схватки с рыболовами, все еще яркий своей новизной. Из нижней челюсти торчал другой крючок, давно заржавевший. От руки Килиана стальная проволока тянулась к третьему крючку, его собственному, который был глубоко погружен в хрящ верхней части бедра. Виднелась только часть хвостовика.

Последующие волны омывали иссиня-черное тело марлина. С расстояния в 2 фута рыба смотрела на Мургатройд одним глазом-мраморным блюдцем. Он был жив, но у него не осталось сил бороться. Линия от его рта до руки Килиана была натянутой. Мургатройд медленно наклонился и протянул правую руку ко рту рыбы.

- Погладишь его позже, приятель, - сказал Килиан. - Давай отвезем его домой.

Мургатройд намеренно расположил кусачки по обе стороны от стальной проволоки, там, где она соединялась с хвостовиком крючка. Он сжал. Кровь выступила у него из ладони и потекла в соленой воде по голове марлина. Он нажал еще раз, и стальная проволока разошлась.

- Что вы делаете? Он уйдет! - крикнул Хиггинс.

Император уставился на Мургатройда, когда его накрыла очередная волна. Он покачал усталой старой головой и погрузил кончик клюва в прохладную воду. Следующая волна перевернула его на живот, и он опустил голову еще глубже. Слева его огромный серповидный хвост поднялся и опустился, устало колотя по воде. Войдя в контакт, он дважды щелкнул и толкнул тело вперед и вниз. Последним, что они видели, был хвост, трудолюбивый в своей усталости, загоняющий марлина обратно под волны, в холодную темноту его дома.

- Черт возьми, - выругался Килиан.

Мергатройд попытался встать, но слишком много крови прилило к его голове. Он вспомнил, как однажды небо медленно описало большой круг и очень быстро сгустились сумерки. Настил поднялся и ударил его сначала по коленям, а затем по лицу. Он потерял сознание. Солнце висело над горами Маврикия на западе.

Время клонилось к часу, когда "Ауант" приплыл домой через лагуну и Мергатройд проснулась. По дороге Килиан забрал брюки и свитер, чтобы прохладный вечерний воздух мог поиграть с обожженными конечностями. Теперь Мергатройд выпил три кружки пива подряд и сидел, ссутулившись, на одной из скамеек, опустив руки в ведро с очищающей соленой водой. Он не обратил внимания, когда лодка причалила к лесному причалу и Жан-Поль помчался в сторону деревни.

Старый месье Пациент заглушил двигатели и убедился, что маляры в безопасности.

Он выбросил большой бонито и дорадо на пирс и сложил снасти и приманки. Килиан поднял холодильник на причал и прыгнул обратно в открытый колодец.

- Пора идти, - сказал он.

Мергатройд с трудом поднялся на ноги, и Килиан помог ему сойти на причал. Подол его шорт был спущен ниже колен, а рубашка, темная от высохшего пота, распахнулась на нем. Его кроссовки хлюпали. Несколько жителей деревни выстроились вдоль узкой пристани, так что им пришлось идти гуськом. Хиггинс ушел вперед.

Первым в очереди был мсье Пациент. Мергатройд пожал бы ему руку, но это было слишком больно. Он кивнул лодочнику и улыбнулся.

- Спасибо, - сказал он.

Старик, нашедший свою шляпу-щепку, стянул ее с головы. -Приветствую, мэтр, - ответил он.

Мергатройд медленно поднялся по причалу. Каждый из жителей деревни склонил голову и сказал, "Приветствую, мэтр". Они дошли до конца настила и ступили на посыпанную гравием деревенскую улицу. Вокруг машины собралась большая толпа жителей деревни. - Салют, салют, салют, мэтр, - тихо сказали они.

Хиггинс укладывал запасную одежду и пустую коробку из-под завтрака. Килиан перекинул багажник через задний борт и захлопнул дверцу. Он подошел к заднему пассажирскому сиденью, где ждал Мургатройд.

- Что они говорят? - прошептала Мергатройд.

- Они приветствуют тебя, - сказал Килиан. - Они называют тебя мастером-рыбаком.

- Из-за императора?

- Он здесь в некотором роде легенда.

- Потому что я поймал Императора?

Килиан тихо рассмеялся. - Нет, Энгельсман, потому что ты вернул ему жизнь.

Они забрались в машину, Мергатройд - на заднее сиденье, где он с благодарностью откинулся на подушки, сложив руки с горящими ладонями на коленях. Килиан сел за руль, Хиггинс - рядом с ним.

- Послушай, Мергатройд, - сказал Хиггинс, - эти деревенские жители, похоже, считают тебя кошачьими усами.

Мергатройд смотрела в окно на улыбающиеся смуглые лица и машущих руками детей.

- Прежде чем мы вернемся в отель, нам лучше заехать в больницу во Флаке и позволить доктору осмотреть тебя, - сказал Килиан.

Молодой врач-индиец попросил Мургатройда раздеться и обеспокоенно хмыкнул от того, что увидел. Ягодицы покрылись волдырями от соприкосновения с сиденьем рыболовного стула взад и вперед. Темно-фиолетовые рубцы покрывали плечи и спину в тех местах, где впились лямки. Руки, бедра и голени покраснели и шелушились от солнечных ожогов, а лицо раздулось от жары. Обе ладони напоминали сырой стейк.

"О боже мой, - сказал доктор, - это займет некоторое время".

- Мне заехать за ним, скажем, через пару часов? - спросил Килиан.

"В этом нет необходимости", - сказал доктор. "Отель H6tel St Geran находится недалеко от моего дома. Я высажу джентльмена по дороге.

Было десять часов, когда Мергатройд прошел через главные двери Сен-Жерана в освещенный коридор. Доктор все еще был с ним. Один из гостей увидел, как он вошел, и побежал в столовую, чтобы сообщить опоздавшим. Слух распространился по бару у бассейна. Послышался скрип отодвигаемых стульев и звон столовых приборов. Вскоре из-за угла показалась толпа отдыхающих и двинулась по коридору ему навстречу. Они остановились на полпути.

Он представлял собой странное зрелище. Его руки и ноги были густо намазаны каламиновым лосьоном, который засох до мелово-белого цвета. Обе руки были мумифицированы и обмотаны белыми бинтами. Его лицо было кирпично-красным и блестело от нанесенного на него крема. Его волосы обрамляли лицо буйным ореолом, а шорты цвета хаки все еще были длиной до колен. Он был похож на фотографический негатив. Он медленно направился к толпе, которая расступилась перед ним.

- Молодец, старина, - сказал кто-то.

- Слышу, слышу, конечно, - сказал кто-то еще.

О рукопожатии не могло быть и речи. Некоторые подумывали похлопать его по спине, когда он проходил мимо, но доктор отмахнулся. Некоторые держали бокалы и поднимали их в тосте. Мергатройд добрался до основания каменной лестницы, ведущей в верхние комнаты, и начал подниматься.

В этот момент миссис Мергатройд вышла из парикмахерской, привлеченная шумом вернувшегося мужа. Она провела день, доводя себя до бешенства с тех пор, как в середине утра, озадаченная его отсутствием на их обычном месте на пляже, разыскала его и узнала, куда он делся. Она покраснела, хотя скорее от гнева, чем от загара. Ее домашняя химическая завивка не была завершена, и бигуди торчали из кожи головы, как батарейки "Катюшка".

— Мергатройд, — прогремела она - она всегда называла его по фамилии, когда злилась, - как ты думаешь, куда ты направляешься?

На середине площадки Мергатройд обернулся и посмотрел вниз, на толпу и свою жену. Позже Килиан рассказывал коллегам, что у него был странный взгляд. Толпа замолчала.

- И как, по-твоему, ты выглядишь? - возмущенно крикнула ему Эдна Мергатройд.

Затем управляющий банком сделал то, чего не делал уже много лет. Он закричал.

"Тихо..."

Рот Эдны Мергатройд открылся так же широко, как у рыбы, но с меньшим величием.

- В течение двадцати пяти лет, Эдна, - тихо сказал Мергатройд, - ты угрожала уехать и жить со своей сестрой в Богноре. Вам будет приятно узнать, что я вас больше не задерживаю. Завтра я с вами не вернусь. Я собираюсь остаться здесь, на этом острове.

Толпа ошеломленно уставилась на него.

- Вы не останетесь в нужде, - сказал Мергатройд. - Я передам вам наш дом и накопленные сбережения. Я заберу свои накопленные пенсионные фонды и обналичу свой непомерно высокий полис страхования жизни".

Гарри Фостер отхлебнул из банки пива и рыгнул.

- Ты не можешь уехать из Лондона, старина, - дрожащим голосом произнес Хиггинс. Тебе не на что будет жить.

"Да, я могу", - сказал управляющий банком. "Я принял свое решение и не собираюсь отступать от него. Я обдумывал все это в больнице, когда месье Пациент пришел проведать меня. Мы договорились о сделке. Он продаст мне свою лодку, и у меня останется достаточно денег на хижину на пляже. Он останется капитаном и отправит своего внука учиться в колледж. Я буду его помощником на лодке, и в течение двух лет он будет учить меня повадкам моря и рыб. После этого я буду брать туристов на рыбалку и таким образом зарабатывать себе на жизнь".

Толпа отдыхающих продолжала смотреть на него в ошеломленном изумлении.

Тишину снова нарушил Хиггинс. - Но, Мергатройд, старина, как же банк? А как насчет Пондерз-Энда?

- А как же я? - простонала Эдна Мергатройд.

Он рассудительно обдумывал каждый вопрос.

- К черту банк, - сказал он наконец. - К черту Пондерс-Энд. И, мадам, идите вы к черту.

С этими словами он повернулся и преодолел последние несколько ступенек. Позади него раздался взрыв радостных криков. Когда он шел по коридору к своей комнате, его преследовали напутственные слова прощания.

- Молодец, Мургатройд.

БЫВАЮТ ТАКИЕ ДНИ ...

THE Паром "СЕНТ-КИЛИАН ROLL-ON ROLL-OFF" из Гавра уткнулся носом в очередное набегающее море и подтолкнул свою тупую тушу на несколько ярдов ближе к Ирландии. Откуда-то с палубы водитель Лайам Кларк перегнулся через поручень и уставился вперед, чтобы разглядеть приближающиеся невысокие холмы графства Уэксфорд.

Еще через двадцать минут паром Irish Continental Line пришвартуется в небольшом порту Росслер, и завершится еще один европейский рейс. Кларк взглянул на часы; было без двадцати два пополудни, и он с нетерпением ждал возможности оказаться со своей семьей в Дублине к ужину.

Она снова пришла вовремя. Кларк отошел от поручней, вернулся в пассажирский салон и забрал свою сумку. Он не видел причин больше ждать и спустился на автомобильную площадку тремя уровнями ниже, где его транспорт "джаггернаут" ждал вместе с остальными. Пассажиров машины вызовут только через десять минут, но он подумал, что с таким же успехом может устроиться в своем такси. Новизна наблюдения за паромным причалом давно прошла; страница ирландской газеты о гонках, которую он купил на борту, хотя и двадцатичетырехчасовой давности, была интереснее.

Он забрался в теплую уютную кабину своей кабины и устроился поудобнее, чтобы дождаться, когда большие двери в носовой части откроются и он выйдет на набережную Росслера. Над солнцезащитным козырьком перед ним была надежно сложена пачка таможенных документов, готовых к предъявлению в сарае.

"Сент-Килиан" миновал оконечность портового мола за пять минут до назначенного времени, и двери открылись ровно в два. Нижняя палуба уже гудела от шума, поскольку нетерпеливые туристы запускали свои двигатели задолго до того, как это было необходимо. Они всегда так делали. Из сотен выхлопных труб вырывался дым, но тяжелые грузовики были впереди, и они тронулись первыми. Время, в конце концов, - деньги.

Кларк нажал на кнопку стартера, и двигатель его большого Volvo artic ожил. Он был третьим в очереди, когда маршал махнул им рукой вперед. Два других грузовика с шумом выхлопов въехали по лязгающему стальному пандусу на набережную, и Кларк последовала за ними. В приглушенной тишине кабины он услышал шипение отпускаемых гидравлических тормозов, а затем стальной настил оказался под ним.

Из-за гулкого рева других двигателей и лязга стальных пластин под колесами он не услышал резкого треска, который донесся из его собственного грузовика, где-то внизу и позади него. Он выбрался из трюма "Сент-Килиана", прошел 200 ярдов по мощеной набережной и снова погрузился во мрак, на этот раз в огромное сводчатое таможенное помещение. Через ветровое стекло он разглядел, как один из полицейских машет ему, указывая на стоянку рядом с предыдущими грузовиками, и проследил за жестами. Добравшись до места, он заглушил двигатель, достал пачку бумаг из-под солнцезащитного козырька и спустился на бетонный пол. Он знал большинство таможенников, поскольку был постоянным сотрудником, но не этого. Мужчина кивнул и протянул руку за документами. Он начал перебирать их.

Офицеру потребовалось всего десять минут, чтобы убедиться, что все в порядке — лицензия, страховка, грузовой манифест, уплаченные пошлины, разрешения и так далее — весь спектр мер контроля, очевидно, необходимых для перемещения товаров из одной страны в другую даже в рамках Общего рынка. Он уже собирался вернуть их все Кларк, когда что-то привлекло его внимание.

- Привет, что это, черт возьми, такое? - спросил он.

Кларк проследила за направлением его взгляда и увидела под кабиной грузовика неуклонно растекающуюся лужу масла. Она капала откуда-то близко к задней оси секции.

- Господи боже, - сказал он в отчаянии, - похоже на носовую часть дифференциала.

Таможенник подозвал старшего коллегу, которого знал Кларк, и двое мужчин наклонились, чтобы посмотреть, откуда течет масло. На полу сарая уже стояло более двух пинт пива, и на подходе будут еще три. Старший таможенник встал.

- Так далеко ты не продвинешься, - сказал он и, обращаясь к своему младшему коллеге, добавил: - Нам придется переместить остальных в обход.

Кларк заполз под кабину, чтобы рассмотреть поближе. От двигателя спереди толстый приводной вал спускался к огромному выступу из литой стали - дифференциалу. Внутри этого корпуса мощность вращающегося приводного вала передавалась вбок на заднюю ось, таким образом продвигая кабину вперед. Это было достигнуто за счет сложной сборки зубчатых колес внутри корпуса, и эти колеса постоянно вращались в ванне со смазочным маслом. Без этого масла шестеренки затвердевали на очень коротком расстоянии, и масло вытекало. Стальной кожух носовой части треснул.

Над этой осью находилась шарнирная пластина, на которой покоилась секция прицепа artic, перевозившего груз. Кларк выбрался из-под нее.

- Он полностью исчез, - сказал он. - Мне нужно позвонить в офис. Могу я воспользоваться вашим телефоном?

Старший таможенник мотнул головой в сторону офиса со стеклянными стенами и продолжил осмотр других грузовиков. Несколько водителей высунулись из своих кабин и отпустили непристойные замечания в адрес Кларка, когда он подошел к телефону.

Потом в офисе в Дублине никого не оказалось. Все ушли на ланч. Кларк угрюмо слонялся возле таможенного склада, пока последний из туристических автомобилей выезжал из него, направляясь вглубь страны. В три часа ему удалось связаться с управляющим директором Tara Transportation и объяснить свою проблему. Мужчина выругался.

"Я не буду носить это на складе", - сказал он Кларк. "Мне нужно связаться с главным агентом Volvo Trucks по одному вопросу. Перезвони мне через час.

В четыре часа по-прежнему не было никаких новостей, а в пять таможенники хотели закрыть работу, так как из Фишгарда прибыл последний паром за день. Кларк позвонил еще раз, чтобы сказать, что проведет ночь в Росслере и перезвонит через час. Один из таможенников любезно отвез его в город и показал ночлежный дом. Кларк зарегистрировался на ночь.

В шесть в головном офисе ему сказали, что они заберут еще одну деталь дифференциала в девять утра следующего дня и отправят ее инженером компании на микроавтобусе. Мужчина должен был быть у него к двенадцати пополудни. Кларк позвонил жене, чтобы сообщить, что задержится на сутки, выпил чаю и отправился в паб. В таможенном ангаре в трех милях отсюда безмолвно и одиноко возвышался над лужей масла характерный бело-зеленый "арктик" Тары.

Кларк позволил себе лечь спать на следующий день и встал в девять. В десять он позвонил в головной офис, и ему сказали, что фургон получил запасные части и отправляется через пять минут. В одиннадцать он вернулся автостопом в гавань. Компания сдержала свое слово, и маленький фургончик, управляемый механиком, прогрохотал по набережной и въехал в помещение таможни в двенадцать. Кларк ждал этого.

Щебечущий инженер забрался под грузовик, как хорек, и Кларк слышала, как он что-то бормочет. Когда он вышел, то уже был измазан маслом.

- Обшивка носовой части, - сказал он без всякой необходимости. - Треснула поперек.

- Как долго? - спросил Кларк.

- Если ты мне поможешь, я вытащу тебя отсюда за полтора часа.

Это заняло немного больше времени. Сначала им пришлось вытереть лужу масла, а пять пинт - это долгий путь. Затем механик взял тяжелый гаечный ключ и осторожно открутил кольцо из больших болтов, крепящих носовую часть к основному корпусу. Сделав это, он снял две полуоси и начал ослаблять карданный вал. Кларк сидел на полу и наблюдал за ним, время от времени передавая инструмент, как ему было велено. Таможенники наблюдали за ними обоими. В таможенном отсеке между стоянками мало что происходит.

Разбитый корпус разлетелся на куски незадолго до часа дня. Кларк проголодался и хотел бы пойти по дороге в caf6 и перекусить, но механик хотел ехать дальше. В открытом море "Святой Патрик", меньший корабль-побратим "Святого Килиана", скрывался за горизонтом, направляясь домой в Росслер.

Механик начал выполнять весь процесс в обратном порядке. Был установлен новый кожух, карданный вал закреплен, а полуоси вставлены в пазы. В половине второго "Святой Патрик" был отчетливо виден в море любому, кто наблюдал.

Таким был Мерфи. Он лежал на животе в сухой траве на вершине невысокого холма за портом, невидимый никому на расстоянии ста ярдов, и такого человека там не было. Он поднес полевой бинокль к глазам и стал следить за приближающимся кораблем.

- А вот и она, - сказал он, - как раз вовремя.

Брендан, силач, лежавший в высокой траве рядом с ним, крякнул.

- Ты думаешь, это сработает, Мерфи? - спросил он.

- Конечно, я спланировал это как военную операцию, - сказал Мерфи. - Она не может провалиться.

Более профессиональный преступник, возможно, сказал бы Мерфи, который торговал металлоломом, подрабатывая продажей "погнутых" автомобилей, что он немного не в своей лиге для такого дела, но Мерфи потратил несколько тысяч фунтов собственных денег на его организацию, и его нельзя было обескураживать. Он продолжал наблюдать за приближающимся паромом.

В сарае механик затянул последние гайки на новой носовой части, вылез из-под нее, встал и потянулся.

"Хорошо, - сказал он, - сейчас мы добавим пять пинт масла, и вы отправитесь".

Он открутил маленькую фланцевую гайку сбоку кожуха дифференциала, пока Кларк доставала из фургона галлоновую канистру масла и воронку. Снаружи "Святой Патрик" с нежной осторожностью вошел носом в причальный отсек, и зажимы защелкнулись. Ее носовые двери открылись, и опустился трап.

Мерфи крепко держал бинокль и смотрел на темную дыру в носу "Святого Патрика". Первый выехавший грузовик был серовато-коричневого цвета с французскими опознавательными знаками. Второй, выехавший на послеполуденное солнце, сверкал белым и изумрудно-зеленым. На боку ее прицепа большими зелеными буквами было написано "ТАРА". Мерфи медленно выдохнула.

- Вот оно, - выдохнул он, -это наш ребенок.

- Теперь мы пойдем? - спросил Брендан, который почти ничего не видел без бинокля и которому стало скучно.

- Не спеши, - сказала Мерфи. - Сначала посмотрим, как она выйдет из сарая.

Механик туго закрутил гайку маслозаборника и повернулся к Кларк.

- Она в твоем распоряжении, - сказал он. - Она готова ехать. Что касается меня, я собираюсь помыться. Возможно, я встречу вас по дороге в Дублин.

Он вернул канистру с маслом и остальные инструменты в фургон, выбрал флягу с моющим средством и направился в ванную. Транспортный джаггернаут "Тара" с грохотом въехал с причала в ангар. Таможенник махнул рукой, указывая на ангар рядом с помощником, и водитель спустился.

- Что, черт возьми, с тобой случилось, Лайам? - спросил он.

Кларк объяснила ему. Подошел таможенник, чтобы проверить документы нового человека.

- Я могу кататься? - спросила Кларк.

- Прочь отсюда, - сказал офицер. - Вы слишком долго наводили здесь беспорядок.

Во второй раз за двадцать четыре часа Кларк забрался в кабину, завел двигатель и выжал сцепление. Помахав коллеге по компании, он включил передачу, и "арктик" выкатился из ангара на солнечный свет.

Мерфи поправил бинокль, когда "джаггернаут" появился со стороны сарая, обращенной к суше.

- Он уже закончил, - сказал он Брендану. - Никаких осложнений. Ты это видишь?

Он передал бинокль Брендану, который вскарабкался на вершину холма и уставился вниз. В пятистах ярдах от них "джаггернаут" преодолевал повороты, ведущие от гавани к дороге, ведущей в город Росслер.

- Хочу, - сказал он.

- Здесь семьсот пятьдесят ящиков лучшего французского бренди, - сказал Мерфи. - Это девять тысяч бутылок. В розницу его продают по десять фунтов за бутылку, а я возьму четыре. Что вы об этом думаете?"

- Слишком много выпито, - задумчиво произнес Брендан.

- Это куча денег, дурак, - сказал Мерфи. - Ладно, пошли.

Двое мужчин скрылись за горизонтом и, пригнувшись, побежали туда, где на песчаной дорожке внизу была припаркована их машина.

Когда они подъехали к тому месту, где трасса соединялась с дорогой, ведущей из доков в город, у них было всего несколько секунд, чтобы подождать, и водитель Кларк с грохотом пронесся мимо них. Мерфи завел свой черный "Форд Гранада седан", украденный двумя днями ранее и теперь с фальшивыми номерами, за "арктикой" и начал выслеживать его.

Это не останавливалось; Кларк пыталась добраться домой. Когда он проехал по мосту через реку Слейни и направился на север от Уэксфорда по Дублинской дороге, Мерфи решил, что может позвонить.

Он заметил телефонную будку раньше и снял диафрагму с наушника, чтобы убедиться, что никто другой не воспользуется им, когда он будет проходить мимо. Они не воспользовались. Но кто-то, взбешенный бесполезным приспособлением, оторвал шлейф от основания. Мерфи выругался и поехал дальше. Он нашел другую будку рядом с почтовым отделением к северу от Эннискорти. Когда он затормозил, "джаггернаут" впереди с ревом скрылся из виду.

Он позвонил в другую телефонную будку на обочине дороги к северу от Гори, где ждали два других члена его банды.

- Где, черт возьми, тебя носило? - спросил Брейди. - Мы с Кифом ждали здесь больше часа.

- Не волнуйся, - сказал Мерфи. - Он уже в пути, и он вовремя. Просто займите позицию за кустами на стоянке и подождите, пока он подъедет и спрыгнет вниз.

Он повесил трубку и поехал дальше. На своей превосходной скорости он догнал "джаггернаут" перед деревней Фернс и снова выехал за грузовиком на открытую дорогу. Перед Камолином он повернулся к Брендану.

- Пора становиться стражами закона и порядка, - сказал он и снова съехал с дороги, на этот раз на узкую проселочную дорогу, которую он обследовал во время своей предыдущей разведки. Там было пустынно.

Двое мужчин выскочили из машины и вытащили из багажника сумку с заднего сиденья. Они сняли свои ветровки на молнии и вытащили из багажника две куртки. Оба мужчины уже были в черных ботинках, носках и брюках. Когда они сняли ветровки, на них были синие рубашки полицейского образца и черные галстуки. Куртки, которые они надели, довершили обман. У Мерфи были три нашивки сержанта, у Брендана - обычная. На обоих были знаки отличия Гарды, ирландской полиции. Две фуражки с козырьками из одной и той же рукояти были надеты им на головы.

Последним содержимым ручки были два рулона черного листового пластика с клейкой подложкой. Мерфи развернул их, оторвал матерчатую подложку и аккуратно разложил руками, по одной на каждой из передних дверей Granada. Черный пластик сливался с черной краской. На каждой панели белыми буквами было написано GARDA. Когда Мерфи угнал свою машину, он намеренно выбрал черную Granada, потому что это была самая обычная полицейская патрульная машина.

Из запертого багажника Брендан достал последнее снаряжение - брусок длиной в два фута треугольного сечения. Основание треугольника было снабжено сильными магнитами, которые прочно удерживали блок на крыше автомобиля. На двух других сторонах, обращенных вперед и назад, также было напечатано слово GARDA на стеклянных панелях.

Внутри не было лампочки, чтобы осветить его, но кто бы это заметил днем?

Когда двое мужчин забрались обратно в машину и задним ходом выехали с полосы движения, для любого случайного наблюдателя они были парой дорожных патрульных во всех отношениях. Теперь за рулем был Брендан, рядом с ним "сержант" Мерфи. Они обнаружили джаггернаута, ожидающего на светофоре в городке Гори.

К северу от Гори, между этим древним рыночным городком и Арклоу, проложен новый участок дороги с двусторонним движением. На полпути к нему, на дороге, ведущей на север, есть стоянка, и именно это место Мерфи выбрал для своей засады. В тот момент, когда колонна транспорта, заблокированная за арти, выехала на полосу с двумя полосами движения, другие водители радостно пронеслись мимо грузовика, и Мерфи был полностью в своем распоряжении. Он опустил стекло и сказал Брендану "Сейчас".

"Гранада" плавно подъехала к кабине грузовика и остановилась. Кларк посмотрел вниз и увидел полицейскую машину рядом с ним и сержанта, машущего рукой с пассажирского сиденья. Он опустил стекло.

- Ты теряешь заднее колесо, - проревел Мерфи, перекрикивая шум ветра. - Притормози на стоянке.

Кларк посмотрела вперед, увидела большую букву "П" на табличке у обочины, указывающую на остановку, кивнула и начала снижать скорость. Полицейская машина двинулась вперед, свернула на стоянку в условленном месте и остановилась. Джаггернаут последовал за ней и остановился позади "Гранады". Кларк спустилась вниз.

- Это здесь, сзади, - сказал Мерфи. - Следуйте за мной.

Кларк послушно последовала за ним вокруг носа его собственного грузовика и по его бело-зеленой длине к задней части. Он не заметил спущенного колеса, но у него почти не было возможности посмотреть. Кусты раздвинулись, и оттуда выскочили Брейди и Киф в комбинезонах и балаклавах. Рука в перчатке закрыла рот Кларка, сильная рука обхватила его грудь, а другая пара рук обхватила его ноги. Как мешок, его сбило с ног, и он исчез в кустах.

Через минуту с него сняли фирменный комбинезон с логотипом Tara на нагрудном кармане, заклеили запястья, рот и глаза липкой лентой и, укрытого от взглядов проезжающих автомобилистов громадой собственного грузовика, запихнули на заднее сиденье "полицейской" машины. Тут грубый голос велел ему лечь на пол и не шевелиться. Он так и сделал.

Две минуты спустя Киф появился из кустов в комбинезоне "Тара" и присоединился к Мерфи у двери такси, где главарь банды проверял водительские права несчастного Кларка.

- Все в порядке, - сказала Мерфи. - Вас зовут Лиам Кларк, и эта стопка документов должна быть в порядке. Разве они не передали все это в Росслере менее двух часов назад?

Киф, который был водителем грузовика до того, как отсидел срок в качестве гостя Республики в Маунтджое, хмыкнул и забрался в грузовик. Он окинул взглядом панель управления.

- Без проблем, - сказал он и положил пачку бумаг обратно над солнцезащитным козырьком.

- Увидимся на ферме через час, - сказал Мерфи.

Он наблюдал, как угнанный "джаггернаут" выезжает из стоянки и присоединяется к потоку, идущему на север по дублинской дороге.

Мерфи вернулся к полицейской машине. Брейди сидел сзади, поставив ноги на лежащую Кларк, с завязанными глазами. Он сбросил комбинезон и балаклаву и был в твидовом пиджаке. Кларк, возможно, и видела лицо Мерфи, но только несколько секунд, а затем на нем была полицейская фуражка. Он не увидит лиц остальных троих. Таким образом, если он когда-нибудь обвинит Мерфи, остальные трое обеспечат Мерфи нерушимое алиби.

Мерфи оглядел дорогу. На данный момент она была пуста. Он посмотрел на Брендана и кивнул. Оба мужчины сорвали таблички с надписью "Полиция" с дверей, скрутили их и бросили на заднее сиденье. Еще один взгляд. Мимо пронеслась машина, на которую никто не обратил внимания. Мерфи сорвала с крыши светящийся знак и бросила его Брейди. Еще один взгляд. И снова никакого движения. Обе форменные куртки были сняты и отправлены Брейди на заднее сиденье. Ветровки вернулись на место. Когда "Гранада" выехала со стоянки, это был просто еще один седан, в котором были видны трое гражданскихлиц.

Они миновали "джаггернаут" к северу от Арклоу. Мерфи, снова взявшись за руль, осторожно посигналил. Киф поднял руку, когда "Гранада" проезжала мимо, большим пальцем вверх в знак "ОК".

Мерфи продолжал ехать на север до Килмаканога, затем свернул на дорогу, известную как Роки-Вэлли, в сторону болота Калари. Наверху мало что происходит, но он обнаружил заброшенную ферму высоко на вересковой пустоши, преимущество которой заключалось в том, что внутри нее был большой сарай, достаточно большой, чтобы джаггернаут оставался незамеченным в течение нескольких часов. Это было все, что требовалось. К ферме вела грязная дорога, укрытая зарослями хвойных деревьев.

Они прибыли незадолго до наступления сумерек, за пятьдесят минут до "джаггернаута" и за два часа до встречи с людьми с Севера и их четырьмя фургонами.

Мерфи считал, что может по праву гордиться заключенной сделкой. Избавиться от этих 9000 бутылок бренди на Юге было бы непростой задачей. Они были скреплены, каждая коробка и флакон пронумерованы и рано или поздно должны были быть обнаружены. Но в Ольстере, на истерзанном войной Севере, все было по-другому. Это место кишело шебинами, нелегальными питейными заведениями, которые в любом случае были нелицензированы и вне закона.

Шибины были строго разделены на протестантов и католиков, и контроль над ними находился в руках преступного мира, который сам уже давно перешел к тем прекрасным патриотам, которые у них там были. Мерфи, как и любой другой человек, знал, что значительная часть убийств на религиозной почве, совершенных во славу Ирландии, была больше связана с крышеванием рэкета, чем с патриотизмом.

Итак, он заключил сделку с одним из самых могущественных героев, главным поставщиком целой вереницы пивных, в которые можно было без лишних вопросов наливать бренди. Мужчина со своими водителями должен был встретиться с ним на ферме, разгрузить бренди в четыре фургона, расплатиться наличными на месте и к рассвету отправить товар на Север по лабиринту проселочных дорог, пересекающих границу между озерами по линии Фермана—Монаган.

Он велел Брендану и Брэди отнести незадачливого водителя на ферму, где Кларк бросили на груду мешков в углу заброшенной кухни. Трое угонщиков приготовились ждать. В семь зелено-белый "джаггернаут" загрохотал по трассе в почти полной темноте, погас свет, и все трое выбежали на улицу. При приглушенных фонариках они распахнули двери старого сарая; Киф загнал грузовик внутрь, и двери были закрыты. Киф спустился вниз.

- Думаю, я заслужил свою долю, - сказал он, - и выпивку.

- Ты молодец, - сказал Мерфи. - Тебе больше не придется водить грузовик. К полуночи его разгрузят, и я сам отвезу его в пункт в десяти милях отсюда и брошу. Что ты будешь пить?"

- Как насчет глоточка бренди? - предложил Брейди, и все рассмеялись. Это была хорошая шутка.

- Я не стану разбивать витрину ради нескольких чашек, - сказал Мерфи, - и я сам любитель виски. Это подойдет?

Он достал из кармана фляжку, и все согласились, что этого вполне хватит. Без четверти восемь совсем стемнело, и Мерфи пошел к концу трассы с фонариком, чтобы вести людей с Севера. Он дал им точные инструкции, но они все равно могли пропустить трассу. В десять минут девятого он вернулся, ведя за собой колонну из четырех панельных фургонов. Когда они остановились во дворе, с пассажирского сиденья первого вышел крупный мужчина в верблюжьем пальто. При нем был атташе-кейс, но без видимого чувства юмора.

- Мерфи? - позвал он. Мерфи кивнул. - У тебя есть материал?

- Только что с парохода из Франции, - сказал Мерфи. - Он все еще в грузовике, в сарае.

- Если вы вскрыли грузовик, я захочу изучить каждый случай, - пригрозил мужчина. Мерфи сглотнула. Он был рад, что удержался от соблазна взглянуть на свою добычу.

- Французские таможенные пломбы целы, - сказал он. - Вы можете осмотреть их сами.

Человек с Севера что-то проворчал и кивнул своим помощникам, которые начали открывать двери сарая. Их фонарики осветили двойные замки, которые закрывали задние двери от груза, таможенные пломбы все еще закрывали замки целыми. Житель Ольстера снова хмыкнул и удовлетворенно кивнул. Один из его людей взял джемми и подошел к шлюзам. Человек с Севера дернул головой.

- Пойдем внутрь, - сказал он. Мерфи с факелом в руке направилась туда, где раньше была гостиная на старой ферме. Северянин расстегнул свой кейс, положил его на стол и открыл крышку. Взгляду Мерфи предстали ряды пачек банкнот в фунтах стерлингов. Он никогда не видел столько денег.

- Девять тысяч бутылок по четыре фунта каждая, - сказал он. - Теперь это составит тридцать шесть тысяч фунтов, не так ли?

- Тридцать пять, - проворчал Северянин. - Я люблю круглые числа.

Мерфи не стал спорить. У него сложилось впечатление от этого человека, что это было бы неразумно. В любом случае, он был удовлетворен. С получением 3000 фунтов стерлингов на каждого из его людей и возмещением его затрат, он был бы чист более чем на 20 000 фунтов стерлингов. "Согласен", - сказал он.

У разбитого окна появился еще один северянин. Он заговорил со своим боссом.

- Вам лучше подойти и посмотреть, - вот и все, что он сказал.

Затем он ушел. Здоровяк захлопнул чемодан, взялся за ручку и вышел на улицу. Четверо жителей Ольстера вместе с Кифом, Брейди и Бренданом столпились у открытых дверей грузовика в сарае. Шесть факелов освещали салон. Вместо аккуратно выстроенных колонн ящиков с всемирно известным именем производителя коньяка они смотрели на что-то другое.

Там были сложены рядами пластиковые мешки, на каждом из которых было написано название известного производителя вспомогательных средств для цветоводства, а под названием были слова "Удобрение для роз". Человек с Севера уставился на груз, не меняя выражения лица.

- Что это, черт возьми, такое? - проскрежетал он.

Мерфи пришлось оттянуть нижнюю челюсть назад где-то в районе горла. - Я не знаю, - прохрипел он. - Клянусь, я не знаю.

Он говорил правду. Его информация была безупречной - и дорогостоящей. У него был правильный корабль, правильный транспортник. Он знал, что в тот день на "Сент-Патрике" был только один такой грузовик.

- Где водитель? - прорычал здоровяк.

- Внутрь, - сказала Мерфи.

- Пошли, - сказал здоровяк. Мерфи шел впереди. Несчастный Лиам Кларк все еще был связан, как цыпленок, на своих мешках.

- Что, черт возьми, это за ваш груз? - без церемоний спросил здоровяк.

Кларк яростно бормотал что-то сквозь кляп. Здоровяк кивнул одному из своих сообщников, который шагнул вперед и бесцеремонно сорвал медицинский пластырь со рта Кларк. У водителя все еще была другая повязка на глазах.

- Я спросил, что, черт возьми, это за ваш груз, - повторил здоровяк. Кларк сглотнула.

- Удобрение для роз, - сказал он. - Конечно, оно есть в грузовой декларации.

Здоровяк осветил фонариком пачку бумаг, которую забрал у Мерфи. Он остановился у грузовой декларации и сунул ее Мерфи под нос.

- Ты что, не смотрел на это, дурак? - спросил он.

Мерфи выместил свою растущую панику на водителе. - Почему ты мне об этом не сказал? - требовательно спросил он.

Явное возмущение придало Кларку смелости перед лицом своих невидимых преследователей. - Потому что у меня во рту был кляп, вот почему, - крикнул он в ответ.

- Это правда, Мерфи, - сказал Брендан, который был довольно буквален.

- Заткнись, - сказал Мерфи, который был в отчаянии. Он наклонился ближе к Кларк. - А под ним нет немного бренди? - спросил он.

Лицо Кларка выдавало его полное невежество. - Бренди? - эхом повторил он. - Зачем здесь вообще должно быть бренди? В Бельгии не делают бренди.

- Бельгия? - взвыл Мерфи. - Вы приехали в Гавр из Коньяка во Франции.

"Я никогда в жизни не был в Коньяке", - завопил Кларк. "Я вез груз удобрений для роз. Он сделан из торфяного мха и высушенного коровьего навоза. Мы экспортируем его из Ирландии в Бельгию. Я забрал этот груз на прошлой неделе. Они вскрыли его в Антверпене, осмотрели и сказали, что он некачественный и они его не примут. Мои боссы в Дублине сказали мне вернуть его. Мне потребовалось три дня в Антверпене, чтобы разобраться с документами. Конечно, все это есть в газетах.

Человек с Севера водил фонариком по документам, которые держал в руках. Они подтвердили рассказ Кларка. Он швырнул их на пол с отвращением.

- Пойдем со мной, - сказал он Мерфи и вышел первым. Мерфи последовал за ним, заявляя о своей невиновности.

В темноте двора здоровяк оборвал протесты Мерфи. Он уронил свой дипломат, повернулся, схватил Мерфи за ворот куртки, оторвал от земли и швырнул в дверь сарая.

- Послушай меня, ты, маленький католический ублюдок, - сказал здоровяк.

Мерфи задавался вопросом, с кем из ольстерских рэкетиров он имел дело. Теперь он знал.

- Ты, - сказал здоровяк шепотом, от которого у Мерфи кровь застыла в жилах, - украл кучу дерьма — в буквальном смысле. Вы также потратили впустую много моего времени, времени моих людей и моих денег..."

- Клянусь тебе... - прохрипел Мерфи, у которого были проблемы с дыханием. - Клянусь могилой моей матери ... это должно быть на следующем корабле, прибывающем завтра в два часа дня. Я могу начать все сначала..."

- Не для меня, - прошептал здоровяк, ‘ потому что сделка расторгнута. И последнее: если ты еще когда-нибудь попытаешься нанести мне подобный удар, я попрошу двух моих парней спуститься сюда и перераспределить твои коленные чашечки. Ты меня понимаешь?"

Боже Милостивый, подумал Мерфи, они просто звери, эти северяне. Им рады в Британии. Он знал, что озвучить эту мысль стоило больше, чем его жизнь. Он кивнул. Пять минут спустя человек с Севера и его четыре пустых грузовика уехали.

На ферме при свете факела Мерфи и его безутешная банда прикончили фляжку виски.

- Что нам теперь делать? - спросил Брейди.

"Что ж, - сказал Мерфи, - мы выясняем улики. Мы ничего не выиграли, но и ничего не потеряли, кроме меня".

- А как же наши три тысячи фунтов? - спросил Киф.

Подумал Мерфи. Он не хотел новой порции угроз от своих людей после того, как его напугал житель Ольстера.

- Ребята, с вас по полторы тысячи за штуку, - сказал он. - И вам придется немного подождать, пока я приготовлю. Я вычистил себя, готовясь к этому удару".

Они казались смягченными, если не сказать счастливыми.

-Брендан, ты, Брейди и Киф должны здесь навести порядок. Уничтожьте все улики, каждый отпечаток ноги и след шины в грязи. Когда закончите, возьмите его машину и высадите водителя где-нибудь к югу отсюда на обочине в одних чулках. С заклеенными скотчем ртом, глазами и запястьями он не сразу включит сигнализацию. Затем поверните на север и поезжайте домой.

- Я сдержу данное тебе слово, Киф. Я возьму грузовик и брошу его высоко в горах, по направлению к Киппуре. Я спущусь вниз пешком и, может быть, меня подвезут по главной дороге обратно в Дублин. Согласен?"

Они согласились. У них не было выбора. Мужчины с Севера проделали хорошую работу по взлому замков в задней части трейлера "арктика", поэтому банда поискала деревянные колышки, чтобы закрепить два засова. Затем они закрыли двери за его разочаровывающим грузом и закрепили их на замок.

С Мерфи за рулем "джаггернаут" прорычал обратно по дороге от фермы и повернул налево, к лесу Джоус и холмам Уиклоу.

Было сразу после 9.30, и Мерфи проезжал лес по дороге в Раундвуд, когда ему встретился трактор. Можно было бы подумать, что фермеры не выезжают в такое время на тракторах с одной неисправной фарой, другой, заляпанной грязью, и десятью тоннами тюков соломы на прицепе. Но этот был.

