# Обязанность проявлять должную осмотрительность

Джеральд Сеймур

Сеймур Джеральд

Обязанность проявлять должную осмотрительность

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/objazannostxprojawljatxdolzhnujuosmotritelxnostx.shtml

Создан: 25/06/2026, изменен: 25/06/2026, 818k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

Об авторе

Джеральд Сеймур провел пятнадцать лет в качестве международного репортера телевизионных новостей в ITN, освещая Вьетнам и Ближний Восток и специализируясь на теме терроризма по всему миру. Сеймур был на улицах Лондондерри днем в Кровавое воскресенье и стал свидетелем массового убийства израильских спортсменов на Олимпийских играх в Мюнхене.

Джеральд Сеймур ворвался на литературную сцену с массовым бестселлером "Игра Гарри", который с тех пор был выбран Sunday Times как один из 100 лучших триллеров, написанных с 1945 года. Он работает писателем на постоянной основе с 1978 года, и шесть его романов были экранизированы для телевидения в Великобритании и США. "Долг осторожности" - его сорок первый роман.

Также написано Джеральдом Сеймуром

Игра Гарри

Славные парни

Зимородок

Рыжий Лис

Контракт

Архангел

С Честью Связанный

Кровавое поле

Песня по утрам

С Близкого расстояния

Хоумран

Состояние Черное

Подмастерье Портного

Человек - Боец

Сердце опасности

Место Убийства

Время ожидания

Линия на песке

Удержание Нуля

Неприкасаемый

Поцелуй предателя

Неизвестный солдат

Крысиный бег

Ходячие мертвецы

Бомба замедленного действия

Соавтор

Дилер и Мертвец

Смерть, Которую можно Отрицать

Чужаки

Жена капрала

Бродяга

Нет Ничего Смертного

Война Иерихона

Чертовски Серьезное Дело

Боевой прицел Нулевой

Безвозвратно

Охотник на Крокодилов

Пехотинцы

В Момент Убийства

Лучшая месть

Обязанность проявлять заботу

Джеральд Сеймур

Пролог

Он бы не стал, ни за что на свете, говорить ей прекратить шум, заткнуться нахуй.

Не стал бы шипеть на нее или огрызаться, потому что она была внучкой шефа деревни, а Бресник был всего лишь миком, низшим рангом в клане, подчиненным и не имеющим права критиковать ее, не говоря уже о том, чтобы ругаться. С ее губ срывались беззвучные слова песни Abba, как будто она застряла, повторяясь каждые несколько секунд. Возможно, она не знала никаких других куплетов. Он ненавидел эту песню и ненавидел ее все сильнее с каждым разом, когда она напевала ее, но он не жаловался, потому что был в самом низу и вся его преданность была направлена на ее дедушку.

Пение было плохим, но звук садовых ножниц, которые она держала в руках, был еще хуже. Ей было одиннадцать лет. Она была в обычном режиме, не меняя темпа, и ее лицо расплылось в широкой улыбке, как будто она обрела истинное счастье. Для нее улыбка была редкостью, настолько редкой, что стоило бы рассказать об этом его жене, но только приглушенным голосом, потому что говорить о ребенке было опасно для мужчины, находящегося на низшем уровне клана. Она ухмыльнулась, демонстрируя проблеск удовольствия каждый раз, когда подходила к концу какого - то этапа программы . ... Позор заключался в том, что она не погибла при взрыве.

Поскольку ножницы заржавели в месте крепления, скреплявшего лезвия вместе, девочке пришлось приложить всю свою неразвитую силу, чтобы открыть их. Затем послышался скребущий звук соприкасающегося металла с металлом, пока она не набрала побольше воздуха в легкие, собравшись с духом, чтобы хлопнуть рукоятками вместе, соединив лезвия с треском, похожим на выстрел из пистолета. Вся ее сила была направлена на это усилие, и шум эхом разнесся по подвалу и отразился от темных стен. Затем она клала ножницы к себе на колени, садилась, скрестив ноги, и возобновляла свое пение; ей нравилось массировать губы тонкими пальцами, иногда целуя их или капая одним из них в рот. Затем, словно отвечая на смыкание лезвий, она сгибала палец, который был у нее во рту, и этот жест, казалось, демонстрировал, что палец был оторван со второй костяшки от ее покрытых грязью ногтей.

Она была Клеа. Имя, данное девочкам при рождении в честь Клеопатры, правительницы древнего Египта, изменено в соответствии с диалектом племен гегов в северной горной части страны. Помимо связи с женщиной великой силы и красоты, Клеа также была их словом, обозначающим славу. Лицо Клеа обычно было покрыто маской невыразительной отстраненности, в глазах не было никаких эмоций, как у зарезанной овцы или козы, или у дикого животного, обитающего на утесах, которые были границами деревни на востоке и западе. У нее была бледная кожа, и она была одета в белое платье, украшенное веточками дикой лаванды и крыльями ярких бабочек. Говорили, что платье стирала каждый вечер экономка ее дедушки, а затем сушила перед огнем, независимо от летней температуры или от того, лежал ли на земле снег, а затем гладила, готовая надеть, когда она встанет – в пять или шесть утра. Затем, дрожа или обливаясь потом, она выводила свою собаку и коз из загона, где их держали всю ночь. Иногда она выходила на луг или взбиралась по тропинкам среди скал, а иногда рыскала там, куда могли добраться только самые уверенные в себе люди . ... Они смеялись над ней, некоторые деревенские жители, но только когда были уверены в своей неприкосновенности частной жизни, и использовали искаженную фразу, привезенную из Англии – она была “не полным леком”, поскольку лек был официальной государственной валютой, почти ничего не стоящей по сравнению с большим американским долларом. Они смеялись у нее за спиной там, где их не могли подслушать, но признавали, что она обладает “дарами”.

Ножницы в ее руках не смазывали с тех пор, как кто-либо из пожилых мужчин в общине мог их вспомнить, и уж точно не с тех пор, как они были пущены в ход по-новому. Говорили, что похожие ножницы с тупыми и грязно заточенными лезвиями использовались отцом нынешнего шефа во время допросов пленных итальянских или немецких солдат в годы оккупации. Годы спустя для вождя была построена вилла, и был приглашен ландшафтный дизайнер, чтобы спроектировать сад, не уступающий садам, принадлежащим capi любого из итальянских кланов. Но никто не проявлял интереса к уходу за садом, и растения и молодые деревца либо погибли во время зимних снегопадов, либо были смыты с приходом весенней оттепели, либо были выжжены до корней летней жарой, когда сила солнца усиливалась за крутыми стенами долины. Ножницы, брошенные ландшафтной компанией, были забыты до тех пор, пока их не нашли и не дали им новое применение. Ни масла, ни камня для придания лезвиям большей остроты, ни щетки для удаления пятен, оставшихся после последнего использования лезвий.

Пение, непристойная ухмылка, визг, когда лезвия раскрылись, и удар, внезапный и ужасающий, когда их захлопнули, и пальцы, мелькнувшие у рта ребенка, были направлены не на мика, а на пленника.

Ему, вероятно, было около 40 лет. В подвале было темно, но над ним на подвесном кабеле горела лампочка. Света было достаточно, чтобы он увидел девочку, которая ухмылялась каждый раз, когда она усугубляла его мучения, но мик был еще дальше и сбоку от нее, сидя спиной к двери, подложив под зад подушку, но ему было неудобно, потому что за поясом у него был пистолет "Люгер", а мушка упиралась ему в пах. Легкая степень боли поддерживала его бдительность, что было важно. Заключенный никак не мог освободиться от наручников, стягивающих его запястья за спиной и прикрепленных к цепи с петлей, которая была продета в кольцо на стене и заперта на висячий замок. Ключ от висячего замка был у мика в кармане брюк. И ребенок, и он сам находились за пределами длины цепи, приковывающей пленника к стене. Обязанностью микабыло охранять заключенного, предотвращать любую возможность побега. Он понимал, почему девочке разрешили делить подвал с ним самим и заключенным, почему в возрасте одиннадцати лет ей так потакали . ... Она была ответственна за поимку заключенного.

Храбрый человек, признал мик. Человек с достоинством.

Любой, кто работал на шефа деревни и на сеть, которой он руководил, простиравшуюся далеко за пределы долины, за границы Албании, в Европу и за океаны, оценил бы, что внутри зон организованной преступности были времена большого успеха, а также те, когда на них обрушивались небеса. В такие времена было возможно, что даже такая незначительная фигура в клане, как мик, друг – не крайтар, который был заместителем босса, не край, который был боссом, не заседающий в байраке, который был советом руководства, не высший человек клана, который был шефом – все еще мог быть на линии огня. Вражда, вендетта между кланами, и он, Бресник, мог стать мишенью, и его отвезли в такой же подвал, зная, что его изуродуют, чтобы сообщение было разослано всем в деревне, а затем предали смерти. Вполне может случиться. В награду он получил приличный дом в деревне, холодильник и морозильную камеру на кухне, электрическую плиту, стиральную и посудомойную машины и широкоэкранный телевизор, но если эти небеса обрушатся и расплющат его, тогда ему придется надеяться, что те, кто его похитил, сделают работу быстро, сведут к минимуму пытки, доведут ее к чертовой матери . . .

Она исполнила панихидную песню и продолжала открывать лезвия и захлопывать их, показывая жестами, что, когда она получит разрешение, ножницы могут отрезать ему пальцы. Бресник, сбитый с толку и скрюченный, представил себе ужас, который испытывал их пленник.

Девочка была там, потому что дедушка вознаградил ее. Ее мольбы были приняты. Без нее прикрытие мужчины устояло бы.

В проездных документах заключенного значилось имя Жан-Клод Мишель. За три недели до этого он пришел в деревню пешком, представившись преподавателем языка иллирийского периода – до того, как пришли греки и римляне и у племен появился свой собственный язык. Они были искусными мастерами в создании ювелирных изделий из добытого ими серебра. Мишель надеялся изучить диалект в этом отдаленном уголке страны, куда ведет только одна гравийная дорога. Он был правдоподобен . . . его даже любили . . . из-за теплоты его похвалы и благодарности, его способности льстить. Он должен был уехать через пару дней, и была запланирована вечеринка в рамках культуры беса – was trust – где барана зарежут, выпотрошат, освежуют и зажарят на вращающемся вертеле . ... мужчины и женщины деревни полюбили его, как и шеф на его вилле. У него было мало денег, но он настоял на том, чтобы платить за проживание при православной церкви и за еду, которую готовили для него некоторые семьи . ... Он обманул их, обманул всех, кроме ребенка, который был внучкой человека, который имел значение. Согласно кануну, по которому они жили, они были обязаны оказывать гостеприимство незнакомцу, а также были обязаны жестоко мстить, если их традиция нарушалась. Это был ребенок, который донес на него.

Человек, прикованный сейчас к стене и не имеющий возможности дотянуться до своего преследователя, ни мик, ни его "Люгер", ни ключ в кармане, услышали бы каждую фальшивую ноту в голосе ребенка, каждое открывание и закрывание лезвий, могли бы не видеть пальцев у ее рта, но, вероятно, у них хватило ума представить. Он был избит, оба его глаза были почти закрыты, на щеках виднелись синяки, голову покрывали шрамы, в длинных волосах запеклась кровь. В документах говорилось, что он был из Руана, во Франции. Он признал то, о чем не говорилось в документах и паспорте: что он был сотрудником Центрального управления судебной полиции, что он работал в анонимном офисном здании в 6-м округеПарижа, что его выбрали для этой операции по наблюдению из-за его небольшого знания албанского языка, которому помогли двухмесячные интенсивные курсы. Он был близок к тому, чтобы его приняли в деревне, центре крупной организованной преступной группировки – одной из самых успешных в этом уголке Балкан, – и был “разоблачен” ребенком, интеллект которого он, скорее всего, не учитывал.

В мик знали, на чем основаны выдвинутые обвинения.

Она была ребенком, которого никто не счел бы символом опасности, скорее предметом жалости. Казалось, она вышла за ворота виллы с невинностью листика, уносимого легким ветерком. Всего лишь ребенок. Простой ребенок. Ребенок, который выбрался на неровную землю на окраине деревни и прошел через футбольное поле, а затем вышел на луга, которые либо замерзали в зависимости от сезона, либо были богаты дикими цветами. С ней будет ее собака, одноглазая после драки с кошкой, а ее козы будут следовать за ней по пятам. Ее распорядок дня не менялся, даже если дул шторм, ее била метель с градом или солнце садилось низко и светило ей в лицо, и она каждый день надевала одно и то же яркое и скромное платье . ... Французский офицер наблюдения, прикованный цепью к стене, слышал каждую ноту ее песни, визг открывающихся и стукающих лезвий ножниц, и, возможно, ему было наплевать на то, как она подносит пальцы ко рту.

За те недели, что он пробыл в деревне и разговаривал с вежливостью и уважением, и его кормили как гостя в домах людей, и он пользовался гостеприимством, предложенным ему по условиям их кануна, он не вызвал подозрений. Была запланирована прекрасная вечеринка, и на следующее утро его должны были отвезти в Шкодру, а там посадить на автобус до Тираны и аэропорта. Он сказал тем, кто потрудился его выслушать, что с большой любовью будет вспоминать тепло и доброту, проявленные к нему там, в его кабинете в колледже в Руане.

The mikвидел, как заканчивались последние минуты свободы этого человека. Она была недалеко от ворот виллы, поливала из шланга большой салон "Мерседеса", которым пользовался шеф, и девочка Клеа, подойдя к воротам, увидела, как ее дедушка увлеченно беседует с двумя нервными мальчишками из деревни, которые собирались отправиться в долгое путешествие по Европе. Девочка подошла к своему дедушке, потянула его за рукав, оборвала на полуслове и увела прочь. Никто другой в деревне, даже внук шефа, который был на одиннадцать лет старше Клеа, не осмелился бы похитить его. Она говорила ему на ухо, встав на цыпочки. Сначала на его лице отразилось недоверие. Затем на губах и в глазах появилось сомнение и редкое замешательство. Затем, все еще прислушиваясь, он сжал губы, выпятил подбородок и в гневе ударил сжатым кулаком по ладони свободной руки. Он подозвал к себе мика и других людей того же ранга, а также крайетара и позвонил своему любимому крию . ... Тем, кто уже был с ним, было велено следить за незнакомцем, не пользоваться телефонами и не включать радио. Старик ушел с ребенком, который держал его за руку, а козы поплелись следом, и ее собака следовала за ней по пятам . . .

Неплохая добыча – два мобильных телефона, передатчик, три жучка размером со спичечный коробок с прикрепленными магнитами, дневник с рукописными заметками. За футбольным полем и лугами тянулась полоса сосен, скрывавших нижние обрывы скал, возвышавшихся над деревней. Эти предметы, включая стандартный военный бинокль и фотоаппарат с качественным объективом, были завернуты в мешковину и спрятаны в крошечной пещере, скрытой за входом, не шире горловины домашнего ведра. Через час дедушка и внучка вернулись, ребенок скакал рядом со стариком, а козы послушно следовали за ним, и лицо старика перекосилось от гнева. Инструкции даны . . . началось избиение . . . заявления о невиновности . . . легкое признание . . . предстоит узнать гораздо больше . . . заключенный, закованный в кандалы в подвале . ... хвастаться тем, что он офицер французской полиции, и возмездием, если ему причинят вред, и словами благодарности, которые он произнес бы в высших эшелонах власти, если бы его освободили без дальнейших травм. И он выпалил описание своей жены, которая управляла кондитерской, и своих детей, которые приближались к возрасту, необходимому для важных экзаменов, и своего старого отца, и своей старой матери, и ...

Теперь он молчал, опустив голову, не в силах заглушить звук ножниц в ее руках.

The Мик, в отличие от других жителей деревни, не получал удовольствия от причинения боли ради демонстрации своего превосходства. Достаточно часто он размышлял о том, что, возможно, придет и его собственное время, и тогда он молился о том, чтобы это произошло поскорее. Он знал, что девочка потребовала от своего дедушки, чтобы ее пустили в подвал, когда француз был прикован цепью к дальней стене. Я видел ее удовольствие, когда она впервые открывала ножницы и изо всех сил пыталась соединить лезвия вместе, иногда с легким хихиканьем, а чаще с заупокойной песней Abba. Мик слышала, что песня играла в машине ее родителей, когда ее сбили, разрушили, убив их, но не ее. Дедушка разрешил ей посидеть в подвале, и он не сомневался, что она потребует от старика разрешения воспользоваться ножницами: ему нужно было знать коды, какая информация была передана, особенности наведения на цель.

Если бы Клеа не присутствовала, мик придвинулся бы ближе к заключенному и вложил зажженную сигарету в его разбитые, распухшие, окровавленные губы. Небольшой жест – не милосердия, а...  у него не хватило слов, чтобы описать, почему это было необходимо. Но там был ребенок, и он не осмелился.

Гул ее голоса и визг лезвий, затем треск, когда они соприкоснулись. Мужчина, казалось, запрокинул голову, и кашель подступил к его горлу, казалось, застрял там, и за ним раздался другой удар, а затем судорога, и цепь загремела, когда мужчина корчился. Его ноги поднялись и забарабанили по пустоте. Крики ребенка участились, как будто теперь ее стало больше развлекать. Ноги снова взметнулись вверх и высоко дернулись, плечи затряслись и, должно быть, были близки к вывиху, причем более неистово, как будто картина раскрытых лезвий, выбирающих, какой палец двинуть первым.

И он не скажет ей, ни за что, чтобы она заткнулась.

Но ему и не нужно было этого делать. Еще один кашель, и рвотный позыв из глубины горла мужчины, и подъем его туловища вверх, и более сильный удар ногами, и все это в последний раз. Везучий ублюдок, подумал мик. Он заставил себя подняться, затем заколебался. Ребенок закричал, но не от боли, а от ярости. Крик, перешедший в истерику. ... он едва слышал, что она говорит, с тех пор, как они привезли ее обратно с гробами родителей. Теперь она закричала, занес руку за спину, выбросил ее вперед и швырнул ножницы в мертвого заключенного.

The Мик достаточно часто видел смерть. Никто не был “другом” шефа и не был знаком с видом смерти. Ноги мужчины были скрючены, голова свесилась набок, и ни одно дыхание не поднимало влагу на его губах. Ножницы попали ему прямо в грудь и прокололи кожу, но кровь потекла лишь струйкой. Девушка ударила ногой и закричала на труп.

“Ты свинья, ты обманула меня. Мне обещали. Дедушка сказал, что я могу, сказал, что мне разрешат”.

На мгновение ему показалось, что она встанет, пройдет по полу подвала, возьмет ножницы и обработает лезвиями его пальцы. Он бы не остановил ее. ... Другой “друг” был за дверью и прибежал бы с новостями. Она поднялась с пола и вышла из подвала, хлопнув за собой дверью и рыдая от отчаяния. Он сидел там, ожидая, когда ему скажут, что делать.