Мерфи пробирался между двумя каменными стенами, когда заметил надвигающуюся массу трактора с прицепом, двигавшегося в другую сторону. Он довольно резко нажал на тормоза.

Одна особенность сочлененных транспортных средств заключается в том, что, хотя они могут маневрировать на поворотах, к которым не смог бы приблизиться грузовик с жесткой рамой аналогичной длины, они - сущий дьявол, когда дело доходит до торможения. Если секция кабины, осуществляющая буксировку, и секция прицепа, перевозящая груз, не находятся почти на одной линии, они, как правило, переламываются. Тяжелый прицеп пытается обогнать секцию кабины, при этом занося ее в занос. Вот что случилось с Мерфи.

Именно каменные стены, столь обычные в этих холмах Уиклоу, не дали ему перевернуться. Фермер направил свой трактор прямо через удобные ворота фермы, оставив тюки соломы на прицепе, чтобы они приняли любой удар. Кабина Мерфи начала скользить, когда прицеп поравнялся с ней. Груз удобрений толкнул его, тормоза в панике заблокировались, в бок тюков, которые, к счастью, упали по всей кабине, почти похоронив ее. Задняя часть трейлера позади него врезалась в каменную стену и была отброшена обратно на дорогу, где затем также ударилась о противоположную каменную стену.

Когда скрежет металла о камень прекратился, фермерский прицеп все еще стоял вертикально, но его передвинули на десять футов, срезав сцепное устройство с трактором. Удар сбросил фермера со стула на кучу силоса. У него был шумный личный разговор со своим создателем. Мерфи сидел в тусклом полумраке кабины, укрытый тюками соломы.

От удара о каменные стены срезало колышки, удерживающие заднюю стенку запертой, и обе двери распахнулись. Часть груза с удобрениями для роз была разбросана по дороге позади грузовика. Мерфи открыл дверцу кабины и пробрался через тюки соломы к дороге. У него был только один инстинкт - убраться отсюда как можно дальше и как можно быстрее. Фермер никогда бы не узнал его в темноте. Уже спускаясь вниз, он вспомнил, что у него не было времени стереть с салона кабины все свои отпечатки пальцев.

Фермер выбрался из силоса и стоял на дороге рядом с такси Мерфи, источая запах, который никогда по-настоящему не распространится в индустрии средств после бритья. Было очевидно, что он хотел уделить Мерфи несколько минут своего времени. Мерфи соображал быстро. Он успокоит фермера и предложит помочь ему перегрузить его трейлер. При первой же возможности он сотрет свои отпечатки с внутренней части кабины, а при второй исчезнет в темноте.

Именно в этот момент подъехала полицейская патрульная машина. У полицейских машин странная особенность: когда они тебе нужны, они как клубника в Гренландии. Соскребите несколько дюймов краски с чьего-нибудь нательного рисунка, и они выйдут из решетки. Этот рисунок сопровождал священника из Дублина в его загородный дом недалеко от Аннамо и возвращался в столицу. Когда Мерфи увидел фары, он подумал, что это просто еще один автомобилист; когда фары погасли, он увидел, что это был настоящий автомобиль. На крыше у него была вывеска "Гарды", и она действительно загорелась.

Сержант и констебль медленно прошли мимо неподвижного прицепа и осмотрели сваленные тюки. Мерфи понял, что ничего не оставалось, кроме как блефовать. В темноте это все еще могло сойти ему с рук.

- Ваш? - спросил сержант, кивая на артикул.

- Да, - сказал Мерфи.

- Далеко от главных дорог, - сказал сержант.

- Да, и к тому же поздно, - сказал Мерфи. "Паром задержался в Росслере сегодня днем, и я хотел доставить эту партию и вернуться домой, в свою кроватку".

- Документы, - сказал сержант.

Мерфи залезла в кабину и протянула ему пачку документов Лиама Кларка.

- Лайам Кларк? - спросил сержант.

Мерфи кивнул. Документы были в полном порядке. Констебль осмотрел трактор и вернулся к своему сержанту.

- У вашего человека не работает одна из фар, - сказал он, кивая на фермера, - а другая заляпана глиной. Вы бы не увидели эту установку с расстояния десяти ярдов.

Сержант вернул документы Мерфи и переключил свое внимание на фермера. Последний, еще несколько мгновений назад самооправдывавшийся, начал обороняться. Настроение Мерфи поднялось.

"Я бы не хотел придавать этому значения, - сказал он, - но полиция права. Трактор и прицеп были совершенно невидимы.

- У вас есть права? - спросил сержант фермера.

- Это дома, - сказал фермер.

- И страховка вместе с ним, без сомнения, - сказал сержант. - Надеюсь, они оба в порядке. Посмотрим через минуту. Между тем, вы не можете ехать дальше с неисправными фарами. Переместите прицеп на поле и уберите тюки с дороги. Вы можете собрать их все с первыми лучами солнца. Мы отвезем вас домой и заодно посмотрим документы.

Настроение Мерфи поднялось. Через несколько минут они уйдут. Констебль принялся разглядывать огни арктики. Они были в идеальном порядке. Он придвинулся, чтобы посмотреть на задние фонари.

- Какой у вас груз? - спросил сержант.

- Удобрение, - сказала Мерфи. - Частично торфяной мох, частично коровий навоз. Полезно для роз.

Сержант расхохотался. Он повернулся к фермеру, который отбуксировал трейлер с дороги в поле и бросал за ним тюки. Дорога была почти свободна.

"Этот тащит кучу навоза, - сказал он, - но ты в нем по уши". Его позабавило собственное остроумие.

Констебль вернулся из задней части трейлерной секции "Арктика". - Двери распахнулись, - сказал он. - Несколько мешков упали на дорогу и лопнули. Думаю, вам лучше взглянуть, сержант.

Они втроем спустились по склону арктики в тыл.

Дюжина мешков выпала из открытых задних дверей, и четыре из них разлетелись вдребезги. Лунный свет заиграл на кучах коричневого удобрения между порванным пластиком. Констебль достал фонарик и провел им по беспорядку. Как позже сказал Мерфи своему сокамернику, бывают дни, когда ничего, абсолютно ничего, не идет как надо.

При свете луны и факелов нельзя было ни с чем спутать ни торчащую вверх огромную пасть базуки, ни очертания пулеметов, торчащих из разорванных мешков. У Мерфи скрутило живот.

Ирландская полиция обычно не носит пистолеты, но при исполнении служебных обязанностей по сопровождению министра они носят их. Пистолет сержанта был направлен Мерфи в живот.

Мерфи вздохнула. Это был просто один из таких дней. Ему не только не удалось захватить 9000 бутылок бренди, но и удалось перехватить чью-то подпольную партию оружия, и он почти не сомневался, кто этот "кто-то" мог быть. Он мог бы назвать несколько мест, в которых хотел бы побывать в ближайшие два года, но улицы Дублина были не самыми безопасными местами в этом списке.

Он медленно поднял руки.

- Я должен сделать небольшое признание, - сказал он.

ДЕНЬГИ С УГРОЗАМИ

ЕСЛИ бы СЭМЮЭЛ НАТКИН не уронил футляр для очков между подушками сиденья в пригородном поезде, следовавшем из Эденбриджа в Лондон тем утром, ничего этого никогда бы не случилось. Но он все-таки уронил их, просунул руку между подушками, чтобы достать, и жребий был брошен.

Его трясущиеся пальцы наткнулись не только на футляр для очков, но и на тонкий журнал, очевидно, засунутый туда бывшим сидельцем. Полагая, что это железнодорожное расписание, он лениво вытащил его. Не то чтобы ему было нужно железнодорожное расписание. После двадцати пяти лет, когда он каждый вечер садился на один и тот же поезд в один и тот же час из маленького и безгрешного пригородного городка Эденбридж до вокзала Чаринг-Кросс и возвращался тем же поездом в одно и то же время со станции Кэннон-стрит в Кент, ему не нужны были железнодорожные расписания. Это было просто мимолетное любопытство.

Когда он взглянул на обложку, лицо мистера Наткина покраснело, и он поспешно засунул книгу обратно на подушки. Он оглядел купе, чтобы посмотреть, заметил ли кто-нибудь то, что он нашел. Сидевшие напротив него две газеты "Файнэншл таймс", Таймс и Гардиан кивнули ему в ответ с ритмом поезда, их читатели были невидимы за разделом городских цен. Слева от него старина Фогарти корпел над кроссвордом, а справа, за окном, равнодушно мелькала станция "Хизер Грин". Сэмюэл Наткин выдохнул с облегчением.

Журнал был небольшим, с глянцевой обложкой. Вверху были слова New Circle, очевидно, название публикации, а внизу титульного листа еще одна фраза: "Одиночки, пары, группы — журнал контактов для тех, кто осведомлен о сексе". Между двумя печатными строчками центр титульного листа занимала фотография крупной дамы с выпирающей грудью, ее лицо было закрыто белым квадратом, на котором было написано, что она "Рекламодатель H331". Мистер Наткин никогда раньше не видел такого журнала, но всю дорогу до Чаринг-Кросс он обдумывал последствия своей находки.

Когда двери поезда синхронно распахнулись, выпуская пассажиров в водоворот платформы 6, Сэмюэл Наткин задержал свой отъезд, возясь со своим портфелем, свернутым зонтиком и котелком, пока последним не вышел из купе. Наконец, ошеломленный собственной смелостью, он сунул журнал из-под подушки в портфель и присоединился к морю других котелков, двигавшихся к билетному барьеру с протянутыми абонементами.

Это была неудобная прогулка от поезда до метро, вниз по линии до станции Mansion House, вверх по лестнице на Грейт-Тринити-лейн и по Кэннон-стрит к офису страховой компании, где он работал клерком. Однажды он слышал о человеке, которого сбила машина, и когда в больнице обыскали его карманы, то нашли пачку порнографических фотографий. Это воспоминание преследовало Сэмюэля Наткина. Как, черт возьми, вообще можно объяснить подобные вещи? Стыд, смущение были бы невыносимыми. Лежать с вытянутой ногой, зная, что все знают о твоих тайных вкусах. В то утро он был особенно осторожен, переходя дорогу, пока не добрался до офиса страховой компании.

Из всего этого можно сделать вывод, что мистер Наткин не привык к подобным вещам. Когда-то жил человек, который считал, что люди склонны подражать прозвищам, данным им в минуту праздности. Назовите человека "Бутч", и он будет чваниться; назовите его "Убийца", и он будет ходить с прищуренными глазами и пытаться говорить, как Богарт. Забавные люди должны продолжать рассказывать анекдоты и клоунадничать до тех пор, пока не лопнут от напряжения. Сэмюэлю Наткину было всего десять лет, когда мальчик в школе, читавший сказки Беатрикс Поттер, назвал его Белкой, и он был обречен.

Он работал в Лондонском сити с тех пор, как двадцатитрехлетним молодым человеком уволился из армии в конце войны в звании капрала. В те дни ему повезло получить работу, безопасную работу с пенсией в конце, клерком в гигантской страховой компании с мировым именем, безопасной, как Банк Англии, который находился всего в 500 ярдах от него. Получение этой работы ознаменовало приход Сэмюэля Наткина в Сити, занимающий квадратную милю штаб-квартиры огромного экономического, коммерческого и банковского спрута, чьи щупальца протянулись во все уголки земного шара.

Он любил Город в те дни конца сороковых, бродил по нему в обеденный перерыв, разглядывая вечные улицы — Бред-стрит, Корнхафл, Птичник и Лондонскую стену, — восходящие к средневековью, когда здесь действительно продавали хлеб, кукурузу и домашнюю птицу и отмечали обнесенный стенами Лондон. Он был впечатлен тем, что именно из этих трезвых каменных глыб торговцы-авантюристы заручились финансовой поддержкой, чтобы уплыть в земли коричневых, черных и желтых людей, торговать, копать, добывать руду и отбросы, отправляя добычу обратно в Город, страховать, вкладывать деньги, пока решения, принимаемые в этой квадратной миле залов заседаний и счетных палат, не повлияют на то, будут ли миллионы представителей низших рас работать или умрут с голоду. То, что эти люди действительно были самыми успешными мародерами в мире, никогда не приходило ему в голову. Сэмюэл Наткин был очень предан.

Время шло, и через четверть века волшебство рассеялось; он стал одним из стремительной волны клерков в серых костюмах, свернутых зонтиках, котелках и портфелях, которые каждый день хлынули в Город, чтобы поработать клерком восемь часов и вернуться в спальные поселки соседних округов.

В Городских лесах он был, как и его прозвище, дружелюбным, безобидным существом, выросшим с годами, чтобы уместиться за письменным столом, приятным кругленьким мужчиной, которому только что исполнилось шестьдесят, с неизменными очками на носу для чтения или пристального рассмотрения вещей, мягким и вежливым с секретаршами, которые считали его милым и заботились о нем по-матерински, и совсем не привыкшим читать, не говоря уже о том, чтобы носить при себе непристойные журналы. Но именно это он и сделал тем утром. Он прокрался в уборную, отодвинул засов и прочитал все объявления в New Circle.

Это поразило его. К некоторым рекламным роликам прилагались фотографии, в основном любительские позы женщин, которые, очевидно, были домохозяйками в нижнем белье. В других не было изображения, но был более откровенный текст, в некоторых случаях рекламирующий услуги, которые не имели смысла, по крайней мере, для Сэмюэля Наткина. Но большую часть он понял, и большая часть объявлений от дам выражала надежду встретить щедрых джентльменов-профессионалов. Он прочитал его, засунул журнал в самые глубокие складки своего портфеля и поспешил обратно к своему столу. В тот вечер ему удалось вернуть журнал домой, в Эденбридж, не будучи остановленным и обысканным полицией, и спрятать его под ковром у камина. Не годится, чтобы Леттис обнаружила это.

Леттис была миссис Наткин. В основном она была прикована к постели, как она утверждала, из-за тяжелого артрита и слабого сердца, в то время как доктор Булстроуд высказал мнение, что это была сильная доза ипохондрии. Она была хрупкой и изможденной женщиной с острым носом и ворчливым голосом, и прошло много лет с тех пор, как она доставляла Сэмюэлю Наткину какую-либо физическую радость - вне постели или в ней. Но он был верным и заслуживающим доверия человеком и сделал бы все, что угодно, лишь бы не расстраивать ее. К счастью, она никогда не занималась домашней работой из-за своей спины, так что у нее не было возможности копаться под ковром у камина.

Мистер Наткин провел три дня, погруженный в свои личные мысли, которые по большей части касались рекламщицы, которая, судя по кратким деталям, указанным ею в своем объявлении, была значительно выше среднего роста и обладала пышной фигурой.

На третий день, собрав все свои нервы, он сел и написал ответ на ее объявление. Он сделал это на листе обычной бумаги из офиса, и оно было коротким и по существу. Он сказал: "Дорогая мадам", - и продолжил объяснять, что увидел ее объявление и очень хотел бы с ней познакомиться.

На развороте журнала объяснялось, как следует реагировать на рекламу. Напишите свое ответное письмо и положите его вместе с конвертом с собственным адресом и маркой в обычный конверт и запечатайте. Напишите карандашом номер объявления, на которое вы отвечаете, на обратной стороне конверта. Вложите этот простой конверт вместе с гонораром за пересылку в третий конверт и отправьте его по почте в офис журнала в Лондоне. Мистер Наткин проделал все это, за исключением того, что для конверта с собственным адресом он использовал имя Генри Джонса, c / o 27 Acacia Avenue, что было его настоящим адресом.

В течение следующих шести дней он каждое утро ложился на коврик в прихожей, как только приходила почта, и только на шестой заметил конверт, адресованный Генри Джонсу. Он сунул его в карман и вернулся наверх, чтобы забрать поднос с завтраком для жены.

В то утро в поезде, идущем в город, он проскользнул в туалет и дрожащими пальцами вскрыл конверт. Содержимым было его собственное письмо, а на обороте от руки был написан ответ. В нем говорилось: "Дорогой Генри, спасибо тебе за твой ответ на мое объявление. Я уверен, нам было бы очень весело вместе. Почему бы тебе не позвонить мне в—? С любовью, Салли.' Номер телефона находился в Бейс-уотере, в Вест-Энде Лондона.

Больше в конверте ничего не было. Сэмюэл Наткин записал номер телефона на листке бумаги, сунул его в задний карман и спустил письмо и конверт в воду. Когда он вернулся на свое место, в животе у него запорхали бабочки, и он подумал, что люди будут пялиться, но старина Фогарти только что преодолел 15 метров, и никто не поднял глаз.

Он позвонил по этому номеру в обеденный перерыв из телефонной будки на ближайшей станции метро. Хриплый женский голос произнес: "Алло?"

Мистер Наткин опустил пятипенсовик в щель, откашлялся и сказал: "Э-э-э... здравствуйте, это мисс Салли?"

- Совершенно верно, - сказал голос, - и кто же это?

- О, э-э, меня зовут Джонс. Генри Джонс. Сегодня утром я получил от вас письмо по поводу моего ответа на ваше объявление..."

На другом конце провода зашуршала бумага, и в разговор вмешался женский голос. - О, да, я помню, Генри. Ну, а теперь, дорогая, не хотела бы ты зайти ко мне?

Сэмюэлю Наткину казалось, что язык у него из старой кожи. - Да, пожалуйста, - прохрипел он.

- Прелестно, - промурлыкала женщина на другом конце провода. - Есть только одна вещь, Генри, дорогой. Я жду небольшой подарок от своих друзей-мужчин, знаете ли, просто чтобы помочь с арендной платой. Это двадцать фунтов, но спешить некуда. Все в порядке?"

Наткин кивнул, затем сказал "Да" в трубку.

- Прекрасно, - сказала она. - Ну, а теперь, когда бы ты хотел прийти?

- Это должно быть в обеденный перерыв. Я работаю в Городе, а вечером возвращаюсь домой.

- Тогда ладно. Завтра тебя устроит? Хорошо. В двенадцать тридцать? Я дам тебе адрес...

Бабочки в животе у него все еще порхали, только они превратились в мечущихся голубей, когда на следующий день в половине первого он появился в квартире на цокольном этаже недалеко от Уэстборн-Гроув в Бейсуотере. Он нервно постучал и услышал стук каблуков в коридоре за дверью.

Последовала пауза, пока кто-то смотрел через стеклянную линзу, вмонтированную в центральную панель двери и открывавшую вид на то место, на котором он стоял. Затем дверь открылась, и голос произнес: "Войдите". Она стояла за дверью и закрыла ее, когда он вошел и повернулся к ней лицом. - Вы, должно быть, Генри, - тихо сказала она. Он кивнул. - Что ж, пойдем в гостиную, там мы сможем поговорить, - сказала она.

Он последовал за ней по коридору в первую комнату слева, его сердце билось, как барабан. Она оказалась старше, чем он ожидал, на вид лет тридцати пяти, с густым макияжем. Она была на добрых шесть дюймов выше его, но отчасти это можно было объяснить высокими каблуками ее туфель-лодочек, а ширина ее зада под домашним халатом до пола, когда она шла впереди него по коридору, указывала на ее грузную фигуру. Когда она повернулась, чтобы проводить его в гостиную, воротник ее домашнего халата на секунду распахнулся, показав черные нейлоновые чулки и корсет с красной отделкой. Она оставила дверь открытой.

Комната была обставлена дешево и, казалось, содержала не более горстки личных вещей. Женщина ободряюще улыбнулась ему.

- Генри, мой маленький подарок у тебя? - спросила она.

Сэмюэл Наткин кивнул и протянул ей 20 фунтов стерлингов, которые держал в кармане брюк. Она взяла его и сунула в сумочку, стоявшую на комоде.

- А теперь садись и устраивайся поудобнее, - сказала она. - Не стоит нервничать. Итак, что я могу для вас сделать?

Мистер Наткин присел на краешек мягкого кресла. Он чувствовал себя так, словно его рот был полон быстросохнущего цемента. - Это трудно объяснить, - пробормотал он.

Она снова улыбнулась. - Не нужно стесняться. Чем бы ты хотел заняться?

Он нерешительно ответил ей. Она не выказала удивления.

- Все в порядке, - непринужденно сказала она. - Многим джентльменам нравятся подобные штучки. А теперь снимай пиджак, брюки и туфли и пойдем со мной в спальню.

Он сделал, как она сказала, и снова последовал за ней по коридору в спальню, которая была на удивление ярко освещена. Оказавшись внутри, она закрыла дверь, заперла ее, опустила ключ в карман своего домашнего халата, выскользнула из него и повесила за дверью.

Когда три дня спустя по адресу Акация-авеню, 27 прибыл простой светло-коричневый конверт, Сэмюэл Наткин подобрал его с коврика у входной двери вместе с остальной утренней почтой и отнес обратно к столу для завтрака. Всего было три письма: одно для Леттис от ее сестры, счет из питомника за несколько растений в горшках и желтый конверт с лондонским штемпелем и адресом Сэмюэлю Наткину. Он открыл его без всяких подозрений, ожидая, что это коммерческий циркуляр. Но это было не так.

Выпавшие шесть фотографий несколько мгновений лежали на столе лицевой стороной вверх, пока он смотрел на них в непонимании. Когда пришло понимание, его место занял чистый ужас. Фотографии не получили бы призов за четкость или фокусировку, но они были достаточно хороши. На всех из них было отчетливо видно лицо женщины, и по крайней мере на двух из них было легко узнать его собственное лицо. Яростно скребя, он обыскал внутреннюю часть конверта в поисках чего-нибудь еще, но там было совершенно пусто. Он перевернул все шесть фотографий, но на обратной стороне не было никаких надписей. Сообщение было написано спереди черным по белому, без слов.

Сэмюэля Наткина охватила слепая паника, когда он запихивал фотографии под ковер у камина, где все еще лежал журнал. Затем, повинуясь секундному порыву, он вынес все это на улицу и сжег за гаражом, втоптав пепел каблуком во влажную землю. Вернувшись в дом, он подумал о том, чтобы провести день дома, сославшись на болезнь, но потом понял, что это должно вызвать подозрения Леттис, поскольку он был совершенно здоров. У него как раз хватило времени отнести ей письмо наверх, убрать поднос с завтраком и побежать, чтобы успеть на поезд в Город.

Его мысли все еще кружились, когда он смотрел в окно со своего места в углу и пытался осознать последствия утреннего потрясения. Ему потребовалось время, чтобы миновать Нью-Кросс, чтобы понять, как это было сделано.

- Мой пиджак, - выдохнул он, - пиджак и бумажник.

Старина Фогарти, изучавший номер 7, покачал головой. "Нет, - сказал он, - слишком много букв".

Сэмюэл Наткин с несчастным видом смотрел в окно, пока мимо поезда проносились пригороды юго-восточного Лондона. Он просто не привык к подобным вещам. Холодный ужас сковал его желудок, и в то утро он мог сосредоточиться на своей работе не больше, чем на полете.

В обеденный перерыв он попытался позвонить по номеру, который дала ему Салли, но телефон был отключен.

Он взял такси прямо до квартиры на цокольном этаже в Бейсуотере, но она была заперта на засов, а к перилам на уровне тротуара было прикреплено объявление о сдаче в аренду. К середине дня мистер Наткин пришел к выводу, что даже обращение в полицию не принесет особой пользы. Почти наверняка журнал отправил ответы на это объявление по адресу, который окажется жилым помещением, давно и бесследно покинутым. Квартира на цокольном этаже в Бейсуотере, вероятно, была сдана в аренду на неделю под вымышленным именем и освобождена. Номер телефона, вероятно, принадлежал человеку, который сказал бы, что его не было дома в течение последнего месяца и по возвращении он обнаружил, что дверная щеколда взломана. С тех пор было несколько звонков с просьбами о Салли, которые совершенно сбивали его с толку. Через день его тоже не будет.

Когда он вернулся домой, Леттис была в более жалобном настроении, чем обычно. Было три звонка, во всех спрашивали его по имени, что нарушило ее послеобеденный отдых. Это было действительно недостаточно хорошо.

Четвертый звонок раздался сразу после восьми. Сэмюэл Наткин вскочил со стула, оставил Леттис смотреть телевизор и вышел в коридор, чтобы взять трубку. Нервничая, он дал телефону прозвонить несколько раз, прежде чем снять трубку. Голос принадлежал мужчине, но звучал приглушенно, как из-за носового платка, приложенного к мундштуку.

-Мистер Наткин?

-Да.

-Мистер Сэмюэл Наткин?

-Да.

- Или мне следует называть вас Генри Джонс?

Желудок Сэмюэля Наткина перевернулся.

-Кто это? - спросил он.

- Не обращай внимания на имя, друг. Ты получил мой маленький подарок с утренней почтой?

- Чего ты хочешь? - спросил я.

- Я задал тебе вопрос, друг. Ты достал фотографии?

-Да.

- Вы хорошо их рассмотрели, не так ли?

Сэмюэл Наткин с трудом сглотнул от ужаса при воспоминании. - Да.

- Ну, тогда ты был непослушным мальчиком, не так ли? Я действительно не вижу, как я могу избежать отправки такого же набора твоему боссу в офис. О да, я знаю о вашем офисе и фамилию управляющего директора. И потом, я мог бы послать еще один комплект миссис Наткин. Или секретарю теннисного клуба. Вы действительно много носите в своем бумажнике, мистер Наткин ..."

- Послушайте, пожалуйста, не делайте этого, - взорвался мистер Наткин, но голос перекрыл его протесты.

- Я больше не отвечаю на эту линию. Не утруждайте себя обращением в полицию. Они даже не смогли начать меня искать. Так что просто веди себя спокойно, друг, и можешь забрать все обратно, негативы и все такое. Подумай хорошенько. Во сколько ты уходишь утром на работу?"

-Восемьдвадцать.

- Я позвоню тебе снова завтра в восемь утра. Спокойной ночи.

Телефон отключился, и мистер Наткин остался слушать гудок набора номера.

Он провел плохую ночь. У него была ужасная ночь. После того как Леттис ушла спать, он под предлогом того, что затопил камин, пункт за пунктом перебрал содержимое своего бумажника. Сезонный железнодорожный билет, чековая книжка, членский билет теннисного клуба, два письма на его имя, две фотографии Леттис и его самого, водительские права, членский билет социального клуба страховой компании - более чем достаточно, чтобы идентифицировать его и место работы.

В полумраке уличного фонаря, пробивающегося с Акация-авеню сквозь занавески, он посмотрел через комнату на неодобрительное лицо Леттис, лежащей на другой двуспальной кровати — она всегда настаивала на двух односпальных кроватях - и попытался представить, как она вскрывает желтый конверт, который пришел на ее имя второй почтой, пока он был в офисе. Он попытался представить, как мистер Бенсон на директорском этаже получает такой же набор фотографий. Или как членский комитет теннисного клуба раздает их по кругу на специальном заседании, созванном для "пересмотра" членства Сэмюэля Наткина. Он не мог. Это поразило его воображение. Но в одном он был совершенно уверен: шок убьет бедняжку Леттис... это просто убило бы ее, а этого нельзя допустить.

Прежде чем провалиться в судорожную дремоту незадолго до рассвета, он в сотый раз сказал себе, что просто не привык к подобным вещам.

Телефонный звонок раздался ровно в восемь. Сэмюэл Наткин ждал в коридоре, как всегда, в темно-сером костюме, белой рубашке с воротничком, котелке, свернутом зонтике и портфеле, прежде чем отправиться своей пунктуальной утренней рысцой на станцию.

- Ты обдумал это, да? - спросил голос.

- Да, - дрожащим голосом ответил Сэмюэл Наткин.

- Хочешь получить обратно негативы с фотографиями, да?

- Да, пожалуйста.

- Что ж, боюсь, тебе придется их купить, друг. Просто чтобы покрыть наши расходы и, возможно, преподать тебе небольшой урок.

Мистер Наткин несколько раз сглотнул. - Я небогатый человек, - взмолился он. - Сколько вы хотите?

-Тысяча фунтов, - без колебаний ответил человек в телефонной трубке.

Сэмюэл Наткин был потрясен. "Но у меня нет тысячи фунтов", - запротестовал он.

"Что ж, тогда тебе лучше увеличить сумму", - насмешливо произнес голос в трубке. "Ты можешь получить ссуду под залог своего дома, машины или чего угодно. Но получи это, и побыстрее. К вечеру. Я позвоню тебе в восемь вечера.

И снова мужчина ушел, а в ухе Сэмюэля Наткина зажужжал сигнал вызова. Он поднялся наверх, чмокнул Леттис в щеку и отправился на работу. Но в тот день он не сел на поезд 8.31 до Чаринг-Кросс. Вместо этого он пошел и сел в парке, один на скамейке, странная одинокая фигура, одетая для офиса и Города, но похожая на гнома среди деревьев и цветов, в котелке и черном костюме. Он чувствовал, что должен подумать, а думать как следует, сидя рядом со стариной Фогарти и его бесконечными кроссвордами, он не мог.

Он предположил, что мог бы занять 1000 фунтов, если бы попытался, но это вызвало бы удивление у некоторых в банке. Но даже это было бы ничто по сравнению с реакцией банковского менеджера, когда он потребовал все это использованными банкнотами. Он мог бы сказать, что деньги нужны ему для уплаты карточного долга, но никто бы этому не поверил. Они знали, что он не играл в азартные игры. Он не пил много, разве что время от времени выпивал бокал вина, и тоже не курил, за исключением сигары на Рождество. Они подумали бы, что это женщина, предположил он, но и это отбросил. Они бы знали, что он не стал бы заводить любовницу. Что делать, что делать, спрашивал он себя снова и снова, раскачиваясь взад и вперед в своем душевном смятении.

Он мог бы обратиться в полицию. Конечно, они могли бы выследить этих людей, даже используя вымышленные имена и съемные квартиры. Тогда было бы судебное дело, и ему пришлось бы давать показания. Они всегда называли шантажируемого человека мистером Икс, он читал в газете, но окружение этого человека обычно выясняло, кто это был3. Невозможно изо дня в день ходить в суд и никого не замечать, даже если ты тридцать пять лет вел неизменную рутинную жизнь.

В 9.30 он встал со скамейки в парке и направился к телефонной будке, откуда позвонил в свой офис и сказал начальнику своего отдела, что ему нездоровится, но он будет на своем рабочем месте во второй половине дня. Оттуда он пошел пешком в банк. По дороге он ломал голову в поисках решения, вспоминая все судебные дела, о которых он читал, в которых речь шла о шантаже. Как это называется в законе? Требовать деньги с угрозами - вот что это было за выражение. Хорошая юридическая фраза, с горечью подумал он, но не слишком полезная для жертвы.

Если бы он был одиноким мужчиной, подумал он, и помоложе, он бы сказал им, куда идти. Но он был слишком стар, чтобы менять работу, а потом была Леттис, бедная хрупкая Леттис. Он не сомневался, что шок убьет ее. Прежде всего, он должен защитить Леттис, в этом он был полон решимости.

У дверей банка ему изменили нервы. Он никогда не смог бы обратиться к своему банковскому менеджеру с такой странной и необъяснимой просьбой. Это было бы равносильно тому, чтобы сказать: "Меня шантажируют, и я хочу взаймы тысячу фунтов". Кроме того, разве после первых 1000 фунтов они не вернутся за добавкой? Обескровить его, а потом отправить фотографии? Такое могло случиться. Но в любом случае он не мог получить деньги в местном банке. Ответ, неохотно решил он, поскольку был честным и мягким человеком, лежал в Лондоне. Именно туда он отправился поездом в 10.31.

Он приехал в Город слишком рано, чтобы явиться в свой офис, поэтому, чтобы заполнить время, отправился за покупками. Будучи осторожным человеком, он не мог себе представить, что можно носить в кармане без защиты такую сумму, как 1000 фунтов стерлингов. Это было бы неестественно. Поэтому он отправился в магазин офисного оборудования и купил маленькую стальную кассу с ключом. Во множестве других магазинов он купил фунт сахарной пудры (как он объяснил, для праздничного торта своей жены), банку удобрений для своих роз, мышеловку для кухни, немного провода для электрического блока под лестницей, две батарейки для фонарика, паяльник для починки чайника и множество других безвредных предметов, которые, как можно ожидать, должны быть в доме у каждого законопослушного домовладельца.

В два часа дня он был за своим столом, заверил начальника отдела, что чувствует себя намного лучше, и продолжил работу со счетами компании. К счастью, мысль о том, что мистер Сэмюэл Наткин может даже подумать о несанкционированном выводе средств со счета компании, не понравилась.

В восемь вечера того же дня он снова сидел перед телевизором с Леттис, когда в коридоре зазвонил телефон. Когда он ответил, это снова был голос Фогги.

- Деньги у вас, мистер Наткин? - спросил он без предисловий.

'Er ... да, - сказал мистер Наткин и, прежде чем собеседник смог продолжить, продолжил: - Послушайте, пожалуйста, почему бы вам не прислать негативы мне, и мы забудем обо всем этом?

На другом конце провода воцарилось молчание, похожее на ошеломление.

-Ты в своем уме? - спросил наконец Туманный голос.

- Нет, - серьезно ответил мистер Наткин. - Нет, но я просто хотел бы, чтобы ты понимал, какие неприятности все это вызовет, если ты будешь настаивать на продолжении.

- А теперь послушай меня, Псих, - сказал голос, хриплый от гнева. "Ты должен делать то, что тебе говорят, черт возьми, или я могу даже отправить эти фотографии твоей жене и боссу, просто так, черт возьми".

Мистер Наткин глубоко вздохнул. - Этого я и боялся, - сказал он. - Продолжайте.

"Завтра в обеденный перерыв возьмите такси до Альберт-Бридж-роуд. Сверните в парк Баттерси и идите по Вест-драйв, удаляясь от реки. На полпути поверните налево на Сентрал-драйв. Продолжайте идти по ней, пока не дойдете до середины. Там есть две скамейки. Поблизости никого не будет, по крайней мере в это время года. Положите все это, завернутое в пакет из коричневой бумаги, под первую скамейку. Затем продолжайте идти, пока не выйдете с другой стороны парка. Понятно?"

- Да, я понял, - сказал мистер Наткин.

- Хорошо, - сказал голос. - И последнее. За вами будут наблюдать с того момента, как вы войдете в парк. За вами будут наблюдать, пока вы будете класть посылку. Не думай, что копы смогут тебе помочь. Мы знаем, как ты выглядишь, но ты не знаешь меня. Один намек на неприятности или легавые, которые следят за нами, и мы уйдем. Ты ведь знаешь, что тогда произойдет, Наткин?

- Да, - слабым голосом ответил мистер Наткин.

- Верно. Что ж, делай, что тебе сказали, и не совершай ошибок.

Затем мужчина повесил трубку.

Через несколько минут Сэмюэл Наткин извинился перед женой и зашел в гараж сбоку от дома. Ему хотелось немного побыть одному.

На следующий день Сэмюэл Наткин сделал в точности то, что ему сказали. Он шел по Вест-драйв с западной стороны парка и уже дошел до левого поворота на Сентрал-драйв, когда его окликнул мотоциклист, сидевший верхом на своей машине в нескольких футах от него и изучавший дорожную карту. На мужчине были аварийный шлем, защитные очки и шарф, обмотанный вокруг лица. Он позвал через шарф: "Эй, приятель, ты можешь мне помочь?"

Мистер Наткин замедлил шаг, но, будучи вежливым человеком, преодолел два ярда до того места, где у обочины стоял мотоцикл, и наклонился, чтобы вглядеться в карту. Чей-то голос прошипел ему в ухо: "Я возьму посылку, Наткин".

Он почувствовал, как посылку вырвали у него из рук, услышал рев заведенного двигателя, увидел, как посылка упала в открытую корзину на руле мотоцикла, и через несколько секунд машина уехала, снова влившись в поток машин на Альберт-Бридж-роуд в обеденный перерыв. Все закончилось в считанные секунды, и даже если бы полиция наблюдала за происходящим, они вряд ли смогли бы поймать мужчину, так быстро он двигался. Мистер Наткин печально покачал головой и вернулся в свой офис в Сити.

Человек с теорией об именах и прозвищах был совершенно неправ в случае с детективом-сержантом Смайли из Отдела уголовных расследований. Когда на следующей неделе он позвонил мистеру Наткину, его длинное лошадиное лицо и печальные карие глаза выглядели очень мрачными. Он стоял на пороге в зимней темноте в длинном черном пальто, как гробовщик.

-Мистер Наткин?

-Да.

-Мистер Сэмюэл Наткин?

- Да... э-э, да, это я.

- Детектив-сержант Смайли, сэр. Я хотел бы поговорить с вами на несколько минут. - Он протянул свое удостоверение, но мистер Наткин кивнул головой в знак согласия и сказал: "Вы не зайдете?"

Детектив-сержанту Смайли стало не по себе.

'Er... то, что я должен обсудить, мистер Наткин, носит несколько частный характер, возможно, даже несколько смущающий, - начал он.

- Боже милостивый, - сказал Наткин, - не стоит смущаться, сержант.

Смайли уставился на него. - Нет необходимости?..

- Боже милостивый, нет. Какие-нибудь билеты на полицейский бал, без сомнения. Мы в теннисном клубе всегда присылаем несколько штук. Как секретарь в этом году, я вполне ожидал ..."

Смайли с трудом сглотнул. - Боюсь, дело не в полицейском розыске, сэр. Я здесь в ходе расследования.

- Ну, все равно не стоит смущаться, - сказал мистер Наткин.

Мышцы на челюсти сержанта судорожно дернулись. - Я думал, сэр, о вашем затруднении, а не о своем собственном, - терпеливо объяснил он. - Ваша жена дома, сэр?

- Ну, да, но она в постели. Она, знаете ли, рано ложится. Ее здоровье...

Словно по сигналу, с верхнего этажа в коридор донесся раздраженный голос. - Кто там, Сэмюэль?

- Это джентльмен из полиции, моя дорогая.

-Из полиции?

- Не волнуйся, моя дорогая, - крикнул в ответ Сэмюэл Наткин. 'Er ... это просто связано с предстоящим теннисным турниром с участием полицейского спортивного клуба.

Сержант Смайли мрачно кивнул, одобряя эту уловку, и последовал за мистером Наткиным в гостиную.

- А теперь, может быть, вы объясните мне, что все это значит и почему я должен чувствовать себя неловко, - сказал тот, когда дверь закрылась.

- Несколько дней назад, - начал сержант Смайли, - моим коллегам из Столичной полиции довелось побывать в квартире в Вест-Энде Лондона. Обыскивая помещение, они наткнулись на пачку конвертов в запертом ящике стола.

Сэмюэл Наткин посмотрел на него с благожелательным интересом.

В каждом из этих конвертов, всего около тридцати, находилась почтовая открытка, на которой было написано имя человека, причем все разные, а также домашний адрес и, в некоторых случаях, адрес места работы. В конвертах также находилось до дюжины фотографических негативов, и в каждом случае это были фотографии мужчин, обычно зрелых мужчин, находящихся в крайне компрометирующей ситуации с женщиной".

Сэмюэл Наткин побледнел и нервно облизал губы. Сержант Смайли посмотрел неодобрительно.

- В каждом случае, - продолжал он, - женщина на фотографиях была одной и той же, известной полиции как осужденная проститутка. Боюсь, я должен сообщить вам, сэр, что на одном из конвертов были указаны ваше имя и адрес, а также серия из шести негативов, на которых вы изображены занимающимися определенной деятельностью в компании с этой женщиной. Мы установили, что эта женщина вместе с определенным мужчиной были одними из жильцов квартиры, которую посетила столичная полиция. Мужчина, проходящий по делу, был другим жильцом. Ты начинаешь понимать меня?"

Сэмюэл Наткин от стыда обхватил голову руками. Он уставился измученными глазами на ковер. Наконец он глубоко вздохнул.

- Боже мой, - сказал он. - Фотографии. Кто-то, должно быть, сделал фотографии. О, какой позор, когда все это выходит наружу. Клянусь вам, сержант, я понятия не имел, что это незаконно.

Сержант Смайли быстро заморгал. - Мистер Наткин, позвольте мне прояснить одну вещь. Что бы вы ни сделали, в этом не было ничего противозаконного. Ваша личная жизнь - это ваше личное дело, насколько это касается полиции, при условии, что это не нарушает законов. А посещение проститутки не нарушает закон.

- Но я не понимаю, - дрожащим голосом произнес Наткин. - Вы сказали, что наводите справки...

- Но не в вашу личную жизнь, мистер Наткин, - твердо сказал сержант Смайли. - Могу я продолжить? Спасибо. По мнению столичной полиции, мужчин заманивали в квартиру этой женщины либо путем личного контакта, либо посредством рекламы, а затем тайно фотографировали и опознавали с целью последующего шантажа".

Сэмюэл Наткин уставился на детектива округлившимися глазами. Он просто не привык к подобным вещам.

- Шантаж, - прошептал он. - Боже мой, это еще хуже.

- Совершенно верно, мистер Наткин. Теперь... - детектив достал из кармана пальто фотографию. - Вы узнаете эту женщину?

Сэмюэл Наткин обнаружил, что смотрит на очень похожую женщину, которую знал как Салли. Он молча кивнул.

- Понятно, - сказал сержант и убрал фотографию. - А теперь, сэр, не могли бы вы рассказать мне своими словами, как вы познакомились с этой леди. На данном этапе мне не нужно будет делать никаких записей, и все, что вы скажете, будет рассматриваться как конфиденциальное, если только сейчас или позже не окажется, что это имеет отношение к делу.