Должно было пройти четверть часа, прежде чем пришелшеф, а такжекрайикрайтар, и к тому временимик отстегнул висячий замок на цепи, снял наручники, уложил тело и закрыл глаза, и уже прошептал мужчине на ухо, что ему повезло и что его Бог улыбнулся ему.........................................

Старик, который управлял империей наркотиков, девушек и оружия, сказал: “Моя маленькая возлюбленная разочарована тем, чем все закончилось, но я думаю, теперь она чувствует себя лучше. Я говорю вам очень откровенно, что эта крыса обманула всех нас, кроме себя. Она чувствует это, чувствует, что что-то не так. ... Его следует отвести по дороге Шкодра, а у моста и водопада опустить в реку, а его одежду положить в рюкзак, фотоаппарат со всеми сделанными изображениями и его телефоны, все, что он взял с собой. Когда задают вопросы, значит, он пришел к нам, и мы развлекли его, и он ушел от нас, и он не вызвал никаких подозрений. И все его бумаги – за исключением дневника . . . Говорю вам, французские агентства ничего не могут сделать, потому что этот человек находится здесь без разрешения албанского государства. Я говорю это с уверенностью, потому что я бы услышал об этом, если бы оно было получено. Они не могут послать свои войска, свою полицию безопасности или подать жалобу, потому что они не в состоянии сказать– почему их человек оказался здесь - по чьей власти? – Через неделю или две тело академика будет найдено и репатриировано. Я повторяю это снова, без моей маленькой возлюбленной мы бы не узнали о присутствии паразитов среди нас ”.

Когда грузовик был подогнан задним ходом к наружной двери лестницы, ведущей в подвал, и когда все бумаги и пожитки француза были упакованы в соответствии с инструкциями, мик и крайтар с трудом подняли тело по узким ступенькам и вынесли на предвечерний свет. Деревня казалась спокойной, а ближе к вечеру была угроза нового дождя. Что было хорошо. Дождь способствовал бы повышению уровня воды в реке недалеко от Шкодры, и была бы большая вероятность того, что тело вынесет в озеро, а также велика вероятность того, что подземные течения вынесут его за границу между Албанией и соседним государством Черногория.

Сердечный приступ стал благословением для этого человека – и мик пожалел, что не нашел возможности зажать сигарету в губах. Было нелегко поднять свое тело по ступенькам и выйти на свет, и они бросили его и набрали воздуха в легкие, а он вытер лоб – и увидел ее.

Увидел ее с собакой, за которой следовали ее козы, и она снова стала воплощением невинности и безобидности. Она была над футбольным полем, пересекла луга и должна была пройти через линию деревьев, и теперь была одна на тропинке, проложенной домашним скотом. Она карабкалась наверх и потерялась в своем собственном мире, и ее крик из-за того, что ей отказали в возможности отрезать мужчине пальцы ржавыми садовыми ножницами, смолк.

OceanofPDF.com

1

Лордом был Джонас Меррик, его поместьем было Почтовое отделение.

Он был там по дисциплинарным причинам. И потому, что был выдвинут убедительный аргумент о том, что его аналитические способности слишком велики, чтобы его можно было выбросить на пенсию. Старший кенгуру – так звали его обвинителей, председательствовавших в суде такого рода, – предположил, что Почтовая комната будет служить одновременно и постом для наказания, и примером для всех остальных, кто работает внештатно вне строгих процедур, требуемых Thames House. Подходящее отстранение от дел, важных для бесперебойной работы Службы безопасности. Это также предполагало, что в будущем может наступить время, когда его таланты под пристальным наблюдением могут быть востребованы . ... но не сейчас и не в ближайшее время. Его единственный сторонник в здании также привел довод о том, что нужно выбросить Джонаса Меррика, Королевскую медаль за доблесть и Барную стойку, что внезапное увольнение человека, столь преданного Службе, возможно, может привести к нарушению его психического благополучия . ... Итак, это было на Почте, куда его отправили одиннадцать месяцев назад.

Когда он появился в этом углу подвала, среди персонала поднялся переполох. Мысль о том, что их работа была такой неважной, настолько неуместной, что они были подходящими хозяевами для человека с третьего этажа, который перешел красную черту в рабочей практике, сначала раздражала, потом разозлила. Вернон, который руководил подразделением, подал официальную жалобу в Отдел кадров и выплюнул слово оскорбительный, и подкомитету было поручено изучить варианты. Через неделю после прибытия кукушки был подслушан разговор между недавно назначенным DepDG Брайаном и давним AssDepDG, единственным защитником Джонаса, который часто и яростно лгал в его защиту.

“Ради Бога, разве это не область финансовых трат? Кому сегодня нужно почтовое отделение?”

“Трудно обеспечить надежную защиту подразделения, Брайан, но это дешево в управлении. Заработная плата находится в нижней части рейтинга. Вы можете быть удивлены количеством подозрительных пользователей Sevenoaks, которые пишут с обвинениями в адрес своих соседей, русских шпионов, китайских шпионов, ирландских шпионов или . ... И у них есть другое применение”.

“ Не могу себе представить, что бы это могло быть. Думал, письма и марки второго сорта ушли вместе с ”Ковчегом".

Сара услышала это. Она была у автомата с кофе рядом с открытой дверью, наполняла мензурку для Вернона. Было предупреждение о том, что недавно подключенный DepDG будет осматривать все помещения здания, знакомясь с преимуществами повышения эффективности и сокращения потерь ресурсов. Угол наклона двери скрывал ее. Голоса были слышны отчетливо. Сара была собачьей упряжкой Почтового отделения.

“ На самом деле, это своего рода клей для этого места. Рекламные проспекты о маршах Прайда, концертных группах и репетициях хора, парусном клубе, гольфе и теннисе. На самом деле более безопасно, чем у всех, у кого есть номер мобильного телефона у всех остальных. Наша версия Alcatraz. . .”

Она услышала смешок.

“ Печально известный Джонас Меррик. Я думаю, что мне, как заместителю генерального директора, разрешено провести брифинг. Мне его еще не давали. Стреляй, пожалуйста.

“Не пробурено или отредактировано?”

- Бородавки и все такое, если ты не возражаешь.

Кофе Вернона остыл. Она помнила, как однажды в понедельник ровно в восемь утра в дверь вошел невысокий, довольно полный мужчина с портфелем, старым и потертым, с едва заметной на клапане золотой инкрустацией EIIR. Одет так, словно купил партию одежды для работы в благотворительном магазине: броги, фланелевые брюки, клетчатая рубашка и галстук, твидовый пиджак в пятнах, шарф, плащ и фетровая шляпа. Цвет его лица изменился, но нос слегка сдвинут вправо, а очки, заклеенные с одной стороны клейкой лентой, укрепляли фиксацию руки на основной оправе. Он огляделся, заранее предупрежденный Вернон беззлобно поприветствовал его, пожал руку, но без всякого энтузиазма.

Почтовое отделение за последние годы сократилось как по влиянию, так и по размерам. Теперь его размеры составляли примерно пятьдесят на сорок футов, и последняя потеря пространства произошла из-за расширения зоны отдыха, выделенной полиции по борьбе с огнестрельным оружием, охраняющей здание, и их оружейного склада. Там стояли письменные столы, картотечные шкафы, тележки для посылок и почты, а один угол был отведен под туалеты, потому что полиция перешла во владение первыми. На стенах висел портрет короля, монтаж часов, показывающих разное время по всему миру, и доски объявлений с таблицами отпусков и датами мероприятий ЛГБТК, бальных танцев и велосипедных прогулок на длинные дистанции, а также подробностями о приложении для знакомств, выставкой праздничных открыток и . ... ни окон, ни естественного источника света.

Он огляделся, выбрал угол, затем начал кропотливо придвигать к нему картотечный шкаф, кряхтя, немного потея, задвигая его туда, куда хотел, затем еще один, и еще после этого. В каждом шкафу было по три выдвижных ящика, и, поставленные вместе, они образовывали сплошную стену. Он нашел письменный стол, который казался пустым, приподнял его за один конец, позволив металлическим ножкам царапать виниловый пол, и втащил его за ширму шкафов, а затем и стул. Ему никто не помог, и, казалось, он не ожидал, что ему помогут. Он сел, открыл свой портфель и достал термос и пластиковую коробку подходящего размера для сэндвичей. Затем незваного гостя спросили, чего он хочет, и этот вопрос был задан с сарказмом. Мягкий голос, без враждебности или извинений, сказал, что ему понадобится защищенный телефон, качественный и защищенный компьютер, удобное рабочее кресло. Тем временем пачка скрепок была бы хорошим началом, и он мог бы начать их пересчитывать – сказал без тени улыбки. И он приходил по утрам, и уходил по вечерам в одно и то же время, и его расписание не отклонялось. О нем практически ничего не было известно, за исключением того, что он нарушил правила внутренней дисциплины и находился здесь в качестве наказания, а Сара подслушала разговор между заместителем Генерального директора и помощником заместителя Генерального директора и вздрогнула от волнения, что может раскрасить чистый холст.

“Как вы понимаете, мы не хотим разглашать эту историю по всему зданию. Его должны были отправить в отставку, поскольку он проработал здесь аналитиком три десятилетия. Его материалы редко читали, и он старался вести себя сдержанно, как можно тише. Шел по дороге мимо памятника бюргерам Кале и оказался рядом с дрожащим несчастным юношей, чье тело выпирало в жилете. Направлялся к зданию парламента. Так и не добравшись до цели, Джонас обезоружил его. Следовало дождаться кавалерии, говорили его критики; фактически, это дало нам полезную информацию о вербовке самоубийц. Я потратил час на изучение его досье, оценил их качество, под утро поехал к нему домой и вернул его в штат. Это было раз . . . Два. Выследил мальчика из ИГИЛ, возвращавшегося домой с рюкзаком ненависти и целью, с которой ребята из Penguin запускали дроны, - какой-то базы королевских ВВС в восточной Англии. Меррик определил, где он будет находиться, в доме своей матери, за ночь до того, как цель будет поражена. Разыгрывал из себя простака до того момента, как надел на него наручники, прикрепленные к его собственному запястью, и получил жестокое избиение за свои старания, но спас от перестрелки или возможного побега. Теперь три. Мы отправили его в "Сиксерс", и он выполняет работу, к которой они относились брезгливо. Выявляется внутренняя утечка информации, и двое русских парней должны обезвредить перебежчика, который перешел к нам, и их парни в конечном итоге становятся жертвами, и утечка должна была пойти во внутреннюю безопасность, за исключением того, что Джонас выставляет себя напоказ и оказывается в Темзе. Долгая история и запутанная. Критики говорили, что он мог утонуть, поэтому его отправили в захолустье, к Организованной преступности, и он стал другом американцев и добился переправки четырех тонн неразрезанного кокаина на подводной лодке на северо-запад Испании. Выявляется матриарх из Ливерпуля, и вся семья теперь посажена за решетку, и так будет еще много лет. Хочет проследить за тамошними арестами и приходит пораньше, в то время как местная полиция опаздывает, а старого доброго Джонаса чуть не застрелили. Я продолжаю . . . Теперь пять. Держал это при себе, ведет частную войну против китайского шпионажа, он завербовал нерегулярного сотрудника в Уэст-Мидлендс, и Агентство пресмыкается в благодарности за доступ к нему. У вас создается впечатление человека на беговой дорожке, которому нужно добиться успеха, а Владди Злой хочет, чтобы его голова лежала на блюде, и чертовски близок к тому, чтобы ее получить, но это уже другая история, и снова долгая ”.

“Замечательно”.

“Непослушный. . . но вполне достойный своих гонгов, которые мало кто здесь заслужил. Так что Почтовое отделение - это пощечина и место, где его похоронят за вопиющее нарушение правил ”.

- В будущем, в мое дежурство, мне следует опасаться его?

“ Вовсе нет. Я считаю, что сейчас он беспокоится о собственной безопасности, как церковная мышь, и за ним следят. Подальше от греха.

-Ваши гарантии?

- Честь скаутов, если ты понимаешь, что я имею в виду.

- Я смогу его увидеть? - спросил я

“ Лучше не надо. Спит спокойно, фигурально выражаясь. Ни для кого не доставил хлопот, выкопал место, похожее на барсучью нору. Возвращается сюда на рассвете, снова уходит в сумерках. . . Лучше предоставленный самому себе. В любом случае, это Почтовое отделение, а по соседству с ним зона отдыха полиции. Может, пойдем и осмотрим их территорию?

И они ушли. Сара подбежала к Вернону, присела рядом с ним на корточки и передала все, что услышала. Он поморщился. Была создана репутация, и в лицо он теперь был мистером Мерриком, а за пределами слышимости - “хозяином”. Не то чтобы любой, кто работал в этой части штаб-квартиры Службы безопасности, в их подвале, меньше походил на футбольного менеджера или профессионального преступника. Но это было одиннадцать месяцев назад . . .

Высоко над Почтовым отделением тянулись еще пять этажей Темз-Хаус, и, кроме помощника прокурора, никто бы не осознал масштабов вотчины в подвале, не заметил, что бумагам и документообороту теперь, казалось, требуется дополнительный день, а то и два, чтобы попасть на их столы, едва ли заметили, потому что им нравилось не отрывать глаз от экранов. Это был штат в штате, вопрос, в отношении которого заместитель заверил своего начальника, что Служба защищена – гарантировал это.

Джонас Меррик был скрупулезен в определении времени. Всегда такая давка в поезде, отходящем в 5.37 из Ватерлоо, который менее чем за полчаса доставит его в Рейнс-парк. Если бы он не был на платформе до прибытия поезда, была бы большая вероятность, что он не получил бы места.

Почти, не совсем, печальный день. Конец недели, за которую все почти сложилось воедино. Не совсем, почти. Он встал, зевнул . ... Теперь ему мало что оставалось делать с делом, носившим кодовое название "Страховой депозит". Придет подтверждение, он не ответит на него, и тогда деловое завершение пятимесячной работы окажется в чужих руках. Предполагалось, что все постоянные сотрудники Почтового отделения знали, что критический час близок, и они сыграли какую-то роль в достижении этого момента, и он признал проявленную к нему лояльность. Не было никакого панического бегства в подвал со стороны гауляйтера из команды kangeroo. Это было чертовски сложно, и было несколько триггерных точек, которые могли подвести: если кто-то оступался, вероятность успеха таяла, как свет зимнего дня. Стоило того? Вероятно. Что-то изменится? Возможно. Санкционировано правительством? Глупый вопрос.

Он покончил со своими бутербродами, с аппетитной холодной свининой, осушил термос, похрустел шоколадкой, стряхнул крошки с рубашки и пиджака. В рабочей зоне воцарилась тишина. За ним наблюдали. Каждый из них пристально смотрел на него. Он наклонился и отсоединил кабель от компьютера, сунул в карман свой рабочий мобильник, загрузил портфель. Плащ был снят с крючка, прикрепленного специально для него к стене, шляпа водружена на голову. Ничего праздничного, эмоционального. Подобные жесты были ему чужды . ... Он коротко кивнул в сторону Вернона, ему пожелали хороших выходных. Снова кивнул Саре и был вознагражден румянцем, он заметил кольцо у нее на пальце и маленький бриллиант, который сверкал под лампочками на потолке. Многое зависело от мальчика, который подарил его ей . ... от него слишком многое зависело.

Своим мягким голосом, тихо, и каждый из них напрягся, чтобы лучше его расслышать, он пробормотал что-то о ”спасибо“ и о "благодарности” за хорошо выполненную работу. Никаких призывных речей и никаких намеков на то, что он уйдет из Почтового отделения к утру понедельника. Он оставил их, и его шаг ускорился еще до того, как он оказался у двери, потому что в пятницу график работы всегда был плотным, и его тяжелые ботинки стучали по полу, когда он прошел мимо зоны отдыха полиции к задней двери и пандусу на улицу. Он думал, что это висит на острие ножа, на предохранителе; все было сложнее, чем ему бы хотелось, и не имело определенности.

Его можно было бы классифицировать как “слабый дождь”, за исключением того, что он шел с севера, из-за гор, которые были частично албанскими, частично черногорскими, а шкура Кроппи находилась южнее целевого района. Дождь перешел в мокрый снег и покрывал сетку, которую он использовал для защиты объектива оптического прицела и своей камеры. Весь день шел дождь, и в нем поселились холод, усталость и голод. Он думал, что мокрый снег не продлится долго, и тогда сетка рассеется, а прогноз на ранний вечер гласил, что сквозь нее пробьется солнечный свет: солнечный свет, падающий низко и дугообразно падающий в долину, всегда, на рассвете или в сумерках, отражался от полированного стекла точной огранки линз.

К внешним воротам виллы подъехала машина с сербскими номерами, они открылись, и она быстро въехала. Он провел в своем укрытии большую часть десяти дней: только четыре раза он переворачивался на живот и расчищал расщелину в скалах сзади, где находился вход и выход, и доставал пластиковые пакеты, в которых были пустые коробки из-под готовой еды, и сверхпрочную жестяную фольгу, в которой содержались отходы жизнедеятельности его организма. В выбранном им месте, на своем Тайном сельском наблюдательном пункте, позади него был более широкий проход, и через четыре или пять шагов по твердому камню он выходил на козью тропу, где ему приходилось следить за тем, чтобы не упасть. Он был доволен укрытием и посчитал, что вид был лучшим, на что он мог надеяться, и обеспечивал ему наилучшую безопасность, какая только могла быть у него самого. Внутри шкуры был спальный мешок, его рюкзак с припасами, включая банку кильчоанского дикого меда, который он позволял себе съедать по маленькой чайной ложечке каждый вечер. Его собственная территория состояла из менее суровых скал с острыми краями, с возвышенностью Бен-Хиант и одним отвесным утесом, обрывающимся к каналу, который назывался Саунд-оф-Малл: земля знакомая и легкая для него. Не в этом месте. Все было так, как ему сказали. . .

Ему было 26 лет. Он находился далеко от дома, на западной оконечности материковой части Великобритании, в округе Арднамурчан. В деревне, где жили его родители, его бы никто не узнал. Его верхняя одежда представляла собой неряшливое подобие маскировочного костюма, который старые следопыты и сталкеры носили более века, когда приближались к благородному оленю, или который носили в бою снайперы или те, кто час за часом, день за днем прятался в зарослях. Это была его профессия, его опыт был признан, и данное ему имя было Кроппи, и он соответствовал ему. Время было потрачено впустую, если использовалось имя в его паспорте, потому что документы были поддельными. Для его возраста его мастерство было легендарным, замечательным, вот почему человек с тихим голосом, чуть громче шепота, позвонил ему три месяца назад и попросил его услуг – не требовал их и не умолял о них, но предложил ему согласиться на “работу по найму”. Было бы возможно, на самом деле просто, отклонить приглашение, сослаться на отсутствие свободных мест или сказать, что его мир изменился, что его дни работы в Специальном разведывательном полку закончились. Он согласился, не прося ночлега на нем – и два дня спустя он спустился со склонов Бен-Хианта, и на подъездной дорожке к семейному бунгало Чипа Силса была припаркована маленькая арендованная машина, и когда он направился к задней двери, появился его отец: его ждала молодая женщина, незнакомка, приехавшая из Лондона, по имени Сара. Никто, кроме его родителей в деревне Килчоан, не узнал бы его в маскировочном костюме, балаклаве и пятнах крема для лица на любом видном участке тела. Они с Сарой отправились на прогулку в сторону нового кладбища, и она немного рассказала о том, что от него потребуют, но не так много: через час она ушла, и ей предстояла долгая поездка, надеясь успеть на последний вечерний рейс на юг из Глазго. Прежде чем она успела приземлиться, в бунгало зазвонил телефон, и мягкий голос заговорил, ничего особенного, просто сообщение о том, что хорошо, что он присоединился к команде, и ценит это.

В укрытии у него было время подумать, несколько часов. Требовался особый ум, чтобы довольствоваться размышлениями, лежа на животе, шевеля пальцами ног в ботинках, чтобы поддерживать кровообращение, не дремать и не спать, оставаться начеку до тех пор, пока огни в деревне не погаснут, а окна виллы не потемнеют. Он знал порядок патрулей у стен виллы и охранников с ружьями, собаками и факелами. Одна мысль всегда была превыше всего . ... девушка, Сара . ... и время подумать о том, чтобы расписание встало на свои места.

Ему сказали, что приедет машина с сербскими номерами, и это, вероятно, послужит спусковым крючком.

Ребенок вышел из боковой двери в стене сада виллы.

Ничего не произойдет, пока не приедет машина с сербскими номерами. Объектив его камеры запечатлел двух мужчин, выбирающихся с заднего сиденья; шофер открыл дверцу для одного, громила - для другого, а главная дверь виллы была открыта, и там стоял старик. Приветствие было безапелляционным: речь шла о деньгах, никаких поцелуев в щеку и долгих рукопожатий.

Он хорошо знал эту девушку. Поверх белого платья с рисунком в виде цветов и бабочек на ней было пластиковое пончо. Подол был на дюйм ниже колен, на ней были белые гольфы и кроссовки. Рядом с дверью в стене был небольшой огороженный участок, и при виде нее собака прыгнула, а полдюжины коз начали блеять, привлекая ее внимание. Кроппи знал эту девушку, ее собаку и ее стадо. Каждый день, пока он был здесь, в это время, когда небо темнело, она выходила и провожала их – и носила одно и то же платье.

Он зарегистрировал людей на вилле. Он полагал, что это было началом процесса, для которого его завербовали, но только началом . ... и понял, что мокрый снег прекратился и дождь барабанил с меньшей силой. Подъехала еще одна машина, двигатель которой урчал, излучая чистую мощь и набирая скорость.

Он достаточно насмотрелся на девушку, чтобы пожалеть ее. На ее лице была печаль, когда она попала в объектив. В школе в Стронтиане, по дороге от его дома, был похожий ребенок. Тот, кто не разговаривал, никогда не улыбался, изредка вскрикивал и был недосягаем для незнакомцев. Его мать сказала, что недуг ребенка, скорее всего, был “расстройством аутистического спектра”. Эта девочка была похожа на того ребенка; она потеряла способность реагировать на что-либо или кого-либо, кроме своей собаки и коз. Подъехала еще одна машина, что взволновало его. Он пользовался камерой и оптическим прицелом, держал наготове блокнот и огрызок карандаша и хотел отлить, что отвлекало. Мокрый снег прошел, и казалось, что за ним вот-вот последует дождь. Девушка поднималась на холм, собака шла рядом, козы тащились за ней, и казалось, что она ищет первые цветы, которые появятся после долгой зимы. Он почувствовал сильное сочувствие, прилив жалости . ... Как только она посмотрела прямо в объектив, ее внимание привлекла собака.

Через деревню проезжал спортивный автомобиль, Lamborghini. Мощный двигатель, массивные шины и совершенно непригодный для езды по бездорожью. Кузов был окрашен в лимонно-желтый цвет. Это также было предсказано после прибытия сербских номеров. Машина подъехала к воротам виллы, была допущена и ускорила ход, водитель весело помахал рукой, а охранники помахали в ответ ... это тоже было запланировано. Теперь Кроппи забыл о девушке и сосредоточился на итальянской машине и ее водителе, который был его главной целью. Все это было изложено для него в сообщениях, которые Сара передавала ему от мужчины, которого она называла хозяином, а потом хихикала, а потом передавала ему еще. Дождь утих, мокрый снег унесло ветром, и первый солнечный луч появился из-за далеких гор на севере и подул на деревню и футбольное поле, а затем начал ползти вверх по склону холма, через линию деревьев и добрался до его шкуры.

– Передай это мне, Скендер... Пожалуйста, Скендеру, мне... Я свободен, Скендер, да, мне.

Вокруг него раздался какой-то невнятный шум. Большинство ребят носили футболки великих европейских команд – цвета мадридского "Реала", "Барсы" и "Юве", "Арсенала" и "Баварии". 22-летний Скендер был самым старшим на поле. Поскольку он решил поиграть в футбол, избавиться от своего раздражения, поле было освещено прожекторами. Только когда он хотел поиграть, была дана инструкция нажать на выключатель и позволить пилонам выйти из своих туннелей, ряды огней расширились, и питание включилось. У деревни не было собственной команды, потому что ни одна другая сторона не была готова присоединиться к какой-либо лиге, в которой они могли бы выступать. Примечательно, что деревня могла похвастаться ухоженным полем, освещением, зданием клуба с горячей водой для душа, комнатой для судей и лайнсменов. Им не нужно было ничего, кроме команды, с которой можно играть.

Скендер был одет в национальную рубашку своей страны. Она была кроваво-красной, с изображением двуглавого орла на левой стороне. Он редко надевал эту футболку, и после этого экономка на вилле стирала ее в теплой воде, тщательно и медленно, пытаясь сохранить автографы, оставленные игроками команды двумя сезонами ранее.

Крики о том, чтобы он отдал мяч детям, номинально находящимся на его стороне, и атаковал ворота в направлении линии сосен, остались без внимания. Ему не нужно было передавать мяч, отдавать его. Позади него была вилла его дедушки, где также жила его бабушка, которую редко видели. Поскольку он был внуком человека, который правил деревней и чья империя простиралась далеко за все горизонты, видимые даже с вершин гор, ему не было необходимости передавать мяч. Как бы долго он ни держал мяч, лучше правой ногой, чем левой, на него никогда не нападут, никогда не пнут, никогда не вторгнутся. Когда ему становилось скучно, он загонял мяч копытом в толпу игроков, и многие – с обеих сторон – смотрели на него, чтобы определить, хочет ли он забрать мяч у какой-либо из команд, потому что в этой деревне, в этом сообществе было чрезвычайно важно, чтобы внук хорошо думал о нем. Он никогда не был сбит с ног , и если бы он отправил мяч в ворота , то был хороший шанс , что парень , назначенный вратарем , сумел бы позволить мячу проскользнуть под его телом и попасть в сетку . ... затем следовал хор поздравлений, и Скендера обнимали до тех пор, пока он не приходил в себя.

После смерти своих родителей Скендер был неприкасаемым в деревне, и это ему наскучило . ... но в тот вечер он играл в футбол и надел национальную футболку с двуглавым орлом, который всегда был бдителен, мог видеть все спереди и сзади из-за своего раздражения. Скендер не стал бы открыто спорить со своим дедом, оспаривать суждения старика. Состояние его деда, вероятно, превышало 500 000 000 американских долларов. Для Скендера существовал трастовый фонд, хорошо скрытый слоями маскировки, который, вероятно, превышал 200 000 000 долларов, и в тот день с ним снова обращались как с грязью, как с собачьим дерьмом, на которое он мог наступить и которое прилипало к подошвам его кроссовок.

Машиной с сербскими номерами управлял шофер, а его пассажиром был россиянин с дипломатическим прикрытием. Русский привез сообщения, коды и подтверждение контактов в финансовом мире швейцарского города на берегу озера. К Скендеру относились с презрением; его дед пытался представить его на собрании, как почти равного. Но русский отказался . . . дело было в деньгах. Деньги правили. Благодаря деньгам дипломат пересекал границы по дорогам, не освещенным камерами, без намека на таможенный досмотр. Деньги означали, что его дед был готов вести бизнес за плату в 1,5% от стоимости того, что было обработано. Дипломат даже не пожал Скендеру руку, и это был уже четвертый раз, когда они встретились в гостиной виллы. Никто не оглядывался назад после того, как Скендера заставили произнести заученные кодовые имена, кодовые номера, контактные данные. Ему сообщили, когда он уедет и когда состоятся встречи; его удобство не было учтено. Машина уехала. В комнате Скендера, расположенной в пристройке к вилле, его повседневная одежда была разбросана по полу, когда он натягивал спортивное снаряжение.

Учителя деревенской школы никогда не критиковали его за лень. Он получил высшие оценки на экзаменах, которые не посещал. На занятиях были восторженные отзывы о его энтузиазме и вкладе; он никогда не терпел неудачи ни в одной своей попытке. Когда он находился за пределами непосредственной территории своего деда – он провел девять месяцев в Южной Америке, был в Роттердаме и в песчаных дюнах, ведущих к пляжам к западу от французского порта Кале, и провел некоторое время в городке Брейнтри на южном побережье Англии, – людям было поручено идти рядом с ним, перед ним и позади него, и гарантировать, что ему не грозят ни арест, ни унижение . ... Если он чувствовал необходимость размозжить человеку череп - за реальное или мнимое оскорбление или неуважение, – для него изготавливали перчатки или отбойный молоток. Как только кость была раздроблена, у него отобрали перчатки и молоток, раздели, а одежду бросили в печь. Он был защищен, всегда был.

Он был будущим.

Скендер прикинул, куда бы ему ударить по мячу. Его дед семь лет назад, когда его родители вернулись в деревню в гробах, сказал ему, что теперь он - будущее их семьи. Сказал ему, что отступать некуда и что слабость внутри клана навлечет на них лающую стаю, которая попытается разорвать до костей все, что они накопили, и что за этим последует ужасная месть. От этого никуда не деться, говорил его дед. Никакой возможности отступить.

Крики стали громче. - Пожалуйста, Скендер ... Я, Скендер... Я свободен, Скендер...

Притворство игры прекратилось.

Появилась его сестра. Рядом с ней была ее собака с отвратительной мордой, с оскалом, обнажавшим зубы, и прижатыми ушами. Позади них стояли ее козы. Она вышла из темноты и подошла к краю поля. Нелепое детское платьице, которое она носила, сильно изменившееся по мере того, как она росла, потому что она настояла на том, чтобы носить только это, было испачкано грязью и пятнами от лишайника на камнях, по которым она карабкалась. Она прошла прямо сквозь игроков, не обращая внимания ни на своего брата, который был старше ее на одиннадцать лет, ни на кого-либо из других мальчиков. Он не стал бы критиковать ее, и уж тем более не стал бы кричать на нее – она бы проигнорировала его, а потом прошептала донос на ухо своему деду. Он стоял, поставив ногу на мяч, и ждал, пока она уберется с поля. Не последовало никакой реакции и тогда, когда одна из коз присела на корточки и нагадила туда . ... Никто из ребятишек не хихикнул, ни за что бы не осмелился.

Лежал на заднем сиденье Range Rover, не бронированный, но это никак не повлияло бы на исход. Ее мать была за рулем, отец дремал рядом с ней на переднем сиденье, а ее брат был далеко, организовывал публичные дома в Британии. Использовалась гранатометная установка РПГ-7. Если бы Клеа не спала на заднем сиденье, она бы не выжила, и также потребовался бы третий гроб, поменьше. Нападение произошло в прибрежном городе Дурреси. Контроль над доками был проблемой. Из оружия стреляли по дороге между мемориалом партизан и археологическим музеем. Было известно, что с тех пор сестра Скендера ни разу публично не улыбалась, она замкнулась в себе и питала чувства только к своей собаке и козам, проводила дни на склонах гор вокруг своего дома и не разговаривала ни с кем другим . . . Он считал ее обузой. Когда она ушла с поля, он забросил мяч далеко в темноту - и вернулся в пристройку к вилле. Когда-то это был дом его родителей, а теперь он принадлежит ему. Игра не помогла ему избавиться от гнева, который он испытал при встрече с русским, как будто он был их гребаным слугой, наемным персоналом москвичей и хранителем их денег.

Той ночью было холодно, небо очистилось, с долины дул ветер, и он одернул свою рубашку с эмблемой двуглавого орла . ... Он сам убил троих мужчин, которые держали в руках гранатомет, взорвавший его родителей, и в списке оставалось еще больше имен, вот почему для него была важна безопасность, например, видение двуглавого орла, который прикрывал его спину.

Чтобы успевать на поезд каждый вечер, Джонас полагался на скорость своей ходьбы и отсутствие непредвиденных задержек - таких, как перекладывание дорог и тротуара из–за ремонта газа или водопровода, – но было известно, что любой, кто мог поспевать за ним, имел возможность прикоснуться к нему ухом на мосту через Темзу. Немногие осторожные понимали ценность “возможности на Ламбетском мосту”. Денис Монтгомери, ветеран "Шестерки", знал об этом.

Джонас вышел из "Темз-Хаус" через задний выход, пересек тротуар и уже собирался выйти на полосу встречного движения, когда из машины вышли Кев и Лерой из вооруженной полиции. Одного вида их H & K, "Глоков", электрошокеров и газовых баллонов было достаточно, чтобы вызвать вой тормозов и бормотание проклятий, и ему расчистили путь. Он был уже на полпути через дорогу, когда заметил черный "Ягуар" с низко посаженными колесами из-за веса взрывозащищенного кузова, стоявшего среди ожидающих машин, и понял, что это транспорт, которым пользовался Брайан из DepDG. Джонас Меррик никогда не встречал этого человека.  На его губах заиграла улыбка. Приятное начало уик-энда, и он верил, что то, что произойдет в ближайшие несколько часов или дней, потенциально может занять место на самой высокой ступени лестницы, измеряющей его успехи. Это началось здесь, на мостике, месяцами ранее, в то время, когда у него начинал чесаться язык заняться чем-нибудь активным, чтобы развлечь себя в Почтовом отделении.

Дэнис Монтгомери ждал его над центральным пролетом, зная, что за его появлением могут следить.

Добрый вечер, Джонас. . Монтгомери, Денис Монтгомери, с другого берега реки. Я надеюсь, ты вспомнишь меня.

Возможно, но мне нужно успеть на поезд.

Я хочу кое-что предложить вам. Нравится вам это или нет, не имеет значения. Кажется, вы создали репутацию. Агентство поет вам дифирамбы.

Они слишком много сплетничают.

Хочешь послушать?

Если мне придется ...

Конечно, Джонас помнил Дениса Монтгомери. Можно было бы дословно пересказать стенограмму его интервью: Пятерка допрашивает Шестерку на их территории в поисках утечки информации и снимает с этого человека всякую ответственность за акт бессмысленного предательства. И когда мне сказали, что у янки была линия – неподтвержденная, – что российские деньги прятались от посторонних глаз через отсекающий фильтр курьера, доставляющего сообщения от тех, кто боялся своего богатства и отмывателей, которые хранили наличные в оффшорных убежищах – и знали, где находится узкое место, местонахождение и личность, но не более того. Кроме того, фильтр и личности находились на территории, которая была для Агентства такой же чуждой, как обратная сторона Луны.

То, что они сказали мне, о парне, о котором мы слышали, Меррике, таково его имя, Джонас Меррик, очень хорошо отзываются. Мы были бы благодарны , если бы . . .

Могу ли я взглянуть на это? Если у меня будет свободное время? На самом деле я нахожусь на посту с наказанием за нарушение правил, игнорирование дисциплины. Нахожусь в Почтовом отделении, как будто это наказание в гулаге.

Спасибо, я пришлю это по почте.

Месяц спустя Джонас, к своему удовлетворению, организовал работу Почтового отделения и получил общую картину проблемы, которая начала его интриговать. Он нашел деревню, нашел семью, нашел молодого человека, который подходил на роль посыльного – выслушал, усвоил. И Дэнис Монтгомери снова был на мосту.

Там была молодая женщина, которая называла себя Фрэнк.

Источник утечки. Идентифицирован мной. Пыталась утопить меня, но передумала. Уехала в Россию. Она упустила свой шанс устроиться там поудобнее, попытавшись предупредить сотрудников посольства об операции по укладыванию моей головы на блюдо и подаче ее Великому Человеку.

И отправились в исправительную колонию № 2 в забытой Богом части их страны, Мордовии. Сокращенно это ИК-2. Те, кто знает, говорят: “Если ты не отсидел срок в Мордовии, значит, ты вообще не отсидел”.

Правда? Не повредит сказать тебе, что она мне даже понравилась.

И я, прости за откровенность, Джонас, скорее любил ее.

В чем смысл этого?

Только то, что, если вы будете в состоянии использовать рычаги давления, я был бы признателен, если бы Фрэнк был на столе в качестве разменной монеты.

Мой поезд не будет ждать, добрый день.

И в тот пятничный вечер, когда машины, фургоны и такси запрудили мост, а пешеходы на тротуарах спешили к началу выходных, Джонаса снова перехватил Дэнис Монтгомери, высокий, в очках, в мятом костюме и поношенных ботинках, похожий на стереотипного мистера Чипса, преждевременно стареющего школьного учителя. Джонас был резок, это была его привычка, когда его просили поделиться информацией и сообщить о прогрессе.

Если это произойдет, то начнется на следующей неделе. Окно возможностей может быть очень коротким. Если шанс представится, он представится быстро. После этого вам будет рекомендовано выбрать любой маршрут, который, по вашему мнению, может счесть выгодную сделку приемлемой . ... Что касается меня, то я уезжаю в отпуск с караваном и надеюсь, что погода продержится.

Он успел на свой поезд. Оставил позади мост, с которого она стащила его, потому что в своем тщеславии он надел наручники на свое запястье и на ее, и она чуть не утопила его, прежде чем передумала – что, по словам Веры, было привилегией каждой женщины. А еще позади него был причал, где она, Фрэнк, оставила его привязанным к веревке и где его нашла спасательная шлюпка . ... Она была бы второстепенной по отношению к приоритетам бизнеса по страхованию вкладов, а не на первой странице.

Сошел с поезда в Рейнс-парке вместе с толпой возвращающихся домой пассажиров и направился вверх по дороге к своему дому. Три спальни, макет Тюдора, пеббл дэш, двухквартирный дом, фургон уже упакован, и Олаф протестовал из своей клетки. Ему не пришлось тратить время на то, чтобы подняться наверх и переодеться, потому что Джонас носил ту же одежду на праздники, что и на работу. Поцелуй в щеку от жены, которую он искренне любил . . . А Фрэнк? То, что он сказал несколько недель назад, было правдой: она ему скорее нравилась.