Запинаясь, пристыженный и униженный, Сэмюэл Наткин рассказал о романе с самого начала, о случайном нахождении журнала, о прочтении его в туалете офиса, о трехдневной борьбе с самим собой по поводу того, писать ответное письмо или нет, о том, как поддался искушению и написал свое письмо от имени Генри Джонса. Он рассказал о пришедшем обратно письме, о том, что записал номер телефона и уничтожил письмо, о том, что позвонил в тот же обеденный перерыв и ему назначили встречу на следующий день в 12.30. Он рассказал о встрече с женщиной в квартире на цокольном этаже, о том, как она убедила его оставить куртку в гостиной, пока вела его в спальню, о том, что это был первый раз в его жизни, когда он сделал такое, и о том, как, вернувшись домой в тот вечер, он сжег журнал, в котором нашел оригинальное объявление, и поклялся никогда больше так себя не вести.

- Итак, сэр, - сказал сержант Смайли, когда он закончил, - это очень важно. Получали ли вы когда-либо с того дня какой-либо телефонный звонок или знали ли о телефонном звонке, сделанном в ваше отсутствие, который мог быть связан с требованием оплаты в порядке шантажа в результате получения этих фотографий?"

Сэмюэл Наткин покачал головой. - Нет, - сказал он, - ничего подобного. Похоже, до меня они еще не добрались.

Сержант Смайли, наконец, мрачно улыбнулся. - До вас еще не добрались, сэр, и не доберутся. В конце концов, у полиции есть фотографии.

Сэмюэл Наткин поднял глаза с надеждой. - Конечно, - сказал он. - Ваше расследование. Должно быть, их обнаружили до того, как они смогли добраться до меня. Скажите мне, сержант, что теперь будет с этими... ужасными фотографиями?

- Как только я сообщу Скотленд-Ярду, что материалы, касающиеся лично вас, не связаны с нашим расследованием, они будут сожжены.

-О, я так рада, такое облегчение. Но скажите мне, из разных мужчин, против которых у этой пары были улики, которые могли бы подтвердить шантаж, они, должно быть, пытались это сделать на ком-нибудь.

- Не сомневаюсь, что так оно и есть, - сказал сержант, поднимаясь, чтобы уйти. - И, без сомнения, различные полицейские по просьбе Скотленд-Ярда опрашивают десяток или более джентльменов, изображенных на этих фотографиях. Несомненно, эти запросы позволят выяснить имена всех тех, к кому уже обращались с просьбой о деньгах к моменту начала нашего расследования ".

- Но откуда вам знать, у кого было, а у кого нет? - спросил мистер Наткин. - В конце концов, к человеку могли обратиться, и он заплатил, но мог быть слишком напуган, чтобы признаться в этом даже полиции.

Сержант Смайли кивнул страховому агенту. - Банковские выписки, сэр. У большинства людей, пусть и незначительных, есть только один или два банковских счета. Чтобы собрать крупную сумму, мужчине пришлось бы пойти в свой банк или продать что-нибудь ценное. Всегда остается след.

К этому времени они уже подошли к входной двери.

- Что ж, должен сказать, - сказал мистер Наткин, - я восхищаюсь человеком, который пошел в полицию и разоблачил этих негодяев. Я только надеюсь, что если бы они обратились ко мне за деньгами, что, несомненно, рано или поздно произошло бы, у меня хватило бы смелости сделать то же самое. Кстати, мне не придется давать показания, не так ли? Я знаю, что все это должно быть анонимно, но люди могут узнать, ты же знаешь.

- Вам не придется давать показания, мистер Наткин.

- Тогда мне жаль беднягу, который разоблачил их и которому придется это сделать, - сказал Сэмюэл Наткин.

- Никому из этого списка скомпрометированных джентльменов не придется давать показания, сэр.

- Но я не понимаю. Вы разоблачили их обоих с помощью улик. Вы наверняка произведете арест. Ваши расследования...

- Мистер Наткин, - сказал появившийся в дверях сержант Смайли, - мы также не расследуем шантаж. Мы расследуем убийство.

Лицо Сэмюэля Наткина напоминало фотографию. - Убийство? - пискнул он. - Вы хотите сказать, что они тоже кого-то убили?

-Кто?-спросиля

- Шантажисты.

- Нет, сэр, они никого не убивали. Их убил какой-то шутник. Вопрос в том, кто? Но в этом-то и проблема шантажистов. Возможно, к настоящему времени они шантажировали сотни людей, и в конце концов одна из их жертв проследила за ними до их убежища. Все их дела, вероятно, велись по телефону из общественных кабинок. Никаких записей не ведется, за исключением компрометирующих улик против нынешних жертв. Проблема в том, с чего начать?"

- В самом деле, где? - пробормотал Сэмюэл Наткин. - Они были... застрелены?

- Нет, сэр. Тот, кто это сделал, просто доставил посылку к их двери. Вот почему, кто бы это ни был, он должен был знать их адрес. В посылке находился кассовый ящик с ключом, очевидно, приклеенным скотчем к крышке. Когда был использован ключ, крышка открылась под давлением того, что, как установили ребята из лаборатории, было пружиной мышеловки, сработало блестяще продуманное устройство, препятствующее обращению с оружием, и бомба разнесла их обоих на куски.

Мистер Наткин уставился на него так, словно тот спустился с горы Олимп. "Невероятно, - выдохнул он, - но где, черт возьми, респектабельный гражданин мог раздобыть бомбу?"

Сержант Смайли покачал головой.

- В наши дни, сэр, об этом говорят слишком много - ирландцы, арабы и все остальные иностранцы. И об этом есть книги. Не так, как в мое время. В наши дни, при наличии подходящих материалов, почти любой студент-химик шестого класса мог бы смастерить бомбу. Что ж, спокойной ночи, мистер Наткин. Не думаю, что мне придется снова вас беспокоить.

На следующий день в Сити мистер Наткин зашел к изготовителям рамок Gusset's и забрал фотографию, которая была у них в руках последние две недели. Он договорился, чтобы они сохранили его до его звонка и установили новую раму взамен старой. В тот вечер он снова занял свое почетное место на столе у камина.

Это была старая фотография, на которой были изображены двое молодых людей в форме саперного подразделения Королевской армии. Они сидели верхом на корпусе немецкой пятитонной бомбы "Биг Фриц". Перед ними на одеяле лежали десятки компонентов, которые когда-то составляли шесть отдельных взрывных устройств, установленных на бомбе. На заднем плане была деревенская церковь. Один из молодых людей был худощавым, с узкой челюстью, с майорскими коронами на плечах. Другой был пухлым и круглым, с очками на кончике носа. Под фотографией была надпись: "Волшебникам-бомбистам майору Майку Халлорану и капралу Сэму Наткину с благодарностью от жителей Стипл-Нортона, июль 1943 года".

Мистер Наткин с гордостью посмотрел на него. Затем фыркнул.

- Действительно, шестиклассники.

ИСПОЛЬЗУЕТСЯ В КАЧЕСТВЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА

"ВЫ НЕ ОБЯЗАНЫ что-либо говорить, но все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано в качестве доказательства",

Часть формулировки официального предупреждения, используемого в британской и ирландской полиции офицером, делающим предупреждение подозреваемому.

Большая полицейская машина затормозила у обочины примерно в пятидесяти футах от того места, где улицу перекрывал кордон, не подпускавший случайных прохожих. Водитель не выключал двигатель, дворники ритмично щелкали по экрану, разгоняя назойливую морось. С заднего сиденья главный суперинтендант Уильям Дж. Хэнли смотрел вперед через стекло на группы наблюдателей за пределами оцепления и группы нерешительных чиновников за ним.

- Оставайтесь здесь, - сказал он водителю и приготовился выходить. Водитель был доволен; в салоне машины было уютно и тепло, и он рассудил, что сейчас не то утро, чтобы расхаживать взад-вперед по трущобной улице под моросящим дождем. Он кивнул и заглушил двигатель.

Начальник участковой полиции захлопнул за собой дверь, поглубже закутался в темно-синее пальто и целеустремленно направился к пролому в барьере для толпы, где промокший полицейский наблюдал за теми, кто входил в оцепленную зону и выходил из нее. Увидев Хэнли, он отдал честь, отступил в сторону и пропустил его вперед.

Большой Билл Хэнли двадцать семь лет проработал полицейским, начав с того, что патрулировал мощеные улочки Либертиз и поднявшись по служебной лестнице до своего нынешнего статуса. У него было подходящее для этого телосложение, он был выше 6 футов и 1 дюйма ростом и сложен как грузовик. Тридцать лет назад его признали лучшим крайним нападающим, когда-либо выходившим из округа Атлон; в своей зеленой ирландской майке он был частью лучшей команды по регби, которую когда-либо создавала страна, команды, которую Карл Маллен три года подряд приводил к победе в "Тройной короне" и которая побеждала англичан, валлийцев, шотландцев и французов. Это также не повредило его шансам на повышение, когда он поступил в полицию.

Ему нравилась эта работа; он получал от нее удовлетворение, несмотря на низкую оплату и долгие часы работы. Но у каждой работы есть свои задачи, которые никому не доставляют удовольствия, и сегодняшнее утро принесло одну из них. Выселение.

В течение двух лет городской совет Дублина неуклонно сносил множество крошечных домов, расположенных одна к другой, по одной комнате наверху и по одной комнате внизу, которые образовывали район, известный как Глостер Даймонд.

Почему он вообще так назывался, оставалось загадкой. В нем не было ни богатства и привилегий английского королевского дома Глостеров, ни дорогого блеска бриллианта. Просто промышленные трущобы, раскинувшиеся за зоной докленда на северном берегу реки Лиффи. Теперь большая его часть была плоской, его обитатели переселились в кубические муниципальные жилые дома, чьи отупляющие очертания можно было разглядеть за полмили сквозь морось.

Но он находился в самом сердце участка Билла Хэнли, так что сегодняшнее дело было под его ответственностью, как бы он его ни ненавидел.

Сцена между двумя цепями заграждений из толпы, оцепившими центральную часть того, что когда-то было Мэйо Оад, была в то утро такой же унылой, как ноябрьская погода. Одна сторона улицы представляла собой просто поле из щебня, где вскоре должны были работать землеройщики, выдалбливая свежий фундамент для нового торгового комплекса. Другая сторона была в центре внимания. Вверх и вниз на сотни футов не устояло ни одно здание. Вся территория была плоской, как блин, капли дождя поблескивали на гладком черном асфальте новой автостоянки площадью в два акра, предназначенной для размещения автомобилей тех, кто однажды будет работать в предполагаемых офисных зданиях поблизости. Все два акра были огорожены сетчатым забором высотой 9 футов, то есть почти все два акра.

Прямо в центре, окнами на Мейо-роуд, стоял единственный уцелевший дом, похожий на старый сломанный обрубок зуба в красивой гладкой десне. Дома по обе стороны от него были снесены, а каждая сторона оставшегося дома подпиралась толстыми деревянными балками. Все дома, которые когда-то стояли спиной к единственному выжившему, тоже исчезли, и асфальтированный прилив омывал дом с трех сторон, как море омывает одинокий замок из песка на пляже. Именно этот дом и укрывшийся в нем испуганный старик должны были стать центром утреннего действа; центром развлечения для групп ожидающих из новых многоквартирных домов, которые пришли посмотреть, как выселяют последних из их бывших соседей.

Билл Хэнли прошел вперед, туда, где прямо напротив парадных ворот одинокого дома стояла основная группа чиновников. Все они уставились на лачугу, как будто теперь, когда момент наконец настал, они не знали, как к этому подступиться. Смотреть было особенно не на что. Перед тротуаром стояла низкая кирпичная стена, отделявшая тротуар от того, что якобы было палисадником: никакого сада вообще не было, всего несколько футов спутанных сорняков. Входная дверь стояла сбоку от дома, выщербленная многочисленными камнями, которые в нее бросали. Хэнли знал, что за дверью будет вестибюль площадью в квадратный ярд, а прямо перед ним узкая лестница, ведущая наверх. Справа от вестибюля должна была находиться дверь в единственную гостиную, чьи разбитые, забитые картоном окна располагались по бокам от двери. Между ними был проход, ведущий в маленькую грязную кухню, и дверь, ведущая во двор и в уборную на улице. В гостиной должен был быть крошечный камин, потому что дымоход, идущий по стене дома, все еще торчал к плачущему небу. Позади дома, как Хэнли видел сбоку, находился задний двор шириной с дом и длиной 25 футов. Двор был окружен деревянным забором из досок высотой 6 футов. Внутри двора, как сказали Хэнли те, кто заглядывал через забор, голая земля была скользкой от помета четырех пятнистых кур, которых старик держал в клетке в дальнем конце двора, у задней ограды. И это было все.

Городской совет сделал для старика все, что мог. Поступали предложения переехать в светлую, чистую, новую муниципальную квартиру; даже построить собственный маленький дом где-нибудь в другом месте. К нему приходили социальные работники, благотворители и церковные служители. Они рассуждали и уговаривали; давали ему срок за сроком. Он отказывался двигаться. Улица рушилась вокруг него, позади него и перед ним. Он не уходил. Работа продолжалась; автостоянка была выровнена, заасфальтирована и огорожена с трех сторон от него. Старик по-прежнему не двигался с места.

Местная пресса провела отличный день в компании "Отшельника с Майо-роуд". То же самое сделали местные ребятишки, которые забросали дом камнями и комьями грязи, разбив большую часть окон, в то время как старик, к их огромному удовольствию, выкрикивал им непристойности через разбитые стекла.

Наконец, городской совет опубликовал уведомление о выселении, магистрат дал разрешение на принудительное выселение жильца, и сырым ноябрьским утром вся мощь города выстроилась перед входной дверью.

Главный жилищный инспектор поприветствовал Хэнли. - Неприятное дело, - сказал он. - Всегда так. Ненавижу эти выселения.

- Да, - сказал Хэнли и оглядел группу. Там были два судебных пристава, которые выполняли эту работу, крупные, дородные мужчины, выглядевшие смущенными. Еще двое из городского совета, двое личных полицейских Хэнли, кто-то из министерства здравоохранения и социальной защиты, местный врач, целый набор мелких чиновников. Барни Келлехер, фотограф-ветеран из местной газеты, был там с безбородым молодым репортером-новичком на буксире. У Хэнли были хорошие отношения с местной прессой и дружеские, хотя и настороженные отношения с ее старшими сотрудниками. У них обоих была работа; не нужно было раздувать из этого партизанскую войну. Барни подмигнул; Хэнли кивнул в ответ. Детеныш воспринял это как знак близости.

- Вы собираетесь вывести его силой? - весело спросил он.

Барни Келлехер бросил на него злобный взгляд. Хэнли перевел свои серые глаза на спрога и выдерживал его взгляд до тех пор, пока молодой человек не пожалел, что заговорил.

- Мы будем так нежны, как только сможем, - серьезно сказал он. Спрог яростно строчил, скорее для того, чтобы чем-нибудь заняться, чем потому, что не мог вспомнить такое короткое предложение.

В постановлении магистрата было указано девять часов. Было две минуты десятого. Хэнли кивнул начальнику жилищного отдела.

- Продолжайте, - сказал он.

Муниципальный чиновник подошел к двери дома и громко постучал. Ответа не последовало.

- Вы здесь, мистер Ларкин? - позвал он. Ответа не последовало. Чиновник оглянулся на Хэнли. Хэнли кивнул. Откашлявшись, чиновник зачитал приказ о выселении достаточно громким голосом, чтобы его было слышно внутри дома. Ответа не последовало. Он отступил к группе людей на дороге.

- Дадим ему пять минут? - спросил он.

- Очень хорошо, - сказал Хэнли. За барьером для давки среди растущей толпы бывших обитателей "Глостер Даймонд" начался ропот. Наконец один из сидевших сзади осмелел.

- Оставь его в покое, - раздался голос. - Бедный старик.

Хэнли неторопливо подошел к барьеру. Не торопясь он прошел вдоль ряда лиц, заглядывая в глаза каждому. Большинство отвело глаза; все замолчали.

- Это сочувствие, которое вы бы ему оказали? - мягко спросил Хэнли. - Это сочувствие было из-за того, что прошлой зимой он разбил все окна и сам там замерзал? Было ли это сочувствие причиной того, что его забросали камнями и грязью? Последовало долгое молчание. "Потерпи свой час", - сказал Хэнли и вернулся к группе у входной двери. За барьером воцарилась тишина. Хэнли кивнул двум судебным приставам, которые уставились на него.

- Иди, - сказал он.

У обоих мужчин были ломы. Один обошел дом сбоку, между сетчатым забором и углом кирпичной кладки. С умелой легкостью он отодвинул три доски забора и вошел на задний двор. Он подошел к задней двери и постучал в нее своим засовом. Когда его коллега, стоявший впереди, услышал звук, он постучал в дверь. Ответа не последовало ни на то, ни на другое. Мужчина, стоявший впереди, просунул кончик лома между дверью и боковой стойкой и в мгновение ока открыл ее. Дверь подалась на 3 дюйма и остановилась. За ней стояла мебель. Судебный исполнитель печально покачал головой и, повернувшись к другому краю двери, сорвал обе петли. Затем он поднял дверь и поставил ее в палисадник. Часть за частью он убирал груду стульев и столов в коридоре, пока пространство не освободилось. Наконец он вошел в вестибюль и позвал: "Мистер Ларкин?" Сзади послышался треск, когда его друг вошел через кухню.

Пока мужчины обыскивали первый этаж, на улице стояла тишина. В окне спальни наверху появилось бледное лицо. Толпа заметила это.

- Вот он! - прокричали три или четыре голоса из толпы, как охотники, заметившие лису раньше всадников. Просто пытаюсь быть полезным. Один из судебных приставов высунул голову из-за косяка входной двери. Хэнли кивнул вверх, в сторону окна спальни; двое мужчин тяжело поднимались по узкой лестнице. Лицо исчезло. Драки не последовало. Через минуту они спускались, главарь держал на руках хрупкого старика. Он вышел под морось и остановился в нерешительности. Спасатель поспешил вперед с сухим одеялом. Судебный пристав поставил старика на ноги, и его завернули в одеяло. Он выглядел недоеденным и слегка ошеломленным, но больше всего очень напуганным. Хэнли принял решение. Он повернулся к своей машине и поманил водителя вперед. Городской совет мог бы позже отправить его в дом престарелых, но сначала требовался чертовски хороший завтрак и чашка горячего чая.

- Посадите его на заднее сиденье, - сказал он судебному приставу. Когда старик устроился на теплом заднем сиденье машины, Хэнли забрался рядом с ним.

- Поехали отсюда, - сказал Хэнли своему водителю. - В полумиле отсюда есть кафе "Транспорт", потом свернешь налево. Мы пойдем туда.

Когда машина проехала через заграждение мимо глазеющей толпы, Хэнли бросил взгляд на своего необычного гостя. Старик был одет в потертые брюки и тонкий пиджак поверх расстегнутой рубашки. Ходили слухи, что он годами не следил за собой должным образом, и лицо у него было осунувшееся и желтоватое. Он молча уставился на спинку автомобильного сиденья перед собой, не отвечая на взгляд Хэнли.

- Рано или поздно это должно было случиться, - мягко сказал Хэнли. - Ты знал это с самого начала.

Несмотря на свой рост и способность, когда он хотел это использовать, заставлять закоренелых негодяев из докленда мочить штаны при встрече с ними, Большой Билл Хэнли был гораздо добрее, чем можно было предположить по его мясистому лицу и дважды сломанному носу. Старик медленно повернулся и пристально посмотрел на него, но ничего не сказал.

- Я имею в виду переезд, - пояснил Хэнли. - Они поселят тебя в хорошем месте, с теплом зимой и приличной едой. Вот увидишь.

Машина остановилась у кафе. Хэнли вышел и повернулся к водителю.

- Приведите его сюда, - сказал он.

Внутри теплого и наполненного паром кафе Хэнли кивнул на свободный столик в углу. Полицейский водитель проводил старика в угол и усадил спиной к стене. Старик ничего не сказал, ни в знак благодарности, ни протеста. Хэнли взглянул на настенную карту за стойкой. Владелец кафе вытер руки влажным кухонным полотенцем и вопросительно посмотрел на него.

- Двойная яичница, бекон, помидоры, сосиски и жареная картошка, - сказал Хэнли. - В углу. Старик. И начните с кружки чая. - Он положил на стойку две фунтовые банкноты. - Я вернусь за сдачей, - сказал он.

Водитель вернулся от углового столика к стойке.

- Оставайся там и не спускай с него глаз, - сказал Хэнли. - Я сам поведу машину.

Водитель подумал, что это был его счастливый день; сначала теплая машина, теперь теплое кафе. Время выпить чашечку чая и покурить.

- Можно мне посидеть с ним, сэр? - спросил он. - От него немного попахивает.

- Не спускайте с него глаз, - повторил Хэнли. Он сам поехал обратно к месту сноса на Мейо-роуд.

Команда была полностью готова, и они не теряли времени даром. Вереница людей подрядчика входила в дом и выходила из него, неся убогие вещи и движимое имущество бывшего жильца, которые они складывали на дороге под проливным дождем. Чиновник муниципального жилищного фонда поднял свой зонтик и наблюдал. На территории автостоянки две механические лопаты на резиновых колесах ждали, когда можно будет приступить к уборке задней части дома, заднего двора и маленькой уборной. Позади них ждала очередь из десяти самосвалов, чтобы вывезти обломки дома. Водопровод, электричество и газ были отключены несколько месяцев назад, и в результате в доме было сыро и грязно. Канализации там никогда не было, поэтому наружный туалет обслуживался заглубленным отстойником, который вскоре должен был быть засыпан и забетонирован навсегда. Муниципальный жилищный инспектор подошел к Хэнли, когда тот снова вышел из машины. Он указал на открытую заднюю часть муниципального фургона.

- Я сохранил все, что было в наших силах, представляющее хоть какую-то сентиментальную ценность, - вызвался он. - Старые фотографии, монеты, несколько орденских лент, кое-какая одежда, несколько личных документов в коробке из-под сигар, по большей части заплесневелых. Что касается мебели ... - он указал на груду безделушек под дождем, - она живая; врач посоветовал нам сжечь все это. Ты не получишь за это и двух пенсов.

- Да, - сказал Хэнли. Чиновник был прав, но это была проблема Ids. Тем не менее, он, казалось, нуждался в моральной поддержке.

- Получит ли он за это компенсацию? - спросил Хэнли.

- О да, - с готовностью согласился чиновник, стремясь объяснить, что его департамент не был бессердечным животным. - За дом, который был его титульной собственностью, и справедливую оценку мебели, приспособлений и любых личных вещей, утерянных, поврежденных или уничтоженных. И пособие на переезд, чтобы покрыть неудобства, связанные с переездом ... хотя, честно говоря, он стоил совету намного больше, чем все остальные, так долго отказываясь уволиться.

В этот момент один из мужчин вышел из-за угла дома, неся в каждой руке двух цыплят, опущенных головами вниз.

- Что, черт возьми, мне с этим делать? - спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Ему рассказал один из его коллег. Барни Келлехер сделал снимок. Хорошая фотография, подумал он. Последние друзья отшельника с Мейо-роуд. Хорошая подпись. Один из работников подрядчика сказал, что он тоже держит кур и может пристроить их к своему небольшому стаду. Была найдена картонная коробка, мокрые птицы запрыгнули внутрь и отправились в муниципальном фургоне, пока не смогли добраться до дома рабочего.

В течение часа все было кончено. Маленький дом был опустошен. К чиновнику муниципалитета подошел дородный бригадир в блестящей желтой непромокаемой куртке.

- Мы можем начинать? - спросил он. - Босс хочет, чтобы автостоянка была закончена и огорожена. Если мы сможем забетонировать к вечеру, то первым делом сможем замазать его завтра.

Чиновник вздохнул. - Продолжайте, - сказал он. Бригадир повернулся и махнул в сторону передвижного крана, с рычага которого свисал железный шар весом в полтонны. кран плавно переместился к боковой стене дома, встал и с тихим шипением поднялся на гидравлические опоры. Шар начал раскачиваться, сначала плавно, затем по более широким дугам. Толпа зачарованно наблюдала. Они видели, как их собственные дома рушились точно так же, но зрелище никогда не надоедало. Наконец, пуля ударилась в стену дома, недалеко от дымохода, расколов дюжину кирпичей и оставив две трещины вдоль стены. Толпа издала протяжное низкое "Ааааааа". Ничто так не развеселит скучающую толпу, как небольшой снос. При четвертом ударе два верхних окна выскочили из рам и упали на автостоянку. Угол дома отделился от остальных, медленно закружился в вальсе по полукруглой спирали и рухнул на задний двор. Мгновением позже дымовая труба, массивная колонна из кирпича, треснула в средней части, а верхняя часть пробила крышу и спустилась через пол до уровня земли. Старый дом разваливался на части. Публике это понравилось. Главный суперинтендант Хэнли сел в свою машину и вернулся в caf6.

Здесь было еще теплее и влажнее, чем раньше. Его водитель сидел за стойкой бара с чашкой дымящегося чая. Он затушил сигарету, когда вошел Хэнли и соскользнул со своего барного стула. Старик, казалось, был чем-то занят в углу.

- Он уже закончил? - спросил Хэнли.

- Ему требуется очень много времени, сэр, - сказал водитель. - А намазанный маслом хлеб съедается так, словно завтрашнего дня не было.

Хэнли наблюдал, как старик намазал очередной кусочек жирной жареной пищи на мягкий белый хлеб и начал жевать.

- Хлеб будет дополнительным, - сказал владелец кафе. - Он уже съел три порции.

Хэнли взглянул на часы. Было уже одиннадцать. Он вздохнул и взобрался на табурет.

- Кружку чая, - сказал он. Он попросил чиновника из службы здравоохранения и социального обеспечения присоединиться к нему через тридцать минут и передать старика на попечение муниципалитета. Затем он мог вернуться в свой офис и заняться бумажной работой. Он был бы рад избавиться от всего этого бизнеса.

Вошли Барни Келлехер и его начинающий репортер.

- Угощаешь его завтраком, да? - спросил Барни.

- Я потребую его обратно, - сказал Хэнли. Келлехер знал, что он этого не сделает. - Сделал несколько снимков?

Барни пожал плечами. - Неплохо, - сказал он. - Отличный цыпленок. И падающая труба. И его самого, завернутого в одеяло. Конец эпохи. Я помню дни, когда в Даймонде жили десять тысяч человек. И все они были на работе. Малооплачиваемые, заметьте, но работающие. В те времена на создание трущоб уходило пятьдесят лет. Теперь они могут сделать это за пять.

Хэнли хмыкнул. - Это прогресс, - сказал он.

К дверям подъехала вторая полицейская машина. Один из молодых полицейских, находившихся на Мэйо-роуд, выскочил наружу, сказал через стекло, что его начальник был с прессой, и остановился в нерешительности. Молодой репортер ничего не заметил. Барни Келлехер сделал вид, что не заметил. Хэнли соскользнул со стула и направился к двери. Снаружи, под дождем, полицейский сказал ему: "Вам лучше вернуться, сэр. Они... кое-что нашел.

Хэнли поманил своего водителя, который вышел на тротуар. - Я возвращаюсь, - сказал Хэнли. - Приглядывай за стариком. - Он оглянулся на кафе.

В дальнем конце зала старик перестал есть. В одной руке он держал вилку, в другой - кусок раскатанного хлеба с половинкой сосиски, совершенно неподвижный, и молча смотрел на троих полицейских в форме на тротуаре.

Вернувшись на место, все работы были остановлены. Подрывники в непромокаемых куртках и касках стояли, сгруппировавшись в круг среди обломков здания. Оставшийся полицейский был с ними. Хэнли вышел из своей машины, пробираясь через груды обломков кирпича, туда, где люди, стоявшие кружком, смотрели вниз. Сзади послышался ропот остатков толпы.

- Это сокровище старика, - громко прошептал кто-то из толпы. Послышался одобрительный ропот. - У него там было зарыто целое состояние, вот почему он никогда не уезжал.

Хэнли подошел к центру группы и посмотрел в поле зрения. Короткий обрубок разрушенной дымовой трубы высотой 5 футов все еще стоял, окруженный кучами мусора. У основания трубы все еще виднелся старый черный камин. С одной стороны все еще возвышалась пара футов внешней стены дома. У его основания, внутри дома, была куча упавших кирпичей, из которых торчала сморщенная, но все еще узнаваемая нога человека. Клочок чего-то, похожего на чулок, все еще виднелся ниже коленной чашечки.

- Кто это нашел? - спросил Хэнли.

Вперед выступил бригадир. - Томми работал киркой над решеткой дымохода. Он расчистил несколько кирпичей, чтобы получше размахнуться. Он это видел. Он позвонил мне.

Хэнли распознал хорошего свидетеля, когда увидел его.

- Значит, это было под половицами? - спросил Хэнли.

- Нет. Весь этот район был построен на болоте. Строители зацементировали полы.

- Тогда где же это было?

Мастер наклонился и указал на остатки камина. -Изнутри гостиной казалось, что камин примыкает к стене. На самом деле это было не так. Первоначально он выступал из стены дома. Кто-то быстро проложил кирпичную стену между трубой и концом комнаты, образовав углубление глубиной двенадцать дюймов, до самого потолка комнаты. И еще одно с другой стороны камина для придания симметрии. Но другой был пуст. Тело находилось в полости между фальшивой стеной и стеной дома. Даже комнату отремонтировали, чтобы скрыть работу. Видите, на передней панели камина та же бумага, что и на фальшивой стене.

Хэнли проследил за его пальцем: клочья таких же пятнистых от влаги обоев прилипли к передней части решетки дымохода над каминной полкой и к кирпичам, окружавшим корпус и частично прикрывавшим его. Это была старая бумага с рисунком в виде бутона розы. Но на внутренней стороне стены оригинального дома рядом с камином можно было различить выцветшие и еще более старые обои в полоску.

Хэнли встал. - Хорошо, - сказал он. - На этом ваша работа на сегодня закончена. С таким же успехом вы могли бы отстранить людей и позволить им уйти. Отсюда мы возьмем управление на себя. "Каски начали съезжать с кучи кирпичей. Хэнли повернулся к двум своим полицейским.

- Держите барьеры для толпы поднятыми, - сказал он. - Все место оцеплено. Прибудут еще люди и еще барьеры. Я хочу, чтобы к этому месту не подходили ни с одной из четырех сторон. Я соберу здесь больше людей и парней-криминалистов. Ничего не трогать, пока они не разрешат, хорошо?

Двое мужчин отдали честь. Хэнли с трудом забрался обратно в машину и позвонил в управление участка. Он отдал поток приказов, затем добился, чтобы его соединили с техническим отделом Бюро расследований, спрятанным в мрачных старых викторианских казармах за железнодорожным вокзалом Хьюстон. Ему повезло. К телефону подошел детектив-суперинтендант О'Киф, а они знали друг друга много лет. Хэнли рассказал ему, что было найдено и что ему нужно.

- Я доставлю их туда, - раздался на другом конце провода голос О'Кифи. - Вы хотите, чтобы сюда вызвали отдел по расследованию убийств?

Хэнли фыркнул. - Нет, спасибо. Я думаю, мы справимся с этим на уровне подразделения.

- Значит, у вас есть подозреваемый? - спросил О'Кифи.

- О да, у нас точно есть такой, - сказал Хэнли.

Он сам поехал обратно в caf6, обогнав Барни Кейлехера, который безуспешно пытался пробиться обратно через заграждение из толпы. На этот раз дежурный патрульный был далеко не так предупредителен.

В кафе Хэнли обнаружил, что его водитель все еще за стойкой. В глубине сидел старик, покончивший с едой и потягивающий чай. Он уставился на Хэнли, когда огромный полицейский подошел к нему.

- Мы нашли ее, - сказал Хэнли, перегибаясь через стол и говоря так тихо, что больше никто в комнате его не услышал.

- Нам, пожалуй, пора, не так ли, мистер Ларкин? Прямо сейчас, в участок? Нам нужно немного поговорить, не так ли?

Старик уставился на него, не говоря ни слова. Хэнли пришло в голову, что до сих пор он не открыл рта. Что-то промелькнуло в глазах старика. Страх? Облегчение? Вероятно, страх. Неудивительно, что он боялся все эти годы.

Он тихо поднялся и, держа Хэнли за локоть, направился к полицейской машине. Водитель последовал за ним и сел за руль. Дождь прекратился, и холодный ветер гнал ириски, как осенние листья, по улице, где не росло деревьев. Машина отъехала от тротуара. Старик сидел сгорбившись, молча глядя перед собой.

- Обратно в участок, - сказал Хэнли.

В мире нет страны, где расследование убийства строилось бы на основе вдохновенных догадок, как это преподносится по телевидению. Они на 90 процентов состоят из рутинной работы, формальностей, которые необходимо пройти, процедур, которые необходимо выполнить. И администрирования, всего этого предостаточно.

Большой Билл Хэнли видел, как старика поместили в камеру в задней части комнаты для допросов; он не протестовал, не просил адвоката. Хэнли не собирался предъявлять ему обвинения — пока. Он мог задержать его по подозрению по крайней мере на двадцать четыре часа, но сначала ему нужно было больше фактов. Затем он сел за свой стол и взялся за телефон.

"По правилам, парень, по правилам. Мы не Шерлоки Холмсы", - часто говорил ему его старый сержант много лет назад. Хороший совет. Больше дел было проиграно в суде из-за процедурных ошибок, чем когда-либо было выиграно благодаря блестящему интеллекту.

Хэнли официально проинформировал городского коронера о факте смерти, поймав высокопоставленного государственного служащего как раз в тот момент, когда он уходил на обед. Затем он сообщил в городской морг на Стор-стрит, сразу за автовокзалом, что во второй половине дня состоится сложное вскрытие. Он разыскал государственного патологоанатома, профессора Тима Маккарти, который спокойно слушал разговор по телефону в коридоре клуба "Килдэр", вздохнул при мысли о том, что пропустит превосходную фазаньую грудку, которая была в меню, и сразу согласился прийти.

Нужно было установить брезентовые ширмы, выделить людей для сбора кирок и лопат и прибытия на Мейо-роуд. Он вызвал трех детективов, прикрепленных к его участку, которые обедали в столовой, к себе в кабинет и за работой ограничился двумя бутербродами и пинтой молока.

"Я знаю, что вы заняты", - сказал он им. "Мы все заняты. Вот почему я хочу, чтобы это дело было закончено быстро. Это не должно занять слишком много времени.

Он назначил своего старшего детектива-инспектора инспектором по осмотру места преступления и без промедления отправил его на Мейо-роуд. Два молодых сержанта получили разные должности. Одному из них поручили проверить сам дом; представитель муниципалитета сказал, что старик владел им на правах свободного владения, но в бюро оценки в мэрии могли быть сведения о его прошлой истории и владельцах. Реестр актов гражданского состояния внесет окончательные изменения.

Второй детектив-сержант взялся за работу: разыскать всех бывших жильцов Мэйо-роуд, большинство из которых сейчас переехали в муниципальные многоквартирные дома. Найдите соседей, сплетников, владельцев магазинов, патрульных, которые патрулировали Мэйо-роуд последние пятнадцать лет, прежде чем ее снесли, местного священника — любого, кто знал Мэйо-роуд и старика как можно больше лет назад. И это, - с нажимом произнес Хэнли, - включает в себя всех, кто когда-либо знал миссис, то есть покойную миссис Ларкин.

Он отправил сержанта в форме с фургоном забрать все личные вещи из разрушенного дома, которые он видел в муниципальном фургоне тем утром, и перенести брошенную мебель, блох и все остальное во двор полицейского участка.

Было уже больше двух часов дня, когда он, наконец, встал и потянулся. Он распорядился, чтобы старика привели в комнату для допросов, допил молоко и подождал пять минут. Когда он вошел в комнату для допросов, старик сидел за столом, сложив руки перед собой и уставившись в стену. У двери стоял полицейский.

- Есть от него какие-нибудь известия? - тихо спросил Хэнли у офицера.

- Нет, сэр. Не облицовка.

Хэнли кивнул ему, чтобы он уходил.

Когда они остались одни, он сел за стол лицом к старику. Согласно протоколам совета, Герберт Джеймс Ларкин.

- Ну что ж, мистер Ларкин, - мягко сказал Хэнли. - Тебе не кажется, что было бы разумнее рассказать мне об этом?

Его опыт подсказывал ему, что бесполезно пытаться запугать старика. Это был не уличный злодей из преступного мира. В свое время у него было три женоубийцы, и все они были мягкими, безропотными малышами, которые вскоре, казалось, почувствовали облегчение, рассказав ужасные подробности большому сочувствующему мужчине напротив. Старик медленно поднял на него глаза, задержал взгляд на несколько мгновений и снова перевел взгляд на стол. Хэнли достал пачку сигарет и щелчком открыл ее.

- Куришь? - спросил он. Старик не пошевелился. "Вообще-то я сам ими тоже не пользуюсь", - сказал Хэнли, но пачку оставил приглашающе открытой на столе, а рядом с ней коробку спичек.

- Неплохая попытка, - признал он. - Вот так держаться за дом все эти месяцы. Но совет рано или поздно должен был победить. Ты знал это, не так ли? Должно быть, это было ужасно - знать, что рано или поздно за тобой пришлют судебных приставов.

Он ждал комментария, любого намека на общение со стариком. Его не было. Неважно, он был терпелив, как бык, когда хотел, чтобы мужчина заговорил. И все они рано или поздно заговаривали. На самом деле это было облегчением. Облегчение от бремени. Церковь знала все об облегчении исповеди.

- Сколько лет, мистер Ларкин? Сколько лет беспокойства, ожидания? Сколько месяцев прошло с тех пор, как в этом районе появились первые бульдозеры, а? Боже, через что тебе, должно быть, пришлось пройти".

Старик поднял взгляд и встретился с глазами Хэнли, возможно, ища в них что-то, человека-товарища после долгих лет добровольной изоляции; возможно, немного сочувствия. Хэнли почувствовал, что он почти у цели. Взгляд старика метнулся через плечо Хэнли к задней стене.

- Все кончено, мистер Ларкин. Все кончено. Рано или поздно это должно выплыть наружу. Мы вернемся назад через годы, медленно, с трудом, и сложим все воедино. Ты это знаешь. Это была миссис Ларкин, не так ли? Почему? Другой мужчина? Или просто ссора? Может быть, это был просто несчастный случай, а? Итак, вы запаниковали, а затем были обречены жить отшельником всю свою жизнь.

Нижняя губа старика шевельнулась. Он провел по ней языком.

Я справляюсь, подумал Хэнли. Осталось недолго.

- Должно быть, последние годы были плохими, - продолжал он. "Сидишь там совсем один, без друзей, как до того, как это случилось, только ты и осознание того, что она все еще там, недалеко, замурованная рядом с камином".

Что-то промелькнуло в глазах старика. Шок от воспоминаний? Возможно, шоковая терапия сработала бы лучше. Он дважды моргнул. "Я почти у цели, - подумал Хэнли, - я почти у цели". Но когда глаза старика снова встретились с его глазами, они снова были пустыми. Он ничего не сказал.

Хэнли продолжал в том же духе еще час, но старик так и не произнес ни слова.

- Как вам будет угодно, - сказал Хэнли, вставая. - Я вернусь, и тогда мы все обсудим.

Когда он прибыл на Мейо-роуд, там кипела жизнь, толпа была больше, чем раньше, но видно было гораздо меньше. Со всех четырех сторон руины дома были окружены брезентовыми ширмами, трепавшимися на ветру, но достаточными, чтобы посторонние глаза не могли видеть, что творится внутри. Внутри пустой площади, которая включала в себя часть проезжей части, двадцать дюжих полицейских в тяжелых ботинках и спецодежде вручную разбирали щебень. Каждый кирпич и шифер, каждое обломанное бревно с лестницы и перил, каждая плитка и потолочная балка были тщательно извлечены, осмотрены на предмет того, что могло на них что-то указывать, но это было ничто, и выброшены на проезжую часть, где обломки поднимались все выше и выше. Было исследовано содержимое шкафов, сами шкафы были вскрыты, чтобы посмотреть, есть ли что-нибудь за ними. Все стены были простуканы, чтобы проверить, нет ли в них полостей, прежде чем их разбирали по кирпичику и выбрасывали на дорогу.

Вокруг камина двое мужчин работали с особой тщательностью. Обломки, лежавшие поверх трупа, аккуратно убирали, пока тело не покрылось толстым слоем пыли. Он был согнут в позе эмбриона, лежа на боку, хотя в своей полости, вероятно, сидел вертикально, лицом в сторону. Профессор Маккарти, осмотрев то, что осталось от стены дома, направил этих двух мужчин к их работе. Когда это было сделано к его удовлетворению, он вошел в углубление между оставшимися кирпичами и мягкой щеткой, как заботливая хозяйка, начал смахивать кремовую пыль старого строительного раствора.

Очистив большую часть пыли, он более внимательно осмотрел тело, похлопал по обнаженному бедру и предплечью и вылез из полости.

- Это мумия, - сказал он Хэнли.

- Мумия?

- Именно так. При кирпичном или бетонном полу, герметичном окружении со всех шести сторон и тепле камина в двух футах от нас произошла мумификация. Обезвоживание, но с сохранением. Органы вполне могут быть целыми, но твердыми, как дерево. Сегодня вечером нет смысла пытаться резать. Мне понадобится теплая глицериновая ванна. На это потребуется время.

- Как долго? - спросил Хэнли.