В общежитии, в котором было спальных мест на 100 женщин, в ту ночь было четыре пустые койки. В затемненном помещении этого барачного блока ИК-2 в тюрьме, описанной социологом из Хельсинкского университета как “общеизвестно ужасная, даже по российским стандартам”, раздавался плач. Кто-то пронзал слезы, кто-то тихо всхлипывал.

На той неделе на рабочем месте, где по пятнадцать часов в день шили военную и полицейскую форму, заключенная упала от истощения, у нее вывернулась нога, и надзиратель споткнулся об нее. Надзирательница упала вперед, ударилась головой и рассекла ее. Инцидент не был замечен ни должностным лицом, ответственным за территорию фабрики, ни кем-либо из другого персонала. Им показалось, что на руководителя напали, он лежал на полу в проходе между рабочими столами, истекал кровью, был в полубессознательном состоянии, жертва нападения.

В блоке предварительного заключения, примыкающем к офисам главной администрации, были заняты четыре изолированные камеры. Короче говоря, это были шизо-камеры. Каждую камеру, штрафной изолятор, занимал один заключенный. В конце был Абрикос. Следующей в очереди была Смородина. За ней была Черника. Последнее шизо в очереди заняла Apple. Абрикос была иностранкой; она учила их на уроках английского языка, а также на своих уроках русского. Абрикос объяснил им, что это “джемы”, с которыми “просто нужно справляться”, а джемы - это конфитюр, о котором девочки мечтали, как будто он имеет такую же ценность, как шоколад. Эта небольшая группа объединилась вокруг нее, и названия джема были восприняты как кодекс конфиденциальности, и у каждого из них были черты упрямства, неловкости и озорства. Англичанку звали Абрикос; второстепенную рок - звезду звали Смородина, студента-медика, считавшегося одаренным в области кардиологии, звали Блуберри, а банковского и инвестиционного менеджера, разоблачившего мошенничество, звали Эппл . ... Там тоже была Груша , но она была дочерью видного главы министерства иностранных дел , и ее отец организовал ее освобождение , и ее вынесли , выкрикивая свой последний протест . ... Женщины в штрафных изоляторах подали протест против отработанных часов, отрицали, что чиновник подставил подножку или подвергся нападению, и находились в изоляции, пока проводилось расследование.

Они проговорили весь вечер, стоя у труб, соединяющих камеры. Они были полны решимости поддерживать силу друг друга и нарушать рутинную тюремную дисциплину, а Абрикос, Смородина, Черника и Яблоко носили на себе старые и новые шрамы от кулаков и дубинок персонала.

Посетители? Конечно, нет.

Свобода? Спать в ИК-2 было редко, поэтому видеть сны было трудно.

И борьба? Постоянная.

Воспоминания о жизни за стенами, проволокой и сторожевой башней? Тускнеют, почти исчезают.

Дома Дэнис Монтгомери размышлял. Он поел – консервированные помидоры и разогретые бобы, намазанные на два намазанных маслом тоста - и проглотил все с аппетитом. После смерти матери ему приходилось готовить самому. Ему было 44 года, опытный офицер разведки, уважаемый на своем рабочем месте, в VBX на южной стороне Темзы, совсем недавно он руководил отделом, занимавшимся этой наиболее чувствительной областью секретности, местом, где размещались перебежчики из России, которым было что рассказать. Никто не винил его, когда личный помощник в команде – машинистка, стенографистка, хранитель бумажных и электронных документов и организатор – оказалась предательницей, теперь уже внутри российской системы, и попыталась стереть свое прошлое отважной попыткой предупредить об острой опасности, с которой столкнулся упрямый маленький человечек, который ее опознал . ... Еще одно унижение - Пятерка. Его мать всегда готовила для него ужин – и в его адрес звучала скрытая критика, если он опаздывал домой или звонил из офиса и объявлял, что не будет ужинать дома. Он был погружен в раздумья, потому что на прошлой неделе принял, по его меркам, судьбоносное решение. На следующее утро, в субботу, рано утром ему должны были доставить скакалку на четыре ярда. Его работа по выходным заключалась в том, чтобы заполнить его. Он был как жилец в собственном доме с тех пор, как окончил университет, поступил в VBX, преуспел там, но застопорился как человек. На распродажу подлежали каждое украшение, каждая картина со стен, каждый предмет одежды из ее гардероба, коллекция украшений из пайеток ее вдовы, ее фотоальбомы и ее кресло . ... все, что связано с ней.

Причина, по которой он вычеркнул ее из своей жизни, была проста. Он испытывал настоящую привязанность, вероятно, мутацию “любви”, только к одному человеку. Он так и не набрался смелости сказать своей матери: "я нашел человека, с которым хочу провести свою жизнь, и если этот человек согласится стать моей женой – или моим партнером, не волнуйся, – либо ты съезжаешь, либо это делаю я". Мог бы сказать это семь лет назад, или три, но не в любой момент за последние два года, когда Фрэнк был вне досягаемости. Сдержался и представил, каким был бы ответ его матери. Это благодарность! Я забочусь о тебе, потому что ты такой беспомощный. Неспособный заменить лампочку. Убегаешь наверх и играешь со своими игрушками, как какой-нибудь избалованный ребенок. Всем, чем я пожертвовал ради тебя, и награда в том, что меня выставляют за дверь моего собственного дома, превышая требования. Это расплата за всю мою любовь и доброту? В любом случае, не могу представить, что за молодая женщина захотела бы ходить за тобой . ... Он не сказал Фрэнку о своих чувствах. Укрывал их, оставлял невысказанными, всегда был корректен – когда половина персонала "Шестерки" забивалась в это дело, как кролики в норку, – и отстранялся в ее присутствии.

Он знал, где находится Фрэнк. Знала, что за несколько месяцев до этого она нанесла краткий консульский визит, поговорила с девушкой, которая была с ней в исправительной колонии ИК-2 в Мордовии, передала Джонасу Меррику фрагменты предоставленных США разведданных, курьера и грязные деньги . . . У нее мелькнула нелепая мысль: этот жалкий человечек, работающий к северу от реки, мог быть достаточно хитер и достаточно смел, игнорируя протоколы, чтобы освободить ее. Не мог придумать никого другого. В VBX, известном из-за “эксцентричной” архитектуры как Башни Чаушеску (дань уважения восточноевропейскому диктатору, застреленному вместе со своей женой “благодарными” крепостными), было много молодых людей с блестящими академическими умами. Был также легион бывших военнослужащих "элитных войск”, и несколько человек, которые фыркнули, а затем смогли поверить в невозможное . . . Никто не достиг таких высот, как этот непопулярный и лишенный друзей человек. Ему сказали. .начиная со следующей недели, у нас очень короткое окно возможностей . ... Пакет прибыл утром, и его доставка была едва ли не единственным жестом, который мог сделать Дэнис Монтгомери.

Он поднялся по лестнице, прошел мимо картины с изображением итальянских озер, мимо ряда фарфоровых уточек в полете, мимо закрытой двери в ее комнату в передней части дома. В задней части, в своей комнате, он переоделся в рабочий комбинезон железнодорожника, а затем поднялся на чердак, где были разложены его железнодорожные составы, искусственный ландшафт и крошечные здания. Что, если бы ее вывели и она не приняла бы его? Что, если бы его молчание повисло слишком тяжело? Что, если бы его отвергли? Никто в VBX никогда не видел Дениса Монтгомери, летчика высокого полета, преданного своей работе в отделе по работе с Россией, в слезах. Что, если бы это увенчалось успехом, еслитолько Джонас Меррик – глупый человек в своей глупой одежде с глупой идеей о том, что возможно, – мог бы достичь этого.

Пара человек осталась в почтовом отделении на ночную смену. Сара могла уйти несколько часов назад, но задержалась.

До похода на шотландский полуостров, где деревья были опалены зимними ветрами, цвел вереск, скалы были очищены от лишайника, а на небольшие озера набегали волны, в ее жизни не было любви. В его доме к ней относились так же, как и в первый визит, со спокойной вежливостью, но без теплоты, и Сара не знала, какое предложение сделать его семье.

В Почтовом отделении было хорошо известно, что Сара – их “простушка Джейн” - познакомилась с парнем, когда отправилась на север к Джонасу Меррику, которого они называли Шеф, и хорошо также было известно, что в развитии направления Safety Deposit наступил критический момент. Известно также , что молодой человек и их девушка теперь были тем, что они называли “единым целым" , и она носила кольцо . ... и все, кто работал в Почтовом отделении и заправлял подносы, почтовые ящики и стеллажи, никогда прежде за время своей работы в Thames House не были вовлечены в то, что они считали важной операцией. Там, внизу, они считали бы себя ниже уровня "пехотинцев", наравне с пионерами, которые рыли канализацию и отхожие места на поле боя. Они были внутри петли и испытывали страх перед ней и гордость. Она видела, как мистер Меррик надел пальто, застегнул застежки своего портфеля и нахлобучил шляпу, потому что ему предстояло переходить мост по пути к своему поезду. На его лице не было ничего, что выдавало бы восторг, возбуждение, нервозность, поскольку дело достигло критической точки. Невыразительный, суровый, с опущенными плечами, словно несущий тяжелую ношу, и более бледным, чем обычно, цветом щек, он прошел мимо нее.

Саре хотелось бы сказать: С ним все будет в порядке, Кроппи? Можете ли вы сказать мне, мистер Меррик, что с ним все будет в порядке? И хотел бы услышать и увидеть редкую улыбку, конечно, он это сделает. Очень проницательный молодой человек, лучший из лучших. Знает, как постоять за себя. Я абсолютно уверен . . .

Дверь почтового отделения захлопнулась за ним.

Они начали обсуждать планы, она и Кроппи, когда в последний раз шли по дороге от его дома в сторону Бен-Хайанта и ручья, где он проверял здоровье маленькой выдры, которую иглз разбомбил, пытался убить, но затем отступил, когда мать вернулась из-за камней, рычащая и злобная. Держась за руки и медленно идя навстречу налетавшему на них ветру, он показал ей “фермерскую” оболочку со стенами толщиной в два фута, без окон, без дверей и без крыши, покрытую ковром из овечьего навоза и овечьей шерсти и окруженную землей, усеянной камнями и болотом. Он сказал, что с помощью его собственных пожертвований, пожертвований его семьи и их друзей это место можно было бы сделать пригодным для жилья, и говорил о том, что они могли бы сделать, чтобы заплатить за это и иметь еду на столе, говорил об этом и шутил по этому поводу, и знал, что каждый говорил с отчаянной искренностью.

Она вышла из комнаты и прошла мимо зоны отдыха полицейских. Там их было трое, все огромные, потому что на них были жилеты, а диваны были завалены оружием, снаряжением и журналами, которые поглощали их, когда они не были на улице. Они казались ей могущественными и ответственными, но ни один из них не приблизился к тому месту, где спрятался Кроппи: никто из них не смог бы ему помочь. Она вышла на холодный вечерний ветер, согнувшись под ним. Она предположила, что все дело в доверии. Ей необходимо доверять Джонасу Меррику, нет другого выбора, кроме как сохранять веру.

Кроппи мог видеть всю деревню, она была хорошо освещена по современным городским стандартам – как он видел, когда бывал в центре Лондона или в больших лагерях на Кипре перед отправкой в Сирию. ... За исключением того, что это была деревня, расположенная далеко в долине, к которой вела усыпанная камнями дорога: на Арднамурчане покрытие получше, она выходила к маяку и мысу. Вилла была освещена прожекторами, луковичный купол церкви был ярким. Свет горел в домах и был оставлен включенным в маленьком школьном здании и в телефонной будке, выкрашенной в ярко-красный цвет, которую увезли в качестве сувенира из Англии и теперь она стояла возле бара, который одновременно служил кафе. В свете фар у домов виднелись машины марки "Ауди", "БМВ" и "Мерседес" - но никто не спешил на ночную смену, и никто не возвращался поздно с дневной смены. Сообщество, за которым наблюдал Кроппи, имело признаки богатства и комфорта, но ни у одного мужчины или женщины, как ему показалось, не было работы . . очевидно, иначе Кроппи не было бы там. Молодые люди отсутствовали. Там были женщины, подростки и те, кому за двадцать, и пожилые замужние женщины, которые беременели и модно одевались, и бабушки– которые все еще носили одежду прошлых поколений, и дети мужского пола, и мужчины постарше. Молодежь уехала, и на площади перед виллой стоял указатель, который направлял движение к шоссе А13, ведущему в район Баркинг восточного Лондона, еще один сувенир, и где должна была быть часть молодых людей из деревни.

Он мог позволить себе задремать, но не спать. Он не покидал укрытия уже четыре дня. В дальнем углу стояли пакеты для его Готовых к употреблению блюд, а также для смятых формочек из фольги, в которых хранились его отходы, и бутылочек с его мочой. Возможно, это был еще один день, не больше, и он изо всех сил старался оставаться начеку. Если бы он все еще был в Полку, пара таких машин была бы на месте, а подкрепление находилось бы на ближайшей базе, откуда штурмовой вертолет и "Мерлин“ могли бы взлететь и прибыть задолго до наступления ”золотого часа". То, что он сделал сейчас, нарушало все правила, каждую последнюю процедуру, требуемую Спецназом: это было его решение уйти, и старшие умоляли его по-армейски “держаться там” и говорили ему, что им восхищаются, уважают, что он лучший и . ... Он собрал вещи, улизнул без фанфар, уехал домой в Килчоан.

Он думал, что сможет обойтись без поддержки и общества другого солдата, потому что поверил в спокойную, тщательную подготовку, о которой рассказал мужчина по телефону, а Сара хорошо отзывалась о нем . ... Он моргнул и увидел движение у ворот, ведущих из сада за виллой, на пустырь, заросший сорняками. Оттуда вышла девушка – бедный ребенок, безумный и изолированный, в компании только своей собаки и полудюжины коз в загоне. Она что-то несла, но он сначала не смог определить, что именно. Она была отвлекающим маневром. Она привела коз и собаку на небольшую территорию и протолкнула их через барьер, затем закрепила его. Животных убирали каждую ночь и выпускали каждое утро. Мешок с едой был переброшен через забор в металлическое корыто, и собаке оставалось обглодать кость. Она отвернулась. . . Тут Кроппи увидел, что в руках у нее садовые ножницы. Она ушла, и он услышал слабый звук щелкающих друг о друга лезвий и далекий пронзительный визг, когда она потянула рукоятки, прежде чем они снова застучали, лезвие о лезвие. Она вошла внутрь, и калитка захлопалась на ветру, пока не появился мужчина с Клашем на плече и не закрыл ее.

Тишина вернулась. Скорее всего, это произойдет на следующий день. Скорее всего, движение начнется в течение 24 часов после визита пассажира на машине с сербскими регистрационными номерами . ... Вероятно, затем он воспользуется своим телефоном и отправит сообщение, а затем начнет наводить порядок в своем лагере и направится домой, где была Сара. И Кроппи поверил, что очень скоро сможет позволить себе помечтать.

Он считал себя в хорошей форме и представлял, где находится его девушка – и вспоминал голос мужчины, которого он никогда не встречал, которого слушал по телефону и который сказал ему, что то, о чем его попросили, “того стоило”. Достаточно хорош? Конечно, и мягкий голос, и требовательное доверие.

“Танк, председатель попечительского совета школы, высылаю вам повестку дня родительского собрания в среду. Возможно, отчет казначея Британского легиона вступит в противоречие с отчетом коллегии адвокатов. Я сказала, что ты справишься, - крикнула его жена с лестницы.

- Спасибо, любимая, ты не сказала...?

“ Нет. Ты почти закончил?

- Еще немного, потом приберусь.

Он был Танком. В ограниченных инструктажах, которые им проводили, трое из них упоминались как команда. Он был танкистом, потому что служил в армии – до того, как уволился и наскреб достаточно денег, чтобы купить дом в Суиндоне, который подешевел после закрытия завода Honda, – сержантом в Королевском танковом полку. Он был преданным семьянином, имел жену и двоих детей, а также был тем, кого викарий назвал “столпом общества”. Когда он бывал дома, иногда нерегулярно, а иногда неделями, он поддерживал связь родителей со школой младших классов, в которую ходили дети, а также вел бухгалтерию комитета адвокатов Британского легиона, где несколько ветеранов встречались со всеми, кто хотел пинту пива подешевле местного розлива, и был комитет, которому было поручено содержать территорию кладбища в северной части города, где покоился его отец, и где скоро будет покоиться его мать, если не бросит курить. У него была репутация человека, умеющего “доводить дело до конца”. Он мог водить основной боевой танк "Челленджер-2", а также быструю разведывательную машину "Скимитар", был умелым механиком. Он также был хорош в шлифовке деревянных деталей в комнате для гостей, готовясь к нанесению нового слоя краски. Все было бы закончено к следующим выходным, если бы его не отозвали. В главной спальне, в шкафу и за его ботинками, лежал упакованный рюкзак: если его позовут, он уйдет с ним. Он поработал над остальной частью дома, купленного с помощью премии за его последнюю афганскую службу в качестве частного военного подрядчика, все было нетронутым и заново отделанным, за исключением этой задней спальни. У Танка была широкая улыбка, он был всеобщим другом, что было полезно, потому что его габариты могли устрашать.

Кто его знал? Его жена? Дети? Соседи по обе стороны заднего двора? Не совсем . . Еще одним членом команды был Меч. Меч знал его.

Раненый представитель племени был доставлен в центр допросов в Гильменде поздно ночью, и дежуривший офицер разведки был ранен. Устроили небольшую взбучку, получили информацию и отправили координаты, где штурмовой отряд талибов залег и ждал рассвета, чтобы атаковать отдаленный комплекс. Качественная информация и удар апачей. Двадцать с лишним убитых и, вероятно, еще пятнадцать увезли с собой с ранениями – и атака не началась. Все расценивалось как некоторый успех – и туземец погиб. Было задано несколько вопросов по методологии, и героями вечера стали Танк и Меч.

Мужчина с мягким голосом звонил с номера, который невозможно отследить, и был убедителен ... Разведка была проведена, нужно было только, чтобы загорелся зеленый, вот почему рюкзак был в шкафу. Законно? Вряд ли, но голос был убедителен в ценности миссии – достаточно хорош для Танка. Возможно, нанесут подшерсток в выходные, возможно, нанесут верхний слой в понедельник – если не поступит звонок.

Довольно простое путешествие. Но он почувствовал, что его жена готовится заявить о своих намерениях, слегка участив дыхание, как будто она репетировала то, что скажет.

- Я не ожидаю никаких глупостей, Джонас.

Вдали от дома и небольшой пробке, прежде чем Джонас выехал на автостраду, огибающую Лондон, на перекресток, а затем М3 увез его, Веру и Олафа в его клетке в фургоне на запад. Ему не нравилось ездить ночью, в ярком свете встречных фар, но он должен был. Потом шоссе А303, и, наконец, несколько второстепенных дорог, затем кольцевая развязка у Пикет - поста и та, что у Нанни - Кэтч, и Вера вела его. ... Примерно через два с половиной часа спускаемся с холма к кафедральному городу Уэллс, по затемненной Главной улице с закрытыми благотворительными магазинами, выезжаем за город - к стоянке караванов. Он вздохнул, почувствовав усталость.

Джонас ответил ей: “Ты этого не поймешь, никакой глупости”.

- Просто, Джонас, ты не всегда был со мной до конца честен.

Справедливое замечание. . . не совсем честный – не совсем честный. Просто иду на работу субботним утром, “чтобы оформить кое-какие документы”, или что-то в этом роде, и заканчиваю тем, что оказываюсь в Темзе и чуть не тону из-за его всеобъемлющего требования лично приковать себя наручниками к Фрэнк, утечке из "Шестерки", и передать ее детективам Специального отдела, которые прекрасно справились бы с работой без его вмешательства . ... в итоге я чуть не вывихнул плечо от рук боевика ИГИЛ , когда рядом была вооруженная полиция . ... во время проверки операции по аресту в ливерпуле, когда он сказал ей, что сцепление его машины нуждается в починке и ему грозит перерезание горла до того, как вооруженная полиция застрелит молодую женщину, двойное нажатие . . . и случай близкого столкновения на побережье Девона, когда контракт сорвался. . . Нет, он был не совсем честен.

“Дела идут своим чередом. Я не верю, что они требуют меня на том конце провода. Даже если я понадоблюсь, проблемы будут решены далеко отсюда. Я полностью защищен от возможности получения телесных повреждений. . . и на этом, Вера, дело можно оставить”.

Он въехал через открытые ворота на площадку. Рядом со зданием клуба, темным в это время года перед началом сезона автоперевозки, были заняты два поля. Он демонстративно поехал в противоположном направлении и обнаружил бетонную поверхность, установленный кран и опору для подачи электроэнергии, напротив живой изгороди, а за изгородью его фары выхватили пустые поля.

“ Идеально, ” пробормотал он. - Идеально для тебя, и для Олафа, и для меня.

По правде говоря, Джонас испытал чувство облегчения оттого, что вопрос был задан и его ответ дан честно. Они распаковали машину, и Вера была внутри фургона и разбирала их постельные принадлежности, а затем готовила ужин в микроволновке . . План был амбициозным, в нем было много рабочих частей . . . Что могло пойти не так? Много. Кошка была вне клетки и в живой изгороди, и он дал ей время поработать на земле. Джонас представил себя на беговой дорожке и своими собственными действиями нажал кнопку ускорения , и успех разогнал ленту до еще большей скорости . ... Достаточный самоанализ, скучный, нудный, черствый и снисходительный. На этом празднике ему обещали историю и природу. Сдавленно кашлянув, он попытался выбросить из головы миссию: позвонил ли Кроппи, нажал ли на спусковой крючок, отправили ли команду в путь, направлялся ли курьер с кодовой книгой и заученными номерами счетов прочь из сердца гангстерской империи в рай банкиров, получил ли Денис Монтгомери запоздалую любовь всей своей жизни, остались ли олигархи разглагольствовать перед пустыми экранами, потому что их богатство исчезло. . . Олаф подчинился. Его добычей была полевая мышь. Он безвольно дрыгал задними лапами, в то время как челюсти норвежского лесного кота держали “маленького пугливого съежившегося зверька” за складку кожи на его шее. Его положили к ногам Йонаса. Маленькие блестящие глазки уставились на Джонаса, как будто он мог спасти его. Блюдо было съедено головой вперед и шумно – и Вера сообщила, что ужин готов.

История жизни Джонаса Меррика разыгрывалась у его ног – всегда недалеко от жизни и не далеко от смерти.

OceanofPDF.com

2

Закрыв глаза, Джонас повернул голову. Вода брызнула ему на лоб.

И запомнил .  Вера сказала, что он должен позаботиться о том, чтобы была устранена предполагаемая протечка в крыше фургона, и объяснила, что проливной дождь, в отличие от тех, что стекают с помощью лестничных прутьев, скорее всего, попадет под крышу. Она достала для него канистру с герметиком. Он отнес ее обратно в подсобное помещение. Могло пройти 40 лет, как они прожили в этом доме, их первом доме после женитьбы, и он редко мог вспомнить, в каком году произошло это событие. Подушка у его уха была влажной. Хорошее начало дня.

Джонас открыл глаза и моргнул. И вспомнил. ... Еще не решенный вопрос в деревне в долине в албанских горах. Он не продвинулся дальше в прошлые выходные, до него еще не дошло ни слова о действиях в эти выходные, и это могло быть на следующие выходные, или еще на один после этого, или . . . Он почесал лоб, на него накричали, и Олаф начал топтать его, что означало, что сон, влажный или сухой, не возобновится. И запомнился . ... Молодой человек, важная персона Сары, был припаркован в укрытии с видом на деревню и должен был сообщить о незаписанных действиях; он казался способным и имел за плечами множество восторженных отзывов, а там, где он находился, скорее всего, шел дождь или снег, или вот-вот пойдет дождь или снег. Но его телефон не отвечал всю ночь. Из уважения к Вере и предполагаемой святости праздника он выключил мелодию колокольчика, который она играла, но был бы настороже по ее покачиванию. И вспомнил. . . Обещания были вырваны. Недопустимы никакие “глупости”, ничего “идиотского”, иначе у него были бы неприятности. Отпуск в центре Сомерсета, не по сезону, и дешевые цены в "караван-парке" дали ему уверенность, что офис остался позади, вне пределов его досягаемости. Вера пошевелилась. Она может поднять вопрос о протечке в потолке фургона, а может и нет, он может остаться безнаказанным, а может и нет. Он принял важное решение из преданности ей и потянулся к своему телефону, проверил экран, нажал кнопку и убил зверя. Вера могла бы посмеяться над утечкой, но мало шансов, что Олаф, норвежский лесной кот, окажет услугу. Он потерся челюстями о его лицо. И вспомнил . ... Маленькое существо, лишенное враждебности, никакой угрозы и едва ли служившее пищей для его сытого и изнеженного животного, было раздавлено до смерти теми же челюстями, которые сейчас прижимались к нему. Он сглотнул и встал с кровати, его правая нога отлетела в сторону, и он понял, что поскользнулся на хвосте и кишках этого маленького существа.

Он подошел к двери, открыл ее. Пришлось взяться за ручку, чтобы ветер не захлопнул ее обратно ему в лицо. Вера сказала ему, что по прогнозу день начнется плохо, но погода приближалась с запада, и он не должен был роптать. И вспомнил . ... Он думал, что планирование, за которое он отвечал, было самым сложным из всех, за которые он брался с тех пор, как его карьера свернула на то, что один идиот назвал “залитыми солнцем возвышенностями”. И вспомнил, что сказал Брут, убийца Цезаря: В делах людей есть прилив, Который, взятый во время прилива, ведет к удаче; если не брать в расчет, все путешествие их жизни проходит по отмелям и страданиям. Он продвинулся дальше, возможно, слишком высоко и слишком быстро, и его хвалили в коридорах американского шпионского центра, резидентуры Агентства, а дома его “эксцентричность” была разрешена, и наказания были мягкими. Разумно ли вспоминать эти слова убийцы? Сам он никогда никого не убивал – не своими руками, только по доверенности. Использовал других для кровопускания. Был опытен в деле найма людей, которые делали бы “необходимое”, в то время как его собственные пальцы оставались незапятнанными.

Кот выскочил наружу, направляясь к живой изгороди и какому-нибудь укрытию.

Это было далеко не надежно. Это представляло собой азартную игру. Если ему это удастся, то велика вероятность, что шипучку подадут на пятом этаже "Темз-хаус". Если это не удастся, он сомневался, что даже поддержка AssDepDG спасет его от публичного повешения, и возможности варианта домашнего ареста с условно-досрочным освобождением в Почтовом отделении не было бы предложено.

Штанины его пижамы были забрызганы.

Кошка со слипшейся шерстью на теле бросилась к двери, вошла внутрь и энергично встряхнулась.

Он полагал, что теперь сам пристрастился к азартным играм.

Позади него с кровати-фургона заговорила Вера. “Молодец, Джонас, просто молодец. Никаких входящих звонков, и ты оставляешь его там и не проверяешь – думаю, я поверю, что ты не наделаешь глупостей ”.

Вытерев кота полотенцем, он поставил чайник, чтобы заварить чай. Он предположил, что выбрал правильных людей, чтобы пнуть противника в голень, достаточно сильно, чтобы изменить его жизнь к лучшему – что сделало бы это стоящим того.

Под капотом его машины послышался скрежет.

Это раздражало его всю ту неделю. Его водитель дважды отвозил машину в гараж, чтобы механики ползали по рабочим частям и пытались обнаружить источник неисправности. Водитель сказал с некоторой дерзостью, что больше невозможно демонтировать различные секции Mercedes и использовать гарантию для того, чтобы требовать запасные части с немецкого завода. Из-за войны, из-за санкций, потому что они были недоступны. Продать его и заменить на более новую модель также не представлялось возможным из-за войны, из-за санкций. . . Раздался скрежет металла о металл. Лицо водителя, которому было дано объяснение, оставалось бесстрастным, как и лицо телохранителя, сидевшего впереди рядом с ним. Они ехали из его квартиры в районе Арбат в его офис в центре Москвы; полицейская машина сопровождала их с синим светом и сиреной, а еще больше сотрудников его охраны следовали за ними на второй машине. "Мерседес" со встроенной погремушкой стоил в базовой комплектации четверть миллиона американских долларов, но к его западу добавились бы бронированные двери, специальные шины, усиленное ветровое и боковые стекла и другие дорогостоящие модификации, которые предположительно помогли бы ему пережить взрыв наземной мины и, возможно, атаку противотанковыми ракетами.

Раздражение из-за дребезжания под капотом было незначительным фактором повышения уровня его стресса.

Речь шла о деньгах.

Его собственные деньги и деньги других людей. Его звали Виктор. Его жену звали Наталья. У Виктора и Натальи было две дочери, обе учились в московском университете. Виктор был богат, необычайно богат, и они с Натальей жили внутри пузыря элитных пар в столице. Быть богатым стало образом жизни. Престижные адреса, транспорт с эскортом, облегчающий путь, частные самолеты, прислуга и секретари – все это появилось само собой, а также полезные дружеские отношения. Он не мог представить себе возвращения к прежней жизни менеджера среднего звена в местном правительстве Санкт-Петербурга, к тем временам, когда коричневые конверты перекладывали из руки в задний карман и закрывали глаза, если предлагалось вознаграждение. Стоять в очереди на трамвай, не иметь возможности позволить себе даже взглянуть на витрину универмага, потерпеть неудачу в споре с младшим бюрократом – любое из них было кошмаром. Он стремился обезопасить свои деньги. Перед войной он оценивал себя более чем в миллиард долларов. Все его деньги были переведены в офшоры, и он был осторожен и верил, что построил брандмауэры для их защиты. Затем началась война, а с войной пришли санкции . . . И многие из высших чинов администрации, и сам Лидер, улыбались ему, льстили ему, решили принять его совет по сокрытию активов. Даже Лидер улыбнулся . ... Неудивительно, что полковник того, что когда-то было КГБ, а теперь стало СВР или ФСБ, разбирался в практике вымогательства денег, но не был подготовлен для обращения со скрытой добычей, столь успешно добытой из национальной экономики. Полдюжины влиятельных семей пришли к нему и передали ему активы, и Лидер тоже. Его собственные деньги и деньги других были далеко от территории России. Ему доверяли. Доверие было бременем, сокрушительным грузом.

Несмотря на дребезжание, Mercedes плавно двигался по многополосному шоссе, и обычные граждане были вынуждены перестраиваться на более медленные полосы, чтобы пропустить его.

Речь шла о деньгах и, следовательно, о доверии. Просто? Совсем нет. Кроме своей жены, он никому не доверял в своем золотом кругу. Их доверие к нему будет основано на базовом принципе . . если он нарушит доверие, он мертв. Может быть застрелен собственными охранниками, может быть отравлен собственным шеф-поваром, может быть сброшен с высокого балкона отеля.

Его теорией, на которую они все купились и которая легла в основу доверия, был принцип отсечения. Деньгами его семьи, других семей и семьи Лидера управляли дорогие, но предположительно надежные мужчины и женщины, базирующиеся в европейской тихой гавани на берегу озера. У него не было прямого контакта с ними; он зависел от этого принципа отсечения. Те, у кого были наличные, вложенные в акции, собственность, что угодно, передали свои инструкции клике менеджеров, бухгалтеров и юристов, базирующейся в этом райском городе, и курьер покинул столицу и отправился относительно безопасным маршрутом в столицу Сербии, Белград. Оттуда курьера отвезли в место, где, как предполагалось, цивилизация все еще отстала, в примитивное горное логово патриарха организованной преступности. И снова, переносимый членом этой крестьянской семьи через новые границы, в руки искушенных людей в этом месте кажущейся порядочности, честности и привилегированной репутации. Балансовые отчеты должны были восстановиться , и ожидалось , что сокращение сохранит целостность денег . ... И санкции ужесточались с каждым месяцем, с каждым сезоном, с каждым годом, и сплотившиеся враги пытались наложить арест, заблокировать и заморозить аккаунты.

Все дело было в деньгах. Деньги имели значение для него и для всех тех, кто ему доверял. Конечно, Виктор не сидел, развалившись и расслабившись, в своей машине стоимостью в миллион долларов с надрывающим ухо дребезжанием, потому что ему доверяли. К черту доверие, это было бремя, которое он нес и под которым споткнулся.

Зазвонил его телефон.

Сообщение, которое усилило груз стресса, который он и так перенес. Прибыл курьер. Произошла передача. Небольшая пачка бумаг будет отправлена позже в тот же день. На экране своего телефона он мог найти деревню в долине, защищенную от экстремальных гор, мог даже увеличить изображение так, чтобы отдельные фигуры были почти опознаваемы, наверняка мог разглядеть здания и одну кричащую огромную виллу. Его собственные деньги и деньги других людей, а также некоторая сумма денег Вождя находились в руках варваров, населявших это место.

Он заметил, когда ехал по скоростной полосе, отведенной для таких важных персон, как он сам, что граждане оборачивались, чтобы посмотреть на машину, обгоняющую их собственную, и на лицах у них не было никакого выражения – они были подавлены, без надежды . ... пошли они к черту.

Его главный помощник, человек, которому он полностью доверял, спросил его: Ты когда-нибудь слышал, Виктор, об одном аналитике из здания на северном берегу реки в Лондоне, которое является штаб-квартирой Службы безопасности Великобритании. Нет, с чего бы это ему?

Мужчина, который одевается в одежду полувековой давности? Нет, не одевался.

Офицер разведки, который редко берет отпуск и тянет караван к примитивным лагерям? Никогда не слышал о таком человеке.

Ему никогда не задавали подобных вопросов. Он снова проверил свои звонки и задался вопросом, когда следующий курьер покинет эту деревню, где ценность была основана на растении кока и его порошкообразной форме. Это было то, что сделала эта гребаная война, низведя его до уровня тех приятелей по постели . . Он снова посмотрел на свой экран. Сейчас Виктору там было нечего видеть, потому что облако опустилось на деревню, запертую в долине. Ничего не увидел, мог только довериться курьеру.

Это была почти трусливая демонстрация эскапизма. Дэнис Монтгомери должен был к тому времени, в это субботнее утро, быть занят разрушением жизни своей матери, сбрасывая ее мебель, имущество и память о ней в мусорный бак, который теперь заполнял подъездную аллею к ее старому дому.

Он сказал это вслух: “Фрэнк, не испытывай ненависти, потому что это убьет тебя . . .”

Он был на чердаке и рисовал планы старой линии Сомерсет-Дорсет, убитой Буковым топором 59 лет назад, и представлял станцию по фотографиям сепией в Shoscombe & Single Hill Halt. Теперь, когда его матери больше не было рядом, чтобы подслушивать, он часто разговаривал со своим бывшим личным помощником из команды по перебежчикам (переселению), заклейменным как предатель, позорящий, даже в некотором роде героиня.

“Имей надежду, потому что это сохранит тебе жизнь”.

Если бы на Воксхолл-Кросс, родине Секретной разведывательной службы, стало известно, что старший офицер находился в тайном контакте с “ними за рекой” - Службой безопасности, считающейся низшей, – не имея допуска, его будущее было бы в лучшем случае сомнительным. Если бы стало известно, что контакт был с Джонасом Мерриком, который выявил предательство в семье SIS, то его будущее было бы хуже, чем у рокки. Он не знал никого другого, кто мог бы, хотя бы, возможно, вернуть Фрэнка домой.

Она была невысказанной любовью всей его жизни. Как последний дурак, он никогда не показывал своих чувств. Дважды в то утро он пытался дозвониться Джонасу Меррику, и дважды телефон не отвечал.

В укрытии Кроппи никогда бы не пошевелился внезапно. Он не торопился даже наклонять голову. Не дернулся бы, если бы находился в подлеске и наблюдал за виллой за пределами сирийского города Алеппо, или если бы он был в Арднамурчане, на нижних склонах Бен-Хианта, лежа на животе и наблюдая за настороженным королевским оленем, или на скалах, низко над водорослями, во время отлива, когда выдра прямо перед ним разгрызает панцирь большого краба. Медленно, намеренно он повернул голову так, чтобы видеть дорогу, которая вела в деревню и из нее. Сначала он не мог видеть приближающуюся машину, только слышать ее.

На нем был маскировочный костюм, тот самый, который сослужил ему службу на Бен-Хайанте и на холмах вдоль однополосной трассы до того места, где разбивались волны Атлантики. Костюм смягчал каждый острый угол его тела и маскировал форму головы, в ткань были вплетены короткие полоски разноцветных материалов, похожие на опавшие листья, а лицо закрывал сетчатый экран; большая его часть закрывала линзы его бинокля, и еще больше было аккуратно нанесено на дальнюю сторону прохода между двумя скалами и выбранной им наблюдательной точкой. Это была хорошая шкура, подобранная с особой тщательностью, и в ней был вход сзади, который вел к тропинке, достаточно хорошей для проворных существ, достаточной для коз или Кроппи, а затем в пространстве у его ног был участок менее трех метров в длину, что-то больше метра в высоту и меньше метра в ширину. Ему хотелось бы рассказать Саре о своей шкуре, довольно застенчиво похвастаться ею, но он не сделал этого, потому что это, возможно, напугало бы ее. В этом путешествии он провел в убежище четыре дня и три ночи, месяцем ранее - еще несколько часов, и еще раз за месяц до этого. Аккуратно сложенные позади него, стояли три пластиковые бутылки из-под воды с плотно завинченными крышками, чтобы моча из них не вытекала, и еще одна, которая все еще была пустой, а вместе с ними были пакеты из плотно сложенной фольги, в которых хранились его собственные отходы .  Время, проведенное в школе-интернате на полуострове Стронтиан, или на начальной подготовке в Каттерике, или в Полку, не огрубило язык Кроппи: он был почти чопорным, так что это была моча и отходы.