- По меньшей мере двенадцать часов. Может, больше. Я знал, что на это уйдут дни. Профессор взглянул на часы. - Почти четыре. Я погружу его в воду к пяти. Завтра утром, около девяти, я загляну в морг и посмотрю, можно ли начинать.

- Черт возьми, - сказал Хэнли. - Я хотел зашить это.

- Неудачный выбор слов, - сказал Маккарти. - Я сделаю все, что в моих силах. На самом деле, я не думаю, что органы много нам скажут. Насколько я вижу, на шее у него перевязь.

- Удушение, значит?

- Может быть, - сказал Маккарти. У гробовщика, который всегда получал городские контракты, был припаркован фургон за ширмами. Под наблюдением государственного патологоанатома двое его людей подняли окоченевший труп, все еще лежавший на боку, на носилки, накрыли его большим одеялом и перенесли груз на ожидавший катафалк. Сопровождаемые профессором, они помчались на Стор-стрит и в городской морг. Хэнли подошел к специалисту по снятию отпечатков пальцев из технического отдела.

- Для тебя есть что-нибудь? - спросил он.

Мужчина пожал плечами. - Там сплошь кирпич и щебень, сэр. Здесь нет ни единой чистой поверхности.

- А как насчет тебя? - спросил Хэнли фотографа из того же офиса.

- Мне нужно еще немного, сэр. Я подожду, пока ребята уберут все до пола, а потом посмотрю, есть ли там что-нибудь. Если нет, то на сегодня у меня все готово.

Подошел бригадир подрядчика. По предложению Хэнли его оставили наготове в качестве технического эксперта на случай опасности от падения обломков. Он ухмыльнулся.

- Вы там прекрасно поработали, - сказал он со своим сильным дублинским акцентом. - Моим ребятам особо нечем будет заняться.

Хэнли указал на улицу, где большая часть дома теперь представляла собой одну большую кучу кирпичных и деревянных обломков.

- Если хочешь, можешь начать перемещать это. Мы закончили с этим, - сказал он.

В сгущающихся сумерках бригадир взглянул на часы. - Остался час, - сказал он. - Мы переложим большую часть. Можем ли мы завтра приступить к остальной части дома? Босс хочет закончить строительство парка и огородить его.

- Зайди ко мне завтра в девять утра. Я дам тебе знать, - сказал он.

Перед уходом он позвонил своему старшему детективу-инспектору, который все это организовывал.

- Приближаются переносные фонари, - сказал он. - Пусть парни опустят его на уровень пола и обыщут поверхность в поисках любых следов вмешательства с тех пор, как он был установлен.

Детектив кивнул. - Пока что это только одно тайное место, - сказал он. - Но я буду продолжать искать, пока все не очистится.

Вернувшись в участок, Хэнли впервые получил возможность взглянуть на что-то, что могло бы рассказать ему о старике в камере. На его столе лежала куча разного хлама, который судебные приставы вынесли из дома тем утром и сложили в муниципальный фургон. Он внимательно просмотрел каждый документ, используя увеличительное стекло, чтобы прочесть старые и выцветшие буквы.

Там было свидетельство о рождении, в котором указывались имя старика, его место рождения Дублин и возраст. Он родился в 1911 году. Было несколько старых писем, но от людей, которые ничего не значили для Хэнли, в основном из давних времен, и их содержание, казалось, не имело отношения к делу. Но две вещи представляли интерес. На одной была выцветшая фотография, пятнистая и перекошенная, в дешевой рамке, но без стекла. На ней был изображен солдат в чем-то похожем на форму британской армии, неуверенно улыбающийся в камеру. Хэнли узнал гораздо более молодую версию старика в камере. Под руку с ним шла пухленькая молодая женщина с букетом цветов; без свадебного платья, но в костюме-двойке нейтрального цвета с высокими квадратными плечами середины-конца 1940-х годов.

Другим предметом была коробка из-под сигар. В нем были еще письма, также не относящиеся к делу, три ленточки с медалями, прикрепленные к перекладине булавкой сзади, и платежная книжка британской армии. Хэнли потянулся к телефону. Было двадцать минут шестого, но, возможно, ему повезет. Так и было. Военный атташе британского посольства в Сэндифорде все еще сидел за своим столом. Хэнли объяснил свою проблему. Майор Докинз сказал, что был бы рад помочь, если бы мог, неофициально, конечно. Конечно. Официальные запросы должны поступать по каналам. Официально все контакты между ирландской полицией и Великобританией осуществляются по каналам. Неофициально контакты гораздо более тесные, чем любая из сторон была бы готова признать праздному любопытствующему. Майор Докинз согласился заехать в полицейский участок по дороге домой, хотя это означало большой крюк.

Уже давно стемнело, когда вернулся первый из двух юных детективов, которые занимались беготней. Это был человек, который проверял реестр преступлений и рейтинговые списки. Усевшись за стол Хэнли, он раскрыл свой блокнот и продекламировал.

Дом на Мэйо-роуд, 38 был куплен, как следует из актов гражданского состояния, Гербертом Джеймсом Ларкином в 1954 году в поместье предыдущего владельца, тогда умершего. Он заплатил 400 фунтов стерлингов за собственность, право собственности на нее. Никаких свидетельств об ипотеке, значит, у него были свободные деньги. Рейтинговый список показал, что с этой даты дом принадлежал тому же Герберту Джеймсу Ларкину и занимали его мистер Герберт Джеймс Ларкин и миссис Вайолет Ларкин. Нет записей о смерти или отъезде жены, но тогда в рейтинговом списке не было бы указано изменение места проживания, даже частично, если бы постоянный жилец не уведомил об этом в письменной форме, чего не произошло. Но проверка свидетельств о смерти на таможне, начиная с 1954 года, не выявила никаких следов смерти какой-либо миссис Вайолет Ларкин, ни по этому адресу, ни по какому-либо другому.

Записи Министерства здравоохранения и социального обеспечения показали, что Ларкин получал государственную пенсию в течение последних двух лет, никогда не обращался за дополнительным пособием и до выхода на пенсию, по-видимому, был кладовщиком и ночным сторожем. - И последнее, - сказал сержант. В его внутренних личных документах, начиная с 1954 года, был указан предыдущий адрес в Северном Лондоне, Англия.

Хэнли швырнул через стол армейскую платежную книжку.

- Значит, он служил в британской армии, - сказал сержант.

- В этом нет ничего странного, - сказал Хэнли. - Во время Второй мировой войны в британских вооруженных силах служило пятьдесят тысяч ирландцев. Похоже, Ларкин был одним из них.

- Возможно, жена была англичанкой. Он вернулся с ней в Дублин в 1954 году из Северного Лондона.

- Скорее всего, так оно и было, - сказал Хэнли, отодвигая свадебную фотографию. - Он женился на ней в военной форме.

Зазвонивший внутренний телефон сообщил ему, что военный атташе посольства Великобритании находится за стойкой регистрации. Хэнли кивнул своему сержанту, и тот ушел. - Пригласите его, пожалуйста, - попросил Хэнли.

Майор Докинз был самой удачной находкой Хэнли за этот день. Он элегантно скрестил свои обтянутые в тонкую полоску ноги, нацелил сверкающий носок на Хэнли через стол и спокойно слушал. Затем некоторое время внимательно изучал свадебную фотографию.

Наконец он обошел стол и встал за плечом Хэнли с увеличительным стеклом в одной руке и золотым метательным карандашом в другой. Кончиком карандаша он постучал по значку над лицом Ларкина на фотографии.

-Королевские гвардейские драгуны, - уверенно сказал он.

- Откуда ты это знаешь? - спросил Хэнли.

Майор Докинз передал Хэнли увеличительное стекло.

- Двуглавый орел, - сказал он. - Значок королевских гвардейских драгун. Очень характерный. Никому это не нравится.

- Что-нибудь еще? - спросил Хэнли.

Докинз указал на три медали на груди новобрачной.

- Первая - Звезда 1939-1945 годов, - сказал он, - а третья в конце - Медаль Победы. Но та, что посередине, - это звезда Африки с чем-то похожим на значок Восьмой армии поперек нее. В этом есть смысл. Королевские гвардейские драгуны сражались против Роммеля в Северной Африке. Вообще-то, бронированные машины.

Хэнли достал три медальные ленты. Те, что были на фотографии, были полными церемониальными медалями; те, что лежали на столе, были уменьшенной версией — миниатюрами на перекладине — для ношения с парадной формой.

- Ах, да, - сказал майор Докинз, взглянув на них. - Видите тот же рисунок. И планка Восьмой армии.

С помощью стекла Хэнли смог разглядеть, что схема была той же самой. Он передал майору Докинзу платежную книжку. Глаза Докинза загорелись. Он пролистал страницы.

- Поступил добровольцем в Ливерпуль в октябре 1940 года, - сказал он, - вероятно, у Бертона.

- У Бертона? - спросил Хэнли.

- Бертон, портные. Во время войны это был вербовочный центр в Ливерпуле. Многие ирландские добровольцы прибыли в Ливерпульские доки и были направлены туда сержантами-вербовщиками. Демобилизован в январе 1946 года. Увольнение с отличием. Странно.

- Что? - спросил Хэнли.

Ушел добровольцем в 1940 году. Участвовал в боевых действиях на броневиках в Северной Африке. Оставался там до 1946 года. Но он остался солдатом. Так и не получил нашивку на руку. Так и не был произведен в капралы. - Он похлопал по руке в форме на свадебной фотографии.

- Возможно, он был плохим солдатом, - предположил Хэнли.

-Возможно.

- Не могли бы вы сообщить мне еще какие-нибудь подробности о его боевом прошлом? - спросил Хэнли.

- Первым делом с утра, - сказал Докинз. Он отметил большинство деталей в платежной книжке и ушел.

Хэнли поужинал в столовой и стал ждать, когда вернется его второй сержант-детектив. Мужчина прибыл далеко за 10.30, усталый, но торжествующий.

"Я поговорил с пятнадцатью из тех, кто знал Ларкина и его жену на Мейо-роуд, - сказал он, - и трое оказались козырными. Миссис Моран, ближайшая соседка. Она прожила там тридцать лет и помнит, как Ларкины переехали к нам. Почтальон, ныне вышедший на пенсию, который обслуживал Мэйо-роуд до прошлого года, и отец Бирн, тоже вышедший на пенсию, сейчас живут в доме престарелых священников в Инчикоре. Я только что вернулся оттуда, отсюда и задержка.

Хэнли откинулся на спинку стула, когда детектив вернулся к началу своего блокнота и начал докладывать.

Миссис Моран вспомнила, что в 1954 году вдовец, живший там в доме 38, умер, и вскоре после этого на доме появилось объявление о продаже. Он пробыл там всего две недели, потом все рухнуло. Две недели спустя Ларкины переехали. Ларкину было тогда около сорока пяти, его жене намного моложе. Она была англичанкой, лондонкой, и сказала миссис Моран, что они переехали из Лондона, где ее муж работал продавцом в магазине. Однажды летом миссис Ларкин исчезла; миссис Моран назвала 1963 год.

- Почему она так уверена? - спросил Хэнли.

- В том ноябре Кеннеди был убит, - сказал детектив-сержант. - Новости поступили из лаунж-бара выше по улице, где был телевизор. Через двадцать минут все на Мейо-роуд стояли на тротуарах и обсуждали это. Миссис Моран была так взволнована, что ворвалась в соседний дом Ларкина, чтобы сообщить ему об этом. Она не постучала, просто вошла в гостиную. Ларкин дремал в кресле. Он вскочил в большой тревоге и не мог дождаться, когда увезет ее из дома. Миссис Ларкин к тому времени уже ушла. Но она была там весной и летом; она обычно нянчилась с детьми Моранов субботними вечерами; второй ребенок миссис Моран родился в январе 1963 года. Итак, миссис Ларкин исчезла в конце лета 63-го.

- Какая была указана причина? - спросил Хэнли.

- Ушла от него, - без колебаний ответил детектив. - Никто в этом не сомневался. Он много работал, но никогда не хотел выходить из дома вечером, даже в субботу, поэтому миссис Ларкин была готова нанять няню. Из-за этого были скандалы. Что-то еще; она была взбалмошной, немного кокетливой. Когда она собрала свои вещи и ушла от него, никто не удивился. Некоторые женщины считали, что он заслужил это за то, что не обращался с ней лучше. Никто ничего не заподозрил.

После этого Ларкин стал еще более замкнутым. Почти никуда не выходил, перестал заботиться о себе и доме. Люди предлагали помочь, как это принято в небольших общинах, но он отвергал все предложения. В конце концов люди оставили его в покое. Пару лет спустя он потерял работу кладовщика и стал ночным сторожем, уходя с наступлением темноты и возвращаясь на рассвете. Держал дверь на двойном замке ночью, потому что его не было дома, а днем, потому что хотел спать. Так он сказал. Он также начал заводить домашних животных. Сначала хорьков в сарае на заднем дворе. Но они сбежали. Затем голуби, но они улетели или были застрелены в другом месте. Наконец, куры, за последние десять лет.

Приходской священник подтвердил многое из воспоминаний миссис Моран. Миссис Ларкин была англичанкой, но католичкой и часто посещала церковь. Она регулярно исповедовалась. Затем, в августе 1963 года, она ушла, как говорили большинство людей, с другом-мужчиной, и отец Бирн не знал никакой другой причины. Он не нарушил бы клятву на исповеди, но зашел бы так далеко, что сказал бы, что не сомневается в этом. Он несколько раз заходил к ним домой, но Ларкин не был прихожанином и отказывался от всякого духовного утешения. Он назвал свою покойную жену шлюхой.

"Все сходится", - задумчиво произнес Хэнли. "Вполне возможно, что она собиралась уйти от него, когда он узнал и обошелся с ней слишком жестко. Видит бог, такое случалось достаточно часто.

Почтальону больше нечего было добавить. Он был местным жителем и пользовался местным баром. Миссис Ларкин любила выпить по субботнему вечерам, однажды летом даже помогала буфетчицей, но ее муж вскоре положил этому конец. Он вспомнил, что она была намного моложе Ларкин, яркая и игривая, не прочь немного пофлиртовать.

- Описание? - спросил Хэнли.

Она была невысокого роста, около пяти футов трех дюймов. Довольно пухленькая, во всяком случае, хорошо сложенная. Вьющиеся темные волосы. Много хихикала. Большая грудь. Почтальон вспоминала, что когда она налила пинту эля из тех старомодных пивных бутылок, которые у них были раньше, на это стоило посмотреть. Но Ларкин пришел в ярость, когда узнал. Пришел и отвез ее домой. Она бросила его или исчезла вскоре после этого.

Хэнли встал и потянулся. Была почти полночь. Он похлопал молодого детектива по плечу.

- Уже поздно. Отправляйся домой. Напиши все утром.

Последним посетителем Хэнли этой ночью был его старший инспектор, следователь по расследованию преступлений.

- Здесь чисто, - сказал он Хэнли. Убран последний кирпич, и никаких признаков чего-либо еще, что могло бы пригодиться.

"Тогда тело бедной женщины должно рассказать нам остальное из того, что мы хотим знать", - сказал Хэнли. - Или сам Ларкин.

- Он уже заговорил? - спросил старший инспектор.

- Пока нет, - сказал Хэнли, - но он это сделает. В конце концов, все они говорят.

Старший инспектор отправился домой. Хэнли позвонил жене и сказал ей, что проведет ночь в участке. Сразу после полуночи он спустился в камеру. Старик не спал, он сидел на краю своей койки, уставившись в противоположную стену. Хэнли мотнул головой в сторону полицейского, стоявшего рядом с ним, и они всей толпой поднялись в комнату для допросов. Полицейский сидел в углу со своим блокнотом наготове. Хэнли повернулся к старику и прочитал ему предупреждение:

- Герберт Джеймс Ларкин, вы не обязаны ничего говорить. Но все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано в качестве доказательства.

Затем он сел напротив старика.

- Пятнадцать лет, мистер Ларкин. Это слишком долго, чтобы жить с такими вещами. Август 1963 года, не так ли? Соседи помнят это; священник помнит это; даже почтальон помнит это. А теперь, почему бы тебе не рассказать мне об этом?"

Старик поднял глаза, несколько секунд выдерживал взгляд Хэнли, затем опустил глаза в стол. Он ничего не сказал. Хэнли продолжал это почти до рассвета. Ларкин, казалось, не уставал, хотя полицейский в углу несколько раз зевнул. Ларкин много лет проработал ночным сторожем, вспоминал Хэнли. Вероятно, теперь по ночам бодрствует больше, чем днем.

Когда он наконец поднялся, сквозь матовое стекло окна комнаты для допросов пробивался серый свет.

- Будь по-твоему, - сказал он. - Ты можешь не говорить, но твоя Вайолет будет. Странно это, да? Говорит из могилы за стеной, пятнадцать лет спустя. Но через несколько часов она поговорит с патологоанатомом штата. Она заговорит. Она расскажет ему в лаборатории, что с ней случилось, когда это случилось, может быть, даже почему это произошло. Потом мы придем сюда снова, и я предъявлю вам обвинение.

Хотя он был не склонен к гневу, его начинало раздражать молчание старика. Дело было не в том, что он говорил мало; он не сказал абсолютно ничего. Просто смотрел на Хэнли с тем странным выражением в глазах. Что это был за взгляд, спросил себя Хэнли. Трепет? Страх перед ним, Хэнли? Раскаяние? Насмешка? Нет, не насмешка. У мужчины закончился номер.

Наконец он встал, потер большой рукой щетину на подбородке и вернулся в свой кабинет. Ларкин вернулся в камеру.

Хэнли поспал три часа в своем кресле, откинув голову назад, вытянув ноги и громко храпя. В восемь он встал, пошел в туалет, умылся и побрился. Двое испуганных молодых курсантов полиции застали его там врасплох в половине девятого, когда пришли на дежурство и отправились по своим делам, как две сони в ковровых тапочках. В девять он позавтракал и начал разбираться с горой накопившихся бумаг. В 9.30 на линию вышел бригадир подрядчика на Майо-Роуд. Хэнли обдумал его просьбу.

- Ладно, - сказал он наконец, - можешь обнести это забором и забетонировать.

Двадцать минут спустя профессор Маккарти был на линии.

- Я привел конечности в порядок, - бодро сообщил он. - И кожа достаточно мягкая, чтобы выдержать скальпель. Сейчас мы сливаем воду и сушим ее. Я начну через час.

- Когда вы сможете предоставить мне отчет? - спросил Хэнли.

"Зависит от того, что вы имеете в виду", - раздался голос на другом конце провода. "Официальный отчет займет два-три дня. Неофициально, я должен получить что-нибудь сразу после обеда. По крайней мере, причина смерти. Мы подтвердили наличие лигатуры на шее. Как я и подозревал вчера, это был чулок.

Патолог согласился пройти милю от морга на Стор-стрит до офиса Хэнли к 2.30.

Утро прошло без происшествий, если не считать майора Докинза, который позвонил в полдень.

- Немного удачи, - сказал он. - Нашел своего старого друга в архиве Военного дома. Он отдал мне приоритет.

- Спасибо, майор, - сказал Хэнли. - Я делаю заметки, продолжайте.

- Не так уж много, но это подтверждает то, о чем мы думали вчера.

То, что ты думал вчера, сказал себе Хэнли. Эта кропотливая английская вежливость.

Рядовой Герберт Джеймс Ларкин прибыл на дублинском пароме в Ливерпуль в октябре 1940 года и записался добровольцем в армию. Начальная подготовка в Кэттерик Кэмп, Йоркшир. Переведен в королевский гвардейский драгунский полк. Отправлен на корабле в Египет в марте 1941 года. Затем мы переходим к причине, по которой он так и не стал капралом.

- Который был?

- Он был взят в плен. Взят в плен немцами во время осеннего наступления Роммеля в том же году. Остаток войны проработал на ферме в лагере для военнопленных в Силезии, на восточной окраине Третьего рейха. Освобожден русскими в октябре 1944 года. Репатриирован в апреле 1945 года, как раз к окончанию войны в Европе в мае.

- Что-нибудь о его браке? - спросил Хэнли.

- Конечно, - сказал майор Докинз. - Он был женат, когда служил солдатом, так что это тоже есть в архиве армии. Венчался в католической церкви Святой Марии Спасительницы, Эдмонтон, Северный Лондон, 14 ноября 1945 года. Невеста, Вайолет Мэри Смит, горничная отеля. На тот момент ей было семнадцать. Как вы знаете, он с почетом уволился в январе 1946 года и остался в Эдмонтоне, работая кладовщиком до 1954 года. Вот тогда у Армии будет для него последний адрес.

Хэнли горячо поблагодарил Докинза и повесил трубку. Ларкину было тридцать четыре, ему исполнилось тридцать пять, когда он женился на семнадцатилетней девушке. Ей было бы двадцать шесть, когда они переехали жить на Мейо-роуд, а ему, возможно, не такие сорок три. К моменту ее смерти в августе 1963 года ей было бы все еще привлекательно и, возможно, сексуально тридцать пять, в то время как ему было бы, возможно, очень неинтересно пятьдесят два. Да, это могло вызвать проблемы. Он с нетерпением ждал визита профессора Маккарти.

Патологоанатом штата сдержал свое слово и в 2.30 уже сидел в кресле лицом к Хэнли. Он достал трубку и начал неторопливо набивать ее.

- В лаборатории нельзя курить, - извинился он. - В любом случае, дым перекрывает формальдегид. Вы должны это ценить.

Он удовлетворенно пыхтел.

- Получили, что хотели, - непринужденно сказал профессор Маккарти. - Убийство вне всякого сомнения. Ручное удушение с использованием чулка, вызывающее удушье; в сочетании с шоком. Подъязычная кость здесь, — он указал на область между подбородком и Адамовым яблоком, — была сломана в трех местах. Перед смертью был нанесен удар по голове, вызвавший рваную рану на коже головы, но не смерть. Вероятно, этого было достаточно, чтобы оглушить жертву и вызвать удушение.'

Хэнли откинулся назад. - Великолепно, - сказал он. - Есть что-нибудь о годе смерти?

- А, - сказал профессор, потянувшись за своим кейсом. - У меня есть для тебя маленький подарок. - Он полез в кейс и достал полиэтиленовый пакет, в котором лежало нечто, похожее на обрывок пожелтевшей и выцветшей газеты размером 6 на 4 дюйма.

- Из раны на голове, должно быть, немного текла кровь. Чтобы не испачкать ковер, наш убийца, должно быть, обернул место раны на голове газетой. Без сомнения, пока он строил свою темницу за фальшивой стеной. По счастливой случайности, в нем можно узнать вырезку из ежедневной газеты, на которой все еще видна дата.

Хэнли взял полиэтиленовый пакет и через прозрачный материал, с помощью своего прожектора для чтения и увеличительного стекла, изучил фрагмент газетной бумаги. Затем он резко сел.

"Конечно, это был старый обрывок газеты", - сказал он.

- Конечно, он старый, - сказал Маккарти.

"Это был старый осколок, бывший в употреблении, когда им перевязывали рану на голове", - настаивал Хэнли.

Маккарти пожал плечами.

- Возможно, вы правы, - согласился он. - С такими мумиями невозможно точно установить год смерти. Но это разумно.

Хэнли расслабился.

- Именно это я и имел в виду, - сказал он с облегчением. - Ларкин, должно быть, схватил газету, которой был выстлан ящик или буфет, который много лет пролежал там нетронутым. Вот почему дата на бумаге восходит к 13 марта 1943 года.

- Труп тоже, - сказал Маккарти. - Я определяю время смерти между 1941 и 1945 годами. Вероятно, в течение нескольких недель после даты публикации этой статьи в газете.

Хэнли пристально посмотрел на него. - Миссис Вайолет Мэри Ларкин умерла в августе 1963 года, - сказал он.

Маккарти уставился на него и выдержал этот взгляд, пока тот снова раскуривал трубку. - Я думаю, - мягко сказал он, - что мы говорим о разных вещах.

- Я говорю о теле в морге, - сказал Хэнли.

- Я тоже, - сказал Маккарти.

- Ларкин и его жена приехали из Лондона в 1954 году, - медленно произнес Хэнли. - Они купили дом 38 по Мейо-роуд после смерти предыдущего владельца. Было объявлено, что миссис Ларкин сбежала и бросила своего мужа в августе 1963 года. Вчера мы обнаружили ее тело, замурованное за фальшивой стеной, когда дом сносился.

- Вы не сказали мне, как долго Ларкины находились в том доме, - резонно заметил Маккарти. - Вы попросили меня провести патологоанатомическое исследование практически мумифицированного тела. Что я и сделал.

- Но оно было мумифицировано, - настаивал Хэнли. - Но ведь при таких условиях может быть большой разброс в возможном годе смерти?

- Не двадцать лет, - спокойно ответил Маккарти. "Не может быть, чтобы это тело было живо после 1945 года. Анализы внутренних органов не вызывают особых сомнений. Чулки, конечно, можно проанализировать. И газетную бумагу. Но, как вы сказали, обоим могло быть по двадцать лет на момент использования. Но волосы, ногти, внутренние органы — они не могли.

Хэнли чувствовал себя так, словно наяву переживал свой единственный кошмар. Он бульдозером прокладывал себе путь к линии ворот, используя свою силу, чтобы прорубиться сквозь английских защитников во время последнего финального матча "Тройной короны" в 1951 году. Он был почти у цели, и мяч начал выскальзывать у него из рук. Как он ни старался, он не мог удержать его...

Он пришел в себя.

- Разница в возрасте, что еще? - спросил он. - Женщина была невысокой, около пяти футов трех дюймов?

Маккарти покачал головой. - Извините, но кости не меняются в длине даже после тридцати пяти лет за кирпичной стеной. Она была ростом пять футов десять-одиннадцать дюймов, костлявая и угловатая.

- Черные волосы, кудрявые? - спросил Хэнли.

- Абсолютно прямая и рыжего цвета. Она все еще прикреплена к голове.

- В момент смерти ей было около тридцати пяти?

"Нет, - сказал Маккарти, - ей было далеко за пятьдесят, и у нее были дети, я бы сказал, двое, и после второго была сделана восстановительная операция".

— Вы хотите сказать, — спросил Хэнли, - что с 1954 года они - до тех пор, пока Вайолет Ларкин не ушла, и последние пятнадцать лет Ларкин был один - сидели в своей гостиной в шести футах от замурованного трупа?

- Должно быть, так и было, - сказал Маккарти. "Тело в состоянии мумификации, которая сама по себе произошла бы в течение короткого времени в такой теплой среде, не издавало бы запаха. К 1954 году, если предположить, что она была убита, как я думаю, в 1943 году, тело уже давно достигло бы точно такого же состояния, в каком мы нашли ее вчера. Кстати, где был ваш человек Ларкин в 1943 году?

- В лагере для военнопленных в Силезии, - ответил Хэнли.

- Значит, - сказал профессор, вставая, - он не убивал ту женщину и не замуровывал ее возле камина. Так кто же это сделал?

Хэнли снял трубку внутреннего телефона и позвонил в кабинет детективов. К телефону подошел молодой сержант.

- Кто, - медленно спросил Хэнли, - был тот человек, который владел домом на Мейо-роуд до 1954 года и в том же году умер?

- Я не знаю, сэр, - ответил молодой человек.

-Как долго он пробыл в нем?

- Я этого не записывал, сэр. Но я помню, что предыдущий жилец прожил там тридцать лет. Он был вдовцом.

- Безусловно, был, - проворчал Хэнли. - Как его звали?

Последовала пауза. - Мне и в голову не приходило спрашивать, сэр.

Старика выпустили два часа спустя через черный ход на случай, если кто-нибудь из прессы ошивался в вестибюле. На этот раз не было ни полицейской машины, ни сопровождения. В кармане у него был адрес муниципального общежития. Не говоря ни слова, он зашаркал по тротуару в сторону убогих улочек Даймонда.

На Мейо-роуд отсутствующая секция сетчатого забора, где когда-то стоял дом, была на месте, перекрывая всю автостоянку. Внутри участка, на том месте, где раньше стояли дом и сад, лежал ровный бетонный лист на последней стадии высыхания. В сгущающихся сумерках мастер топал по бетону с двумя своими рабочими.

Время от времени он взламывал поверхность окованным сталью каблуком одного из своих сапог.

"Уверен, что здесь достаточно сухо", - сказал он. "Босс хочет, чтобы все было закончено и заасфальтировано к вечеру".

На другой стороне дороги, на поле из щебня, в костре сгорели последние перила, лестницы, балки крыши, потолочные балки, шкафы, оконные рамы и двери, остатки дощатого забора, старая уборная и курятник. Даже при его свете никто из рабочих не заметил пожилую фигуру, которая смотрела на них сквозь проволочную сетку.

Бригадир закончил обходить прямоугольник нового бетона и подошел к дальнему концу участка, к тому месту, где раньше был старый забор. Он посмотрел себе под ноги.

- Что это? - спросил он. - Это не ново. Это старое.

Область, на которую он указывал, представляла собой бетонную плиту размером примерно 6 на 2 фута.

"Это был пол старого курятника", - сказал рабочий, который в то утро вручную укладывал готовую бетонную смесь.

- А вы не положили поверх него свежий слой? - спросил бригадир.

- Я этого не делал. Это подняло бы уровень воды слишком высоко в том месте. Если бы я это сделал, на асфальте образовался бы жуткий бугор.

- Если здесь произойдет просадка грунта, босс прикажет нам сделать это снова и заплатит за это, - мрачно сказал бригадир. Он отошел на несколько футов и вернулся с тяжелым заостренным стальным прутом. Подняв его высоко над головой, он опустил его острием вниз на старую бетонную плиту. Прут отскочил назад. Бригадир хмыкнул.

- Ладно, она достаточно прочная, - признал он. Повернувшись к ожидавшему бульдозеру, он поманил его к себе. - Запиши это, Майкл.

Отвал бульдозера опустился прямо за грудой дымящегося свежего асфальта и начал толкать горячую гору, крошащуюся, как мягкий влажный сахар, к прямоугольнику бетона. В течение нескольких минут поверхность из серой превратилась в черную, гудрон был уложен ровно, прежде чем механический каток, ожидавший за разбрасывателями, закончил работу. Когда с неба померкли последние лучи солнца, мужчина отправился домой, и автостоянка наконец была готова.

За проволокой старик повозился и зашаркал прочь. Он ничего не сказал, совсем ничего. Но впервые он улыбнулся долгой, счастливой улыбкой чистого облегчения.

ПРИВИЛЕГИЯ

ТЕЛЕФОН ЗАЗВОНИЛ сразу после половины девятого, и, поскольку было воскресное утро, Билл Чедвик все еще был в постели. Он попытался не обращать на это внимания, но телефон продолжал звонить. После десяти гудков он поднялся с кровати и спустился по лестнице в холл.

-Да?

- Привет, Бин? Генри.

Это был Генри Карпентер из соседнего дома, человек, которого он знал в обществе, но не очень хорошо.

- Доброе утро, Генри, - поздоровался Чедвик. - Разве тебе не положено лежать в воскресенье утром?

- Э-э, нет, - ответил голос. - Вообще-то, я хожу на пробежку в парк.

Чедвик хмыкнул. Он бы так и сделал, подумал он. Нетерпеливый тип бобра. Он зевнул.

- Что я могу для вас сделать в этот час зимним днем? - спросил он. В конце концов, Карпентер казался неуверенным.

- Вы уже начали печатать утренние газеты? - спросил Карпентер. Чедвик бросил взгляд на коврик в прихожей, где лежали нераспечатанные его обычные две порции.

- Нет, - сказал он. - Почему?

- Вы пользуетесь "Воскресным курьером"? - спросил Карпентер.

- Нет, - сказал Чедвик. Последовала долгая пауза.

- Думаю, вам стоит взглянуть на нее сегодня, - сказал Карпентер. - В ней есть что-то от вас.

- О! - воскликнул Чедвик с возрастающим интересом. - И что там написано?

Карпентер был еще более застенчив. Его смущение было очевидно по тону голоса. Очевидно, он думал, что Чедвик видел статью и сможет обсудить ее с ним.

- Что ж, тебе лучше взглянуть на это самому, старина, - сказал Карпентер и положил трубку. Чедвик уставился на жужжащий телефон и положил трубку. Как и всем людям, которые слышат, что о них упомянули в газетной статье, которую они еще не видели, ему стало любопытно.

Он вернулся в спальню с "Экспресс и Телеграфом, вручил их жене и начал натягивать брюки и свитер с водолазным вырезом поверх пижамы.

- Куда ты идешь? - спросила его жена.

- Просто иду по дороге за другой газетой, - сказал он ей. - Генри Карпентер говорит, что в ней есть что-то обо мне.

- О, наконец-то слава, - сказала его жена. - Я принесу завтрак.

В газетном киоске на углу осталось два экземпляра "Воскресного курьера", толстой газеты с многочисленными дополнениями, написанной, по мнению Чеда-уика, претенциозными для претенциозных. На улице было холодно, поэтому он воздержался от того, чтобы время от времени углубляться в многочисленные разделы и дополнения, предпочитая сдержать свое любопытство еще на несколько минут и просмотреть их, не выходя из собственного дома. К тому времени, как он вернулся, его жена уже поставила на кухонный стол апельсиновый сок и кофе.

Открывая газету, он понял, что Карпентер не дал ему номер страницы, поэтому начал с раздела общих новостей. Ко второй чашке кофе он покончил с этим, выбросил раздел об искусстве и культуре и точно так же выбросил раздел о спорте. Остались журнал colour magazine и business review. Будучи небольшим бизнесменом-самозанятым человеком на окраине Лондона, он попробовал себя в Business review.

На третьей странице его внимание привлекло название; не его собственное, а компании, которая недавно рухнула и с которой у него было краткое и, как оказалось, дорогостоящее сотрудничество. Статья была опубликована в колонке, которая гордилась своим исследовательским замыслом.

Прочитав статью, он отставил чашку с кофе, и у него отвисла челюсть.

- Он не может говорить обо мне такие вещи, - прошептал он. - Это просто неправда.

- В чем дело, дорогой? - спросила его жена. Ее явно обеспокоило потрясенное выражение лица мужа. Не говоря ни слова, он передал ей газету, сложенную так, чтобы она не могла пропустить статью. Она внимательно прочитала ее, издав короткий вздох, когда дошла до середины.

- Это ужасно, - сказала она, когда закончила. - Этот человек намекает, что вы каким-то образом участвовали в мошенничестве.

Билл Чедвик встал и принялся расхаживать по кухне.

- Он не намекает на это, - сказал он, гнев взял верх над потрясением. - Он, черт возьми, просто так говорит. Вывод неизбежен. Черт возьми, я был жертвой этих людей, а не знающим партнером. Я добросовестно продавал их продукцию. Их крах стоил мне столько же, сколько и всем остальным".

- Тебе это не повредит, дорогой? - спросила его жена, ее лицо исказилось от беспокойства.

- Вред? Это может погубить меня. И это просто неправда. Я даже никогда не встречал человека, который это написал. Как его зовут?"

- Гейлорд Брент, - произнесла его жена, прочитав заголовок статьи.

- Но я даже никогда с ним не встречалась. Он так и не удосужился связаться со мной, чтобы проверить. Он просто не может сказать обо мне такие вещи.

Он использовал то же выражение, когда беседовал со своим адвокатом наедине в понедельник днем. Адвокат выразил неизбежное отвращение к тому, что он прочитал, и с сочувствием выслушал объяснение Чедвика о том, что на самом деле произошло в деле о его сотрудничестве с ныне ликвидированной торговой компанией.

"На основании того, что вы сказали, нет никаких сомнений в том, что в этой статье на первый взгляд прозвучала клевета в ваш адрес", - сказал он.

- Тогда им, черт возьми, придется взять свои слова обратно и извиниться, - горячо возразил Чедвик.

- В принципе, да, - сказал адвокат. "Я думаю, что в качестве первого шага было бы целесообразно, чтобы я написал редактору от вашего имени, объяснив, что, по нашему мнению, вы подверглись клевете со стороны сотрудника редакции, и требуя возмещения ущерба в форме опровержения и извинений, разумеется, на достаточно видном месте".

Именно это в конечном итоге и было сделано. В течение двух недель от редактора Sunday Courier не было ответа. В течение двух недель Чедвику приходилось терпеть пристальные взгляды своих немногочисленных сотрудников и избегать других деловых партнеров, где только мог. Два контракта, которые он надеялся получить, ускользнули от него.

Письмо от Sunday Courier в конце концов дошло до адвоката. Оно было подписано секретарем от имени редактора, и тон его был вежливо пренебрежительным.

В нем говорилось, что редактор внимательно рассмотрел письмо адвоката от имени мистера Чедвика и был готов рассмотреть возможность публикации письма от мистера Чедвика в колонке корреспонденции, при условии, конечно, что редактор имеет преимущественное право редактировать письмо.

- Другими словами, разрежьте это дело на мелкие кусочки, - сказал Чедвик, снова усаживаясь лицом к лицу со своим адвокатом. - Это отмахивание, не так ли?

Адвокат обдумал это. Он решил быть откровенным. Он знал своего клиента несколько лет.

- Да, - сказал он, -это так. Я только однажды имел дело с национальной газетой по подобному вопросу, но такого рода письма - довольно стандартный ответ. Они терпеть не могут публиковать опровержения, не говоря уже об извинениях.

- Так что я могу сделать? - спросил Чедвик.

Адвокат сделал первый шаг. "Конечно, есть Совет по печати", - сказал он. "Вы могли бы пожаловаться им".

- И что бы они сделали?

-Не так уж много. Они склонны выдвигать обвинения против газет только в тех случаях, когда можно доказать, что беспокойство было вызвано неоправданной небрежностью газеты при ее публикации или вопиющей неточностью со стороны репортера газеты. Они также склонны избегать заявлений о явной клевете, оставляя это на усмотрение судов. В любом случае, они могут только сделать выговор, не более того.'

- Совет не может настаивать на опровержении и извинениях?

-Нет.

- И что же тогда остается?

Адвокат вздохнул. - Боюсь, остается только судебная тяжба. Иск в Высокий суд за клевету с требованием возмещения ущерба. Конечно, если бы судебный приказ действительно был выдан, газета могла бы решить, что не желает продолжать расследование, и опубликовать извинения, о которых вы просите.

- Возможно?

- Может быть. Но может и не быть.

- Но им наверняка пришлось бы это сделать. Дело открыто и закрыто.

- Позвольте мне быть с вами предельно откровенным, - сказал адвокат. - В деле о клевете не существует такого понятия, как открытое или закрытое дело. Во-первых, фактически не существует закона о клевете. Или, скорее, это подпадает под действие общего права, огромной массы юридических прецедентов, созданных веками. Эти прецеденты могут быть по-разному истолкованы, и ваше дело или любое другое дело будет отличаться от своих предшественников некоторыми незначительными оттенками или деталями.

Во-вторых, вы спорите о состоянии осведомленности с вашей стороны, о состоянии ума, о том, что было в уме человека в данный момент, о существовании знания и, следовательно, намерения, в отличие от невежества и, следовательно, невинности намерения. Ты понимаешь меня?"

- Да, я так думаю, - сказал Чедвик. - Но, конечно, я не обязан доказывать свою невиновность?

"В сущности, да", - сказал адвокат. "Видите ли, вы будете истцом; газета, редактор и мистер Гейлорд Брент - ответчиками. Вам пришлось бы доказать, что вы были невиновны в каком-либо осознании ненадежности ныне ликвидированной компании, когда вы были связаны с ними; только тогда было бы показано, что вы были оклеветаны предположением о вашей причастности.'

- Вы советуете мне не подавать в суд? - спросил Чедвик. "Вы всерьез предполагаете, что я должен смириться с тем, что меня угощают кучей лжи от человека, который никогда не удосуживался проверить свои факты перед публикацией; что я даже должен смириться с разорением своего бизнеса и не жаловаться?"

- Мистер Чедвик, позвольте мне быть с вами откровенным. Нам, юристам, иногда говорят, что мы поощряем наших клиентов подавать иски направо, налево и в центр, потому что такие действия, очевидно, позволяют нам получать большие гонорары. На самом деле обычно происходит обратное. Обычно друзья, жена, коллеги истца и так далее убеждают его подать в суд. Они, конечно, не обязаны нести расходы. Для стороннего наблюдателя хороший судебный процесс - это хлеб и зрелища. Мы, юристы, слишком хорошо осведомлены о судебных издержках.

Чедвик задумался над вопросом о цене правосудия, о чем раньше редко задумывался.

- Как высоко они могли взлететь? - тихо спросил он.

- Они могут разорить вас, - сказал поверенный.

- Я думал, в этой стране все люди имеют равное право обращаться к закону, - сказал Чедвик.

- Теоретически - да. На практике часто бывает совсем по-другому, - сказал юрист. - Вы богатый человек, мистер Чедвик?

- Нет. У меня небольшой бизнес. В наши дни это означает, что я вынужден балансировать на острие ликвидности.

Я усердно работал всю свою жизнь и справляюсь. У меня есть свой дом, своя машина, своя одежда. Пенсионная схема самозанятого человека, страховой полис, несколько тысяч сбережений. Я всего лишь обычный человек, никому не известный.

- Именно это я и хочу сказать, - сказал адвокат. "В наши дни только богатые могут подавать в суд на богатых, и не в большей степени, чем в сфере клеветы, где человек может выиграть свое дело, но должен сам оплачивать свои издержки. После длительного рассмотрения дела, не говоря уже об апелляции, они могут в десять раз превышать присужденный ущерб.