Машина вынырнула из облачной стены. Утро в долине было пасмурным, низкие облака, порывистый ветер и дождь падали под углом, прямо на сетку, маскирующую его шкуру. Деревня была бы предупреждена о прибытии машины. Появились мужчины, закутанные в анораки и пальто, и собрались у старого здания, ступени которого вели в подвал. Автомобиль был пикапом, и в передней кабине у него усиленно работали дворники, но задняя часть была открыта непогоде. Когда он остановился, толпа мужчин протолкнулась поближе. У Кроппи был хороший слух, но иногда он пользовался аудиосистемами, которые смешивались со звуками ветра и воды, капающей с близлежащих камней, он слышал крики оскорбления и ненависти, видел поднятые кулаки и представлял, что они избивают жертву. Кроппи увидел, как из ворот виллы вышел главный мужчина, а рядом с ним девушка. Одной рукой она держалась за дедушку, а в другой держала садовые ножницы: в полудюжине шагов позади них стоял Скендер, держась поодаль.

Из задней части пикапа вытащили мужчину.

Его запястья были связаны веревкой и плотно прижаты к позвоночнику. На нем была ночная рубашка и фланелевая пижама. Его бы вытащили из постели, когда темнота все еще окутывала его дом. Он был в капюшоне, на голову натянули мешковину, и у него не было шансов выдержать удары, направленные в его сторону. Его ноги не были связаны вместе, но на правой лодыжке был завязан кусок веревки, и когда он попытался ударить босой ногой своих мучителей, веревка была туго натянута, и он упал в лужу. Его подтолкнули вперед, частично подняв, частично потащив к лестнице в подвал.

Кроппи уже видел это раньше. Пленника привезли на виллу за пределами Алеппо. Он наблюдал за происходящим с расстояния в милю. Некоторые из снайперов, которых он знал в Сирии, работали на херефордскую толпу. Он наметил для них цели перед их продвижением вперед, что было частью работы Специального разведывательного полка. Они могли поражать цель на расстоянии целых 1700 ярдов . . на Ardnamurchan клиенту предлагалось сбить оленя на расстоянии не более 400 ярдов. Было бы большой добротой застрелить того человека, которого везли на виллу за пределами сирийского города, оккупированного "Исламским государством ", было бы такой же большой добротой положить конец страданиям этого человека в пижаме, которого сбросили с лестницы в подвал в албанской деревне – и этого не произошло, и не случилось . ... и задумался, каким бы он был на ее месте.

Недостатком работы, будь то в Сирии или здесь, в горах северо-запада Албании, была невозможность вмешаться, когда пытки были предсказуемы, когда смерть неизбежна. Его работа заключалась в том, чтобы наблюдать – может быть, набросать записку.

Он потерял заключенного из виду. С включенным на полную мощность слуховым аппаратом он мог услышать то, что должно было последовать – несомненно, должно было последовать. Но он был отвлечен.

Подъехали три машины. Как будто они были частью автопарка, все "Мерседесы". Черные, с тонированными стеклами, они припарковались в ряд перед воротами виллы. Он увидел, что Скендер обернулся, но увеличение линз бинокля не дало никакого представления о его настроении. Он гадал, в каком преступлении обвиняют заключенного, как будто это имело значение. ... Кроппи рассказал одному из бойцов I корпуса о человеке, которого привели в то здание за пределами Алеппо, и сержант сухо ответил ему, Это всегда связано с предательством. Они проводят часы бодрствования, вынюхивая мужчин, которые взяли наш шиллинг – это не та роль, ради которой парень может рассчитывать прожить достаточно долго, чтобы получать пенсию, – при условии, что мы будем ее платить. Они параноики по поводу предательства, и им нравится устраивать из этого шоу. Возможно, это отговорит другого идиота от того, чтобы позволить шиллингу упасть ему на ладонь. Не будь брезгливым, Кроппи. Так устроен мир – ну, твой мир и мой.

Он сместил поле зрения со ступенек подвала и продолжал следить за тремя машинами у ворот виллы.

Скендер отвел взгляд, стараясь не встречаться взглядом с дедом. Для него было редкостью пренебречь наставлениями, данными стариком. ... он был наследником, будущим. Позади него стояли три машины с одинаковыми номерами, у всех были заполнены баки. Внутри здания, где жил его дедушка, двое мальчиков, должно быть, уже надевали одежду, оставленную для них в коридоре. В сейфе его деда, в комнате с пуленепробиваемой дверью, лежал пакет, который Скендер должен был взять с собой, покидая деревню в тот день. Он понял, почему дед встретил его отказ тем, что поджал губы, по которым быстро пробежал язык. Предполагалось, что он спустится в подвал и понаблюдает за страданиями предателя, как будто его присутствие придаст пыткам больший смысл. Этот человек заключил сделку. Небольшая сумма денег, возможно, миллион американских долларов. Миллион долларов списан со счетов: неважно, неуместно, но для сохранения власти необходимо было показать результат предательства. Он думал, что Клеа позволят сбежать, как охотничьей собаке, по ступенькам подвала, сжимая в руках ножницы. Он съедал легкий ланч, пил кока-колу, затем разыгрывалась уловка – и его ждала девушка. Мокрый снег оседал на его пиджаке, но он не дрожал, потому что это означало бы слабость, а он был внуком, и власть легко переходила к нему.

Кроппи наблюдал.

Старик держал за руку свою внучку и смеялся, потому что ребенок тащился за ним, хотел добраться до подвала. Не перетягивание каната ради забавы, не игра. Кроппи чувствовал растущее разочарование девочки, но держал ее за руку крепко. ... Он подумал, что заключенному там, в подвале, придется нелегко.

В Сирии Кроппи работал бок о бок с Лофти, другим солдатом из Полка. Лофти был коротышкой . ... один из выводка, который казался вдвое меньше остальных и, возможно, боролся за выживание. Он был Высоким, едва ли пяти футов и пары дюймов в высоту, и весил меньше семи с половиной стоунов. Он приехал с улицы, застроенной домами с террасами в Уэст-Мидленде, где не было ни гор, ни пещер, ни подлеска, за исключением тех, что росли по краям канала, созданного в результате Промышленной революции. У него был талант, способность учиться и чувство оптимизма.

Кроппи помнил его, но не должен был. Не следовало уделять мало внимания его памяти.

Кроппи был один. Поблизости не было подкрепления. Ему сказали: Вас очень рекомендуют. Я слышу о вас только лучшее. Я ценю, поверьте мне, это трудная и опасная работа, но я полностью уверен в вашей способности держаться подальше от угроз. У вас есть навык избегать обнаружения. Ваши инструкции предельно ясны. Столкнувшись с проблемой, вы убираетесь. Поднимаете палки и прочь . . . Я надеюсь, что это развеет любую нервозность. Мы все очень уверены, что вы справитесь. Звонок прервался, оставив телефон мурлыкать у него в ухе. Он думал, что это голос усталого человека, пожилого мужчины, и, вероятно, того, кто никогда не спал в канаве, не взбирался на гору, не прокладывал трассу под проливным дождем, не заворачивал свои вещи в фольгу или бутылку. На следующее утро он впервые вылетел из дома, отправился на охоту за шкурой и устроился там “на ночлег”. Громкие слова, смелые слова, но рядом с ним не было Лофти.

Лофти обладал оптимизмом, который пришел как слепая вера, и постоянно говорил об этом. Шепот на ухо Кроппи: “Никогда не забывай этого, никогда. Там, в этой долбаной дыре, ждет большой плохой вертолет, его обслужили и заправили топливом, а его экипаж сидел в сарае днем или ночью и ждал вызова. Кто звонит? Звоним мы, Кроппи, я и ты. Какая бы ни была погода, шторм, вьюга, видимость нулевая, они придут за нами. Я нажимаю кнопку, и они уже в пути, пилоты не отстают. А что в "Чинуке", Кроппи? Целая банда плохих ублюдков, с которыми оппозиции было бы неразумно спорить. Они рядом с нами, не сомневайтесь в этом. Все, что у них есть в жизни, - это добраться до нас и вывести на чистую воду, если это станет неприятным. Они как такси на стоянке, за исключением того, что мы - единственный пассажир, которого они ждут, если у нас что-то пойдет не так. . Тебе приятно, правда, Кроппи? Ты никогда не бываешь один, не с " Чинуком " и плохими парнями, которые ждут, чтобы выйти и забрать тебя, забрать домой . . .”

Так обычно говорил Лофти, когда гулял с Кроппи. И шанс был такой, что Лофти сейчас находился в Типтоне, или Дадли, или Вулвергемптоне, и направлялся к своему участку, а позже выпьет несколько пинт пива с товарищами по Легиону и надоест им рассказами о непосредственной поддержке, спасении и процедурах эвакуации . ... и что-то из этого было бы правдой, а что-то, скорее всего, нет. Когда Кроппи гулял один или когда он был с Лофти, а малыш прижимался к нему, чтобы согреться или утешиться, у него не было возможности узнать, никогда не было возможности нажать тревожную кнопку. Жаль, что Кроппи вспомнил, что говорил Лофти, потому что на этот раз на стоянке не было такси, и спокойный голос звучал за 1500 миль отсюда.

Он наблюдал за машинами. Он увидел, как Скендер почесал левую подмышку, а девочка все еще тянула своего дедушку, и старик держал ее за руку, а из подвала к нему подходили люди и докладывали, каких успехов они достигли, если таковые вообще были, и не было никаких признаков улучшения погоды.

И задумался, где Сара и что она делает. Это было глупо с его стороны и причиняло такую же боль, если не больше, чем мысли о Лофти и поддержке, которой не существовало.

И подумал о пленном, и решил, что для него это будет немного иначе, чем для человека, заключенного в лагерь, за большой стеной здания за пределами Алеппо, и это тоже была плохая мысль, выбивающая из колеи. Наблюдал за всем этим и ждал. . . и чуть не упустил момент.

Девочка была свободна от своего дедушки. Кроппи не знал, то ли она вырвалась из его рук, то ли он отпустил ее руку, но она бежала к лестнице в подвал, все еще сжимая ножницы.

Это не было талантом Джонаса Меррика , но он полагал , что потакает ей , и в какой - то мере прилагал усилия , чтобы казаться заинтересованным . ... он был в долгу перед ней.

Римляне были здесь. Ноги их легионов ступали в ногу там, где он сейчас стоял, в нефе собора в городе Уэллс. У него была привычка бесстыдно встраивать себя и Веру в компанию с гидом и игнорировать кислые взгляды. Ему было скучно, так скучно, как он себя помнил. Но он был обязан.

В графе "дебет" значилось его прибытие домой после того, как он целый час геройствовал, уговорил самоубийцу и обезвредил свой жилет со взрывчаткой, был избит до полусмерти бойцом ИГИЛ, чуть не утонул и неделю был совершенно глух после того, как полиция разрядила огнестрельное оружие рядом с его головой и спасла его от множественных ножевых ранений, и когда контрактник повалил его и собирался снести голову с плеч. Он был по уши в долгах. Заслуги было сложнее оценить, как ей, так и ему: стабильная зарплата с пособиями на государственной службе, медаль королевы за доблесть с планкой, которая была спрятана в задней части ящика для трусиков, никаких признаков надвигающейся пенсии, из-за которой он весь день путался бы у нее под ногами, минимальное вмешательство в ее светский дневник в те дни, когда она не работала в "галантности", и хорошие каникулы, если их не прерывать, в их фургоне. ... Ему казалось, что дебет перевешивает кредит, поэтому его телефон был выключен и оставлен с котом в фургоне. Это был первый раз, когда он сделал это, и это раздражало, зудело так же сильно, как ломка любого наркомана.

Они вышли наружу: он, укрытый своей фетровой шляпой и плащом, и она с раскрытым карманным зонтиком. Он видел статуи серафимов на переднем фасаде, и ему рассказали о Воротах священников и о Закрытии викариев, а также о Зале, где духовенство принимало пищу, который был соединен закрытым коридором, предотвращавшим контакт с “дамами ночи”. Внутри дождь стекал с его шляпы и пальто на 900-летние каменные плиты. Он дважды зевнул с неподдельной усталостью и проигнорировал пробормотанную Верой критику.

Так много зависело от этого мальчика. Конечно, это был несчастный случай, который произвел его на свет. Джонасом звали армейского. Никогда не встречался с бывшим солдатом, но по телефону было лучше, чем лицом к лицу. На самом деле я не занимаюсь выявлением талантов, но мне рассказал о вас двоюродный брат, и я подумал, что будет правильно навести вас на след довольно примечательного молодого человека. Образование? Вероятно, ноль. Талант? Не к банковскому делу или юриспруденции, а к тому, что он ползал на животе рядом с большим благородным оленем, человеком с серьезно отточенным инстинктом выживания. В один пасмурный день он вывез моего двоюродного брата поохотиться на оленя в какой- то жуткий,богом забытый уголок западной Шотландии . ... Из-за его понимания местности и укрытий, ветра и запаха они были чертовски близко к этому парню, чтобы пощекотать ему уши. Они поехали снимать это, но не стали утруждать себя, это показалось бы довольно бессмысленным. И из разговоров в поместье, где они были, мой кузен понял, что его опыт не был ненормальным. Он служил в разведке, в этом новом подразделении, и уговорил мальчика подать заявление в армию, ускорил его базовую подготовку, которую мальчик ненавидел, и чертовски усердно работал, чтобы его забрали в Разведывательный полк, и сопротивление налетело кучей – ему пришлось пятничным вечером разгромить тайм-сквер и нести караульную службу в Кэттерике. Мой двоюродный брат поддерживал его, у него были связи в спецназе. Большая уступка. Мальчика записали в выпускной экзаменационный класс снайперов, и с базы коммандос его отправили в Вудбери-Коммон. Я не хочу утомлять вас, сэр, но этим молодым морским пехотинцам и мальчику пришлось продвигаться через Пустошь к двум сержантам с биноклями огромного увеличения. Почва была покрыта вереском, дроком, сухим папоротником, ежевикой, и сержанты были там, чтобы вызвать их на бой. Из девяти морских пехотинцев трое продвинулись достаточно далеко вперед, чтобы сделать приличный выстрел. Где был мальчик? Никаких признаков его присутствия. Они подождали еще 45 минут, но он так и не появился. Они кричали, ревели и свистели, но его не было ни видно, ни слышно. Я представляю себе множество ругательств, после чего они бросили его и вернулись к своему транспорту. Проблема заключалась в том, что он сидел на переднем сиденье сержантской машины. Что они уважали, так это отсутствие намека на вопрос “Что тебя удерживало?”. На вопрос, каким был его маршрут, он рассказал им – каждый овраг, каждую нору, где побывали барсуки, каждую канаву, и они могли проследить его маршрут, и это было идеально. Он быстро сориентировался, но не казался взволнованным. Кое-кто, сэр, кому вы могли бы однажды пригодиться. Мысль о мальчике в какой-нибудь примитивной шкуре и использовании навыков, которые были известны веками, была спасением для Джонаса, хотя ему очень хотелось сунуть руку в карман твидового пиджака и нащупать телефон.

Главную башню собора подпирали арки в виде ножниц. Сваи, вбитые в заболоченную почву, были сделаны из ольхи, и они все еще впитывали воду, что вызывало расширение и сжатие, но гид сказал, что арки выдержали и скорректировали движение, и внимание Веры было приковано к ним . ... Его интерес возрос, когда он услышал, что повстанцы Монмута 1685 года, после поражения в кровавой битве, содержались здесь после вынесения смертного приговора и утром будут повешены, семнадцать из них - на рыночной площади снаружи. Вероятно, шел дождь, и разведчик-роялист поздравил бы себя с хорошо выполненной работой – за исключением того, что три года спустя он оказался бы не на той стороне и бежал, спасая свою собственную жизнь . ... ему было над чем поразмыслить.

- Ты скучаешь по этому, не так ли? - спросила Вера, стоя рядом с ним,

-Чегонехватает?

“ Плитку шоколада, баночку мороженого, путеводитель? Нет. Нет. Нет. Твой телефон, Джонас.

- Я чувствую себя немного обнаженной.

“ Могло бы оживить обстановку , если бы это было так . ... Вы слышали эту историю о епископе шестьсот лет назад, который почувствовал себя немного не в своей тарелке, подумал, что вот-вот свалится, и немедленно приказал каменщикам подготовить себе могилу, вон там, с левой стороны, и прожил еще пятнадцать лет и мог видеть, что все это было там и готово для него каждый день до конца его жизни . . . О чем ты думаешь или о ком? Как ты выживаешь?”

Он поморщился. “ Просто несколько человек, которые случайно оказались у меня на пути. Глупо с их стороны. . . Как я выживаю? Довольно хорошо, возможно, лучше, чем они.

Ты никогда не берешь трубку? Я звоню тебе четыре раза, а ты не берешь трубку. Не отвечаешь на мое последнее сообщение. Почему бы и нет? Теперь вы потеряли к нам интерес?

Это было пятое сообщение, оставленное на телефоне. Прошло девять недель с тех пор, как ей позвонили. Мягкий голос, кажущийся таким заботливым, обеспокоенным, спрашивал новости об их состоянии, о ситуации, касающейся британки, содержащейся в лагере гулаг. Она сказала ему, что была Грушей, а та, о ком он спросил, была Абрикосовой, и о других женщинах рассказала ему все, что знала о лагере за несколько дней до своего освобождения.

Ты разочаровался в нас? Когда мы впервые заговорили, когда я рассказал вам о жизни в том лагере – в ИК-2, – тогда вам показалось, что вам интересно, сейчас вы не отвечаете, почему?

Что-то в ней сожалело о том, что она позволила увезти себя от главных ворот со слезами на глазах. Почти каждый день она думала о женщинах, оставшихся позади. Она прокричала свое сообщение в телефон, была на пляже, и шум прибоя и крики чаек заглушили ее слова.

Я получаю известие от адвоката Блуберри. Бог знает, как он узнал, но это так. Сейчас они находятся в изоляторах, в шатрафном изоляторе. Я обещаю вам, сэр, что там не праздник – но где сейчас ваш интерес, или вы просто заламываете руки – и ничего, абсолютно ничего не делаете . ... Я думал, ты поможешь, у тебя была такая способность – кто бы ты ни был, пошел ты нахуй.

Кожа на ее щеках туго натянулась на костях. Она была бледной, изможденной, и каждый взгляд в зеркало показывал Груше, что она была и всегда будет бывшей заключенной ИК-2 в Мордовии. Она верила в искренность этого человека, который теперь не ответил ей, и чувствовала себя разбитой из-за того, что он не вернулся к ней.

Да, я понимаю, сегодня выходные. Она рассказала нам о ваших выходных, Абрикос рассказала, как вы все прекращаете работу на два или три дня. Могу я сказать вам, что два–три дня в шизо - это долгий срок, или забудьте об этом, если вам больше все равно.

Ее преступление было хорошим. Банка черной краски, кисть и контур пушки, размазанный по булыжнику перед кремлевскими стенами. Затем вторая банка с алой краской и намалеванной над пушкой свастикой. Она бежала, но недостаточно быстро, когда ее поймала полиция. Она использовала хорошую краску, лучшую, что производилась в России. Символ был настолько хорош, что его нельзя было стереть, поэтому булыжники пришлось поднять, а затем заменить.

Ответа не последовало – она считала это доказательством того, что слова пусты, что ничего нельзя сделать для Смородины, Черники, Яблока или абрикоса, и считала, что опозорила себя, оставив их.

Лежа на спине, ее пальцы перебирали волосы у него на груди, и глядя в потолок сквозь пелену сигаретного дыма, он размышлял о том, что имя, данное ему около двадцати лет назад, все еще уместно, все еще актуально, все еще заслуженно. Меч . ... сказано ему уоррент-офицером Королевской военной академии после того, как он опоздал на лекцию о “поддержании физической формы в полевых условиях”, а затем рухнул за стол и заснул: Вы, чертовы фехтовальщики, просто чертовски надоедливы, сэр, и, возможно, для вас было бы важно держать свой чертов член застегнутым и неиспользуемым.

Он был в команде. В другом конце комнаты стоял шкаф красного дерева, смехотворно большой для тех немногих вещей, которые у него были. На полу, рядом с его ботинками, под двумя костюмами, камуфляжной одеждой цвета хаки и несколькими рубашками, лежала сумка, заполненная и застегнутая, без именной бирки. Рядом с ним, в пределах легкой досягаемости, лежал его мобильный телефон, который так и не зазвонил. Это был третий раз, когда она приезжала сюда на " Рейнджровере " из большого дома, который она иногда делила со своим мужем, финансирующим хеджирование, и это было почти столько же раз, сколько он ее видел . ... Он преследовал женщин, наслаждался этим и верил в свою способность доставлять удовольствие, и у него не было жалоб, и он сомневался, что те, кто раздевался, извивался рядом с ним, над ним, потел, ахал, хрюкал или визжал, затем одевался и уходил своей дорогой: обычно он угощал сигаретой, а иногда и кофе. Коттедж находился в центре Уэльса, недалеко от Ллангадфана. Это подходило. Когда телефон все-таки звонил, он мог уйти через десять минут, заперев за собой дверь, и на большой скорости мчаться в аэропорт Манчестера или Бирмингема, или на автостраду и в Лондон, если это был всего лишь брифинг, а не развертывание.

Он преуспел, подумал он, преуспел дважды: сейчас управлять им труднее, чем в первые дни, когда его репутация только утвердилась. Она вынула сигарету у него изо рта, затушила ее в пепельнице рядом с телефоном, чмокнула его в щеку, затем отвернулась – зевнула, улыбнулась и, спотыкаясь, побрела в ванную. Он получил образование – вежливое описание – в небольшом независимом заведении в Девоне и начал свою трофейную охоту с дочерью учителя естествознания. Еще одним важным событием была приехавшая в гости племянница заместителя командующего Академией . ... Там был младший дипломат из посольства США в Кабуле, и это нанесло ущерб его военной карьере в Великобритании после жалобы Госдепартамента, написанной в розовых тонах. Возможно, в пути была пара абортов, возможно, пара разводов и, вероятно, несколько расставаний. Он больше не был нужен военным . ... был изгнан из своего полка и попал в объятия фирмы частных военных подрядчиков, которые были достаточно счастливы нанять его – и деньги были хорошими, а пенсии не существовало. В последние дни афганского конфликта, Ирака и Сирии его банковский счет пополнялся, но теперь работы было мало, а наличные были более чем кстати.

Она мылась под душем, не хотела, чтобы от нее пахло им, когда хеджевый финансист вернется домой. Он предполагал, что был хорош собой, когда был моложе, но теперь его волосы поредели, небольшое брюшко подчеркивало живот, и на лице появился румянец; он был хорошо одарен там, где это имело значение, но на его лице начали появляться морщины. Не особенно высокий, но и не коротышка, и ему было трудно понять, откуда взялась его репутация. Когда она вышла из душа, сбросила полотенце и подобрала с ковра свою одежду, она одарила его быстрой удовлетворенной улыбкой: большинство из них были довольны. Телефон молчал. Он почти не разговаривал, а бокала вина обычно было достаточно для прелюдии – товар из супермаркета – и делал то, что от него ожидали . ... Будучи ЧВК и возвращенный в армию, он провел веселый вечер в Гильменде, где встретился с человеком по имени Танк, рассказал о деле с заключенным, о “давлении”, которое было оказано, и об успешном результате .  Женщина из большого дома, которая была по меньшей мере на десять лет старше Меча, оделась и порылась в сумочке в поисках кошелька, затем достала пару банкнот по 50 фунтов стерлингов и положила их на туалетный столик, затем взяла его рубашку, указала на потертый воротничок и ушла. Он услышал, как отъехала ее машина.

Звонок мог раздаться в те выходные, а мог и на следующие, поэтому его сумка оставалась упакованной, а деньги поступали на его счет как по маслу каждое первое число месяца.

Почему Меч? Хороший вопрос. Почему его “вызвали добровольцем” на это задание? Объяснил ему его босс в компании. Это настолько конфиденциально, насколько это вообще возможно, это Закон о секретности, и тебе может быть нанесен серьезный ущерб, если ты проболтаешься. Почему ты, Меч? Потому что меня попросили представить человека, который аморален, без совести, записался в дерьмовую бригаду – я бы назвал его настоящей свиньей. Ты казался естественным для этого. . . Кстати, есть исключение. Вы не встретитесь с человеком, который ведет это шоу. Есть девушка из Five, которая будет связной. Просто хочу предупредить, прикоснись к ней, и тебя будут искать люди , которые будут только рады отрезать тебе яички и засунуть их в рот, а затем подвесить вниз головой на опорах Ламбетского моста . ... Не будь глупым мальчиком, не надо. Он скатился с кровати. После сеанса в ванной он оделся, положил банкноты в карман и на всякий случай надел рубашку с потертым воротничком.

Он выходил на улицу, брал грабли из сарая и убирал последние листья, которые занесло ветром с другой стороны живой изгороди. Теперь, когда она ушла, Мечу нужно было действовать, и он хотел, чтобы этот чертов телефон зазвонил. ... Он считал почти признаком гордости то, что он должен носить описание, данное его боссом – аморальный, без совести, говнюк, – как будто это был комплимент. Он мало что знал о том, что требовалось для работы, кроме необходимости иметь конспиративную квартиру в довольно “паинькином” городе в Европе, а также о необходимом снаряжении и о том, что потребуется от команды, когда дело дойдет до драки . ... Точно так же, как это было в Афганистане, где Разведывательный корпус располагал камерами предварительного заключения и комнатами для допросов, но нанимал контрактников для выполнения тяжелой работы, когда Танк доставил раненого пленного, и допрос имел приоритет над медицинской помощью, и был успешным . ... Телефон молчал, но он должен был быть в кармане его ветровки, когда он будет разгребать мусор. Он думал, что это важное дело, думал, что оно имеет значение, считал себя подходящим для этой работы – и готовым к ней.

Кроппи находился за пределами Алеппо, наблюдая за зданием, в которое был доставлен заключенный. Сохранилось несколько высоких зданий – доказательство безжалостной программы бомбардировок союзниками с применением фугасов. Те, что устояли, были в основном минаретами, и Кроппи привык сверять свои наручные часы со временем различных призывов к молитве. Мало что из того, что было высоким и крепко сложенным, осталось, чтобы отфильтровать высоту крика. Затем, пару минут спустя, пленного людей ИГИЛ выволокли наружу и оттащили от ворот комплекса. Затем бросили, так что он опустился на колени, и он затих. Кроппи вспомнил все это, шум, а затем тишину. Лофти прикрыл глаза рукой и пробормотал: “Чертовы варвары”.

На этот раз крик был приглушен туманом и мокрым снегом, но он был отчетливым и усилен наушниками в ушах Кроппи. Он подумал, что это был крик не столько боли, сколько отчаяния. Тело подняли по ступенькам из подвала. Дедушка наблюдал. Скендер стоял позади старика, и Кроппи не мог прочитать выражение его лица, но его подмышка явно все еще чесалась. Девушка с растущими детскими выпуклостями на теле, в платье, обтягивающем ее, с натянутыми пуговицами, без всякой защиты от непогоды, поднялась по ступенькам, держа ножницы обеими руками. В бинокль Кроппи не увидел торжества на ее лице, но увидел кровь, испачкавшую лезвия . . .

Мужчину вытащили из подвала и протащили через улицу и площадь перед виллой, а собака девушки выла в своем загоне, но на нее не обратили внимания. Как и ожидал Кроппи, все разыграется либо в руках людей из ИГИЛ, либо организованной преступной группировки. Страх, который нужно создать, уважение, которое нужно построить и поддерживать, и кровь, доказывающая, что это сила, их валюта.

На пустыре и над дорогой, ведущей к зданию за пределами Алеппо, в ярком солнечном свете, отбрасывавшем небольшие тени, был виден блеск, яркий и интенсивный – нож, извлеченный из глубины складок одежды, – и направленная видеокамера, и мужчина, упавший на колени . ... Некоторые ребята из Полка смотрели видеозаписи обезглавливания западных гуманитарных работников, беззащитных и нежных людей, как оценил Кроппи. Он не видел кассет и вышел из телевизионной комнаты в их лагере, вместо того, чтобы глазеть, и держал Лофти за руку, чтобы его глаза оставались прикрытыми. Голова мужчины была отрублена. Он не боролся за мгновения до смерти, и его тело и голову завернули в фермерские мешки с удобрениями, а затем увезли. Это было бы похоже.

Это было бы то, что они сделали бы с ним, если бы его схватили.

Ему показалось, что никто внизу, на площади, не смотрел на скалу и не обыскивал камни сквозь пелену мокрого снега, чтобы проверить, не наблюдают ли за происходящим. Они смотрели в туман, но не на крутые склоны долины. Кроппи достаточно знал о возможностях военных беспилотных летательных аппаратов, чтобы понимать мощь камер, работающих в инфракрасном диапазоне или типа теплового самонаведения, для отслеживания движения на земле, когда они кружат высоко над облачным потолком. Они искали свидетельства существования беспилотного летательного аппарата, возможно, управляемого с другого конца света пилотом в переносном ангаре, который сидел в офисном кресле перед экраном компьютера . ... Они назвали это HumInt, то, что делал Кроппи, и сказали, что глаза, уши и присутствие перевешивают важность дрона, объектива в небе . ... за исключением того, что беспилотный летательный аппарат нельзя было втащить по ступенькам из подвала, сопровождаемый ребенком с окровавленными ножницами, которого нельзя было затем пнуть, ударить кулаком, оставаясь в капюшоне, и прикончить одним выстрелом в затылок. Шнурок на его пижамных штанах уже соскользнул, и они были спущены до колен, и он перевернулся. Раздались аплодисменты, как будто хозяевам поля забили гол на футбольном поле, восторженные хлопки и издевательские выкрики, и мужчины расступились, а если они проходили мимо дедушки, то склоняли перед ним головы в знак признания его авторитета. Девочка снова взяла его за руку, но уже вытерла лезвия ножниц о свое платье.

Он наблюдал. Представление закончилось, опустился занавес. Он думал, что его работа почти закончена, может быть, через час, может быть, через два, он позвонит и отправится в путь. Он видел, что они сделают с ним, если он покажется – уйдут, не вернутся.

Крыши трех седанов "мерседесов" были покрыты слоем белизны, и Кроппи очень удивился, что не заметил этого раньше, но на всех были одинаковые номерные знаки, что сбило его с толку, и все три были загружены одинаковыми ящиками. Холод пробежал по его шее и позвоночнику, и он вздрогнул.

Джонас поплелся за своей женой.

Они обошли вокруг епископского дворца. Дождь утих, и наследием ливня стал мелкий дождик, который барабанил по голым ветвям деревьев. Несколько посетителей игнорировали инструкции и кормили лебедей, а утки пронзительно кричали на маленьких детей в колясках. Он пожалел, что подчинился сдержанному требованию Веры и оставил свой телефон в фургоне. Были моменты, когда он был решительным, а были и такие, когда сила воли подводила его. Решения касались его работы; неспособность аргументировать свою позицию относилась к сфере домашнего уюта. Возможно, она поняла, что он столкнулся с чем-то вроде кризиса, потому что каждые несколько минут он видел довольно зловещий вызов, направленный на него, как будто она провоцировала его сказать, что их отпуск, опять же, вторичен по отношению к его работе.

Вереница лиц промелькнула у него в голове. Денис Монтгомери в то субботнее утро был бы в своем комбинезоне, забрался бы в неглубокое пространство своего чердака и, возможно, разрабатывал систему сигналов для восходящей и нисходящей линий и полагался бы на него – на Джонаса Меррика. Женщина, которую он знал как Фрэнк, которая могла утопить его, но вместо этого пострадала, чтобы спасти, провела месяцы в трудовом лагере, и у него, возможно, хватит сил завоевать ее свободу. Команда, которую он сформировал, на их фотографиях в файлах видны холодные черты и самодовольство, порожденные свободой принципов, они сидели сложа руки и ждали его указаний, которые могли прийти, а могли и не прийти. Были олигархи, силовики режима, которые копили свои деньги и больше всего боялись, что их лишат награбленного – соблазнительной мишени. Мужчины и женщины в Почтовом отделении, которые присоединились к заговору и молча приветствовали своего начальника . . . Сара среди них, которая нашла мальчика и будущее. Мальчик был в центре событий. Джонас думал о нем . . .

Имело ли это значение? Повлияет ли его план на ситуацию? Повлияет ли на жизнь матерей, тетушек и бабушек детей, наблюдающих за утками и опасающихся лебедей, то, чего он надеялся достичь? Изменятся ли их жизни в тот уик-энд, или в следующий, или в последующий? Все, вплоть до мальчика в шкуре и с прекрасным видом, как будто это было место у стойки бара в театре, на деревню в долине с крутыми склонами. . . . Мальчик был кирпичом в стене. Если вынуть кирпич, стена рухнет. Интересно, понял ли это мальчик, скорее надеялся, что нет.

Джонас сделал правильный выбор. Подтверждением стал звонок с номера, который он не узнал. Он ответил, как обычно. Иногда это был мошенник, иногда это была попытка обмануть медицинскую страховку, иногда это была золотая пыль. Спасибо, что ответили, сэр. Вам не нужно мое имя, а мне не нужно ваше. Что вам действительно нужно знать, так это то, что я командовал подразделением SRR в сирийском турне. С нами был молодой солдат, который немного поприветствовал нас в Афгане, и легко понять почему. Очень опытный в выслеживании, очень способный к тайным действиям, к тому, чтобы находиться на самом краю безопасности, и мы вдалбливали ему необходимость краткого и точного отчета, ничего истеричного и ничего, что было бы предположением. Все шло хорошо, хотя его стоицизм, как правило, изолировал его от остальной части подразделения. Обычно они работали парами, но мне пришлось смириться с тем, что бывали моменты, когда он был один, потому что его избегали. Пробыл на улице слишком долго, выбрал слишком близкий УРОЖАЙ. Обладал огромной личной уверенностью в собственной способности выжить, на которую некоторые не купились.

В любом случае, я слышал, сэр, что вы спрашивали о нем. Я хочу рассказать вам об обстоятельствах его ухода от нас, которые могут иметь отношение к вам, а могут и не иметь. Ему было поручено наблюдать за домом за стеной. Недалеко от Мосула, и мы полагаем, что семья командира ИГ была там, и что он – на каком–то этапе - посетит нас. Наш мальчик был там несколько дней, уютно устроившись в своем укрытии, и выходил только для того, чтобы встретиться со Спецназом, пополнить запасы еды и отдать им свои отходы, но мы не могли заставить его смириться с тем, что пришло время передать их другим. Он познакомился с женами, детьми, слугами и их охраной. Наконец, он позвонил нам, и прибыло Танго, у мальчика был глаз, его можно было идентифицировать. Мы смирились с тем, что "Танго" может пробыть там час, может быть, два или три, но вряд ли останется на всю ночь. Считалось оправданным отразить пару "Тайфунов" из Акротири, и они ворвались в дом и обрушили на него кучу боеприпасов. Это был большой успех, потому что подтвержденным убитым был командир этого района, контролируемого ИГ. Всем пять, и небольшое обеспечение было в пределах того, что мы считали приемлемым. Он, должно быть, был очевидцем разрушений и был очень спокоен, очень мрачен, когда " Чинук" привез его обратно к нам . ... И он пошел к себе, написал заявление об уходе и принес его мне. Пытался отговорить его от этого, но с самого начала знал, что у меня нет шансов. Он говорил со мной тихим голосом, который трудно было понять, о достоинстве, которое следует проявлять к цели, и о членах Королевской семьи, имперцах и монархах. Была жесткая линия, за которой он укрывался, и он не переступал ее. Пару дней спустя его не стало. Мы считали его совершенно особенным . . . С моей стороны дерзко это говорить, но я уверен, что вы не станете морочить ему голову, сэр, присмотрите за ним. Спасибо, что выслушали меня.

Кто-то похлопал его по руке: “С тобой все в порядке, Джонас?”

- Конечно, боюсь.

- Ты уверен? - спросил я

- Почему ты спрашиваешь?

“Джонас, я четыре раза спрашивала тебя, можем ли мы пойти выпить кофе с пирожными, прежде чем отправимся на болота. Ты не ответил”.

“ Наверное, немного озабочен. Да, кофе с пирожным было бы превосходно, Вера.

Кроппи не захотел ни кофе от Коста, ни пирожных. Он вздохнул и последовал за женой из Епископского дворца. Он зависел от мальчика.

OceanofPDF.com

3

Явно недовольный тем, что приходится поддерживать энтузиазм Веры в твиттере, Джонас, тем не менее, послушно последовал за ней.

Они находились посреди болота, на приподнятой тропинке, вероятно, когда-то бывшей железнодорожным полотном, а по обе стороны простирались водные просторы, перемежаемые плотными зарослями тростника: природный заповедник Хэм-Уолл. Она ускорила шаг, и он увидел, когда она повернулась, чтобы поманить его идти быстрее, яркий энтузиазм в ее глазах и возбуждение на губах: пошла быстрее, потому что впереди была смотровая площадка, где собралась группа. Четверть часа назад, наблюдая за огромной белой цаплей, с тонкими лапами и длинным клювом, готовой к добыче, она обратилась к его проблеме, но без сочувствия.

“У тебя нет причин дуться, Джонас. Твой телефон в фургоне, лучшее место для него, пока ты в отпуске. Ты как человек, пытающийся бросить курить, все классические симптомы отмены. Давай, ради всего святого, брось это. ... Это всемирно известный сайт, поэтому я был бы признателен, если бы вы проявили к нему - и ко мне – некоторое уважение. Ты получишь эту гадость, когда мы закончим на сегодня, и тебе просто придется подождать до тех пор.

- Да, дорогая, конечно, дорогая.