"Все крупные газеты, как и крупные издательства и другие, имеют солидные страховые полисы на случай присуждения им ущерба за клевету. Они могут нанять лучших юристов Вест-Энда, самых дорогостоящих королевских адвокатов. Поэтому, когда они сталкиваются с — прошу прощения — маленьким человеком, они склонны смотреть на него свысока. При некоторой сноровке рассмотрение дела в суде может быть отложено на срок до пяти лет, в течение которых судебные издержки обеих сторон растут и растут. Одна только подготовка дела может стоить тысячи и тысячи. Если дело дойдет до суда, расходы взлетят, поскольку адвокаты берут гонорар и ежедневную "переподготовку". Тогда с адвокатом будет сопровождать младший.

- Насколько высокими могут быть затраты? - спросил Чедвик.

"Для длительного дела, с многолетней подготовкой, даже без учета возможной апелляции, несколько десятков тысяч фунтов", - сказал адвокат. - Но даже это еще не конец.

- Что еще я должен знать? - спросил Чедвик.

- Если бы вы выиграли дело и добились возмещения ущерба ответчикам, то есть газете, вы бы полностью возместили ущерб. Но если бы судья не издал приказа о возмещении расходов, что они обычно делают только в худших случаях, вам пришлось бы нести свои собственные расходы. Если вы проиграете, судья может даже возместить вам расходы ответчиков в дополнение к вашим собственным. Даже если вы выиграете, газета может подать апелляцию. За это вы можете удвоить связанные с этим расходы. Даже если вы выиграете апелляцию, без постановления о расходах вы будете разорены.

Затем начинается поливание грязью. По прошествии двух лет люди все равно уже давно забыли оригинальную статью в газете. Судебное разбирательство повторяет все это снова, с массой дополнительных материалов и обвинений. Несмотря на то, что вы подадите в суд, перед адвокатом газеты будет поставлена задача разрушить вашу репутацию честного бизнесмена в интересах своих клиентов. Облейте вас грязью, и она прилипнет. Были люди, которых было слишком много, чтобы упоминать, которые выиграли свои дела и вышли из них с очень запятнанной репутацией. В суде все обвинения могут быть опубликованы публично и не обязательно должны быть обоснованы".

- А как насчет юридической помощи? - спросил Чедвик. Как и большинство людей, он слышал об этом, но никогда не расследовал.

"Вероятно, это не то, что вы думаете", - сказал адвокат. "Чтобы получить это, вы должны доказать, что у вас нет активов. К вам это не относится. В любом случае, юридическая помощь по делам о диффамации недоступна".

- Так что в любом случае это похоже на разорение, - сказал Чедвик.

-Мне жаль, искренне жаль. Я мог бы посоветовать вам начать длительный и дорогостоящий судебный процесс, но, честно говоря, я чувствую, что лучшее, что я могу для вас сделать, - это указать на опасности и подводные камни такими, какие они есть на самом деле. Есть много людей, которые по горячим следам вступили в судебную тяжбу и горько пожалели об этом. Некоторые так и не оправились от многолетнего напряжения и финансовых переживаний, связанных со всем этим ".

Чедвик поднялся. - Вы были .очень честны, и я благодарю вас, - сказал он.

Позже в тот же день из своего кабинета он позвонил в "Санди Курьер" и попросил соединить его с редактором. К телефону подошла секретарша. В ответ на ее вопрос он назвал свое имя.

- О чем вы хотите поговорить с мистером Бакстоном? - спросила она.

- Я хотел бы встретиться с ним лично, - сказал Чедвик.

На линии повисла пауза, и он услышал, что кто-то пользуется внутренним телефоном. Она снова взяла трубку.

- В связи с чем вы хотели видеть мистера Бакстона? - спросила она.

Чедвик кратко объяснил, что хочет встретиться с редактором, чтобы изложить свою точку зрения на предположение, высказанное о нем в статье Гейлорда Брента двумя неделями ранее.

- Боюсь, мистер Бакстон не может принимать людей в своем кабинете, - сказала секретарша. - Возможно, если вы будете так любезны написать письмо, это будет рассмотрено.

Она положила трубку. На следующее утро Чедвик доехал на метро до центра Лондона и подошел к стойке регистрации Courier House.

Перед рослым швейцаром в униформе он заполнил бланк, указав свое имя, адрес, человека, которого он хотел бы видеть, и характер своего бизнеса. Его унесли, а он сидел и ждал.

Через полчаса двери лифта открылись, и из них вышел элегантный и стройный молодой человек, окутанный ароматом лосьона после бритья. Он поднял бровь, глядя на швейцара, который кивнул в сторону Билла Чедвика. Молодой человек подошел. Чедвик встал.

- Я Адриан Сент-Клер, - представился молодой человек, произнося имя Синклер. - Личный ассистент мистера Бакстона. Могу я вам чем-нибудь помочь?

Чедвик рассказал о статье под авторством Гейлорда Брента и сказал, что он хотел бы лично объяснить мистеру Бакстону, что то, что было сказано о нем, не только не соответствует действительности, но и угрожает ему разорением в его бизнесе. Сент-Клер был опечален, но не впечатлен.

- Да, конечно, понятно ваше беспокойство, мистер Чедвик. Но, боюсь, личная беседа с мистером Бакстоном просто невозможна. Вы очень занятой человек, разве вы не видите. Я... э-э ... понимаю, что адвокат, представляющий вас, уже связался с редактором.

- Было написано письмо, - сказал Чедвик. - Ответ был от секретаря. В нем говорилось, что может быть рассмотрено письмо в колонку корреспонденции. Теперь я прошу его, по крайней мере, выслушать мою версию случившегося".

Сент-Клер коротко улыбнулся. - Я уже объяснял, что это невозможно, - сказал он. "Письмо от имени редактора - это все, на что мы готовы пойти".

- Тогда могу я повидать самого мистера Гейлорда Брента? - спросил Чедвик.

- Не думаю, что это было бы очень полезно, - сказал Сен-Клер. "Конечно, если бы вы или ваш поверенный пожелали написать еще раз, я уверен, что письмо было бы рассмотрено нашим юридическим отделом обычным способом. В остальном, боюсь, я ничем не смогу вам помочь.

Швейцар проводил Чедвика через вращающиеся двери.

Он пообедал сэндвичем в кафе недалеко от Флит-стрит и все время, пока ел, погрузился в свои мысли. Ближе к вечеру он сидел в одной из тех справочных библиотек, которые можно найти в Центре Лондона и которые специализируются на современных архивах и газетных вырезках. Его ознакомление с материалами недавних дел о клевете показало ему, что его адвокат не преувеличивал.

Один случай привел его в ужас. Мужчина средних лет был жестоко оклеветан в книге модного автора. Он подал в суд и выиграл, присудив издателю компенсацию в размере 30 000 фунтов стерлингов. Но издатель подал апелляцию, и Апелляционный суд отменил возмещение ущерба, заставив каждую сторону оплатить свои расходы самостоятельно. Столкнувшись с полным финансовым крахом после четырех лет судебных разбирательств, истец передал дело в Суд лордов. Их светлости отменили решение Апелляционного суда, повторно присудив ему возмещение ущерба, но не распорядившись о расходах. Он выиграл свои 30 000 фунтов стерлингов, но через пять лет предъявил судебный счет на сумму 45 000 фунтов стерлингов. Издатели, предъявившие аналогичный судебный счет, потеряли 75 000 фунтов стерлингов, но были застрахованы на большую часть этой суммы. Истец выиграл, но был разорен на всю жизнь. Фотографии запечатлели его в первый год судебного разбирательства бодрым шестидесятилетним мужчиной. Пять лет спустя он был сломленной развалиной, измученный бесконечным напряжением и растущими долгами. Он умер банкротом, его репутация восстановлена.

Билл Чедвик решил, что с ним ничего подобного не случится, и отправился в Вестминстерскую публичную библиотеку. Там он удалился в читальный зал с экземпляром книги Халсбери "Законы Англии".

Как сказал его адвокат, не существовало статутного закона о клевете, аналогично Закону о дорожном движении, но существовал Закон о внесении поправок в Закон о клевете 1888 года, который дал общепринятое определение клеветы или диффамации следующим образом:

Клеветническое заявление - это заявление, которое стремится понизить человека в оценке здравомыслящих членов общества в целом, или заставить избегать его, или подвергнуть его ненависти, презрению или насмешкам, или выдвинуть против него обвинение, унижающее или наносящее вред ему в его должности, профессии, призвании, ремесле или бизнесе.

Что ж, по крайней мере, последнее относится ко мне, подумал Чедвик.

То, что его адвокат сказал в своей проповеди о судах, не давало ему покоя. "В суде все обвинения могут быть опубликованы публично и не обязательно должны быть обоснованы". Конечно, нет?

Но юрист был прав. Тот же Закон 1888 года ясно дал это понять. Все, что было сказано во время заседания суда, может быть передано и опубликовано без того, чтобы репортер или редактор, печатник или билетер паба опасались иска о клевете, при условии только, что отчет будет "справедливым, актуальным и точным".

Это, по мнению Чедвика, должно быть сделано для того, чтобы защитить судей, магистратов, свидетелей, полицейских, адвоката и даже подсудимого от боязни заявить то, что они считают правдой, независимо от исхода дела.

Это освобождение от какой-либо реакции со стороны любого лица, каким бы оскорбленным, оклеветанным, опороченным или оклеветанный, при условии только, что утверждение, сделанное в суде во время заседания суда, и освобождение для любого, кто точно передает, печатает и публикует то, что было сказано, было названо "абсолютной привилегией".

По дороге на метро обратно в пригород в голове Билла Чедвика начал зарождаться зародыш идеи.

Гейлорд Брент, когда Чедвик наконец разыскал его после четырех дней поисков, жил на модной маленькой улочке в Хэмпстеде, и именно там Чедвик появился на следующее воскресное утро. Он прикинул, что ни один журналист воскресной газеты не будет на работе в воскресенье, и решил, что семье Брент крупно повезло, что они не уехали за город на выходные. Он поднялся по ступенькам и позвонил в колокольчик.

Через две минуты дверь открыла приятной наружности женщина лет тридцати пяти.

- Мистер Брент на месте? - спросил Чедвик и без паузы добавил: - Это по поводу его статьи в "Курьере".

Это не было ложью, но ее было достаточно, чтобы убедить миссис Брент в том, что звонивший был из офиса на Флит-стрит. Она улыбнулась, повернулась, позвала "Гейлорд" в коридор и снова повернулась к Чедвику.

- Он будет здесь через минуту, - сказала она и удалилась на крики маленьких детей где-то в доме, оставив дверь открытой. Чедвик ждал.

Минуту спустя в дверях появился сам Гейлорд Брент в пастельных льняных брюках и розовой рубашке, элегантный мужчина лет сорока пяти.

- Да? - спросил он.

- Мистер Гейлорд Брент? - спросил Чедвик.

-Да.

Чедвик развернул вырезку, которую держал в руке, и протянул ее.

- Это по поводу статьи, которую вы написали в "Санди курьер".

Гейлорд Брент несколько секунд изучал порез, не прикасаясь к нему. На лице его отразилось недоумение, смешанное с раздражением.

- Это примерно четырехнедельной давности, - сказал он. - Что насчет этого?

- Извините, что беспокою вас воскресным утром, - сказал Чедвик, - но, похоже, мы все должны пойти на этот риск. Видите ли, в этой статье вы оклеветали меня, и сделали это довольно грубо. Это нанесло мне значительный ущерб в моей деловой и общественной жизни".

Недоумение осталось на лице Брента, но сменилось повышенным уровнем раздражения.

- Кто ты, черт возьми, такой? - требовательно спросил он.

- О, мои извинения. Меня зовут Уильям Чедвик.

Услышав это имя, Гейлорд Брент, наконец, прозрел, и раздражение полностью взяло верх.

- Послушайте, - сказал он, - вы не можете просто прийти ко мне домой и пожаловаться. Есть соответствующие каналы. Вам придется попросить своего адвоката написать ..."

- Я пытался, - сказал Чедвик, - но это ни к чему не привело. Я также пытался встретиться с редактором, но он меня не принял. Вот я и пришел к тебе".

- Это возмутительно, - запротестовал Гейлорд Брент, собираясь закрыть дверь.

- Видите ли, у меня есть кое-что для вас, - мягко сказал Чедвик. Рука Брента, лежавшая на дверном косяке, замерла.

- Что? - спросил он.

- Это, - сказал Чедвик.

На этом слове он поднял правую руку, сжав кулак, и сильно, но не злобно чиркнул Гейлорда Брента по кончику носа. Это был не тот удар, который мог сломать кость или даже повредить хрящ перегородки, но он заставил Гейлорда Брента отступить на шаг, издать громкое "Оооооо" и хлопнуть себя ладонью по носу. Вода хлынула ему в глаза, и он начал сморкаться от первой струйки крови. Секунду он смотрел на Чедвика, как на сумасшедшего, затем захлопнул дверь. Чедвик услышал удаляющиеся по коридору шаги.

Он нашел своего полицейского констебля на углу Хит-стрит, молодого человека, наслаждавшегося тишиной бодрящего утра, но в остальном несколько скучавшего.

- Офицер, - сказал Чедвик, подходя к нему, - вам лучше пройти со мной. На местного жителя совершено нападение".

Молодой полицейский оживился. - Нападение, сэр? - спросил он. - Местонахождение?

- Всего в двух улицах отсюда, - сказал Чедвик. - Пожалуйста, следуйте за мной.

Не дожидаясь дальнейших вопросов, он поманил полицейского указательным пальцем, повернулся и быстрым шагом направился обратно тем же путем, каким пришел. Позади себя он услышал, как полицейский что-то говорит в рацию на лацкане и стук служебных ботинок.

Представитель закона догнал Чедвика на углу улицы, на которой жила семья Брент. Чтобы предотвратить новые вопросы, Чедвик ускорил шаг, сказав полицейскому: "Вот он, офицер, в доме номер тридцать два".

Дверь, когда они подошли к ней, все еще была закрыта. Чедвик указал на нее.

- Там, - сказал он.

Помедлив и бросив подозрительный взгляд на Чедвика, констебль поднялся по ступенькам и позвонил. Чедвик присоединился к нему на верхней ступеньке. Дверь осторожно открылась. Появилась миссис Брент. Ее глаза расширились при виде Чедвика. Прежде чем полицейский успел что-либо сказать, вмешался Чедвик.

- Миссис Брент? Не мог бы этот полицейский перекинуться парой слов с вашим мужем?

Миссис Брент кивнула и убежала обратно в дом. Изнутри оба звонивших услышали разговор шепотом. Были различимы слова "полиция" и "тот мужчина". Через минуту в дверях появился Гейлорд Брент. Левой рукой он прижимал к носу холодное, мокрое кухонное полотенце. За ним он несколько раз шмыгнул носом.

- Ты? - спросил он.

- Это мистер Гейлорд Брент, - представил Чедвик.

- Вы мистер Гейлорд Брент? - спросил полицейский.

- Да, - ответил Гейлорд Брент.

- Несколько минут назад, - сказал Чедвик, - мистера Брента намеренно ударили по носу.

- Это правда? - спросил полицейский у Брента.

- Да, - кивнул Брент, свирепо глядя на Чедвика поверх кухонного полотенца.

- Понятно, - сказал офицер, который явно ничего не понял. - И кто это сделал?

- Я, - сказал Чедвик рядом с ним.

Полицейский обернулся, не веря своим ушам. - Прошу прощения? - спросил он.

- Да. Я ударил его по носу. Это обычное нападение, не так ли?

- Это правда? - спросил полицейский у Брента.

Лицо за полотенцем кивнуло.

- Могу я спросить почему? - обратился полицейский к Чедвику.

- Что касается этого, - сказал Чедвик, - я готов объяснить все это только в заявлении в полицейском участке.

Полицейский выглядел сбитым с толку. Наконец он сказал: "Очень хорошо, сэр, тогда я должен попросить вас проводить меня на станцию".

К этому времени на Хит-стрит уже стояла машина "панда", вызванная констеблем пятью минутами ранее. Он коротко переговорил с двумя полицейскими в форме, сидевшими внутри, и они с Чедвиком забрались на заднее сиденье. Машина доставила их в местный полицейский участок через две минуты. Чедвика подвели к дежурному сержанту. Он молча стоял, пока молодой констебль объяснял сержанту, что произошло. Сержант, ветеран средних лет, испытавший всемирное терпение, с некоторым интересом разглядывал Чедвика.

-Кто этот человек, которого ты ударил? - спросил он наконец.

- Мистер Гейлорд Брент, - представился Чедвик.

- Он вам не нравится, да? - спросил сержант.

- Немного, - ответил Чедвик.

"Зачем подходить к этому офицеру и говорить ему, что ты это сделал?" - спросил сержант.

Чедвик пожал плечами. - Таков закон, не так ли? Совершено правонарушение по закону; полиция должна быть проинформирована".

- Хорошая мысль, - согласился сержант. Он повернулся к констеблю. - Мистеру Бренту нанесен большой ущерб?

- Не похоже, - сказал молодой человек. - Скорее, легкий стук по гудку.

Сержант вздохнул. - Адрес, - сказал он. Констебль дал ему его. - Ждите здесь, - сказал сержант.

Он удалился в заднюю комнату. У Гейлорда Брента не было номера в списке, но сержант узнал его из справочной. Затем он позвонил. Через некоторое время он вернулся.

"Мистер Гейлорд Брент, похоже, не очень стремится выдвигать обвинения", - сказал он.

- Не в этом дело, - сказал Чедвик. - Не мистеру Бренту выдвигать обвинения. Здесь не Америка. Факт в том, что было совершено преступление в виде нападения, явно противоречащее законодательству страны, и полиция должна решить, выдвигать ли обвинения".

Сержант посмотрел на него с отвращением.

- Вы немного разбираетесь в законе, не так ли, сэр? - спросил он.

- Я кое-что читал, - сказал Чедвик.

- Разве не все? - вздохнул сержант. - Ну, теперь полиция может решить не настаивать на расследовании.

- Если это так, у меня не останется иного выбора, кроме как сообщить вам, что если вы этого не сделаете, я вернусь туда и сделаю это снова, - сказал Чедвик.

Сержант медленно придвинул к себе блокнот с бланками обвинений.

- Это все, - сказал он,- назови?

Билл Чедвик назвал свое имя и адрес, и его отвели в дежурную часть. Он отказался делать заявление, сказав только, что хотел бы объяснить свой поступок мировому судье в надлежащее время. Это было отпечатано на машинке, и он подписал его. Сержант официально предъявил ему обвинение и отпустил под залог в размере 100 фунтов стерлингов, чтобы он предстал перед магистратами Северного Лондона на следующее утро. Затем ему разрешили уехать.

На следующий день он явился в следственный изолятор. Слушание заняло две минуты. Он отказался заявить о признании вины, зная, что такой отказ должен быть истолкован судом как означающий, что со временем он может признать себя невиновным. Он был взят под стражу на две недели, и залог был продлен на сумму 100 фунтов стерлингов. Поскольку это было всего лишь предварительное слушание, мистер Гейлорд Брент не присутствовал в суде. Предварительное заключение было заключено по обвинению в обычном нападении, и местная газета не опубликовала о нем больше ни слова. Никто в районе, где жил Билл Чедвик, никогда не читал эту газету, поэтому никто и не заметил.

За неделю до того, как всплыло это дело, новые редакторы основных ежедневных, вечерних и воскресных газет Флит-стрит и ее окрестностей получили ряд анонимных телефонных звонков.

В каждом случае звонивший сообщал редактору новостей, что следователь "Стар Курьер" Гейлорд Брент появится в магистратском суде Северного Лондона в следующий понедельник в связи с делом о нападении по делу "Полиция против Чедвика", и что редактору может быть выгодно прислать своего сотрудника, а не полагаться исключительно на службу судебных репортажей Ассоциации прессы.

Большинство редакторов проверили список судебных заседаний этого суда в тот день, подтвердили, что имя Чедвика действительно фигурировало в списке, и назначили сотрудника. Никто не знал, что происходит, но надеялся на лучшее. Как и в профсоюзном движении, теория товарищества на Флит-стрит не дотягивает до практической солидарности.

Билл Чедвик сдался под залог ровно в 10 утра, и его попросили подождать, пока не рассмотрят его дело. Звонок поступил в четверть двенадцатого. Когда он вошел на скамью подсудимых, быстрый взгляд на скамейки для прессы подтвердил, что они были заполнены до отказа. Он заметил, что Гейлорд Брент, вызванный в качестве свидетеля, сидел за пределами зала суда на одной из скамеек в главном зале. Согласно британскому законодательству, ни один свидетель не может присутствовать в суде, пока его не вызовут для дачи показаний. Только после дачи показаний он может занять место в задней части зала суда и выслушать остальную часть дела. Это вызвало у Чедвика мгновение замешательства. Он решил дилемму, заявив о своей невиновности.

Он отклонил предложение магистрата, получающего стипендию, снова отложить рассмотрение дела до тех пор, пока у него не появится профессиональный юрисконсульт, и объяснил, что желает вести свою защиту самостоятельно. Судья пожал плечами, но согласился.

Офицер обвинения изложил факты по делу, или столько, сколько было известно, и вызвал удивление у некоторых, когда упомянул, что именно сам Чедвик обратился к констеблю Кларку в Хэмпстеде тем утром с известием о нападении. Без лишних слов он позвонил констеблю Кларк.

Молодой офицер принес присягу и дал показания об аресте. Чедвика спросили, желает ли он подвергнуться перекрестному допросу. Он отказался. Его снова подтолкнули. Он отказался. Констебль Кларк была отпущена и заняла место в задних рядах. Был вызван Гейлорд Брент. Он взошел на свидетельское место и принес присягу. Чедвик поднялся со скамьи подсудимых.

"Ваша милость, - обратился он к судье ровным голосом, - я все обдумал и хочу изменить свое заявление. Одному из виновных".

Судья уставился на него. Офицер прокуратуры, поднявшийся для допроса, сел. На свидетельской скамье Гейлорд Брент стоял молча.

- Понятно, - сказал судья. - Вы уверены, мистер Чедвик?

- Да, сэр. Абсолютно уверен.

- Мистер Каргилл, у вас есть какие-либо возражения? - обратился судья к адвокату короны.

- Никаких возражений, ваша милость, - сказал помощник. Джилл. "Я должен предположить, что обвиняемый больше не оспаривает факты дела в том виде, в каком я их изложил".

- Никаких споров, - сказал Чедвик со скамьи подсудимых. - Все именно так, как и произошло.

Судья повернулся к Гейлорду Бренту. - Я сожалею, что побеспокоил вас, мистер Брент, - сказал он, - но, похоже, вы сейчас не понадобитесь в качестве свидетеля. Вы можете либо уйти, либо занять место в задней части зала.

Гейлорд Брент кивнул и вышел из ложи. Он обменялся еще одним кивком со скамьями для прессы и занял место в конце, рядом с полицейским констеблем, который уже давал показания. Судья обратился к Чедвику.

- Мистер Чедвик, вы изменили свое заявление на "виновен". Это, конечно, означает, что вы признаете факт нападения на мистера Брента. Хотите ли вы вызвать каких-либо свидетелей от своего имени?

- Нет, ваша милость.

- Вы можете вызвать свидетелей, если хотите, или сами дать показания в смягчающих обстоятельствах.

- Я не желаю вызывать свидетелей, сэр, - сказал Чедвик. - Что касается смягчения наказания, я хотел бы сделать заявление со скамьи подсудимых.

"Это ваша привилегия и право", - сказал судья.

Чедвик, уже вставший, чтобы обратиться к судье, достал из кармана сложенную газетную вырезку.

"Ваша милость, шесть недель назад мистер Гейлорд Брент опубликовал эту статью в газете, в которой он работает, "Санди курьер". Я был бы признателен, если бы ваша милость взглянули на него.

От колодца поднялся билетер, взял черенок и подошел к скамейке.

- Это имеет отношение к делу, находящемуся на рассмотрении суда? - спросил судья.

- Уверяю вас, сэр, это так. Даже очень.

- Очень хорошо, - сказал судья. Он взял у билетера предложенную вырезку и быстро прочитал ее. Закончив, он отложил его и сказал: "Понятно".

"В этой статье, - сказал Чедвик, - Гейлорд Брент обвинил меня в злобной и чрезвычайно вредной клевете. Вы заметите, сэр, что в статье речь идет о компании, занимающейся продажей продукта, а затем ликвидируемой, в результате чего ряд представителей общественности лишаются своих вкладов. К сожалению, я был одним из тех бизнесменов, которых также привлекла эта компания, которую я, как и многие другие, считал надежной компанией с надежным продуктом. Дело в том, что я тоже потерял деньги по своей ошибке, но это была ошибка. В этой статье ни с того ни с сего меня безосновательно обвинили в каком-то неопределенном соучастии в этом деле, и более того, обвинил неряшливый, ленивый и некомпетентный халтурщик, который не может даже потрудиться должным образом выполнить свою домашнюю работу ".

В зале суда раздался вздох, затем наступила пауза. После паузы карандаши в ящике для прессы неистово заскребли по листам линованной бумаги.

Прокурор поднялся. - Это действительно необходимо для смягчения наказания, ваша милость? - жалобно спросил он.

Вмешался Чедвик. - Уверяю вашу милость, что я всего лишь пытаюсь объяснить подоплеку этого дела. Я просто чувствую, что ваша милость сможет лучше судить о проступке, если поймет его причину.

Судья некоторое время рассматривал Чедвика.

- Обвиняемый прав, - признал он. - Продолжайте.

- Благодарю вас, сэр, - сказал Чедвик. "Теперь, если бы этот так называемый журналист-расследователь удосужился связаться со мной, прежде чем писать эту чушь, я мог бы предъявить все свои файлы, свои счета и банковские выписки, чтобы неопровержимо доказать ему, что я был введен в заблуждение так же, как и покупатели. И в придачу потерял значительные суммы. Но он даже не удосужился связаться со мной, хотя я есть в телефонной книге и коммерческом справочнике. Похоже, что за маской претенциозности этот бесстрашный следователь больше склонен прислушиваться к барным сплетням, чем проверять факты ..."

Гейлорд Брент, багровый от негодования, поднялся с заднего ряда корта. - Послушайте-ка... - крикнул он.

-Тишина! - взревел билетер, тоже вскакивая на ноги. "Молчание в суде".

- Я понимаю ваш гнев, мистер Чедвик, - серьезно сказал судья, - но мне интересно, какое отношение это имеет к смягчению наказания.

- Ваша милость, - смиренно произнес Чедвик. - Я взываю только к вашему чувству справедливости. Когда человек, который вел мирную и законопослушную жизнь, внезапно наносит удар другому человеку, несомненно, уместно понять его мотивы такого нетипичного поступка. Это, я полагаю, должно повлиять на суждения человека, в чьи обязанности входит выносить приговор?"

"Очень хорошо, - сказал судья, - объясните ваши мотивы. Но, пожалуйста, поосторожнее в выражениях".

- Конечно, я так и сделаю, - сказал Чедвик. "После появления этого нагромождения лжи, маскирующегося под серьезную журналистику, мой бизнес сильно пострадал. Было очевидно, что некоторые из моих коллег, не подозревая о том, что предполагаемые разоблачения мистера Гейлорда Брента появляются не столько в результате тщательного расследования, сколько со дна бутылки виски, были даже готовы поверить клевете ".

В задней части зала Гейлорд Брент был вне себя. Он толкнул локтем полицейского рядом с собой.

- Ему это не сойдет с рук, не так ли? - прошипел он.

- Тихо, - сказал полицейский.

Брент поднялся. - Ваша милость, - окликнул он, - я просто хотел сказать...

-Тишина! - крикнул билетер.

"Если в суде будут еще какие-либо нарушения, я прикажу устранить виновных в них", - сказал судья.

- Итак, вы видите, сэр, - продолжал Чедвик, - я начал размышлять. Я задавался вопросом, по какому праву плохо информированный клоун, слишком праздный, чтобы проверить свои утверждения, мог прятаться за бастионами юридических и финансовых ресурсов, предоставляемых крупной газетой, и с этой выгодной позиции разорять маленького человека, с которым он даже не потрудился познакомиться; человека, который всю свою жизнь усердно и честно работал ".

- Есть и другие основания для обвинения в клевете, - заметил судья.

- Действительно, есть, сэр, - сказал Чедвик, - но как человек закона, вы сами должны понимать, что в наши дни мало кто может позволить себе такое непосильное бремя, как попытка противостоять могуществу национальной газеты. Поэтому я попытался встретиться с редактором, чтобы объяснить фактами и документами, что его сотрудник был совершенно неправ и даже не пытался быть точным. Он отказался встречаться со мной ни тогда, ни когда-либо еще. Поэтому я отправился лично повидаться с Гейлордом Брентом. Поскольку мне не разрешили встретиться с ним в офисе, я отправился к нему домой.

-Ударить его по носу? - переспросил судья. "Возможно, вас серьезно оклеветали, но насилие никогда не может быть ответом".

- Боже мой, нет, сэр, - удивленно ответил Чедвик. - Вовсе не для того, чтобы ударить его. Чтобы урезонить его. Попросить его изучить доказательства, которые, как я полагал, покажут ему, что написанное им просто не соответствует действительности".

- А, - заинтересованно протянул судья. - Наконец-то появился мотив. Вы пришли к нему домой, чтобы обратиться к нему с жалобой?

- Это действительно так, сэр, - сказал Чедвик. Он так же, как и обвинение, осознавал, что, поскольку он не приносил присягу и говорил со скамьи подсудимых, он не мог подвергаться перекрестному допросу.

- А почему вы не урезонили его? - спросил судья.

Плечи Чедвика поникли. - Я пытался, - сказал он. "Но он просто относился ко мне с тем же пренебрежительным презрением, с которым я встречался в редакциях газет. Он знал, что я слишком ничтожен, что я не могу справиться с могущественным Курьером.

- Что произошло потом? - спросил судья.

- Признаюсь, что-то внутри меня оборвалось, - сказал Чедвик. - Я совершил непростительный поступок. Я врезал ему по носу. Всего на одну секунду за всю свою жизнь я потерял над собой контроль".

С этими словами он сел. Судья оглядел суд со своей скамьи.

Ты, мой друг, подумал он про себя, потерял контроль, как мухи "Конкорда" на резинках. Однако он не мог не вспомнить инцидент, произошедший много лет назад, когда пресса подвергла его резкой критике по поводу решения, которое он вынес в другом суде; его гнев тогда усугубился осознанием того, что позже была доказана его правота. Вслух он сказал: "Это очень серьезное дело. Суд должен признать, что вы чувствовали, что с вами поступили несправедливо, и даже то, что вы не отправлялись из своего дома в Хэмпстед в то утро с намерением совершить насилие. Тем не менее, вы ударили мистера Брента на пороге его собственного дома. Как общество, мы просто не можем допустить, чтобы частные лица чувствовали себя в состоянии водить ведущих журналистов страны за нос. Оштрафован на сто фунтов с возмещением судебных издержек в размере пятидесяти фунтов.

Билл Чедвик выписал свой чек, когда скамейки для прессы опустели, а писаки бросились к телефонам и такси. Спускаясь по ступенькам здания суда, он почувствовал, как его схватили за руку.

Он повернулся и обнаружил, что стоит лицом к лицу с Гейлордом Брентом, бледным от гнева и дрожащим от потрясения.

"Ты ублюдок", - сказал журналист. "Тебе, черт возьми, не сойдет с рук то, что ты там наговорил".

- Вообще-то могу, - сказал Чедвик. - Говоря со скамьи подсудимых, да, могу. Это называется абсолютной привилегией.

- Но я не тот, кем ты меня называл, - сказал Брент. - Ты не можешь так называть другого мужчину.

- Почему бы и нет? - мягко спросил Чедвик. - Вы это сделали.

ДОЛГ

ДВИГАТЕЛЬ МАШИНЫ тарахтел уже более двух миль, и когда он, наконец, начал глохнуть, я обнаружил, что направляюсь вверх по крутому и извилистому холму. Я молился всем моим ирландским святым, чтобы это не случилось в тот момент и я не потерялся среди диких красот французской сельской местности.

Стоявшая рядом со мной Бернадетт бросала на меня встревоженные взгляды, пока я, сгорбившись над рулем, давила на акселератор, пытаясь выжать последние капли энергии из отказывающей машины. Под капотом явно что-то было не так, и я, несомненно, был самым несведущим человеком на земле в подобных технологических тайнах.

Старый "Триумф Мэйфлауэр" только что преодолел гребень холма и, наконец, кашлянул в тишину на вершине. Я выключил зажигание, поставил машину на ручной тормоз и вылез наружу. Бернадетт присоединилась ко мне, и мы посмотрели вниз, на другую сторону холма, где проселочная дорога спускалась к долине.

В тот летний вечер начала пятидесятых годов было, несомненно, прекрасно. Область Дордонь в те дни была совершенно "неоткрытой" - по крайней мере, для умных людей. Это была сельская местность Франции, где мало что изменилось за столетия. Ни заводских труб, ни опор электропередач, устремленных в небо; ни автострад, прочертивших шрам в зеленой долине. Деревушки приютились рядом с узкими улочками, черпая вдохновение из окрестных полей, по которым урожай вывозили в скрипучих деревянных повозках, запряженных парами волов. Именно этот регион мы с Бернадетт решили исследовать на нашем пожилом туристе тем летом, во время нашего первого отпуска за границей, то есть за пределами Ирландии и Англии.

Я достал из машины дорожную карту, изучил ее и указал на место на северной окраине долины Дордонь.

— Думаю, мы примерно здесь, - сказал я.

Бернадетт вглядывалась в дорогу впереди нас. - Там внизу есть деревня, - сказала она.

Я проследил за ее взглядом. - Ты права.

Между деревьями виднелся шпиль церкви, затем мелькнула крыша сарая. Я с сомнением взглянул на машину и холм.

- Мы могли бы добраться и без двигателя, - сказал я, - но не дальше.

"Это лучше, чем торчать здесь всю ночь", - сказала моя лучшая половина.

Мы вернулись в машину. Я перевел передачу в нейтральное положение, выжал сцепление до упора и отпустил ручной тормоз. "Мэйфлауэр" начал мягко катиться вперед, затем набрал скорость. В жуткой тишине мы съехали с холма к далекому шпилю.

Сила тяжести вынесла нас на окраину того, что оказалось крошечной деревушкой из двух десятков зданий, и инерция автомобиля выкатила нас к центру деревенской улицы. Затем машина остановилась. Мы снова вылезли. Опускались сумерки.

Улица казалась совершенно пустой. У стены большого кирпичного сарая копошилась в грязи одинокая курица. Две брошенные стога сена, валявшиеся в пыли, стояли у обочины, но их владельцы, очевидно, были в другом месте. Я уже решил постучать в один из домов с закрытыми ставнями и попытаться, учитывая мое полное незнание французского языка, объяснить свое затруднительное положение, когда в сотне ярдов от нас из-за церкви появилась одинокая фигура и направилась к нам.

Когда он приблизился, я увидел, что это деревенский священник. В те дни они все еще носили длинную черную сутану, широкий пояс и широкополую шляпу. Я попыталась придумать, каким словом по-французски к нему обратиться. Бесполезно. Когда он поравнялся с нами, я позвала: "Отец".

В любом случае, этого было достаточно. Он остановился, подошел и вопросительно улыбнулся. Я указала на свою машину. Он просиял и кивнул, как бы говоря "Хорошая машина". Как объяснить, что я был не гордым владельцем, ищущим восхищения своим автомобилем, а туристом, который сломался?

Латынь, подумала я. Он был пожилым, но наверняка помнил что-нибудь по латыни из школьных лет. Что более важно, смогу ли я? Я пораскинула мозгами. Братья-христиане потратили годы, пытаясь вколотить в меня немного латыни, но с тех пор мне не приходилось использовать ее, если не считать служения мессы, а в молитвеннике мало упоминаний о проблемах несостоявшихся Триумфов.

Я указал на капот машины.

"Currus meus fractus est", - сказал я ему. На самом деле это означает "Моя колесница сломана", но, похоже, это сработало. Его круглое лицо озарилось просветлением.

'Ah, est fractus currus teus, filius meus?’ - повторил он.

"In veritate, отец мой", - сказал я ему. Он немного подумал, затем сделал знак, чтобы мы подождали его. Ускорив шаг, он поспешил обратно по улице и вошел в здание, которое, как я увидел позже, было деревенским кафе и, очевидно, центром жизни. Я должен был подумать об этом раньше.

Он появился через несколько минут в сопровождении крупного мужчины, одетого в синие парусиновые брюки и рубашку типичного французского крестьянина. Его эспадрильи на веревочной подошве царапали пыль, когда он брел к нам рядом со священником.

Когда они поравнялись с нами, аббат быстро заговорил по-французски, жестикулируя в сторону машины и указывая вверх и вниз по дороге. У меня сложилось впечатление, что он говорил своему прихожанину, что машина не сможет стоять на дороге всю ночь. Не говоря ни слова, крестьянин кивнул и снова пошел по дороге. Священник, Бернадетт и я остались одни у машины. Бернадетт отошла и молча села на обочине.

Те, кому когда-либо приходилось проводить время в ожидании чего-то неизвестного в присутствии человека, с которым нельзя обменяться ни словом, поймут, на что это похоже. Я кивнула и улыбнулась. Он кивнул и улыбнулся. Мы оба кивнули и улыбнулись. В конце концов он нарушил молчание.

- Англичанин? - спросил он, указывая на нас с Бернадетт. Я терпеливо покачал головой. Одно из тягот ирландцев - пройти через историю, будучи ошибочно принятыми за англичан.

- Ирландец, -сказал я, надеясь, что все понял правильно. Его лицо прояснилось.

- А, Голландеец, - сказал он. Я снова покачал головой, отвел его за руку в заднюю часть машины и указал. На наклейке на крыле большими буквами, черным по белому, было написано IRL. Он улыбнулся, словно расшалившемуся ребенку.

- Ирландцы? - Я кивнул и улыбнулся. 'Irlande?’ Больше улыбок и кивков с моей стороны. - Англетерская вечеринка, - сказал он. Я вздохнул. Есть некоторые битвы, в которых невозможно победить, и сейчас было не время и не место объяснять доброму отцу, что Ирландия, в какой-то степени благодаря жертвам отца и дяди Бернадетт, не была частью Англии.

В этот момент крестьянин появился из узкого переулка между двумя кирпичными сараями, облицованными плитами, верхом на старом и ворчащем тракторе. В мире повозок, запряженных лошадьми и волами, это вполне мог быть единственный трактор в деревне, и его двигатель звучал немногим лучше, чем у "Мэйфлауэра" незадолго до того, как он вышел из строя. Но он, пыхтя, проехал по улице и остановился прямо перед моей машиной.

Фермер в синем прикрепил мою машину прочной веревкой к буксирному крюку своего трактора, и священник указал нам забираться в машину. Таким образом, когда священник шел рядом с нами, нас отбуксировали вниз по дороге, завернули за угол и оказались во внутреннем дворе.

В сгущающихся сумерках я разглядел облупившуюся доску над чем-то, похожим на еще один кирпичный сарай. На нем было написано "Гараж", и, очевидно, он был закрыт на ключ. Крестьянин отцепил мою машину и начал укладывать свою веревку. Священник указал на свои часы и закрытый гараж. Он сказал, что он откроется в семь утра следующего дня, и в это время отсутствующий механик увидит, что случилось.

- А что нам делать до тех пор? - прошептала мне Бернадетт. Я привлек внимание священника, сложил ладони вместе у одной стороны лица и наклонил голову международным жестом человека, который хочет спать. Священник понял.

Между священником и крестьянином завязался еще один быстрый разговор. Я ничего не мог разобрать, но крестьянин поднял руку и указал. Я уловил слово "Прис", которое ничего для меня не значило, но увидел, как священник кивнул в знак согласия. Затем он повернулся ко мне и показал, что мы должны взять чемодан из машины и взобраться на заднюю подножку трактора, крепко держась за нее руками.

Мы так и сделали, и трактор выехал со двора на шоссе. Добрый священник помахал нам на прощание, и это было последнее, что мы видели. Чувствуя себя совершенно глупо, мы стояли бок о бок на задней ступеньке трактора, я держал в одной руке чемодан с нашими ночными вещами и держался за него.

Наш молчаливый водитель поехал по дороге на дальнюю сторону деревни, переправился через небольшой ручей и поднялся на другой холм. Недалеко от броу он свернул во двор фермы, поверхность которой представляла собой смесь летней пыли и коровьих лепешек. Он остановился у дверей фермы и показал, что нам следует спешиться. Двигатель все еще работал и издавал изрядный шум.

Крестьянин подошел к двери фермы и постучал. Минуту спустя появилась невысокая женщина средних лет в фартуке, освещенная керосиновой лампой у нее за спиной. Тракторист заговорил с ней, указывая на нас. Она кивнула. Водитель, довольный, вернулся к своему трактору и указал нам на открытую дверь. Затем он уехал.

Пока эти двое разговаривали, я осмотрел двор фермы в том, что еще оставалось от дневного света. Это была типичная для многих ферм, которые я видел до сих пор, небольшая смешанная ферма, где было немного того и немного сего. Там был коровник, стойло для лошади и волов, деревянное корыто рядом с ручным насосом и большая компостная куча, на которой стайка коричневых кур клевала мясо. Все выглядело потрепанным и выгоревшим на солнце, ничего современного, ничего эффективного, но что-то вроде традиционных французских небольших хозяйств, сотни тысяч которых составляли основу сельскохозяйственной экономики.

Откуда-то издалека я услышал ритмичные взлеты и падения топора, глухой удар, когда он вгрызался в древесину, и треск раскалываемых бревен, когда резак разрывал их на части. Кто-то колол заготовки для костров на предстоящую зиму. Дама в дверях приглашала нас войти.

Возможно, здесь была гостиная, подсобка, холл — называйте это как хотите, — но нас провели на кухню, которая, очевидно, была центром домашней жизни, комнату, выложенную каменными плитами, с раковиной, обеденным столом и двумя потертыми мягкими креслами у открытого камина. Другой ручной насос возле каменной раковины показывал, что вода поступает из колодца, а освещение осуществлялось керосиновой лампой. Я поставил футляр.

Наша хозяйка оказалась прелестной: круглое лицо с яблочными щеками, седые волосы собраны сзади в пучок, натруженные руки, длинное серое платье, белый передничек и приветственная улыбка щебечущей птички. Она представилась мадам Прис, и мы назвали ей наши имена, которые были для нее совершенно непроизносимыми. Разговор, очевидно, ограничился бы кивками и улыбками, но я был рад, что у меня вообще есть место для ночлега, учитывая наше затруднительное положение на холме час назад.

Мадам Прис намекнула, что Бернадетт, возможно, захочет осмотреть комнату и умыться; очевидно, в подобных тонкостях не было необходимости. Две женщины исчезли наверху с ручкой. Я подошел к окну, которое было открыто для теплого вечернего воздуха. Она выходила на другой двор за домом, где среди сорняков возле деревянного сарая стояла тележка. От сарая тянулся короткий частокол высотой около шести футов. Над забором поднималось и опускалось лезвие огромного топора, и звук рубящего бревна продолжался.

Бернадетт спустилась вниз через десять минут, выглядя посвежевшей, умывшись в фарфоровой миске холодной водой из каменного кувшина. Вода, льющаяся из верхнего окна во двор, могла бы объяснить странный всплеск, который я услышала. Я подняла брови.

"Это милая маленькая комната", - сказала она. Мадам Прис, которая наблюдала за происходящим, просияла и подпрыгнула, не поняв ничего, кроме одобрительного тона. - Надеюсь, - сказала Бернадетт с той же лучезарной улыбкой, - что здесь нет прыгунов.

Я опасался, что это может быть. Моя жена всегда ужасно страдала от блох и мошек, от которых на ее белой кельтской коже образуются огромные шишки. Мадам Прис жестом пригласила нас сесть в потертые кресла, что мы и сделали; и завела светскую беседу, пока она возилась у черной чугунной кухонной плиты в другом конце комнаты. Что-то аппетитно пахнущее было приготовлено, и от этого запаха я проголодался.

Через десять минут она пригласила нас к столу и поставила перед нами фарфоровые миски, суповые ложки и по длинному батону восхитительного пышного белого хлеба. Наконец, в центр стола она поставила большую супницу, из которой торчал стальной черпак, и показала, что мы можем налить себе сами.

Я подала Бернадетт порцию того, что оказалось густым, питательным и вкусным овощным бульоном, в основном из картофеля, и очень сытным, что тоже оказалось кстати. Это было главное блюдо вечера, но оно было настолько вкусным, что мы оба съели по три порции. Я предложил подать мадам Прис ее порцию, но она ничего не взяла. Очевидно, это было не в обычае.

-Подавайте, месье, подавайте, - повторила она, поэтому я наполнил свою тарелку до краев, и мы принялись за еду.

Не прошло и пяти минут, как звук рубки поленьев прекратился, а секундой позже задняя дверь распахнулась, и фермер собственной персоной вошел к своему вечернему ужину. Я встал, чтобы поприветствовать его, пока мадам тараторила, объясняя наше присутствие, но он не проявил ни малейшего интереса к двум незнакомцам за своим обеденным столом. Поэтому я снова сел на место.

Это был огромный мужчина, голова которого задевала потолок комнаты. Он скорее неуклюже передвигался, чем ходил, и сразу создавалось впечатление — как оказалось, точное — огромной силы в сочетании с очень медленным интеллектом.

Ему было около шестидесяти, плюс-минус несколько лет, и его седые волосы были коротко подстрижены. Я заметил, что у него были крошечные ушки-пуговки, а его глаза, когда он смотрел на нас без знака приветствия, были бесхитростного, пустого младенчески-голубого цвета.

Великан, не говоря ни слова, сел на свое обычное место, и жена тут же подала ему полную порцию супа. Его руки были темными от земли и, насколько я знал, от других веществ, но он не сделал ни малейшего движения, чтобы вымыть их. Мадам Прис вернулась на свое место, одарила нас еще одной ослепительной улыбкой и покачала своей птичьей головкой, и мы продолжили трапезу. Краем глаза я увидел, что фермер зачерпывает ложками свой бульон, закусывая его большими ломтями хлеба, которые он без церемоний отламывал от своей буханки.

Между мужчиной и его женой не было никакого разговора, но я заметил, что время от времени она бросала на него нежные и снисходительные взгляды, хотя он не обращал на это ни малейшего внимания.

Мы с Бернадетт пытались поговорить, по крайней мере, между собой. Это было больше для облегчения от того, что мы нарушили тишину, чем для передачи информации.

- Надеюсь, машину удастся отремонтировать утром, - сказал я. "Если это что-то серьезное, мне, возможно, придется съездить в ближайший крупный город за запчастями или ремонтным фургоном".

Я содрогнулся при мысли о том, как эти расходы могут отразиться на нашем крошечном послевоенном туристическом бюджете.

- Какой ближайший крупный город? - спросила Бернадетт, набивая рот супом.

В машине я попытался вспомнить карту. - Кажется, Бержерак.

- Это далеко? - спросила она.

- О, около шестидесяти километров, - ответил я.

Больше сказать было особенно нечего, поэтому снова воцарилось молчание. Это продолжалось целую минуту, когда из ниоткуда голос внезапно произнес по-английски: "Сорок четыре".

В этот момент мы обе склонили головы, и Бернадетт посмотрела на меня. Я выглядела такой же озадаченной, как и она. Я посмотрела на мадам Прис. Она счастливо улыбнулась и продолжила есть. Бернадетт едва заметно кивнула в сторону фермера. Я повернулся к нему. Он все еще жадно поглощал суп с хлебом.

- Прошу прощения? - Спросил я.

Он не подал виду, что услышал, и еще несколько ложек супа с еще большими кусками хлеба отправились ему в глотку. Затем, через двадцать секунд после моего вопроса, он отчетливо произнес по-английски: "Сорок четыре. До Бержерака. Километров. Сорок четыре".

Он не смотрел на нас; он просто продолжал есть. Я взглянул на мадам Прис. Она сверкнула счастливой улыбкой, как бы говоря: "О да, у моего мужа лингвистические таланты". Мы с Бернадетт в изумлении отложили ложки.

- Вы говорите по-английски? - Спросил я фермера.

Прошло еще несколько секунд. Наконец он просто кивнул.

- Вы родились в Англии? - Спросил я.

Молчание затянулось, ответа не последовало. Он прозвучал спустя целых пятьдесят секунд после вопроса.

- Уэльс, - сказал он и отправил в рот еще один кусок хлеба.

Здесь я должен объяснить, что если я не буду при рассказе этой истории несколько ускорять диалог, читатель умрет от усталости. Но в то время все было не так. Разговор, который медленно развивался между нами, длился целую вечность из-за непомерно долгих промежутков между моими вопросами и его ответами.

Сначала я подумал, что у него проблемы со слухом. Но дело было не в этом. Он слышал достаточно хорошо. Тогда я подумал, что он, возможно, очень осторожный, хитрый человек, обдумывающий последствия своих ответов, как шахматист обдумывает последствия своих ходов. Дело было не в этом. Просто он был человеком совсем не хитрым, с такими медленными мыслительными процессами, что к тому времени, как он проглотил вопрос, понял, что он означает, придумал на него ответ и произнес его, прошло много секунд, даже целая минута.

Возможно, мне было бы недостаточно интересно выслушивать утомительную беседу, занявшую следующие два часа, но мне было любопытно узнать, почему человек из Уэльса занимается сельским хозяйством здесь, в глубине французской сельской местности. Очень медленно, урывками, причина выплыла наружу, и она была достаточно очаровательной, чтобы порадовать Бернадетт и меня.

Его звали не Прис, а Прайс, произносимый на французский манер как Прис. Эван Прайс. Он был из долины Рондда в Южном Уэльсе. Почти сорок лет назад он был рядовым в валлийском полку во время Первой мировой войны.

В этом качестве он принимал участие во второй великой битве на Марне, которая предшествовала окончанию той войны. Он был тяжело ранен и несколько недель пролежал в госпитале британской армии, пока не было объявлено перемирие. Когда британская армия вернулась домой, он, слишком больной, чтобы его можно было перевозить, был переведен во французский госпиталь.

Здесь за ним ухаживала молодая медсестра, которая влюбилась в него, когда он лежал, страдая от боли. Они поженились и переехали на юг, на маленькую ферму ее родителей в Дордони. Он так и не вернулся в Уэльс. После смерти своих родителей его жена, как их единственный ребенок, унаследовала ферму, и именно здесь мы сейчас сидели.

Мадам Прис просидела все это ох-как-медленное повествование, выхватывая то тут, то там знакомое ей слово и лучезарно улыбаясь всякий раз, когда ей это удавалось. Я попытался представить ее такой, какой она была в 1918 году, стройной тогда, похожей на проворного воробья, темноглазой, аккуратной, щебечущей за своей работой.

Бернадетт тоже была тронута образом маленькой французской медсестры, ухаживающей за огромным, беспомощным, простодушным младенцем-переростком во фландрском лазарете и влюбившейся в него. Она наклонилась и тронула Прайса за руку.

- Это прекрасная история, мистер Прайс, - сказала она.

Он не проявил никакого интереса.

- Мы из Ирландии, - сказал я, как бы предлагая какую-то информацию взамен.

Он молчал, пока жена накладывала ему третью порцию супа.

- Вы когда-нибудь бывали в Ирландии? - спросила Бернадетт.

Прошло еще несколько секунд. Он хмыкнул и кивнул. Мы с Бернадетт посмотрели друг на друга в радостном удивлении.

- У вас там была работа?

-Нет.

- Как долго вы там пробыли? - Спросил я. - Два года.

- И когда это было? - спросила Бернадетт.

"С 1915... по 1917 год".

- Что ты там делал? - спросил я.- Прошло больше времени.

- В армии.

Конечно, я должен был знать. Он не вступил в армию в 1917 году. Он вступил в армию раньше и был направлен во Фландрию в 1917 году. До этого он служил в гарнизоне британской армии в Ирландии.

Легкий холодок пробежал по поведению Бернадетт. Она происходит из семьи ярых республиканцев. Возможно, мне следовало оставить ее в покое; не допытываться больше. Но мое журналистское прошлое заставляло меня продолжать задавать вопросы.

- Где вы базировались?

- В Дублине.

- А. Мы приехали из Дублина. Тебе понравился Дублин?

-Нет.

- О, мне жаль это слышать.

Мы, дублинцы, склонны гордиться этим местом. Мы бы предпочли, чтобы иностранцы, даже военнослужащие гарнизона, оценили достоинства нашего города.

Ранняя часть карьеры бывшего рядового Прайса проходила так же, как и последняя, очень, очень медленно. Он родился в Рондде в 1897 году в семье очень бедных родителей. Жизнь была тяжелой и безрадостной. В 1914 году, в возрасте семнадцати лет, скорее для того, чтобы обеспечить себя едой, одеждой и казармами для проживания, чем из патриотических побуждений, он вступил в Армию. Он никогда не выходил за рамки рядового.

В течение двенадцати месяцев он находился в тренировочных лагерях, пока другие отправлялись на фронт во Фландрию, и на армейском складе в Уэльсе. В конце 1915 года он был направлен в ирландский гарнизон, расквартированный в холодных казармах в Айлендбридже на южном берегу реки Лиффи в Дублине.

Жизнь, надо полагать, была достаточно скучной, чтобы он сказал, что ему не нравится Дублин. Скудные казарменные общежития, низкая зарплата даже по тем временам и бесконечный, бессмысленный цикл полировки, пуговиц, ботинок и кроватей; дежурство в карауле морозными ночами и пикеты под проливным дождем. И для досуга ... на солдатское жалованье этого тоже немного. Пиво в столовой, мало контактов с католическим населением или вообще их не было. Вероятно, он был рад, что его отправили в отставку после двух лет службы. Радовался ли он когда-нибудь чему-нибудь или печалился, этот неуклюжий, медлительный человек?

- И никогда не происходило ничего интересного? Наконец я спросил его в некотором отчаянии.

- Только один раз, - ответил он наконец.

- И что же это было?

- Казнь, - сказал он, поглощенный своим супом.

Бернадетт отложила ложку и застыла. В воздухе повеяло холодом. Только мадам, которая не поняла ни слова, и ее муж, который был слишком бесчувственным, ничего не заметили. Мне определенно следовало оставить Уэлла в покое.

В конце концов, в те дни было казнено много людей. В Маунтджое вешали обычных убийц. Но вешали. Тюремными надзирателями. Понадобятся ли им для этого солдаты? И британские солдаты тоже будут казнены за убийства и изнасилования в соответствии с военными правилами после военного трибунала. Будут ли они повешены или расстреляны? Я не знал.

- Ты помнишь, когда это было, эта казнь? - Спросил я.

Бернадетт застыла на месте.

Мистер Прайс поднял на меня свои прозрачные голубые глаза. Затем покачал головой. - Давным-давно, - сказал он. Я подумал, что он, возможно, лжет, но это было не так. Он просто забыл.

- Вы были в отряде расстрельщиков? - Спросил я.

Он выждал обычное время, размышляя. Затем кивнул.

Я задавался вопросом, каково это - быть членом отряда стреляющих; смотреть сквозь прицел винтовки на другого человека, привязанного к столбу в 60 футах от меня; различать белое пятно над сердцем и не спускать прицела с этого живого человека; по команде нажимать на спусковой крючок, слышать хлопок, ощущать глухую отдачу; видеть, как связанная фигура с белым как мел лицом дергается и оседает на веревках. Затем возвращайся в казарму, почисти винтовку и позавтракай. Слава Богу, я этого не знал и никогда не узнаю.

- Постарайся вспомнить, когда это было, - настаивал я.

Он действительно пытался. Он действительно пытался. Вы почти чувствовали это усилие. В конце концов он сказал: "1916 год. Думаю, летом.

Я наклонилась вперед и коснулась его предплечья. Он поднял на меня глаза. В них не было никакой хитрости, просто терпеливое расследование.

- Ты помнишь... постарайся вспомнить ... кто был тот человек, которого ты застрелил?

Но это было уже слишком. Как он ни старался, вспомнить не получалось. Наконец он покачал головой.

- Давным-давно, - сказал он.

Бернадетт резко встала. Она одарила мадам натянутой вежливой улыбкой.

- Я иду спать, - сказала она мне. - Не задерживайся.

Я поднялся наверх двадцать минут спустя. Мистер Прайс сидел в кресле у камина, не курил, не читал. Смотрел на пламя. Вполне доволен.

В комнате было темно, и я не собирался возиться с керосиновой лампой. Я разделся при свете луны, проникавшем в окно, и лег в постель.

Бернадетт лежала тихо, но я знал, что она не спит. И о чем она думала. То же, что и я. О той яркой весне 1916 года, когда в Пасхальное воскресенье группа людей, приверженных непопулярному в то время представлению о том, что Ирландия должна быть независимой от Великобритании, взяла штурмом Почтовое отделение и несколько других крупных зданий.

О сотнях солдат, которых вводят, чтобы прогнать ружейным и артиллерийским огнем — но не о рядовом Прайсе в его скучных казармах в Айлендбридже, иначе он упомянул бы об этом случае. О дыме и шуме, обломках на улицах, мертвых и умирающих, ирландцах и британцах. И о том, что повстанцев наконец вывели из Почтового отделения, поверженных и отвергнутых. О странном зелено-оранжево-белом триколоре, который они водрузили на крышу здания, а затем презрительно снесли, чтобы снова заменить британским Юнион Джеком.

Конечно, сейчас этому не учат в школах, поскольку это не входит в обязательные мифы, но, несмотря на это, это факт: когда повстанцев в цепях привели в дублинские доки по пути в тюрьму в Ливерпуле за морем, дублинцы, и большинство среди них бедняки-католики, забрасывали их отбросами и проклинали за то, что они навлекли столько бед на голову Дублина.

Вероятно, на этом бы все и закончилось, если бы не глупое, безумное решение британских властей казнить шестнадцать лидеров восстания в период с 3 по 12 мая в тюрьме Килмейнхэм. В течение года все настроения изменились; на выборах 1918 года партия независимости одержала победу в стране. После двух лет партизанской войны независимость, наконец, была предоставлена.

Бернадетт зашевелилась рядом со мной. Она была напряжена, погруженная в свои мысли. Я знала, какими они будут. Они будут вспоминать те холодные майские утра, когда в предрассветной темноте раздавался стук подбитых гвоздями сапог расстрельных отрядов, марширующих из казарм в лагерь. О солдатах, терпеливо ожидающих в большом тюремном дворе, пока заключенного не отведут к посту у дальней стены.

И о своем дяде. Она будет думать о нем теплой ночью. Старший брат ее отца, почитаемый, но умерший еще до ее рождения, отказывающийся говорить по-английски с тюремщиками, разговаривающий только по-ирландски с военным трибуналом, с высоко поднятой головой, вздернутым подбородком, смотрящий на бочки, когда солнце опускается за горизонт. И о других ... О'Коннелл, Кларк, Макдоно и Падрейг Пирс. Конечно, Пирс.

Я фыркнул от досады на собственную глупость. Все это было чепухой. Были и другие, насильники, мародеры, убийцы, дезертиры из британской армии, также расстрелянные после военного трибунала. Так было в те дни. Существовал целый ряд преступлений, за которые смертная казнь была обязательной. И шла война, в результате которой смертных приговоров становилось все больше.

"Летом", - сказал Прайс. Это был долгий период. С мая по конец сентября. Это были великие события в истории маленькой страны, события весны 1916 года. Тупые рядовые не играют никакой роли в великих событиях. Я прогнал эти мысли и лег спать.

Мы проснулись рано, потому что солнце светило в окно вскоре после рассвета, а домашняя птица на ферме производила столько шума, что могла разбудить мертвецов. Мы оба умылись, и я, как мог, побрился водой из кувшина, а остатки выбросил из окна во двор. Это смягчило бы пересохшую землю. Мы переоделись во вчерашнюю одежду и спустились вниз.

Мадам Прайс поставила на кухонный стол для каждого из нас по чашечке дымящегося кофе с молоком, а также хлеб с белым маслом, которые очень хорошо готовились. Ее мужа нигде не было видно. Едва я допил свой кофе, как мадам Прайс поманила меня в переднюю часть фермерского дома. Там, на вытоптанном коровами переднем дворе у дороги, стояли мой "Триумф" и мужчина, который оказался владельцем гаража. Я подумал, что мистер Прайс мог бы помочь мне с переводами, но его нигде не было видно.

Механик был многословен в своих объяснениях, из которых я не понял ни слова, кроме одного; "карбюратор" он продолжал повторять, затем дул, как через трубку, чтобы удалить частички грязи. Вот и все; так просто. Я поклялся пройти курс базовой автомеханики. Он попросил тысячу франков, что в те дни, до того как де Голль изобрел новый франк, составляло около фунта стерлингов. Он протянул мне ключи от машины и попрощался.

Я рассчитался с мадам Прайс еще на тысячу франков (в те дни действительно можно было провести отпуск за границей за небольшие деньги) и вызвал Бернадетт. Мы убрали рукоятку и забрались на борт. Двигатель тут же завелся.

На прощание помахав рукой, мадам скрылась в своем доме. Я дал машине задний ход и выехал на шоссе, проходящее мимо входа.

Я как раз добрался до дороги, когда меня остановил громкий крик. Через открытое окно со стороны водителя я увидел, как мистер Прайс бежит к нам через двор, вращая своим огромным топором над головой, как зубочисткой.

У меня отвисла челюсть, потому что я подумал, что он собирается напасть на нас. Он мог бы разнести машину на куски, если бы захотел. Затем я увидел, что его лицо светится восторгом. Крик и размахивание топором должны были привлечь наше внимание, прежде чем мы уедем.

Тяжело дыша, он подошел к окну, и в проеме появилось его огромное лунообразное лицо.

- Я вспомнил, - сказал он, - я вспомнил.

Я был ошеломлен. Он сиял, как ребенок, который сделал что-то особенное, чтобы порадовать своих родителей.

- Вспомнил? - Спросил я.

Он кивнул. - Вспомнил, - повторил он. - В кого я стрелял тем утром. Это был поэт по фамилии Пирс.

Мы с Бернадетт сидели ошеломленные, неподвижные, ничего не выражающие, уставившись на него без всякой реакции. Восторг сошел с его лица. Он так старался понравиться и потерпел неудачу. Он отнесся к моему вопросу очень серьезно и всю ночь ломал свой бедный мозг в поисках какой-то информации, которая в любом случае была для него совершенно бессмысленной. Десятью секундами ранее после стольких усилий до него наконец дошло. Он поймал нас как раз вовремя, и мы уставились на него без выражения и без слов.

Его плечи поникли. Он выпрямился, повернулся и пошел обратно к своей заготовке дров за сараем. Вскоре я услышал, как возобновилась ритмичная череда глухих ударов.

Бернадетт сидела, уставившись в лобовое стекло. Она была белой, как полотно, в обтяжку. У меня в голове возник образ большого неуклюжего парня из долины Рондда, много лет назад получившего одну винтовку и один патрон с боевыми патронами от квартирмейстера в казармах Айлендбриджа.

Заговорила Бернадетт. - Чудовище, - сказала она.

Я бросил взгляд через двор туда, где поднимался и опускался топор в руке человека, который одним выстрелом развязал войну и поставил нацию на путь к независимости.

- Нет, девочка, - сказал я, - никакого монстра. Просто солдат, выполняющий свой долг.

Я выжал сцепление, и мы тронулись по дороге в Бержерак.

ОСТОРОЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

ТИМОТИ ХЭНСОН БЫЛ ЧЕЛОВЕКОМ, который подходил к жизненным проблемам спокойной и размеренной поступью. Он гордился тем, что этот привычный подход, основанный на спокойном анализе, за которым следует выбор наиболее благоприятного варианта и, наконец, решительное следование этому выбору, привел его в расцвете средних лет к богатству и положению, которыми он сейчас наслаждался.

Тем свежим апрельским утром он стоял на верхней ступеньке дома на Девоншир-стрит, в самом сердце лондонской медицинской элиты, и рассматривал себя, когда сверкающая черная дверь почтительно закрылась за ним.

Врач-консультант, старый друг, который много лет был его личным врачом, был бы образцом заботы и сожаления даже для незнакомого человека. С другом ему было еще тяжелее. Его страдания, очевидно, были сильнее, чем у его пациента.

"Тимоти, только три раза за свою карьеру мне приходилось сообщать подобные новости", - сказал он, положив сжатые руки на папку с рентгеновскими снимками и отчетами, лежавшую перед ним. "Я прошу вас поверить мне, когда я говорю, что это самый ужасный опыт в жизни любого медика".

Хэнсон дал понять, что действительно верит ему.

- Если бы вы были человеком, отличным от того, каким я вас знаю, у меня могло бы возникнуть искушение солгать вам, - сказал доктор.

Хэнсон поблагодарил его за комплимент и искренность.

Консультант лично проводил его до порога кабинета. - Если что-нибудь понадобится... Я знаю, это звучит банально ... но вы понимаете, что я имею в виду... что угодно..."

Хэнсон схватил доктора за плечо и улыбнулся своему другу. Этого было достаточно, и все, что требовалось.

Секретарша в белом халате подвела его к двери и пропустила через порог. Хэнсон остановился и глубоко вздохнул. Воздух был холодный и чистый. Ночью по городу пронесся северо-восточный ветер. С верхних ступенек он посмотрел вниз, на улицу, застроенную сдержанными и элегантными домами, теперь в основном застроенными офисами финансовых консультантов, кабинетами дорогих юристов и кабинетами частнопрактикующих врачей.

По тротуару в сторону Мэрилебон-Хай-стрит быстрым шагом шла молодая женщина на высоких каблуках. Она выглядела хорошенькой и свежей, глаза горели, на замерзших щеках играл румянец. Хэнсон поймал ее взгляд и, повинуясь импульсу, улыбнулся ей и наклонил седую голову. Она выглядела удивленной, затем поняла, что не знает его, а он ее. Это был флирт, а не приветствие. Она сверкнула улыбкой в ответ и затрусила дальше, еще немного покачивая бедрами. Ричардс, шофер, притворился, что ничего не заметил, но он все видел и выглядел одобрительно. Он стоял у задней части "Роллс-ройса" и ждал.

Хэнсон спустился по ступенькам, и Ричардс открыл дверь. Хэнсон забрался внутрь и расслабился в тепле салона. Он снял пальто, аккуратно сложил его, положил на сиденье рядом с собой, а сверху надел черную шляпу. Ричардс занял свое место за рулем.

- В офис, мистер Хансон? - спросил он.

- Кент, - сказал Хансон.

"Серебряный призрак" повернул на юг, на Грейт-Портленд-стрит, направляясь к реке, когда Ричардс отважился задать вопрос.

- Со старым тикером все в порядке, сэр?

- Нет, - сказал Хансон. - Все еще качаю.

С его сердцем действительно все было в порядке. В этом смысле он был силен как бык. Но сейчас было не время и не место обсуждать со своим шофером безумные, ненасытные клетки, разъедающие его кишечник. "Роллс-ройс" пронесся мимо статуи Эроса на площади Пикадилли и влился в поток машин на Хэй-маркет.

Хэнсон откинулся назад и уставился на обивку крыши. Шесть месяцев, должно быть, кажутся вечностью, размышлял он, если тебя только что приговорили к тюремному заключению или отправили в больницу со сломанными ногами. Но когда это все, что тебе осталось, это не кажется таким уж долгим сроком. Совсем не так давно.

Конечно, придется лечь в больницу в течение последнего месяца, сказал ему врач. Конечно, когда дела станут совсем плохими. И они это сделают. Но были обезболивающие, новые лекарства, очень мощные...

Лимузин свернул налево, на Вестминстер-Бридж-роуд, а затем на сам мост. Через Темзу Хэнсон наблюдал, как к нему приближается кремовая громада здания Окружной администрации.

Он напомнил себе, что был человеком немалого достатка, несмотря на карательные уровни налогообложения, введенные новым социалистическим режимом. Там был его городской дилерский центр по продаже редких и драгоценных монет; хорошо зарекомендовавший себя, пользующийся уважением в торговле и владеющий правом собственности на здание, в котором он располагался. И она полностью принадлежала ему, без партнеров и акций.

"Роллс-ройс" миновал кольцевую развязку "Элефант" и "Касл", направляясь к Олд-Кент-роуд. Выученная элегантность Мэрилебона давно осталась в прошлом, как и торговое богатство Оксфорд-стрит и два места власти - Уайтхолл и Каунти-Холл, расположенные на берегу реки у Вестминстерского моста. Начиная со "Элефанта", ландшафт был беднее, обделен, являясь частью полосы проблемных районов внутри города, расположенных между богатством и властью центра и аккуратным самодовольством пригородов.

Хэнсон смотрел, как мимо проплывают усталые старые здания, окруженные мотором стоимостью 50 000 фунтов стерлингов на шоссе со скоростью 1 000 000 фунтов стерлингов за милю. Он с нежностью подумал о прекрасном поместье в Кентише, к которому направлялся, расположенном на двадцати акрах подстриженного парка, окруженного дубами, буками и липами. Он задавался вопросом, что с ним будет. Затем была большая квартира в Мейфэре, где он иногда проводил будние вечера, вместо того чтобы ехать в Кент, и где он мог развлекать иностранных покупателей в атмосфере менее официальной, чем в отеле, и обычно более располагающей к расслаблению и, следовательно, к выгодной деловой сделке.

Помимо бизнеса и двух объектов недвижимости, там была его личная коллекция монет, создававшаяся с любовью на протяжении стольких лет; и портфель акций, не говоря уже о депозитных счетах в различных банках, и даже автомобиль, в котором он сейчас ездил.

Последний из упомянутых внезапно остановился на пешеходном переходе на одном из бедных участков Олд-Кент-роуд. Ричардс раздраженно кудахтал. Хэнсон выглянул в окно. Крокодил с маленькими детьми переходил дорогу под руководством четырех монахинь. Двое шли впереди, остальные замыкали шествие. В конце очереди маленький мальчик остановился посреди перехода и с нескрываемым интересом уставился на "роллс-ройс".

У него было круглое и драчливое лицо со вздернутым носом; его взъерошенные волосы венчала набекрень кепка с инициалами "St B" на ней; один чулок смялся складками вокруг лодыжки, его эластичная подвязка, без сомнения, выполняла более важную функцию где-то в другом месте в качестве жизненно важного компонента катапульты. Он поднял глаза и увидел выдающуюся серебристую голову, уставившуюся на него из-за тонированного стекла. Без колебаний мальчишка сморщил лицо в гримасе, приложил большой палец правой руки к носу и демонстративно пошевелил оставшимися пальцами.

Не меняя выражения лица, Тимоти Хэнсон приложил большой палец своей правой руки к кончику носа и сделал такой же жест в ответ мальчику. В зеркало заднего вида Ричардс, вероятно, заметил этот жест, но, дернув бровью, уставился прямо перед собой через ветровое стекло. Мальчик на перекрестке выглядел ошеломленным. Он опустил руку, затем улыбнулся от уха до уха. Через секунду взволнованная молодая монахиня увела его с перекрестка. Крокодил теперь преобразился и направлялся к большому серому зданию, стоящему в стороне от дороги за оградой. Избавившись от своего наглого препятствия, "Роллс-ройс", урча, покатил вперед по дороге в Кент.

Через тридцать минут последний из раскинувшихся пригородов остался позади, и открылась широкая полоса автомагистрали М20, покрытые мелом Норт-Даунс остались позади, и они въехали в бурлящие холмы и долины английского сада. Мысли Хэнсона вернулись к его жене, умершей вот уже десять лет назад. Это был счастливый брак, действительно, очень счастливый, но детей у них не было. Возможно, им следовало усыновить ребенка; они достаточно думали об этом. Она была единственным ребенком, и ее родители тоже давно умерли. Со своей стороны в семье оставалась его сестра, которую он искренне не любил, и это чувство соответствовало только тому, что он питал к ее ужасному мужу и их не менее неприятному сыну.

К югу от Мейдстона автострада наконец закончилась, и через несколько миль, в Харриетшеме, Ричардс съехал с главной дороги и поехал на юг, к тому краю нетронутых садов, полей, перелесков и плантаций хмеля, который называется Уилд. Именно в этом прекрасном уголке сельской местности у Тимоти Хэнсона был свой загородный дом.

Затем был канцлер казначейства, хозяин финансов своей страны. Он хотел бы получить свою долю, подумал Хансон, и значительную долю. Ибо в этом не было никаких сомнений. Так или иначе, после долгих лет проволочек ему придется составить завещание.

- Мистер Паунд хочет вас сейчас принять, сэр, - сказала секретарша.

Тимоти Хэнсон поднялся и вошел в кабинет Мартина Паунда, старшего партнера юридической фирмы Pound, Гогарти.

Юрист поднялся из-за стола, чтобы поприветствовать его. "Мой дорогой Тимоти, как приятно видеть тебя снова".

Как и многие богатые мужчины среднего возраста, Хэнсон давно подружился со своими четырьмя самыми ценными консультантами - юристом, брокером, бухгалтером и врачом - и был со всеми на "ты". Оба мужчины сели.

- Чем могу быть полезен? - спросил Паунд.

"Вот уже некоторое время, Мартин, ты убеждаешь меня составить завещание", - сказал Хансон.

"Разумеется, - ответил юрист, - это очень мудрая предосторожность, которой долгое время пренебрегали".

Хэнсон полез в свой кейс и достал объемистый конверт из манильской ткани, запечатанный большой каплей красного воска. Он передал его через стол удивленному адвокату.

- Вот оно, - сказал он.

Паунд взял пакет с выражением недоумения на обычно невозмутимом лице. - Тимоти, я очень надеюсь... в случае такого большого поместья , как ваше ...

"Не волнуйтесь", - сказал Хансон. "Это действительно было подготовлено юристом. Должным образом подписано и засвидетельствовано. Здесь нет никаких двусмысленностей; нет ничего, что давало бы какие-либо основания оспаривать это".

- Понятно, - сказал Паунд.

- Не расстраивайся, старый друг. Я знаю, ты удивляешься, почему я не попросил тебя подготовить это, а вместо этого обратился в провинциальную фирму. У меня были на то причины. Доверься мне, пожалуйста.

- Конечно, - поспешно ответил Паунд. - Об этом не может быть и речи. Вы хотите, чтобы я передал его на хранение?

- Да, хочу. И последнее. В нем я просил вас быть единственным душеприказчиком. Не сомневаюсь, вы предпочли бы увидеть его. Даю вам слово, что в обязанностях исполнителя нет ничего такого, что могло бы тревожить вашу совесть, как профессиональную, так и личную. Вы согласны?"

Паунд взвесил в руках тяжелый сверток.

- Да, - сказал он. - Даю вам слово. В любом случае, я не сомневаюсь, что речь идет о многих годах вперед. Ты выглядишь потрясающе. Давай посмотрим правде в глаза, ты, вероятно, переживешь меня. Тогда что ты будешь делать?

Хэнсон принял подшучивание в том духе, в каком оно было сделано. Десять минут спустя он вышел на залитую ранним майским солнцем Грейз-Инн-роуд.

До середины сентября Тимоти Хэнсон был так же занят, как и в течение многих лет. Он несколько раз ездил на Континент и еще чаще - в Лондонский сити. Немногие люди, которые умирают раньше срока, имеют возможность привести в порядок свои многочисленные и сложные дела, и Хэнсон был полон решимости добиться того, чтобы их дела были именно такими, какими он хотел бы их видеть.

15 сентября он попросил Ричардса зайти в дом и повидаться с ним. Шофер-разнорабочий, который вместе со своей женой присматривал за Хэнсоном в течение дюжины лет, нашел своего работодателя в библиотеке.

"У меня для вас новость", - сказал Хансон. "В конце года я намерен уйти на пенсию".

Ричардс был удивлен, но не подал виду. Он рассудил, что это еще не все.

"Я тоже намерен эмигрировать, - сказал Хансон, - и провести свой пенсионный период в доме поменьше, где-нибудь на солнце".

Так вот оно что, подумал Ричардс. И все же со стороны старика было очень мило предупредить его за три месяца. Но рынок труда был таким, что ему все равно пришлось бы начинать поиски немедленно. Дело было не только в работе, но и в красивом маленьком коттедже, который к ней прилагался.

Хэнсон взял с каминной полки толстый конверт. Он протянул его Ричардсу, который взял его, ничего не понимая.

- Боюсь, - сказал Хансон, - что, если будущие обитатели Поместья не пожелают продолжать нанимать вас и даже миссис Ричардс, придется искать другую должность.

- Да, сэр, - ответил Ричардс.

- Разумеется, перед отъездом я дам вам самые благоприятные рекомендации, - сказал Хансон. - Однако по деловым соображениям я был бы вам очень признателен, если бы вы не упоминали об этом в деревне или вообще кому-либо еще, пока в этом не возникнет необходимости. Я также был бы рад, если бы вы не искали дальнейшей работы, скажем, до 1 ноября. Короче говоря, я не хочу, чтобы новости о моем предстоящем отъезде распространились прямо сейчас.

- Очень хорошо, сэр, - сказал Ричардс. Он все еще держал толстый конверт.

- Что подводит меня, - сказал Хансон, - к последнему вопросу. Конверт. Вы и миссис Ричардс были добры и преданны мне последние двенадцать лет. Я хочу, чтобы ты знал, что я ценю это. Всегда ценил.

-Благодарю вас, сэр.

"Я был бы очень признателен, если бы вы остались столь же верны моей памяти после моего отъезда за границу. Я понимаю, что просьба к вам не искать дальнейшей работы в течение следующих шести недель может быть сопряжена с трудностями. Кроме того, я хотел бы каким-то образом помочь вам в вашей будущей жизни. В этом конверте в использованных и неотслеживаемых двадцатифунтовых банкнотах находится сумма в десять тысяч фунтов стерлингов.

Самообладание Ричардса наконец лопнуло. Его брови поползли вверх.

- Спасибо, сэр, - сказал он.

- Пожалуйста, не упоминайте об этом, - сказал Хансон. "Я вложил их в необычную форму наличных, потому что, как и большинство из нас, я испытываю отвращение к передаче больших кусков моих заработанных денег налоговикам".

- Слишком верно, - с чувством сказал Ричардс. Он чувствовал сквозь конверт толстые листы бумаги.

Поскольку такая сумма повлечет за собой крупную неустойку в виде налога на подарки, подлежащего уплате вами, я бы посоветовал вам не хранить ее в банке, а хранить в надежном месте. И тратьте их в количествах, недостаточных для привлечения внимания. Они предназначены для того, чтобы помочь вам обоим в вашей новой жизни через несколько месяцев".

- Не беспокойтесь, сэр, - сказал Ричардс. - Я знаю, в чем дело. Сейчас все этим занимаются. И большое вам спасибо от имени нас обоих.

Ричардс пересек посыпанный гравием двор, чтобы продолжить полировку нового "роллс-ройса" в счастливом расположении духа. Его зарплата всегда была щедрой, а благодаря бесплатному коттеджу он смог неплохо сэкономить. С его новым неожиданным доходом, возможно, не будет необходимости возвращаться на постоянно сокращающийся рынок труда. В Порткоуле, в его родном Уэльсе, был маленький пансионат, который они с Меган заметили тем самым летом ...

Утром 1 октября Тимоти Хэнсон спустился из своей спальни еще до того, как солнце полностью скрылось за горизонтом. Пройдет целый час, прежде чем миссис Ричардс выйдет приготовить ему завтрак и начать уборку.

Это была еще одна ужасная ночь, и таблетки, которые он хранил в запертом ящике прикроватной тумбочки, неуклонно проигрывали свою битву с приступами боли, пронзавшими нижнюю часть его живота. Он выглядел седым и изможденным, наконец-то став старше своих лет. Он понял, что больше ничего не может сделать. Пришло время.

Он потратил десять минут на то, чтобы написать Ричардсу короткую записку с извинениями за "белое он" двухнедельной давности и просьбой немедленно позвонить Мартину Паунду домой. Письмо он демонстративно положил на пол у порога библиотеки, где оно выделялось на фоне темного паркета. Затем он позвонил Ричардсу и сказал сонному голосу, который ответил, что миссис Ричардс ему не понадобится для раннего завтрака, но что шофер ему понадобится в библиотеке через тридцать минут.

Закончив, он достал из запертого комода дробовик, из ствола которого отпилил десять дюймов металла, чтобы сделать его более удобным в обращении. Он вставил в казенник два патрона крупного калибра и удалился в библиотеку.

Дотошный до последнего, он накрыл свое любимое кожаное кресло с крылышками на пуговицах тяжелой попоной, помня, что теперь оно принадлежит кому-то другому. Он сел в кресло, прижимая к груди пистолет. Он в последний раз оглядел ряды своих любимых книг и шкафы, в которых когда-то хранилась его драгоценная коллекция редких монет. Затем он приставил стволы к груди, нащупал спусковые крючки, глубоко вздохнул и выстрелил себе в сердце.

Мистер Мартин Паунд закрыл дверь в конференц-зал, примыкающий к его кабинету, и занял свое место во главе длинного стола. В середине стола справа от него сидела миссис Армитидж, сестра его клиента и друга, о которой он слышал. Рядом с ней сидел ее муж. Оба были одеты в черное. Напротив за столом, выглядя скучающим и вялым, сидел их сын Тарквин, молодой человек лет двадцати с небольшим, который, казалось, проявлял чрезмерный интерес к содержимому своего огромного носа. Мистер Паунд поправил очки и обратился к троице.

- Вы должны понимать, что покойный Тимоти Хэнсон попросил меня выступить единственным исполнителем его завещания. При нормальном ходе событий я бы в этом качестве сразу же вскрыл завещание, узнав о его смерти, чтобы выяснить, были ли в нем какие-либо указания неотложной важности, касающиеся, например, подготовки к похоронам".

- Разве это не ты написал? - спросил Армитидж-старший.

- Нет, я этого не делал, - ответил Паунд.

- Значит, вы тоже не знаете, что в нем? - спросил Армитидж-младший.

-Нет, не знаю, - ответил Паунд. - На самом деле покойный мистер Хэнсон предотвратил вскрытие завещания, оставив мне личное письмо на каминной полке в комнате, в которой он умер. В нем он разъяснил ряд вещей, которыми я теперь могу поделиться с вами.

- Давайте займемся завещанием, - сказал Армитидж-младший.

Мистер Паунд холодно уставился на него, ничего не говоря.

- Тише, Тарквин, - мягко сказала миссис Армитидж.

Паунд продолжил. - Во-первых, Тимоти Хэнсон не покончил с собой, когда душевное равновесие было нарушено. На самом деле он находился на последней стадии неизлечимого рака и знал об этом с апреля прошлого года".

- Бедняга, - сказал Армитидж-старший.

Позже я показал это письмо коронеру округа Кент, и это было подтверждено его личным врачом и результатами вскрытия. Это позволило ускорить оформление свидетельства о смерти, дознания и разрешения на захоронение всего за две недели. Во-вторых, он ясно дал понять, что не желает, чтобы завещание вскрывали и зачитывали до тех пор, пока не будут завершены эти формальности. Наконец, он ясно дал понять, что желает официального прочтения, а не какой-либо корреспонденции по почте, в присутствии своего единственного оставшегося в живых родственника, своей сестры миссис Армитидж, ее мужа и сына.

Остальные трое в комнате оглянулись с растущим удивлением, хотя и не совсем горестным.

- Но здесь только мы, - сказал Армитидж-младший.

- Совершенно верно, - сказал Паунд.

"Тогда, должно быть, мы единственные, кто получает выгоду", - сказал его отец.

- Не обязательно, - сказал Паунд. - Сегодняшнее присутствие здесь было обусловлено письмом моего покойного клиента.

- Если он разыгрывает с нами какую-то шутку... - мрачно заметила миссис Армитидж. Ее рот с привычной непринужденностью сжался в тонкую прямую линию.

- Приступим к составлению завещания? - предложил Паунд.

- Верно, - сказал Армитаж-младший.

Мартин Паунд взял тонкий нож для открывания писем и осторожно разрезал толстый конверт, который держал в руках. Из него он извлек еще один объемистый конверт и документ на трех страницах, перевязанный по левому краю узкой зеленой лентой. Паунд отложил толстый конверт в сторону и развернул сложенные листы. Он начал читать.

"Это моя последняя воля, Тимоти Джона Хэнсона, из..."

- Мы все это знаем, - сказал Армитидж-старший.

- Продолжайте, - сказала миссис Армитидж.

Паунд с некоторым отвращением оглядел каждого поверх очков. Он продолжил. - Я заявляю, что это мое завещание должно толковаться в соответствии с английским законодательством. Во-вторых, настоящим я отменяю все прежние завещания и распоряжения по завещанию, сделанные мной..."

Армитаж-младший испустил шумный вздох человека, чье терпение слишком долго испытывалось.

В-третьих, я назначаю душеприказчиком следующего джентльмена, поверенного, и прошу, чтобы он управлял моим имуществом, выплачивал причитающийся мне долг и исполнял положения настоящего моего завещания, а именно: Мартин Паунд оф Паунд, Гогарти. В-четвертых, я прошу моего душеприказчика на этом этапе оглашения вскрыть прилагаемый конверт, в котором он найдет денежную сумму, которая будет использована для покрытия расходов на мои похороны, а также для выплаты его профессиональных гонораров и любых других выплат, понесенных при исполнении моих пожеланий. И в том случае, если от вложенной суммы останутся какие-либо денежные средства, я прикажу ему пожертвовать их на любую благотворительную организацию по его собственному выбору".

Мистер Паунд отложил завещание и снова взялся за свой канцелярский нож. Из нераспечатанного конверта он извлек пять пачек банкнот по 20 фунтов стерлингов, все новые, и каждая обведена коричневой бумажной лентой, указывающей на то, что сумма в каждой пачке составляла 1000 фунтов стерлингов. В комнате воцарилась тишина. Армитаж-младший перестал исследовать одну из своих полостей и уставился на кучу денег с безразличием сатира, наблюдающего за девственницей. Мартин Паунд снова взял в руки завещание.

- В-пятых, я прошу моего единственного душеприказчика, в знак уважения к нашей давней дружбе, приступить к исполнению своих обязанностей на следующий день после моих похорон.

Мистер Паунд снова взглянул поверх очков.

"При нормальном ходе событий я бы уже посетил бизнес мистера Хэнсона в сити и другие его известные активы, чтобы убедиться, что они находятся в хорошем состоянии и что бенефициарам не причинен финансовый ущерб из-за небрежного отношения к активам", - сказал он. - Однако я только что официально узнал о своем назначении единственным душеприказчиком, поэтому не смог этого сделать. Теперь, похоже, я не смогу приступить к работе раньше, чем на следующий день после похорон.

- Послушайте, - сказал Армитидж-старший, - такое пренебрежение не уменьшит ценность поместья, не так ли?

- Не могу сказать, - ответил Паунд. - Сомневаюсь. У мистера Хэнсона были отличные помощники в его городском представительстве, и я не сомневаюсь, что он верил в их преданность и в то, что все будет хорошо работать ".

- И все же, не лучше ли тебе заняться плетением? - спросил Армитаж.

- На следующий день после похорон, - ответил Паунд.

- Что ж, тогда давайте покончим с похоронами как можно скорее, - сказала миссис Армитидж.

- Как пожелаете, - ответил Паунд. - Вы его ближайший родственник. Он продолжил чтение. "Шесть, я отдаю..."

Здесь Мартин Паунд сделал паузу и заморгал, как будто ему было трудно разобрать то, что он прочитал. Он сглотнул. "Я полностью отдаю моей дорогой и любящей сестре все, что осталось от моего состояния, в уверенности, что она разделит свое счастье со своим любимым мужем Норманом и их привлекательным сыном Тарквином. То же самое при соблюдении условий параграфа седьмого.

Воцарилось ошеломленное молчание. Миссис Армитидж осторожно промокнула глаза батистовым носовым платком - не столько для того, чтобы смахнуть слезу, сколько для того, чтобы скрыть улыбку, тронувшую уголок ее рта. Сняв носовой платок, она взглянула на мужа и сына с видом наседки-великовозрастки, которая только что приподняла одну ягодицу и обнаружила, что под ней покоится чистое золотое яйцо. Двое мужчин в доспехах сидели с открытыми ртами.

- Сколько он стоил? - наконец спросил старший.

- Я действительно не могу сказать, - сказал Паунд.

- Брось, ты должен знать, - сказал сын. - Грубо. Ты вел все его дела.

Паунд подумал о неизвестном адвокате, который собственноручно составил завещание. - Почти все, - сказал он.

-Ну?..

Пуля придавила паунда. Какими бы неприятными ни казались ему Доспехи, они были единственными наследниками его покойного друга .завещание. - Я бы подумал, что по текущим рыночным ценам, если предположить, что все имущество будет объявлено о продаже, от двух с половиной до трех миллионов фунтов.

- Черт возьми, - сказал Армитидж-старший. У него в голове начали возникать образы. - До какой суммы дойдут обязанности смертника?

- Боюсь, довольно крупная сумма.

-Сколько? - спросил я.

-При таком значительном имуществе основная сумма будет скорректирована по самой высокой ставке - семьдесят пять процентов. В целом, я полагаю, что-то около шестидесяти пяти процентов.

- Оставив миллион чистым? - спросил сын.

- Вы понимаете, это очень приблизительная оценка, - беспомощно сказал Паунд. Он вспомнил своего друга Хэнсона таким, каким тот был: культурным, с чувством юмора, утонченным. Почему, Тимоти, ради всего святого, почему? - Есть параграф седьмой, - указал он.

- Что там написано? - спросила миссис Армитидж, отрываясь от собственных размышлений о своем взлете в обществе.

Паунд снова начал читать. "Всю мою жизнь мной владел великий ужас перед тем, что однажды я буду съеден под землей червями и другими формами паразитов", - прочитал он. "Поэтому я распорядился изготовить обшитый свинцом гроб, который сейчас покоится в похоронном бюро Беннетта и Гейнса в городе Эшфорд. И именно в этом я хочу быть предан своему последнему пристанищу. Во-вторых, я никогда не желал, чтобы однажды меня откопал экскаватор или что-то еще. Вследствие этого я приказываю похоронить меня в море, в частности, в двадцати милях к югу от побережья Девона, где я когда-то служил морским офицером. Наконец, я приказываю, чтобы именно мои сестра и шурин, из уважения к их пожизненной любви ко мне, были теми, кто направит мой гроб к океану. И моему душеприказчику я указываю, что, если какое-либо из этих пожеланий не будет выполнено или моим бенефициарам будет поставлено какое-либо препятствие для осуществления договоренностей, тогда все, что было сделано ранее, будет недействительным, и я указываю, что тогда все мое имущество будет завещано канцлеру казначейства.'

Мартин Паунд поднял голову. В глубине души он был удивлен, узнав о страхах и фантазиях своего покойного друга, но не подал виду.

- А теперь, миссис Армитидж, я должен спросить вас официально: вы возражаете против пожеланий вашего покойного брата, изложенных в параграфе седьмом?

"Это глупо, - ответила она. - действительно, захоронение в море. Я даже не знала, что это разрешено".

"Это чрезвычайно редко, но не незаконно", - ответил Паунд. "Я уже знал об одном случае".

"Это будет дорого, - сказал ее сын, - гораздо дороже, чем похороны на кладбище. И вообще, почему не кремация?"

- Расходы на похороны не повлияют на наследство, - раздраженно сказал Паунд. - Расходы покроются из этого. - Он похлопал по 5000 фунтам, лежавшим у него на локте. - Итак, вы возражаете?

- Ну, я не знаю...

"Я должен указать вам, что если вы это сделаете, наследство будет недействительным".

- Что это значит?

- Все достается государству, - отрезал ее муж.

- Совершенно верно, - сказал Паунд.

- Никаких возражений, - сказала миссис Армитидж. - Хотя, по-моему, это смешно.

- Значит, как ближайший родственник, вы разрешаете мне заняться приготовлениями? - спросил Паунд.

Миссис Армитидж отрывисто кивнула.

- Чем скорее, тем лучше, - сказал ее муж. - Тогда мы сможем заняться оформлением завещания и наследством.

Мартин Паунд быстро встал. С него было достаточно.

Это составляет последний параграф завещания. Оно должным образом подписано и засвидетельствовано дважды на каждой странице. Поэтому я думаю, что обсуждать больше нечего. Я приму необходимые меры и свяжусь с вами относительно времени и места. Хорошего вам дня.

Середина Ла-Манша - неподходящее место для пребывания в середине октября, если вы не энтузиаст. Мистер и миссис Армитидж ухитрились совершенно ясно дать понять, прежде чем они покинули портовый мол, что это определенно не так.

Мистер Паунд вздохнул, стоя на корме на ветру, чтобы не присоединяться к ним в каюте. Ему потребовалась неделя, чтобы все подготовить, и он сел на судно, выходящее из Бриксхэма в Девоне. Трое рыбаков, управлявших прибрежным траулером, взялись за необычную работу, как только их удовлетворила цена и заверили, что они не нарушают закон. Рыбалка на Канале в эти дни давала неплохую добычу.

Потребовался целый квартал, чтобы погрузить гроб халфтона с заднего двора кентских похоронных бюро в открытый однотонный фургон, за которым черный лимузин следовал на протяжении всего долгого пути к юго-западному побережью в то утро. Армитажи постоянно жаловались. В Бриксхэме фургон остановился у причала, и шлюпбалки траулера подняли гроб на борт. Теперь он стоял поперек двух деревянных балок на широкой кормовой палубе, навощенный дуб и полированная медь сверкали под осенним небом.

Тарквин Армитидж сопровождал компанию в лимузине до Бриксхэма, но, бросив один взгляд на море, предпочел остаться в теплых пределах городской гостиницы. В любом случае, он не был нужен для погребения в море. Отставной капеллан Королевского военно-морского флота, которого Паунд разыскал в департаменте капелланства Адмиралтейства, был достаточно счастлив принять щедрое вознаграждение за свои услуги и теперь тоже сидел в маленькой каюте, прикрыв стихарь толстым пальто.

Шкипер траулера скатился по палубе туда, где стоял Паунд. Он достал морскую карту, которая трепетала на ветру, и указал указательным пальцем на точку в двадцати милях к югу от начальной точки. Он поднял бровь. Паунд кивнул.

- Глубокая вода, - сказал шкипер. Он кивнул на гроб. - Вы знали его?

-Очень хорошо, - сказал Паунд.

Шкипер хмыкнул. Он управлял маленьким траулером вместе со своим братом и двоюродной сестрой; как и большинство этих рыбаков, все они были родственниками. Все трое были крепкими девонцами с орехово-коричневыми руками и лицами, из тех, чьи предки ловили рыбу в этих коварных водах с тех пор, как Дрейк узнал разницу между гротом и бизанью.

- Буду там через час, - сказал он и заковылял обратно.

Когда они добрались до места, капитан развернул судно носом к непогоде, удерживая позицию с работающим на холостом ходу двигателем. Двоюродный брат взял длинный брус из трех досок, скрепленных болтами с перемычками с нижней стороны, шириной 3 фута и положил его поперек поручня правого борта гладкой стороной вверх. Выщербленный деревянный поручень охватывал доску почти посередине, как точка опоры качелей. Одна половина досок прилегала к палубе, другая выступала над бушующим морем. Пока брат капитана управлялся с двигателем шлюпбалки, двоюродный брат подсунул крюки под четыре латунные ручки гроба.

Двигатель взревел, и шлюпбалки натянулись. Огромный гроб оторвался от палубы. Лебедчик удерживал его на высоте 3 футов, а кузен поставил дубовый гроб на доску. Он направил его головой вперед в сторону моря и кивнул. Лебедщик опустил его так, что он остановился прямо над поддерживающим поручнем. Он ослабил нажим, и гроб со скрипом встал на место, наполовину войдя в траулер, наполовину выдвинувшись из него. Пока кузен крепко держал его, лебедчик спустился, снял кандалы и помог поднять внутренний край досок до горизонтали. Теперь на них лежал небольшой вес, потому что гроб был равномерно сбалансирован. Один из мужчин посмотрел на Паунда, ожидая указаний, и тот вызвал капеллана и Армитажей из их укрытия.

Шестеро человек молча стояли под низко нависшими облаками, время от времени обдаваемые туманными брызгами, сорванными с гребня проходящей волны, стараясь удержаться на палубе. Справедливости ради надо сказать, что капеллан постригся как можно короче, насколько это было возможно пристойно, потому что его седые волосы и стихарь развевались на ветру. Норман Армитидж тоже был с непокрытой головой, выглядел больным, как попугай, и продрогшим до костей. О том, что он думал о своем покойном родственнике, который сейчас лежал в нескольких футах от него, завернутый в слои камфары, свинца и дуба, можно было только догадываться. От миссис Армитидж не было видно ничего, кроме мехового пальто, меховой шапки и шерстяного шарфа, кроме острого замерзшего носа.

Мартин Паунд уставился в небо, пока священник продолжал монотонно бубнить. Одинокая чайка кружилась на ветру, невосприимчивая к сырости, холоду и тошноте, не знающая налогов, завещаний и родственников, самодостаточная в своем аэродинамическом совершенстве, независимая, свободная. Поверенный оглянулся на гроб, а за ним - на океан. Неплохо, подумал он, если ты сентиментален в таких вещах. Лично его никогда не волновало, что произойдет с ним после смерти, и он не знал, что Хэнсон был так обеспокоен. Но если вам было не все равно, неплохое место, чтобы солгать. Он увидел, что дуб покрыт брызгами, которые не могли проникнуть внутрь. Что ж, они никогда не побеспокоят тебя здесь, старый друг Тимоти, подумал он.

.. вверяю этого нашего брата Тимоти Джона Хэнсона Твоему вечному попечению через Иисуса Христа, Господа Нашего, аминь".

Вздрогнув, Паунд понял, что все кончено. Капеллан выжидающе смотрел на него. Он кивнул армитажам. Один из рыбаков обошел каждого, крепко держа доски, и положил руку на заднюю стенку гроба. Паунд кивнул мужчинам. Они медленно подняли доски своим концом вверх. Другой конец погрузился в море. Наконец гроб сдвинулся с места. Оба подлокотника оттолкнулись. Один раз он скрипнул, затем быстро соскользнул с другого конца. Лодку качнуло. Гроб ударился о борт волны скорее с глухим стуком, чем с всплеском. И исчез. Мгновенно. Паунд привлек внимание шкипера в рулевой рубке наверху. Мужчина поднял руку и указал назад, туда, откуда они пришли. Паунд снова кивнул. Шум двигателя усилился. Большая доска уже была поднята на борт и уложена. Армитажи и капеллан поспешили в укрытие. Усиливался ветер.

Было почти темно, когда они завернули за угол мола в Бриксхэме, и в домах за набережной замерцали первые огни. Капеллан припарковал неподалеку свою маленькую машину и вскоре уехал. Паунд рассчитался со шкипером, который был рад заработать за день столько же, сколько за неделю после ловли макрели. Люди из похоронного бюро ждали с лимузином и потрепанным Тарквином Армитиджем. Паунд предпочел уступить им машину. Он предпочел вернуться в Лондон поездом и побыть в одиночестве.

- Вы немедленно приступите к подсчету наследства, - визгливо настаивала миссис Армитидж. - И к оформлению завещания. С нас хватит всего этого притворства.

- Можете быть уверены, я не стану терять времени, - холодно сказал Паунд. - Я буду на связи. Он приподнял шляпу и направился к станции. Он предположил, что это не займет много времени. Он уже знал размеры и детали имущества Тимоти Хансона. Оно должно было быть в идеальном порядке. Хэнсон был таким очень осторожным человеком.

Только в середине ноября мистер Паунд почувствовал, что снова может общаться с Армитажами. Хотя в качестве единственного бенефициара в его офис на Грейз-Инн-роуд была приглашена только миссис Армитидж, тем не менее она пришла с мужем и сыном.

- Я нахожусь в некотором затруднительном положении, - сказал он ей.

- По какому поводу?

- Имущество вашего покойного брата, миссис Армитидж. Позвольте мне объяснить. Как поверенный мистера Хэнсона, я уже знал размер и местонахождение различных активов, составляющих его имущество, поэтому смог изучить каждое из них без промедления".

- Что это? - резко спросила она.

Паунд не желал, чтобы его торопили. "Фактически у него было семь основных участков, которые составляли его поместье. Вместе они составляли девяносто девять процентов того, чем он владел. Сначала в Городе был дилерский центр редких и драгоценных монет. Возможно, вы знаете, что это была стопроцентная частная компания, единственным владельцем которой был он сам. Он основал и построил ее сам. Он также владел через компанию зданием, в котором он расположен. Он купил его в ипотеку вскоре после войны, когда цены были низкими. Ипотека была давно погашена; компания владела собственностью, и он владел компанией.

- Какую ценность все это могло бы иметь? - спросил Армитидж-старший.

"Здесь нет проблем", - сказал Паунд. - Вместе со зданием, представительством, акциями, деловой репутацией и неиспользованными частями договоров аренды трех других компаний-арендаторов здания - ровно один с четвертью миллиона фунтов стерлингов.

Армитаж-младший присвистнул сквозь зубы и ухмыльнулся.

- Откуда вы так точно знаете? - спросил Армитидж.

- Потому что он продал его за эту сумму.

- Он что...?

За три месяца до смерти, после недолгих переговоров, он продал замок, акции и ствол компании богатому голландскому дилеру, который годами хотел заполучить ее. Выплаченная сумма соответствовала тому, о чем я говорил.

- Но он работал там почти до самой смерти, - возразила миссис Армитидж. - Кто еще знал об этом?

- Никто, - сказал Паунд. - Даже персонал. В сделке купли-продажи передача здания осуществлялась провинциальным юристом, который, как и следовало ожидать, больше ничего об этом не говорил. Оставшаяся часть сделки была частным соглашением между ним и голландским покупателем. Были условия. Сотрудники из пяти человек сохранили свои рабочие места; и он лично должен был оставаться единственным менеджером до конца этого года или своей смерти, в зависимости от того, что произойдет раньше. Конечно, покупатель подумал, что это простая формальность.

- Вы видели этого человека? - спросила миссис Армитидж.

- Мистер де Йонг? Да, уважаемый амстердамский торговец монетами. И я видел документы. Все в полном порядке, абсолютно законно.

- Так что же он сделал с деньгами? - спросил Армитидж-старший.

- Он положил их в банк.

"Ну, тогда никаких проблем", - сказал сын.

Следующим его активом было поместье в Кенте, прекрасное поместье, расположенное на двадцати акрах парковой зоны. В июне прошлого года он взял девяностопятипроцентную ипотеку на это имущество. На момент его смерти он выплатил только один ежеквартальный взнос. После его смерти строительное общество стало основным кредитором и теперь вступило во владение документами о праве собственности. Опять же, совершенно законно и пристойно.

- Сколько он получил за это поместье? - спросила миссис Армитидж.

-Двести десять тысяч фунтов, - сказал Паунд.

- Который он заложил в банк?

- Да. Потом была его квартира в Мейфэре. Он продал это по частному соглашению примерно в то же время, наняв еще одного юриста для оформления акта купли-продажи, за сто пятьдесят тысяч. Это тоже было вложено в банк.

- Получается три достоинства. Что еще? - спросил сын.

- Помимо трех объектов недвижимости, у него была ценная частная коллекция монет. Это было продано по частям через компанию чуть более чем за полмиллиона фунтов стерлингов в течение нескольких месяцев. Но счета хранились совершенно отдельно и были найдены в его сейфе в поместье. Абсолютно законный, и каждая продажа тщательно фиксировалась. Он откладывал в банк каждую денежную сумму после каждой продажи. Его брокер, по инструкции, реализовал весь его портфель акций до первого дня августа. Предпоследним был его "Роллс-ройс". Он продал его за сорок восемь тысяч и взял в аренду другой.

Лизинговая компания вернула себе этот автомобиль. Наконец, у него были различные депозитные счета в различных банках. Все его состояние, насколько я смог проследить, и я убежден, что ничего не пропало, составляет чуть больше трех миллионов фунтов.

- Вы хотите сказать, - сказал Армитидж-старший, - что перед смертью он позвонил и реализовал все активы, которыми владел, конвертировал их в наличные и положил в банк, не сказав ни единой живой душе и не вызвав никаких подозрений у тех, кто знал его или работал на него?

"Я сам не смог бы выразиться лучше", - признал Паунд.

- Ну, нам бы все равно не понадобился весь этот хлам, - сказал Армитидж-младший. - Мы бы хотели, чтобы это было реализовано. Так что последние месяцы он делал за тебя твою работу. Подведи итоги, рассчитайся с долгами, подсчитай выручку и давай деньги.

- Боюсь, я не могу, - сказал мистер Паунд.

- Почему бы и нет? В голосе миссис Армитидж послышались пронзительные нотки гнева.

- Деньги, которые он внес за все эти активы ...

- А что насчет этого? - спросил я

- Он забрал его?

-Он что...?

- Он вложил их. И снова забрал все обратно. Из десятков банков, траншами, в течение многих недель. Но он все правильно оформил. Наличными.

- Вы не можете снять три миллиона фунтов наличными, - недоверчиво сказал Армитидж-старший.

- О да, вы можете, - мягко сказал Паунд. - Не все сразу, конечно, но суммами до пятидесяти тысяч фунтов из крупных банков, с предварительным уведомлением. Довольно много предприятий оперируют большими объемами наличных. Например, казино, букмекерские конторы. И торговцы на подержанном рынке практически всем, что угодно ..."

Его прервал нарастающий гвалт. Миссис Армитидж стучала пухлым кулачком по столу; ее сын вскочил на ноги и помахал указательным пальцем по столу; ее муж пытался принять позу судьи, готовящегося вынести особо суровый приговор. Они закричали все разом.

- Это не могло сойти ему с рук... должно быть, он куда-то положил его... тебе просто лучше найти его... вы двое были замешаны в этом вместе ... "

Это было последнее замечание, которое окончательно переполнило чашу терпения Мартина Паунда.

- Тишина... - взревел он, и взрыв был настолько неожиданным, что все трое замолчали. Паунд ткнул пальцем прямо в молодого Армитиджа. - Вы, сэр, должны немедленно взять назад свое последнее замечание. Я ясно выражаюсь?

Армитаж-младший поерзал на стуле. Он взглянул на своих родителей, которые сердито смотрели на него. - Извините, - сказал он.

- Итак, - продолжил Паунд, - эта конкретная уловка использовалась и раньше, обычно для уклонения от уплаты налогов. Я удивлен Тимоти Хансоном. Это редко срабатывает. Можно снять крупную сумму наличных, но распорядиться ею - это совершенно другое дело. Он мог бы положить их на депозит в иностранный банк, но, зная, что он умрет, это не имеет смысла. У него не было желания обогащать и без того богатых банкиров. Нет, он, должно быть, куда-то положил его или что-то купил на него. Это может занять время, но результат всегда один и тот же. Если он был сдан на хранение, его найдут. Если был приобретен какой-либо другой актив, это тоже будет отслежено. Помимо всего прочего, при продаже активов и самого имущества уплачиваются налог на прирост капитала и имущественные пошлины. Так что Налоговое управление захочет быть проинформированным.

-Что вы лично можете сделать? - спросил наконец Армитидж-старший.

На данный момент я связался со всеми крупными и коммерческими банками Соединенного Королевства, поскольку я наделен полномочиями по условиям его собственной воли. В наши дни все компьютеризировано. Но никакого депозита на имя Хэнсона не поступило. Кроме того, я дал объявление в основные газеты страны о получении информации, но ответа не последовало. Я был в гостях у его бывшего шофера и камердинера, мистера Ричардса, который сейчас на пенсии и живет в Южном Уэльсе, но он ничем не может помочь. Никаких больших количеств — а поверьте мне, это должны быть очень большие количества и тома — банкнот он нигде не видел. Теперь вопрос в том, что еще вы хотели бы, чтобы я сделал сейчас?"

Воцарилось молчание, пока они втроем обдумывали этот вопрос.

В глубине души Мартин Паунд был опечален тем, что, очевидно, пытался сделать его друг. Как ты мог подумать, что это сойдет тебе с рук? он спросил ушедшего духа. Неужели ты так мало уважал Налоговую службу? Тебе никогда не приходилось бояться этих жадных, пустых людей, Тимоти. Это всегда были налоговики. Они неумолимы. Они никогда не останавливаются. У них никогда не заканчиваются средства. Как бы хорошо они ни были спрятаны, они будут искать их, когда мы сдадимся и придет их очередь. До тех пор, пока они не узнают, где это находится, они будут продолжать охоту, и пока они не узнают, они никогда, ни за что не прекратят. Только когда они узнают, даже если это происходит за пределами Великобритании и вне их юрисдикции, они закроют дело.

- А вы не могли бы продолжить поиски? - спросил Армитидж-старший с большей вежливостью, чем он до сих пор проявлял.

- Какое-то время, да, - согласился Паунд. - Но я сделал все, что мог. Мне нужно тренироваться. Я не могу посвящать поискам все свое время.

- Что бы вы посоветовали? - спросил Армитаж.

- Всегда есть Налоговое управление, - мягко сказал Паунд. - Рано или поздно, и, вероятно, раньше, мне придется сообщить им о том, что произошло.

- Вы думаете, они отследят это? - нетерпеливо спросила миссис Армитидж. - В конце концов, они тоже в некотором смысле бенефициары.

- Я уверен, что так и будет, - сказал Паунд. - Они захотят получить свою долю. И в их распоряжении все ресурсы государства".

- Сколько времени это займет? - спросил Армитидж.

- А, - сказал Паунд, - это другое дело. Мой опыт показывает, что они обычно никуда не спешат. Подобно Божьим мельницам, они мелют медленно.

- Месяцы? - спросил Армитидж-младший.

- Скорее всего, годы. Они никогда не отменят охоту. Но и торопиться не будут.

- Мы не можем так долго ждать! - взвизгнула миссис Армитидж. Ее взлет в обществе начинал походить на неудачный старт. - Должен быть более быстрый способ.

- Эй, а как насчет частного детектива? - предложил Армитидж-младший.

- Не могли бы вы нанять частного детектива? - спросила миссис Армитидж.

- Я предпочитаю термин "частный детектив", - сказал Паунд. - Они тоже. Да, это возможно. В прошлом у меня была возможность использовать очень уважаемого агента по розыску пропавших бенефициаров. Теперь, похоже, бенефициары налицо, но имущество пропало. И все же...'

- Ну, тогда займись им,- рявкнула миссис Армитидж. - Скажи ему, пусть найдет, куда этот проклятый человек дел все свои деньги.

Жадность, подумал Паунд. Если бы только Хэнсон мог предположить, какими жадными они окажутся.

- Очень хорошо. Однако остается вопрос о его гонораре. Должен вам сказать, что от пяти тысяч фунтов, которые были выделены на все расходы, осталось совсем немного. Расходы были больше, чем обычно... И его услуги стоят недешево. Но ведь он лучший..."

Миссис Армитидж посмотрела на мужа. - Норман.

Армитаж-старший с трудом сглотнул. В голове у него возникли картины того, как его машина и запланированные летние каникулы были сорваны. Он кивнул. - Я... э-э... позабочусь о его гонораре, когда иссякнут оставшиеся от пяти тысяч фунтов деньги, - сказал он.

- Тогда очень хорошо, - сказал Паунд, вставая. - Я воспользуюсь услугами мистера Юстаса Миллера, и только его. Я не сомневаюсь, что он отыщет пропавшее состояние. Он еще ни разу не подводил меня.

С этими словами он проводил их и удалился в свой кабинет, чтобы позвонить Юстасу Миллеру, агенту частного сыска.

В течение четырех недель мистер Миллер хранил молчание, но не Армитеджи, которые бомбардировали Мартина Паунда своими непрекращающимися требованиями поскорее найти пропавшее состояние, на которое они имели право. Наконец Миллер доложил Мартину Паунду, что достиг переломного момента в своих расследованиях и считает, что должен сообщить о достигнутом прогрессе на сегодняшний день.

Паунду к этому времени было почти так же любопытно, как и Армитеджам, поэтому он договорился о встрече в своем офисе.

Если семья Армитидж ожидала столкнуться с фигурой в образе Филипа Марлоу или любой другой популярной концепции крутого частного детектива, они были обречены на разочарование. Юстас Миллер был невысоким, круглым и добродушным, с пучками седых волос вокруг лысой головы и в очках-полумесяцах. На нем был строгий костюм с золотой цепочкой от часов поперек жилета, и он поднялся во весь свой не очень большой рост, чтобы представить свой доклад.

- Я начал это расследование, - сказал он, оглядывая их всех по очереди поверх Своих полумесяцев, - имея в виду три предположения. Во-первых, покойный мистер Хэнсон проделал свою выдающуюся работу за несколько месяцев до смерти с полной обдуманностью и твердой целью. Во-вторых, я верил и продолжаю верить, что целью мистера Хэнсона было лишить его очевидных наследников и Налоговую инспекцию какого-либо доступа к его состоянию после его смерти.

- Старый ублюдок, - рявкнул Армитаж-младший.

- Во-первых, ему не нужно было поручать это вам, - мягко вмешался Паунд. - Продолжайте, мистер Миллер.

-Благодарю вас. В-третьих, я предположил, что мистер Хэнсон не сжигал деньги и не шел на значительный риск, пытаясь контрабандой вывезти их за границу, принимая во внимание огромный объем, который такая крупная сумма заняла бы в наличной форме. Короче говоря, я пришел к выводу, что он что-то купил на эти деньги.

- Золото? Бриллианты? - спросил Армитидж-старший.

- Нет, я изучил все эти возможности и после интенсивных расспросов исключил их. Затем я поймал себя на том, что думаю о другом виде товара, имеющем большую ценность, но относительно небольшой объем. Я проконсультировался с фирмой Джонсона Мэтти, торговцев драгоценными металлами. И я нашел это.

-Деньги? - хором переспросили три Армитажа.

- Ответ, - сказал Миллер. Наслаждаясь моментом, он достал из своего дипломата пачку листков бумаги. - Это коммерческие документы на покупку мистером Хэнсоном у Джонсона Мэтти двухсот пятидесяти пятидесятиунцевых слитков высококачественной платины чистотой 99,95%.

За столом воцарилось ошеломленное молчание.

"Честно говоря, это была не очень хитрая уловка", - с некоторым сожалением сказал мистер Миллер. "Покупатель, возможно, уничтожил все записи о своих покупках, но очевидно, что продавец не стал бы уничтожать свои записи о продажах. И вот они здесь.

- Почему платиновый? - еле слышно спросил Паунд.

- Это интересно. При нынешнем лейбористском правительстве вам нужна лицензия на покупку и хранение золота. Бриллианты мгновенно идентифицируются в процессе торговли, и ими далеко не так легко распорядиться, как можно было бы предположить из какого-нибудь плохо информированного триллера. Платина не нуждается в лицензии, в настоящее время стоит примерно столько же, сколько золото, и, помимо родия, является одним из самых ценных металлов в мире. Когда он покупал металл, то заплатил свободную рыночную цену в пятьсот американских долларов за тонкую унцию.

- Сколько он потратил? - спросила миссис Армитидж.

- Почти все три миллиона фунтов, которые он получил за все свои мирские блага, - сказал Миллер. - В долларах США — а его рынок сбыта всегда рассчитывается в долларах США — шесть с четвертью миллионов долларов; всего двенадцать с половиной тысяч унций. Или, как я уже сказал, двести пятьдесят слитков, каждый весом в пятьдесят чистых унций.

-Куда он их всех отвез? - спросил Армитидж-старший.

- В свое поместье в Кенте, - ответил Миллер. Он наслаждался моментом и с предвкушением удовольствия осознавал, что ему есть что рассказать.

- Но я был там, - запротестовал Паунд.

- Взглядом юриста. У меня взгляд следователя, - сказал Миллер. - И я знал, что ищу. Поэтому я начал не с дома, а с хозяйственных построек. Вам известно, что у мистера Хэнсона была прекрасно оборудованная столярная мастерская в бывшем сарае за конюшнями?

- Конечно, - сказал Паунд. - Это было его хобби.

- Совершенно верно, - сказал Миллер. - И именно здесь я сосредоточил свои усилия. Помещение было тщательно убрано, пропылесосено.

- Возможно, Ричардсом, шофером-разнорабочим, - сказал Паунд.

- Возможно, но скорее всего нет. Несмотря на уборку, я заметил пятна на половицах и проанализировал несколько осколков. Дизельное топливо. Следуя интуиции, я подумал о какой-то машине, возможно, двигателе. Это достаточно маленький рынок, и я нашел ответ в течение недели. В мае прошлого года мистер Хэнсон купил мощный дизельный электрогенератор и установил его в своей мастерской. Он сдал его в утиль незадолго до смерти.

- Без сомнения, чтобы управлять своими электроинструментами, - сказал Паунд.

- Нет, главное кольцо было достаточно мощным для этого. Чтобы управлять чем-то другим. Чем-то, что требовало огромной мощности. Через неделю я отследил и это. Небольшая, современная и очень эффективная печь. Ее тоже давно нет, и я не сомневаюсь, что ковши, асбестовые перчатки и щипцы были выброшены на дно какого-нибудь озера или реки. Но, думаю, я могу сказать, что я был немного более скрупулезен, чем мистер Хэнсон. Между двумя половицами, застрявшими вне поля зрения и покрытыми спрессованными опилками, без сомнения, именно там, куда они упали во время его операций, я обнаружил это.

Это был его инструмент сопротивления, и он оттягивал момент. Он достал из своего чемоданчика белую салфетку и медленно развернул ее. Изнутри он достал тонкую полоску застывшего металла, блестевшую на свету, - такую, которая, должно быть, стекала по краю ковша, свернулась и отвалилась. Миллер подождал, пока все уставятся на него.

- Я, конечно, провел анализ. Это высококачественная платина чистотой 99,95 %.

- Вы отследили остальные? - прошептала миссис Армитидж.

- Пока нет, мадам, но обязательно сделаю. Не бойтесь. Видите ли, мистер Хэнсон допустил одну большую ошибку, выбрав платину. У него есть одно свойство, которое он, должно быть, недооценил и которое, тем не менее, совершенно уникально. Его вес. Теперь, по крайней мере, мы знаем, что ищем. Какой—то деревянный ящик, на вид совершенно невинный, но — и в этом суть - весящий чуть меньше полтонны..

Миссис Армитидж запрокинула голову и издала странный хриплый крик, похожий на вой раненого животного. Миллер подпрыгнул на фут. Мистер Армитидж уронил голову на руки. Тарквин Армитидж вскочил на ноги, его прыщавое лицо было кирпично-красным от ярости, и заорал: "Вот чертов ублюдок".

Мартин Паунд недоверчиво уставился на ошеломленного частного детектива. - Боже мой, - сказал он. - Боже мой, боже мой. Он действительно забрал его с собой.

Два дня спустя мистер Паунд проинформировал Налоговую службу со всеми обстоятельствами дела. Они проверили факты и, хотя и неохотно, отказались от дальнейшего расследования.

Барни Сми шел довольный и быстрым шагом к своему банку, уверенный, что успеет добраться туда до закрытия в связи с рождественскими праздниками. Причина его радости была спрятана в нагрудном кармане: чек на довольно значительную сумму, но лишь последний из серии подобных чеков, которые за последние несколько месяцев обеспечили ему гораздо больший доход, чем он когда-либо получал за двадцать лет рискованного бизнеса по торговле металлоломом для ювелирной промышленности.

Он поздравил себя с тем, что поступил правильно, пойдя на риск, и он, несомненно, был высоким. Тем не менее, в наши дни каждый занимается уклонением от уплаты налогов, и кто он такой, чтобы осуждать источник удачи просто потому, что этот человек хотел иметь дело только с наличными? Барни Сми без труда понял седовласого инвестора, который называл себя Ричардсом и имел водительские права, подтверждающие это. Мужчина, очевидно, купил свои 50-унционные слитки много лет назад, когда они были дешевыми. Продажа их на открытом рынке через Johnson Matthey, без сомнения, обеспечила бы ему более высокую цену, но какова была цена налога на прирост капитала? Только он мог знать, а Барни Сми был не из тех, кто стал бы допытываться.

В любом случае, вся торговля изобиловала сделками за наличные. Слитки были подлинными; на них даже имелся оригинальный пробирный знак Джонсона Мэтти, от которого они когда-то были получены. Был вычеркнут только серийный номер. Это дорого обошлось старику, потому что без серийного номера Сми не мог предложить ему ничего, близкого к справедливой рыночной цене. Он мог предложить только цену лома, или цену производителя, около 440 долларов США за унцию. Но тогда серийные номера идентифицировали бы владельца для Налоговой службы, так что, возможно, старик все-таки знал свой лук.

Барни Сми в конце концов избавился от всех пятидесяти в результате торговли и заработал для себя неплохие десять долларов за унцию. Чек в его кармане был на продажу последней части сделки, последних двух слитков. Он пребывал в блаженном неведении, что в других частях Британии еще четверо таких же, как он, также провели осень, отфильтровывая пятьдесят слитков по 50 унций каждый обратно на рынок через секонд-хенд и купив их за наличные у седовласого продавца. Он свернул с боковой улицы на Олд-Кент-роуд. При этом он столкнулся с мужчиной, выходившим из такси. Оба мужчины извинились друг перед другом и пожелали друг другу счастливого Рождества. Барни Сми продолжал свой довольный путь.

Другой мужчина, адвокат с Гернси, взглянул на здание, где его высадили, поправил шляпу и направился ко входу. Десять минут спустя он остался наедине с несколько озадаченной Матерью-настоятельницей.

- Могу я спросить, мать-настоятельница, квалифицируется ли Приют Святого Бенедикта как зарегистрированная благотворительная организация в соответствии с Законом о благотворительности?

- Да, - сказала Мать-настоятельница. - Имеет.

"Хорошо", - сказал юрист. "Тогда никакого нарушения не было, и в вашем случае налог на перевод капитала применяться не будет".

- Что? - спросила она.

- Более известный как "налог на подарки", - с улыбкой сказал юрист. "Я рад сообщить вам, что пожертвователь, личность которого я не могу раскрыть в соответствии с правилами конфиденциальности, регулирующими деловые отношения между клиентом и юристом, счел нужным пожертвовать значительную сумму вашему учреждению".

Он ждал реакции, но седовласая пожилая монахиня смотрела на него в замешательстве.

- Мой клиент, имени которого вы никогда не узнаете, совершенно определенно поручил мне явиться к вам в этот день, в канун Рождества, и вручить вам этот конверт.

Он достал из своего портфеля конверт из плотной оберточной бумаги и протянул его Матери-настоятельнице. Она взяла его, но не сделала ни малейшего движения, чтобы открыть.

- Насколько я понимаю, в нем находится заверенный банковский чек, приобретенный в уважаемом торговом банке, зарегистрированном на Гернси, выписанный на этот банк в пользу приюта Святого Бенедикта. Я не видел содержания, но таковы были мои инструкции.

- А налога на подарки нет? - спросила она, нерешительно держа конверт в руках. Благотворительные пожертвования были немногочисленны, и за них обычно упорно боролись.

- На Нормандских островах налоговая система отличается от налоговой системы материковой части Соединенного Королевства, - терпеливо объяснил юрист. - У нас нет налога на перевод капитала. Мы также соблюдаем банковскую конфиденциальность. Пожертвование на Гернси или островах не облагается налогом. Если получатель имеет постоянное место жительства на материковой части Великобритании, то он или она будет нести ответственность в соответствии с налоговым законодательством материковой части. Если только это уже не исключено. Например, Законом о благотворительности. А теперь, если вы подпишете квитанцию за один конверт, содержимое которого неизвестно, я выполню свой долг. Мой гонорар уже оплачен, и я хотел бы вернуться домой к своей семье.

Две минуты спустя Мать-настоятельница осталась одна. Она медленно провела почтовым ножом по конверту и извлекла содержимое. Это был единственный заверенный чек. Когда она увидела рисунок на нем, то нащупала свои четки и начала быстро пересказывать их. Когда к ней немного вернулось самообладание, она подошла к скамье у стены и полчаса стояла на коленях в молитве.

Вернувшись к своему столу, все еще чувствуя слабость, она снова уставилась на чек на два с половиной миллиона фунтов. У кого, черт возьми, когда-либо были такие деньги? Она попыталась сообразить, что ей делать с таким количеством денег. Пожертвование, подумала она. Возможно, трастовый фонд. Их было достаточно, чтобы содержать приют вечно. Определенно, этого было достаточно, чтобы осуществить мечту всей ее жизни: вывести приют из лондонских трущоб и основать его на свежем воздухе сельской местности. Она могла бы удвоить количество детей. Она могла бы ...

Слишком много мыслей нахлынуло, и одна пытается вырваться на передний план. Что это было? Да, воскресная газета за позапрошлую неделю. Что-то привлекло ее внимание, вызвало укол тоски. Вот оно, вот куда они пойдут. И у нее на руках достаточно денег, чтобы купить это и хранить вечно. Мечта, ставшая явью. Объявление в колонках недвижимости. Продается поместье в Кенте с двадцатью акрами парковой зоны...

ОТТОЧЕННАЯ ПРАКТИКА

СУДЬЯ КОМИН удобно устроился на угловом сиденье своего купе первого класса, развернул дневной номер "Айриш таймс", пробежал глазами заголовки и положил его себе на колени.

Во время медленной четырехчасовой поездки в Трейли у него будет достаточно времени почитать газету. Он лениво смотрел в окно на суету вокзала Кингсбридж в последние минуты перед отправлением локомотива Дублин— Трали, который степенно доставит его к месту службы в главном городке графства Керри. Он смутно надеялся, что купе будет в его распоряжении и он сможет разобраться со своими бумагами.

Этому не суждено было сбыться. Едва эта мысль пришла ему в голову, как дверь купе открылась и кто-то вошел. Он не стал смотреть. Дверца закрылась, и вновь прибывший бросил ручку на багажную полку. Затем мужчина сел напротив него за сверкающий ореховый стол.

Судья Комин бросил на него быстрый взгляд. Его спутником был маленький, худощавый человечек с торчащей надо лбом курчавой прядью песочных волос и парой самых грустных, самых извиняющихся карих глаз. Его костюм был из вискозы, защищенной от колючек, с вескитом в тон костюмом и вязаным галстуком. Судья оценил его как человека, связанного с лошадьми, или, возможно, клерка, и снова уставился в окно.

Он услышал, как снаружи охранник окликнул машиниста старой паровой машины, пыхтевшей где-то дальше по линии, а затем раздался пронзительный свисток охранника. Как раз в тот момент, когда двигатель издал первый громкий звук и карета начала крениться вперед, мимо окна промелькнула крупная бегущая фигура, одетая во все черное. Судья услышал грохот открывающейся двери экипажа в нескольких футах от себя и глухой стук тела, приземлившегося в коридоре. Секундой позже, под аккомпанемент хрипа и отдувания, черная фигура появилась в дверях купе и с облегчением забилась в дальний угол.

Судья Комин снова взглянул на него. Вновь прибывший был священником с багровым лицом. Судья снова отвернулся к окну; он не хотел начинать разговор, поскольку получил образование в Англии.

- Клянусь святыми, у тебя чуть не получилось, отец, - услышал он голос худощавого.

Человек в сутане снова запыхтел. - Это было слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно, сын мой, - ответил священник.

После этого они милосердно погрузились в молчание. Судья Комин наблюдал, как вокзал Кингсбридж скрылся из виду, сменившись унылыми рядами закопченных домов, которые в те дни составляли западный пригород Дублина. Локомотив Великой Южной железнодорожной компании перенес нагрузку, и стук колес по рельсам усилился. Судья Комин взял в руки свой документ.

Заголовок и главная новость касались премьер-министра Имона де Валера, который накануне в Дейле полностью поддержал своего министра сельского хозяйства в вопросе цен на картофель. Далеко внизу было двухдюймовое упоминание о том, что некий мистер Гитлер захватил Австрию. Редактор был человеком, у которого были правильные приоритеты, подумал судья Комин. В газете больше не было ничего интересного, и через пять минут он сложил ее, достал из портфеля пачку юридических документов и начал их просматривать. Зеленые поля Килдэра промелькнули за окнами вскоре после того, как они покинули Дублин.

- Сэр, - раздался робкий голос напротив него. "О боже, - подумал он, - он хочет поговорить". Он поднял взгляд на умоляющие глаза спаниеля мужчины напротив.

- Вы не возражаете, если я займу часть стола? - спросил мужчина.

- Вовсе нет, - сказал судья.

- Благодарю вас, сэр, - сказал мужчина с заметным акцентом уроженца юго-запада страны.

Судья возобновил изучение документов, касающихся урегулирования сложного гражданского вопроса, который ему предстояло рассмотреть по возвращении в Дублин из Трали. Он надеялся, что визит к Керри в качестве судьи окружного суда для руководства там ежеквартальными слушаниями не вызовет подобных сложностей. По его опыту, эти сельские окружные суды предлагали решать только простейшие вопросы местными присяжными, которые чаще всего выносили ошеломляющие нелогичные вердикты.

Он не потрудился поднять глаза, когда худощавый человечек достал из кармана колоду не слишком чистых игральных карт и начал раскладывать некоторые из них столбиками, чтобы разложить пасьянс. Лишь несколько секунд спустя его внимание привлек кудахтающий звук. Он снова поднял глаза.

Худощавый человечек, изо всех сил сосредоточившись, зажал язык между зубами — от этого у него получался пригибающийся звук — и уставился на открытые карты в конце каждой колонки. Судья Комин с первого взгляда заметил, что красная девятка не была положена на черную десятку, хотя обе карты были хорошо видны. Худощавый, не видя совпадения, начал сдавать еще три карты. Судья Комин подавил раздражение и вернулся к своим бумагам. Я тут ни при чем, сказал он себе.

Но есть что-то завораживающее в том, что человек разыгрывает пасьянс, и особенно когда он разыгрывает его плохо. В течение пяти минут концентрация судьи на рассмотрении гражданского иска была полностью нарушена, и он уставился на открытые карты. Наконец, он больше не мог этого выносить. Справа была пустая колонка, но в третьей колонке был открытый король, который должен был занять свободное место. Он кашлянул. Тоненькая встревоженно подняла голову.

"Король, - мягко сказал судья, - это должно быть передано в суд".

Игрок посмотрел вниз, заметил возможность и сделал ход королем. Карта, которую теперь можно было перевернуть, оказалась ферзем, и она досталась королю. Прежде чем он закончил, он законно сделал семь ходов. Столбец, который начинался с короля, теперь заканчивался десяткой.

"И красная девятка", - сказал судья. "Теперь она может ехать".

Красная девятка и зависимые от нее шесть карт перемещаются к девятке. Может быть открыта еще одна карта; туз, который поднялся выше в игре.

"Я верю, что вы добьетесь своего", - сказал судья.

- Ах, только не я, сэр, - сказал худощавый человечек, качая головой с печальными глазами спаниеля. - Уверен, что я еще ни разу в жизни его не доставал.

- Играйте дальше, играйте дальше, - сказал судья Комин с растущим интересом. С его помощью игра действительно удалась. Тощий человечек в изумлении уставился на разрешенную головоломку.

- Вот видите, вы это сделали, - сказал судья.

- Ах, но не без помощи вашей чести, - сказал тот, что с печальными глазами. - Вы прекрасно разбираетесь в картах, сэр.

Судья Комин поинтересовался, мог ли игрок в карты знать, что он судья, но пришел к выводу, что мужчина просто использовал распространенную в те дни в Ирландии форму обращения по отношению к человеку, достойному некоторого уважения.

Даже священник отложил в сторону сборник проповедей покойного великого кардинала Ньюмена и рассматривал карточки.

"О, - сказал судья, который немного играл в бридж и покер со своими приятелями в клубе на Килдэр-стрит, - не совсем".

В глубине души он гордился своей теорией о том, что хороший юрист с его натренированной наблюдательностью, развитой дедуктивной способностью и острой памятью всегда может хорошо сыграть в карты.

Тощий человечек перестал играть и начал лениво сдавать пятикарточные комбинации, которые затем изучил, прежде чем вернуть карты в колоду. Наконец он отложил колоду. Он вздохнул.

- До Трали далеко, - задумчиво произнес он.

Оглядываясь назад, судья Комин так и не смог вспомнить, кто именно упомянул слово "покер", но он подозревал, что это мог быть он сам. Как бы то ни было, он взял колоду и разыграл несколько раздач для себя. В одной из них, как он с удовольствием заметил, был фулл-хаус, валеты на десятках.

С полуулыбкой, словно пораженный его смелостью, худощавый человечек поднял руку и вытянул ее перед собой.

- Готов поспорить с вами, сэр, на один воображаемый пенни, что вы не сможете сдать себе комбинацию лучше, чем эта.

- Готово, - сказал судья и подал вторую руку, которую держал перед собой. Это был не аншлаг, но в нем была пара девяток.

- Биди? - спросил судья Комин. Худощавый кивнул. Они положили свои карты. У худощавого человечка было три пятерки.

"Ах, - сказал судья, - но я не брал новых карт, хотя имел на это право. Еще раз, мой дорогой друг".

Они повторили это снова. На этот раз худощавый взял три новые карты, судья - две. У судьи была лучшая рука.

"Я отыгрываю свой воображаемый пенни обратно", - сказал судья.

"Как скажете, сэр", - сказал другой. "Это была прекрасная комбинация. У вас талант к картам. Я видел это, хотя сам не испытывал. Да, сэр. Это умение.

- Ничего, кроме четких выводов и просчитанного риска, - поправил судья Комин.

В этот момент они обменялись именами, только фамилиями, как это было принято в те дни. Судья опустил его титул, назвав его просто Комин, а другой сообщил, что он О'Коннор. Пять минут спустя Саллинс и Килдэр попытались сыграть в небольшой дружеский покер. Розыгрыш пяти карт казался подходящей формой и само собой разумеющимся. Разумеется, речь не шла ни о каких деньгах.

"Проблема в том, - сказал О'Коннор после третьей раздачи, - что я не могу вспомнить, кто и что поставил. У вашей чести прекрасная память, чтобы помочь ему.

"У меня это есть", - сказал судья Комин и торжествующе полез в свой портфель за большим коробком спичек. Он с удовольствием выкурил сигару после завтрака и еще одну после ужина и никогда бы не воспользовался бензиновой зажигалкой за добрых четыре пенни "Гавана".

- Это то самое, - изумленно сказал 0 'Коннор, когда судья раздал каждому по двадцать спичек.

Они с некоторым удовольствием разыграли дюжину раздач, и почести были примерно равны. Но играть в двуручный покер трудно, потому что если одна сторона, имея плохую комбинацию, захочет "сбросить карты", другая сторона тоже будет закончена. Сразу за городом Килдэр О'Коннор спросил священника: "Отец, не хотели бы вы присоединиться к нам?"

- О, боюсь, что нет, - со смехом ответил румяный священник, - потому что я не умею играть в карты. Хотя, - добавил он, - я как-то играл в вист с ребятами из семинарии.

- Это тот же принцип, святой отец, - сказал судья. - Однажды усвоенный - никогда не забывается. Вам просто раздается комбинация из пяти карт; вы можете взять новые, до пяти, если вас не устраивает сдача. Затем вы оцениваете, хорошая у вас рука или плохая. Если он хорош, вы ставите, что он лучше нашего, если нет, вы отказываетесь от пари и сбрасываете карты.

- Я не уверен насчет пари, - с сомнением произнес священник.

- Это всего лишь спички, отец, - сказал О'Коннор.

- А кто-нибудь пытается показывать фокусы? - спросил священник.

О'Коннор поднял брови. Судья Комин слегка покровительственно рассмеялся.

"Никаких трюков", - сказал он. "Рука, которую ты держишь, оценивается по точной шкале ценностей. Смотри..."

Он порылся в своем портфеле и достал лист белой линованной бумаги. Из внутреннего кармана достал метательный карандаш в золотой оправе. Он начал писать на листке. Священник пригляделся, чтобы разглядеть.

- Первым в списке, - сказал судья, - идет флеш-рояль. Это означает пять карт, все одной масти, все по порядку и начинаются с туза. Поскольку они должны быть в определенной последовательности, это, конечно, означает, что остальными должны быть король, дама, валет и десятка.

- Полагаю, что да, - осторожно ответил священник.

"Затем идет four of a kind", - сказал судья, вписывая слова под флеш-роялем. "Это означает именно то, что здесь написано. Четыре туза, четыре короля, четыре дамы и так далее, вплоть до четырех двоек. Не обращайте внимания на пятую карту. И, конечно, четыре туза лучше, чем четыре короля или что-либо еще. Ах, верно?"

Священник кивнул.

"Затем начинается аншлаг", - сказал О'Коннор.

- Не совсем, - поправил судья Комин. - Далее идет стрит-флеш, друг мой.

О'Коннор хлопнул себя по лбу с видом человека, признающего себя дураком. "Конечно, это правда", - сказал он. - Видишь ли, отец, стрит-флеш похож на роял, за исключением того, что его не уводит туз. Но пять карт должны быть одной масти и в определенной последовательности.

Судья написал свое описание под словами "четверка в своем роде" на листе бумаги.

Теперь начинается фулл-хаус мистера О'Коннора, что означает три карты одного вида и две другого, что составляет полные пять карт. Если три карты - десятки, а две другие дамы, это называется фулл-хаусом, десятки на дамах.'

Священник снова кивнул.

Судья прошелся по списку, объясняя каждую раздачу словами "флеш", "стрит", "тройки", "две пары", "одна пара" и "высокий туз".

- Итак, - сказал он, закончив, - очевидно, что одна пара, или высокий туз, или смешанная комбинация, которая называется "мешок гвоздей", были бы настолько плохими, что вы действительно не стали бы ставить на них.

Отец взглянул на список. - Могу я сослаться на это? - спросил он.

"Конечно, - сказал судья Комин, - держите это при себе, отец, во что бы то ни стало".

- Ну, раз уж речь идет только о спичках... - сказал священник, и ему сдали. В конце концов, дружеские азартные игры - это не грех. Не для спичек. Они разделили палочки на три ровные кучки и начали играть.

На первых двух раздачах священник сбросил карты раньше, наблюдая, как другие делают ставки. Судья выиграл четыре спички. С третьей стороны лицо священника просветлело.

- Разве это не вкусно? - спросил он, показывая свою руку двум другим. Это было хорошо; полный дом, валеты на королях. Судья раздраженно сложил руки на груди.

- Да, это очень вкусно, отец, - терпеливо сказал О'Коннор, - но ты не должен нам этого показывать, разве ты не понимаешь? Потому что, если мы знаем, что у вас есть, мы ничего не поставим, если наша рука не так хороша, как ваша. Ваша собственная рука должна быть такой... ну а теперь, как на исповеди.

Священнику это показалось разумным. - Как на исповеди, - повторил он. - Да, я понимаю. Никому ни слова, ладно?

Он извинился, и они начали снова. За шестьдесят минут до матча с Турлесом они сыграли пятнадцать раздач, и кучка спичек у судьи увеличилась. Священник был почти обчистлен, а у печальноглазого О'Коннора осталась только половина его стопки. Он допустил слишком много промахов; добрый отец, казалось, наполовину запутался; только судья играл жестко, просчитывая покер, оценивая варианты и шансы своим натренированным умом юриста. Игра была подтверждением его теории о преобладании разума над удачей. Сразу после этого мысли Терлза О'Коннора, казалось, помутились. Судье пришлось дважды вызывать его на игру.

- Боюсь, это не очень интересно - играть со спичками, - признался он после второго раза. - Разве мы не закончим на этом?

- О, признаюсь, мне это даже нравится, - сказал судья. Большинству победителей игра нравится.

- Или мы могли бы сделать это поинтереснее, - извиняющимся тоном сказал О'Коннор. - Я по натуре не любитель заключать пари, но несколько шиллингов не повредили бы.

"Как пожелаете, - сказал судья, - хотя я заметил, что вы проиграли несколько матчей".

"Ах, ваша честь, удача скоро должна измениться ко мне", - сказал О'Коннор со своей эльфийской улыбкой.

- Тогда я должен удалиться, - решительно сказал священник. - Боюсь, у меня в кошельке всего три фунта, и этого мне хватит на весь отпуск с матерью в Дингле.

- Но, отец, - сказал О'Коннор, - без тебя мы не смогли бы играть. И несколько шиллингов...

"Даже несколько шиллингов, сын мой, - это слишком много для меня", - сказал священник. - Святая Мать-Церковь - не место для людей, которые хотят, чтобы в их карманах позвякивали деньги.

- Подождите, - сказал судья, - я разберусь. Мы с вами, О'Коннор, разделим между собой спички. Затем каждый из нас одолжит доброму Отцу равное количество палочек, которые к настоящему времени приобрели определенную ценность. Если он проиграет, мы не будем требовать свой долг. Если он выиграет, то вернет нам палки, которые мы ему одолжили, и выиграет от остатка.

"Вы просто гений, ваша честь", - изумленно сказал О'Коннор.

- Но я не мог играть на деньги, - запротестовал священник.

На некоторое время воцарилось мрачное молчание.

- Если только какой-нибудь выигрыш не пошел на церковную благотворительность? - предположил О'Коннор. - Уверен, что Господь не будет возражать против этого?

- Возражать будет епископ, - сказал священник, - и я вполне могу встретиться с ним первым. И все же... В Дингле есть приют. Моя мать готовит там еду, и зимой беднягам в тележках очень холодно, а цена на газон такая, какая она есть ...

- Пожертвование! - торжествующе воскликнул судья. Он повернулся к своим сбитым с толку товарищам. "Все, что выигрывает отец, сверх суммы, которую мы ему одалживаем, является нашим совместным пожертвованием приюту. Что вы скажете?"

- Полагаю, даже наш епископ не стал бы возражать против пожертвования сиротскому приюту, - сказал священник.

"И это пожертвование будет нашим подарком в обмен на вашу компанию за игрой в карты", - сказал О'Коннор. "Это прекрасно".

Священник согласился, и они начали снова. Судья и О'Коннор разделили палочки на две кучки. О'Коннор указал, что, имея менее пятидесяти палочек, они могут лишиться жетонов. Судья Комин решил и этот вопрос. Они разломали палочки пополам; половинки с сулпурской головкой стоили вдвое дороже, чем без нее.

О'Коннор утверждал, что у него при себе были его личные праздничные деньги в размере более 30 фунтов стерлингов, и до этого предела он будет играть в игру. Не могло быть и речи о том, чтобы какая-либо из сторон отказалась от чека Комина; он был таким очевидным джентльменом.

Покончив с этим, они одолжили священнику десять спичек с орлами и четыре без, по половине от каждой.

- Итак, - сказал судья Комин, тасуя карты,- что насчет ставок?

О'Коннор поднял половинку спички без головки.

- Десять шиллингов? - переспросил он. Это немного потрясло судью. Сорок спичечных коробков, которые он вытряхнул из своей коробки, теперь были разделены на восемьдесят половинок, что составляло 60 фунтов стерлингов - значительную сумму в 1938 году. Священник положил перед собой 12 фунтов стерлингов, двое других мужчин - по 24 фунта каждый по этим ценам. Он услышал, как священник вздохнул.

- За пенни, за фунт. Господи, помоги мне, - сказал священник.

Судья отрывисто кивнул. Ему не стоило беспокоиться. Он выиграл первые две раздачи и получил почти 10 фунтов. В третьей раздаче О'Коннор досрочно сбросил карты, потеряв свои 10 очков. снова делаю ставку. Священник поставил четыре свои спички по 1 фунту. Судья Комин посмотрел на свою руку; у него был фулл-хаус, валеты на семерках. Должно было быть лучше. У священника осталось всего 7 фунтов.

- Я покрою твои четыре фунта, отец, - сказал он, засовывая спички в середину, - и прибавлю тебе пять фунтов.

- О боже, - сказал он, - я почти заканчиваю. Что я могу сделать?

- Только одно, - сказал О'Коннор, - если вы не хотите, чтобы мистер Комин снова повысил вам зарплату до суммы, которую вы не сможете покрыть. Толкни пять фунтов вперед и попроси показать карты.

- Я '11 вижу карты, - сказал священник, словно совершая ритуал, протягивая вперед спички с пятью головками. Судья поставил свой фулл-хаус и стал ждать. Священник выложил четыре десятки. Он получил обратно свои 9 фунтов, плюс еще 9 фунтов от судьи, плюс 30 монет. ставки за столом. Когда его 2 фунта все еще были на руках, у него было 2110 фунтов стерлингов.

Таким образом, они прибыли на перекресток Лимерик, который, как и положено ирландской железнодорожной системе, находится не рядом с Лимериком, а сразу за пределами Типперэри. Здесь поезд проехал мимо главной платформы, затем подъехал к ней задним ходом, поскольку до платформы нельзя было добраться по нижней линии. Несколько человек входили и выходили, но никто не мешал игре и не входил в купе.

В Шарлевиле священник снял 10 фунтов с О'Коннора, который выглядел обеспокоенным, и игра замедлилась. О'Коннор, как правило, быстро сбрасывал карты, и слишком большое количество раздач заканчивалось тем, что другой игрок тоже решал сбросить карты. Незадолго до Мэллоу, по договоренности, они убрали все мелкие карты, оставив семерки и выше и составив колоду из тридцати двух карт. Затем игра снова ускорилась.

По решению Хедфорда бедняга О'Коннор проиграл священнику 12 фунтов, а судья - 20 фунтов.

- Не будет ли хорошей идеей, если я сейчас верну те двенадцать фунтов, с которых начал? - спросил священник.

Оба других согласились, что так и будет. Они вернули свои 6 фунтов, взятых взаймы. У священника все еще оставалось 32 фунта для игры. О'Коннор продолжал играть осторожно, ставя только по-крупному и отыграв 10 фунтов с фулл-хаусом, который обыграл две пары и флеш. Озера Килларни неприметно проплывали за окном.

Еще до того, как судья понял, что у него на руках рука, которой он ждал. Взяв три карты, он с восторгом уставился на четырех дам и трефовую семерку в своей руке. О'Коннор, должно быть, тоже думал, что у него хороший хэнд, потому что согласился, когда судья покрыл 5 фунтов священника и поднял ему ставку на 5 фунтов. Когда священник в ответ покрыл 5 фунтов и сделал рейз на 10 фунтов, О'Коннор потерял самообладание и сбросил карты. И снова он проигрывал на 12 фунтов меньше, чем в начале игры.

Судья прикусил ноготь большого пальца. Затем он накрыл 10 фунтов священника и поднял ему цену на 10 фунтов.

- Пять минут до прибытия, - сказал охранник, просовывая голову в дверь купе. Священник в смятении уставился на спички в центре стола и на свою собственную небольшую кучку, равную 12 фунтам стерлингов.

- Я не знаю, - сказал он. - О Господи, я не знаю.

"Отец, - сказал О'Коннор, - ты больше ничего не сможешь собрать; тебе придется прикрыть это и попросить показать".

- Полагаю, что так, - печально сказал священник, выкладывая 10 фунтов спичками в центр стола и оставляя себе 2 фунта. - А у меня все шло так хорошо. Мне следовало отдать приюту тридцать два фунта, пока они у меня были. А теперь у меня осталось для них всего два фунта.

- Я увеличу сумму до пяти фунтов, святой отец, - сказал судья Комин. - Вот. Четыре дамы.

О'Коннор присвистнул. Священник посмотрел на разложенных ферзей, а затем на свою руку.

- Разве короли не выше королев? - озадаченно спросил он.

- Да, если их у вас четверо, - сказал судья.

Священник выложил карты на стол.

- Но я верю, - сказал он. И он верил. - Господи, спаси нас, - выдохнул он, - но я думал, что все потеряно. Я думал, у вас там, должно быть, что-то королевское.

Они убрали карты и спички, когда въехали в Трейли. О'Коннор получил свои карты обратно. Судья положил сломанные спички в пепельницу. О'Коннор отсчитал из кармана двенадцать банкнот по одному фунту и протянул их священнику.

- Да благословит тебя Господь, сын мой, - сказал священник.

Судья Комин с сожалением достал чековую книжку. - Полагаю, ровно пятьдесят фунтов, святой отец, - сказал он.

"Если ты так говоришь, - сказал священник, - то мы с тобой, конечно, забыли, с чего вообще начинали".

"Уверяю вас, я должен приюту пятьдесят фунтов", - сказал судья. Он приготовился писать. "Вы сказали, приюту Дингл? Это то, что я должен написать?"

Священник казался озадаченным.

"Ты знаешь, я не верю, что у них даже есть счет в банке, настолько маленькое это место", - сказал Отец.

- Тогда мне лучше изложить это вам лично, - сказал судья, ожидая имени.

- Но у меня самого нет счета в банке, - в замешательстве сказал священник. - Я никогда не имел дела с деньгами.

- Есть обходной путь, - учтиво сказал судья. Он быстро написал, вырвал чек и протянул его священнику. - Это оплачивается на предъявителя. Ирландский банк в Трали обналичит его, и мы как раз вовремя. Они закрываются через тридцать минут.

- Вы хотите сказать, что в банке мне дадут за это денег? - спросил священник, бережно держа чек.

- Конечно, - сказал судья, - но будьте осторожны, не потеряйте его. Он подлежит оплате на предъявителя, поэтому любой, у кого он есть, сможет обналичить его. Ну что ж, О'Коннор, отец, это была очень интересная, хотя и дорогостоящая поездка. Я должен пожелать вам хорошего дня.

- И для меня, - печально сказал О'Коннор. - Должно быть, Господь сдавал тебе карты, отец. Я редко видел такой расклад. Это послужит мне уроком. Больше никаких игр в карты в поездах, и меньше всего с Церковью.

- И я позабочусь, чтобы деньги были переданы в самый достойный из сиротских приютов еще до захода солнца, - сказал священник.

Они расстались на платформе станции Трали, и судья Комин направился в свой отель. Он пожелал лечь пораньше перед началом завтрашних судебных слушаний.

Первые два утренних дела были очень простыми: он признал себя виновным в незначительных правонарушениях, и в обоих случаях он назначил штрафы. Усиленные присяжные заседатели Трали сидели в вынужденном бездействии.

Судья Комин склонил голову над своими бумагами, когда вызвали третьего подсудимого. Собравшимся внизу была видна только макушка его судейского парика.

"Вызовите Ронана Квирка О'Коннора", - прогремел секретарь суда.

Послышался топот шагов. Судья продолжал писать.

- Вы Ронан Квирк О'Коннор? - спросил секретарь нового обвиняемого.

- Это я, - ответил голос.

- Ронан Квирк О'Коннор, - сказал клерк, - вы обвиняетесь в карточном жульничестве, что противоречит разделу 17 Закона об азартных играх 1845 года. В том, что вы, Ронан Квирк О'Коннор, 13 мая сего года в графстве Керри путем мошенничества, незаконного приспособления или ненадлежащей практики игры в карты выиграли себе денежную сумму от некоего Ларгана Кина. И таким образом получил указанную сумму денег от упомянутого Ларгана Кина под ложным предлогом. Что вы скажете на обвинение? Виновен или невиновен?"

Во время этого выступления судья Комин с необычной осторожностью отложил ручку, еще несколько секунд смотрел в свои бумаги, словно желая вести весь процесс таким образом, и, наконец, поднял глаза.

Худощавый человечек с глазами спаниеля уставился на него через площадку в немом изумлении. Судья Комин уставился на подсудимого с таким же ужасом.

- Невиновен, - прошептал О'Коннор.

- Минутку, - сказал судья. Суд сидел в тишине, уставившись на него, а он невозмутимо восседал на своей скамье. Под маской его лица мысли были в смятении. Он мог бы немедленно прекратить дело, заявив, что был знаком с обвиняемым.

Затем ему пришла в голову мысль, что это означало бы повторное судебное разбирательство, поскольку теперь ответчику было предъявлено официальное обвинение со всеми дополнительными расходами для налогоплательщика, связанными с этой процедурой. Все сводилось, сказал он себе, к одному вопросу: может ли он быть уверен в том, что сможет вести суд честно и грамотно и верно подвести итоги перед присяжными? Он решил, что сможет.

- Присяжные, будьте добры, приведите их к присяге, - сказал он.

Клерк так и сделал, затем поинтересовался у О'Коннора, есть ли у него юридическое представительство. О'Коннор ответил, что нет, и пожелал вести свою защиту самостоятельно. Судья Комин выругался про себя. Справедливость теперь потребовала бы, чтобы он перешел на сторону обвиняемого против адвоката обвинения.

Теперь этот джентльмен поднялся, чтобы изложить факты, которые, по его словам, были достаточно простыми. 13 мая прошлого года бакалейщик из Трали, некто Ларган Кин, сел в Дублине на поезд Дублин- Трали, чтобы вернуться домой. Случайно у него при себе оказалось некоторое количество наличных, а именно 71 фунт стерлингов.

Во время поездки он вступил в азартную игру с ответчиком и другой стороной, используя колоду карт, предъявленную ответчиком. Потери, которые он понес, были настолько значительны, что у него возникли подозрения. В Фарранфоре, за одну остановку до Трали, он под предлогом сошел с поезда, подошел к служащему железнодорожной компании и попросил, чтобы полиция Трали присутствовала на платформе.

Его первым свидетелем был сержант полиции из отряда Трали, крупный, крепкий мужчина, который дал показания при аресте. Он поклялся, что, действуя на основании полученной информации, присутствовал на станции Трали 13 мая прошлого года, когда прибыл дублинский поезд. Там к нему подошел человек, которого, как он позже узнал, звали мистер Ларган Кин, и указал ему на обвиняемого.

Он попросил обвиняемого сопроводить его в полицейский участок Трали, что мужчина и сделал. Там от него потребовали вывернуть карманы. Среди содержимого была колода карт, которые мистер Кин опознал как те, что использовались при игре в покер в поезде.

Они, по его словам, были отправлены в Дублин для изучения, и по получении отчета из Дублина обвиняемому О'Коннору было предъявлено обвинение в совершении преступления.

Пока все ясно. Следующий свидетель был из Отдела по борьбе с мошенничеством Полиции Дублина. Очевидно, он ехал вчерашним поездом, размышлял судья, но третьим классом.

Детектив-констебль поклялся, что при ближайшем рассмотрении оказалось, что колода карт была крапленой. Прокурор поднял колоду карт, и детектив опознал ее по своей метке. Колоду передали ему. Каким образом были помечены карты, поинтересовался адвокат.

"Двумя способами, милорд", - сказал детектив судье. "Тем, что называется "затенением" и "обрезкой". Каждая из четырех мастей обозначается на обратной стороне карт путем обрезки краев в разных местах, на каждом конце карты, так что не имеет значения, какой стороной вверх держится карта. При обрезке белая кайма между краем рисунка и краем открытки изменяется по ширине. Это отклонение, хотя и очень незначительное, можно наблюдать с другого конца стола, указывая, таким образом, читеру, какие масти на руках у его противника. Если это ясно?"

- Образец здравомыслия, - сказал судья Комин, пристально глядя на О'Коннора.

"Старшие карты, от туза до десятки, отличались друг от друга штриховкой, то есть использованием химического препарата для легкого затемнения или осветления крошечных участков рисунка на обратной стороне карт. Пораженные таким образом участки чрезвычайно малы, иногда не больше кончика одного завитка в сложном узоре. Но достаточно, чтобы карточный шулер заметил его с другого конца стола, потому что он точно знает, что ищет.

- Было бы ли необходимо, чтобы шулер также вел нечестную игру? - спросил адвокат. Он знал, что присяжные прикованы к месту. Это так отличалось от кражи лошадей.

"Возможно, речь идет о мошеннической сделке, - признал детектив из Отдела по борьбе с мошенничеством, - но в этом нет необходимости".

"Возможно ли было бы победить такого игрока?" - спросил адвокат.

"Совершенно невозможно, сэр", - заявил свидетель суду. "Карточный шулер просто отказался бы делать ставки, зная, что у его противника лучшая рука, и делал бы высокие ставки, зная, что его собственная лучше".

"Больше вопросов нет", - сказал адвокат. Во второй раз О'Коннор отказался от перекрестного допроса.

"Вы имеете право задать свидетелю любой вопрос, который пожелаете, относительно его показаний", - сказал судья Комин обвиняемому.

- Благодарю вас, милорд, - сказал О'Коннор, но промолчал.

Третьим, последним и главным свидетелем адвоката был бакалейщик из Трали Ларган Кин, который вышел на свидетельскую трибуну, как бык на арену, и свирепо уставился на О'Коннора.

Побуждаемый адвокатом обвинения, он рассказал свою историю. В тот день он заключил деловую сделку в Дублине, в результате которой у него при себе оказалась крупная сумма наличных. В поезде его вовлекли в игру в покер, в которой он считал себя опытным игроком, а до этого Фарранфора лишили 62 фунтов стерлингов. Он стал подозрительным, потому что, какими бы многообещающими ни были его руки, он всегда выигрывал у другого и терял деньги.

Перед этим он сошел с поезда, уверенный, что его обманули, и попросил полицию прибыть в Трали.

"И я был прав, - прорычал он присяжным, - ваш человек играл краплеными картами".

Двенадцать добрых людей и истина торжественно кивнули.

На этот раз для перекрестного допроса поднялся О'Коннор, выглядевший еще печальнее, чем обычно, и безобидный, как теленок в хлеву. Мистер Кин сердито посмотрел на него.

- Вы говорите, что я достал колоду карт? - печально спросил он.

- Ты это сделал, - сказал Кин.

- Каким образом? - спросил О'Коннор.

Кин выглядел озадаченным. - Из вашего кармана, - сказал он.

- Да, - согласился О'Коннор, - из моего кармана. Но что я сделал с картами?

Кин на мгновение задумался. - Ты начал разыгрывать пасьянс, - сказал он.

Судья Комин, который почти начал верить в возможность закона удивительных совпадений, снова испытал то самое неприятное чувство.

"И я заговорил с вами первым, - спросил обвиняемый, - или вы заговорили со мной первым?"

Дородный бакалейщик выглядел удрученным. - Я говорил с вами, - сказал он, затем, повернувшись к присяжным, добавил: - но ваш человек играл так плохо, что я ничего не мог с собой поделать. Там были черные на красном и красные на черном, которых он не мог разглядеть, поэтому я указал ему на пару.

- Но когда дело дошло до покера, - настаивал О'Коннор, - я предложил дружескую партию в покер или ты?

- Ты сделал это, - горячо сказал Кин, - и ты предложил нам сделать это интересным с помощью небольшого пари. Действительно, пари. Шестьдесят два фунта - это большие деньги",

Присяжные снова кивнули. Действительно. Этого было достаточно, чтобы человек работал почти год.

"Я довожу до вашего сведения, - сказал О'Коннор Кину, - что это вы предложили покер, и вы предложили пари. До этого мы играли со спичками?"

Бакалейщик напряженно задумался. Честность светилась на его лице. Что-то шевельнулось в его памяти. Он не стал бы лгать.

"Возможно, это был я", - признал он, затем ему в голову пришла новая мысль. Он повернулся к присяжным. "Но разве не в этом все мастерство? Разве не это именно то, что делает cardsharp? Он вовлекает свою жертву в игру.

Он явно был влюблен в слово "inveigle", которое, по мнению судьи, было новым в его словаре. Присяжные кивнули. Совершенно очевидно, что они тоже не хотели бы, чтобы их ввели в заблуждение.

- И последнее, - печально сказал О'Коннор. - когда мы рассчитались, сколько вы мне заплатили?

- Шестьдесят два фунта, - сердито сказал Кин. - С трудом заработанные деньги.

"Нет, - сказал О'Коннор со скамьи подсудимых, - сколько вы проиграли мне, лично".

Бакалейщик из Трали крепко задумался. Его лицо вытянулось. - Не для вас, - сказал он. - Ничего. Победил фермер.

- И я выиграла у него? - спросила О'Коннор, к этому времени едва сдерживая слезы.

- Нет, - сказал свидетель. - Вы похудели примерно на восемь фунтов.

- Вопросов больше нет, - сказал О'Коннор.

Мистер Кин уже собирался уйти, когда голос судьи отозвал его. - Минутку, мистер Кин. Вы сказали "фермер выиграл"? Кем именно был этот фермер?"

- Другой мужчина в купе, милорд. Он был фермером из Уэксфорда. Не очень хороший игрок, но ему чертовски везло.

- Вам удалось узнать его имя? - спросил судья Комин.

Мистер Кин выглядел озадаченным. "Я этого не делал", - сказал он. "Карты были у обвиняемого. Он действительно пытался обмануть меня.

Судебное разбирательство закончилось, и О'Коннор выступил от своего имени. Он был приведен к присяге. Его история была столь же простой, сколь и жалобной. Он зарабатывал на жизнь покупкой и продажей лошадей; в этом не было никакого преступления. Он любил дружески поиграть в карты, но был в этом не силен. За неделю до поездки на поезде 13 мая он тихо пил стаут в дублинском пабе, когда почувствовал твердую шишку на деревянной скамье рядом со своим бедром.

Это была колода карт, очевидно, брошенная предыдущим посетителем киоска, и уж точно не новая. Он подумал было отдать их бармену, но понял, что такая потрепанная временем пачка все равно не будет иметь никакой ценности. Он держал их и терпеливо забавлялся во время своих долгих путешествий в поисках жеребенка или кобылы для покупки клиентам.

Если карты и были краплеными, он был в полном неведении об этом. Он ничего не знал о штриховке и обрезке, о которых говорил детектив. Он даже не знал бы, что искать на корешках своей колоды карт, найденной на скамейке в пабе.

Что касается мошенничества, разве читы не выиграли? - спросил он присяжных. В том путешествии он проиграл 810 фунтов совершенно незнакомому человеку. Он был дураком по отношению к самому себе, потому что фермер побывал в надежных руках. Если мистер Кин поставил и проиграл больше, чем он, то, возможно, потому, что мистер Кин был более опрометчивым человеком, чем он. Но что касается мошенничества, то он не принимал бы в этом участия и, конечно же, не потерял бы так много своих с трудом заработанных денег.

На перекрестном допросе прокурор попытался опровергнуть его версию. Но худощавый человечек придерживался ее с извиняющимся и самоуничижительным упорством. Наконец адвокату пришлось сесть.

О'Коннор вернулся на скамью подсудимых и стал ждать подведения итогов. Судья Комин пристально посмотрел на него через весь зал. "Ты жалкий экземпляр, О'Коннор", - подумал он. Либо твоя история правдива, и в этом случае ты действительно невезучий карточный игрок. Или это не так, и в этом случае вы, должно быть, самый некомпетентный карточный шулер в мире. В любом случае, вы дважды проиграли, используя свои собственные карты, незнакомым людям в железнодорожных поездах.

Однако в вопросе подведения итогов он не мог допустить такого выбора. Он указал присяжным на то, что обвиняемый утверждал, что нашел карты в дублинском пабе и совершенно не знал, что это крапленая колода. Присяжные могли втайне желать верить этой истории или нет; дело в том, что обвинение не опровергло ее, и по ирландским законам бремя доказывания лежит на них.

Во-вторых, обвиняемый утверждал, что не он, а мистер Кин предложил и покер, и пари, и мистер Кин признал, что это могло быть правдой.

Но гораздо важнее то, что обвинение утверждало, что обвиняемый выиграл деньги под ложным предлогом у свидетеля Ларгана Кина. Какими бы ни были отговорки, правдивыми или лживыми, свидетель Кин признал под присягой, что обвиняемый не выигрывал у него денег. И он, и свидетель, и обвиняемый проиграли деньги, хотя суммы сильно различались. По этому вопросу дело должно быть закрыто. Его обязанностью было дать указание присяжным оправдать подсудимого. Зная свой двор, он также отметил, что до начала ленча оставалось пятнадцать минут.

Требуется серьезная судебная практика, чтобы удержать присяжных в Керри от ленча, и двенадцать хороших парней вернулись через десять минут с вердиктом "невиновен". О'Коннор был выписан и покинул скамью подсудимых.

Судья Комин разделся позади зала суда в раздевалке, повесил парик на крючок и вышел из здания, чтобы самостоятельно пообедать. Без мантии, жабо и парика он прошел сквозь толпу на тротуаре перед зданием суда совершенно неузнанный.

Он уже собирался перейти дорогу к главному отелю города, где, как он знал, его внимания ожидал прекрасный "Шеннон сэлмон", когда увидел выезжающий со двора отеля красивый сверкающий лимузин известной марки. За рулем был О'Коннор.

- Ты видишь своего мужчину? - спросил удивленный голос рядом с ним. Он посмотрел направо и увидел стоящего рядом с ним бакалейщика из Трейли.

- Хочу, - сказал он.

Лимузин выехал со двора отеля. Рядом с О'Коннором сидел пассажир, одетый во все черное.

- Ты видишь, кто сидит рядом с ним? - удивленно спросил Кин.

Машина со свистом пронеслась к ним. Священнослужитель, озабоченный оказанием помощи сиротам Дингла, одарил их добродушной улыбкой и поднял два негнущихся пальца в сторону мужчин на тротуаре. Затем машина двинулась вниз по улице.

- Это было церковное благословение? - спросил бакалейщик.

- Возможно, - согласился судья Комин, - хотя я в этом сомневаюсь.

- И зачем он был одет в эту одежду? - спросил Ларган Кин.

"Потому что он священник Святой Церкви", - сказал судья. - Он никогда не бывает таким, - горячо возразил бакалейщик. - Он фермер из Уэксфорда.