С таким же успехом она могла бы оторвать ему правую руку, но он держался стойко. У нее был бинокль, у него - нет . ... у нее был телефон в кармане, у него не было своего во внутреннем кармане твидового пиджака Harris . ... на ремешке у нее на запястье болтался ее маленький фотоаппарат "наводи и снимай”, у него такого не было . ... Пару сотен ярдов назад, на мосту, она была поражена, когда парень с объективом фотоаппарата, большим, чем трубка базуки, указал ей на зимородка, и он кисло подумал, что его окраска показная. И осознал свое состояние, и ущипнул себя, достаточно сильно, чтобы вспыхнула боль в руке, и осознал масштаб своего долга перед ней, женой, которой он был большую часть своей взрослой жизни, и немного камнем преткновения, и решил двигаться немного быстрее, чтобы группа впереди была поймана . ... Он вспомнил, как помощник прокурора, его защитник в Темз-Хаусе и единственный человек, которому он доверял, хотя и ограниченно, пытался бросить травку и был в таком отвратительном настроении, что испытал облегчение, когда вернулся к тайному курению на улице перед главной дверью, боковой дверью, черным ходом, любой дверью. На них смотрели с подозрением, как будто они вторглись на частную вечеринку в надежде, что из-за неохоты на хорошие манеры им предложат бокал вина, но у Веры была обаятельная улыбка, и она незаметно приблизилась к гиду. Джонас висел сзади, но в пределах слышимости.

Его проигнорировали. Мужчины и женщины перед ним вскоре испортили настроение и отошли в сторону, чтобы дать Вере больше места: его не признали. Вдали от них простирался тихий, умиротворяющий водный пейзаж, где утки многих разновидностей гребли и крякали, а иногда устраивали небольшие территориальные стычки, и цапли стояли неподвижно, ожидая, когда странствующая лягушка пройдет достаточно близко для поклевки, и, вероятно, был еще один зимородок, вне поля зрения, но готовый нырнуть. На самом деле, это было неплохое заведение, и его кофе в "Коста" и датская выпечка пришлись по вкусу, и пустота во внутреннем кармане его пиджака казалась менее существенной – и тут начался настоящий ад.

Послышались легкие вздохи и визги перед ним, и, словно взвод охранников, точно выполняющий муштру, вся группа подняла бинокли. На воде воцарился хаос, когда утки, гуси, куропатки и лысухи - вот и весь список птичьих названий Джонаса, а цапли и пара белых цапель замолотили крыльями, пытаясь подняться в воздух. Подняли волны и подняли шум, и началась паника, как будто у этих обитателей водно-болотных угодий не было никакой защиты от нападения, кроме бегства. Гид указал на незваного гостя. Одинокая птица с размахом крыльев около четырех футов нарушила тишину. Болотный лунь - всеобщий враг, если птица была голодна или хотела развлечься. Огромная стая птиц, у которых не было когтей или клювов, которые могли бы обеспечить любую форму защиты, теперь летела во всех направлениях, и звуки были хриплыми. У "Харриера" было, наверное, сотня мишеней на выбор, и несколько маленьких и ярко раскрашенных неудачников все еще находились на воде, возможно, были больны и потеряли способность управлять мгновенным и почти вертикальным взлетом, и были легкой добычей.

Гид сказал своей группе: “Это самец птицы. Он их избивает”.

Что он имел в виду?

“Мы так это называем. Избивать их”.

Для его развлечения?

“ Что-то в этом роде. Здесь так много еды, и ее так легко достать. Еще о том, как весело создавать стресс и панику. Подождите пару минут, и они все вернутся, и он уйдет и сядет где-нибудь, прихорашиваясь, а они будут кормиться и ждать следующего звука сирены воздушной тревоги. Я полагаю, это образ жизни.

Группа двинулась дальше, и теперь Джонасу и Вере, казалось, удалось добиться определенного признания. Джонас предположил, что они, вероятно, платили по тысяче с человека – вместе с проживанием и питанием – за три-четыре дня работы гида, и они с Верой получили это бесплатно. Опыт "харриера над водой" взбодрил его, вызвал улыбку на лице . . . почти увидел себя в этой роли. Он “причинил беспокойство” множеству мужчин и женщин в огромных зданиях штаб-квартиры российской военной разведки в Москве, и его действия, если говорить анонимно, вызвали бы панику у многих других в огромном офисном здании, используемом Министерством государственной безопасности в столице Китайской Народной Республики. Они с Верой последовали за ним. Ему скорее нравилось представлять себя создателем неразберихи, “избивающим их”, и никого, кто мог бы дотронуться до него.

Вера бросила на него быстрый взгляд, потому что он громко рассмеялся. В тот вечер гид пообещал его группе что-нибудь захватывающее, Вера обаятельно улыбнулась, и они были включены.

Именно это и сделал Джонас: “избил их”. Вера взяла его за руку и улыбнулась ему, и его настроение улучшилось.

Развалившись в мягком кресле, которое привезли из магазина, колебавшегося между старьем и секонд-хендом, и обтянутом поношенной и выцветшей материей, Кресс держала в руках раскрытую книгу. Проблема для нее заключалась в том, что она прочитала страницу пять раз, и у нее болели глаза, а пульсация в голове уменьшилась, но все еще ощущалась, и ей казалось, что ее дыхание все еще воняет вчерашним пивом. У нее было похмелье, состояние, с которым она была знакома, и, по счастью, телефон не зазвонил, и ее не вызвали.

Для нее было редкостью опускаться до такой степени. Следовало быть трезвой, бдительной. Она знала несколько действенных средств, но по опыту знала, что лучший способ избавиться от ощущения медленной смерти от слишком большого количества алкоголя в организме - это тяжелая пробежка, пять или шесть миль, в темпе, который вымотает ее и вымоет кровавый пот . ... будет опубликована, как только ей удастся осмыслить эту страницу этой книги; она имела для нее большее значение, чем любая другая библия: "Неписаный закон в Албании" Маргарет Хаслак, которая умерла в 1948 году, но написала окончательный труд о стране, которая мало кого волновала. Кресс знала это чуть ли не страницу за страницей, строчку за строчкой – была признанным экспертом, свободно владела гегским диалектом, преподавала на полставки в Школе славянских и восточноевропейских исследований, смежной части Лондонского университета, и многое другое . . .

Ей было 27 лет, при рождении ее назвали Крессида, которую она сократила. Была близка, как сказала бы ее бабушка, к тому, чтобы ее “оставили на полке”, уши были слишком большими для ее головы, выступающая челюсть, которая говорила о ее характере, зубы неправильной формы, была худощавого телосложения и с мозгом в черепе, который те, с кем она работала бок о бок, оценили как острый, как бритва – ей благоволили в SCD7 полиции Метрополитена, Специализированном криминальном управлении.

Нет постоянного партнера, но есть привычка к связям на одну ночь, у нее дома или у него, или на Пустоши, если это было летом, и имена только изредка, а номера телефонов - никогда. Домом была квартира на первом этаже с одной спальней, недалеко от широких открытых пространств над Уимблдоном на юго-западе Лондона.

Она была в команде. Их было трое, и ее зачислили из-за ее языковых способностей. Там был Танк, “танкист с большим пальцем в заднице и нейтральными мозгами”, и был Меч, “маяк в пустыне, выглядит симпатично и никому не нужен”. Они отправятся вместе, когда поступит звонок – до этого они дважды выезжали на место и, в некотором роде, нашли объект, который справился бы с этой работой, и арендовали его, чертовски дорого, а также осуществили транспортировку и установили комплект на место. Все они были открытыми, но сообщение, дошедшее до них, казалось, указывало на то, что стоимость не была фактором. Они находились в режиме ожидания в течение двух месяцев, а звонка так и не поступило, они не услышали того тихого голоса, который завербовал ее.

Два абзаца и строчки имели смысл – и напоминали, что даме, написавшей это, было под пятьдесят, когда она была экспертом по Албании и ей поручили учить молодых офицеров британской армии, чего ожидать, когда их забросят на парашютах в эту дикую, усеянную горами страну, где существовала ненормальная культура принятия присяг, вендетт, междоусобиц и убийств. Она ценила то, что была в этой команде.

Страница была поглощена – чертовски вовремя. Поднялась со стула, надела шорты, короткую майку для бега и кроссовки на гладкой подошве из-за того, что ей столько раз приходилось выводить алкоголь из организма, и повесила телефон на руку. Ее жизнь могла считаться беспорядочной, и ее родители отчаивались в ее будущем, но она ценила контроль над своей судьбой, такой, какой она была, и не преклоняла колен ни перед одним мужчиной, ни перед одной организацией, ни перед одним культом – и ела нездоровую пищу, и смотрела нездоровое телевидение, и жадно читала об Албании, и ходила с “грязью” в их рейды, и могла интерпретировать диалектный сленг, который использовали гангстеры, когда их похищали. На самом деле она была вполне довольна своей жизнью.

Хотелось, чтобы зазвонил чертов телефон, чтобы она могла схватить набитый рюкзак у двери и побежать к машине, но этого не произошло.

Кресс побежала, сначала по Риджуэю, затем выбралась на большие просторы и позволила ветру и дождю прочистить ей кишки и голову.

Сквозь пелену снега, слякоти, а иногда и проливного дождя Кроппи наблюдал за машинами и начал понимать игру, которая разыгрывалась внизу . ... Тело увезли, толпа рассеялась, жители деревни спешили домой в своих теплых пальто, а вереница машин оставалась на своих местах.

На ступеньке у входной двери виллы стояли трое молодых людей. Каждый был одет в темный костюм, белую рубашку и темный галстук, и даже в его мощный бинокль Кроппи не мог разглядеть, идентичны ли они по цвету или рисунку. Девушка все еще была одета в свое белое платье, которое было ей впору, и иногда до него слабо доносилось ее пение. С ней была ее собака, которую так же не интересовала мерзкая погода. Кроппи знал, что крайне важно выяснить, кто из трех мальчиков был его целью, внуком . ... и проблема того, как реагировать, бурлившая в нем, была за пределами его опыта.

Было ясно, что они опасались, что за ними наблюдает беспилотник. На полуострове Арднамурчан у него не возникло трудностей с освоением тонкостей дистанционно управляемых воздушных машин типа “глаза в небе", которые могли кружить над заданной территорией, часами находиться высоко над домом, поселком, деревней, могли обнаружить транспортное средство, даже отдельного человека, а затем выследить его. Он испытал их силу во время развертывания в Сирии: кое-кто в сержантской столовой утверждал, что больше нет необходимости ставить HumInt на землю, что люди, которые выполняли то, что было поручено Кроппи, были лишними – что машины справлялись с работой лучше. Другие, и споры были ожесточенными, длительными и так и не получили разрешения, утверждали, что только человеческий глаз может произвести необходимую оценку цели. Один из мальчиков почесал подмышку. Цель показала себя. Три царапины, и все отмечено. Умение Кроппи заключалось в запоминании каждой мельчайшей детали мишени, будь то движение первоклассного оленя, Королевской особи, охотящейся выдры или орла на утесе над носом Маклина, - все, что имело значение, заключалось в мелких деталях. Три раздраженных движения мальчика в костюме. . . но что делать.

В сумке под маскировочным костюмом у него был телефон с сигналом. Телефон был дополнительным вариантом. Просто интересно, как далеко зайдет мой брифинг. Похоже, они пытаются обойти звено беспилотных летательных аппаратов, у которого есть возможность наблюдать за его отъездом и отправиться с ним в аэропорт. ... за исключением того, что он собирается предложить три альтернативы. Это может быть Тирана, это может быть Подгорица, он может проехать через территорию Косово до Белграда и далее, и за ним не будут следить, и вы не будете знать, как он выглядит, во что одет. Я не знаю, что я должен делать, кроме как сообщить вам, что три одинаковые машины с одинаковыми регистрациями движутся и разделятся. Мог бы отправить это. Это была бы правильная реакция в SRR: передать это дальше и позволить офицеру занять позицию падения. Он выполнил свою работу и мог разобрать шкуру изнутри, собрать свое снаряжение и мусор и ускользнуть – добраться до хижины, которая была примерно в миле позади него, и исчезнуть, когда погаснет свет. Это не его проблема, не Кроппи.

За исключением. . он поморщился, затем прикусил нижнюю губу.

Не его культура. Передача посылки была приемлема в Полку, могла быть приемлема в толпе, на которую работала Сара, но не была приемлема на полуострове. Человеку нужен был сантехник или электрик, черт возьми, почти все, кроме помощи при тяжелом несчастном случае или болезни, и он делал это сам. Дошел до соседа, но не стал звать 7-ю кавалерийскую. Посмотрел видео с YouTube на своем телефоне, обговорил, что нужно, сделал это. Был на склоне холма, свет гас, погода безразличная, и клиент был готов к съемке, и ему следовало быть спокойнее, должно было быть теплее, суше, а у него было плохое дыхание и настроение хуже, и возможность сделать достойный снимок была упущена. Нажал на спусковой крючок. Клиент, приехавший из окрестностей гор Гарц, разделявших старую Германию. Выстрелил. Олень прыгает, затем убегает. Возможно, стоял на трех ногах, одна сломана, возможно, был ранен в живот. И исчез до того, как был извлечен патрон и в казенник вставлена новая пуля. Кроппи не стал бы пропускать мимо ушей комментарии, а отвез бы клиента обратно в отель, где его ждали выпивка и ужин, забрал бы свою собаку и ушел обратно. Мог бы подождать до утра . ... но животное было ранено, испытывало боль. Оставил клиента принять ванну, переодеться, пропустить стаканчик-другой и поужинать, а сам вышел ночью с собакой и ружьем, выслеживал крылатого оленя в течение четырех часов и извинился перед ним, и прекратил его мучения, и оставил его на склоне холма на растерзание орлам и воронам, не срубил ему рога, чтобы клиент их унес. ... Чему его учили, так это тому, что трудную работу лучше всего выполнять самому. Учили его родители, учили старые сталкеры, учили лучшие из них в Полку, учился сам.

Он вылез из маскировочного костюма, сложил его и спрятал в угол шкуры. Перекинул свою сумку через плечо – деньги, документы, но никакого оружия. Оставил свое снаряжение на месте, но спрятанным в углублениях пещеры, а также мусорные бутылки и кучи фольги, большой бинокль и фотоаппарат с объективом и вылез задом наперед. Подождал и был вознагражден. Было видно, как старик выходит из виллы и обнимает каждого из молодых людей, как будто игра велась перед объективом беспилотника. Кроппи был свидетелем убийства и видел, как проявляли настоящую заботу, и не сомневался, что стал свидетелем "классного выступления”, как назвали бы это в Полку. Он позвонил по указанному ему номеру – человеку, который его завербовал, – но у него не было времени болтаться без дела, и он стал ждать ответа. Он попал в снег, или в мокрый снег, или в дождь и оказался на козьей тропе, перепрыгивая через камни.

Если он упадет, то может сломать кость. Возможно, он все еще опоздает, и ему нужна удача. Дыхание вырывалось из легких со всхлипами.

В них было что-то особенное, в двух других мальчиках, которых его дедушка тоже обнял и коротко поцеловал, как родных.

“Ты сделаешь это, или они убьют нас”, - прошептал дедушка ему на ухо.

Внутри куртки Скендера, и только у него, был сверток. Они были мальчишками из деревни, ровесниками Скендера, были с ним в Англии, прикрывали его спину и знали, что он был будущим для клана и для них самих. Если бы над ними была камера, ее объектив не смог бы их различить. Именно российский курьер во время предыдущего визита потребовал соблюдения подобной процедуры. Скендер сказал бы, что только русские внушали страх его деду.

Фары машины зажглись одновременно.

Русские заявили, что технология беспилотных летательных аппаратов, которую использовали европейцы и американские агентства, позволяет видеть в такую погоду. . . Он не стал критиковать план, счел его разумным, посчитал его дополнительной и стоящей гарантией. А получение посылки дало ему повод отправиться в путешествие, за что он был благодарен . ... Почувствовал женское тепло и улыбался, когда деревня осталась у него за спиной.

Выбор питейного заведения субботним вечером в Подгорице был удачным. Банда отбиралась по ротации. Ирландский паб, или паб в шотландской тематике, или английский паб. Настала очередь Гиннесса выпить. Они были сотрудниками посольства, и им не нужно было разглагольствовать об экономике, искусстве или культуре Великобритании в выходные. Телефонный звонок прервал подшучивание: Мэтт пошарил в кармане. Он оформлял визы, но был слабо привязан к Станции и под руководством человека из Лондона по имени Монтгомери – странная рыба - три месяца назад связался с парнем, который говорил с шотландским акцентом, и временами было трудно понять, к чему он клонит. В тот вечер было непросто из-за музыки групп с запада Ирландии. Сообщение, как он его интерпретировал, и звучавшее так, будто парень был в движении, был на пределе своих возможностей и шел по пересеченной местности, было коротким, резким. В аэропорту ищи меня. Но сначала поищи Мерседес . ... Дали регистрационный номер, описание, вероятный пункт назначения для вылета, то, чего ему нужно было достичь, и звонок был прерван. Мэтт, пошатываясь, вышел в ночь, отвратительный вечер, улицы блестели от непогоды.

Удача, и немалая, улыбнулась Кроппи.

Не упал, не поскользнулся. Когда он был без камуфляжного костюма, то разделся до голых рук, и на нем была только сумка для документов, перекинутая через плечо. Добрался до хижины, развалин с покосившейся жестяной крышей, нащупал сгнившее дерево сзади ... И вытащил мотороллер из-под кучи, затем повесил рюкзак на другое плечо и чуть не замерз от холода, но не успел застонать. Позвал наполовину приготовленного ведьмака и услышал звон бокалов, смех и музыку, как будто чайлид был в самом разгаре. От хижины вела тропинка. В Полку подкреплением был "Чинук", Спецназом и связистами занималась команда, которой никогда не стало бы хуже от выпивки ... "Хижина" была его подкреплением, и он оставил свой запас готовой еды и пустых бутылок. В рюкзаке была вода, фольга и одежда.

Повезло, что от холода двигатель не заглох.

Повезло, что он преодолел трассу и оказался на дороге, увидев впереди огни всего в двух-трех милях на расстоянии.

Впереди был перекресток. Прямо впереди была Шкодра-роуд, ведущая на юг, в Тирану. Покосившийся указатель, которым молодежь пользовалась для стрельбы по мишеням, указывал налево, на извилистый горный перевал в Косово, а затем в Сербию и дорогу на Белград. Справа была граница с Черногорией и сообщение с Подгорицей ... Три возможных аэропорта. Он напрягся, чтобы лучше видеть. Снег сменился смесью мокрого снега и дождя. Все трое парней вышли из своих машин, и язык их тела подтвердил его цель. Уважение от двух других, и короткие поцелуи, и еще одна царапина в ноющей подмышке. Пять или шесть секунд, и все вернулись в свои машины; одна ехала прямо через перекресток, другая - налево, а затем последняя машина вильнула вправо, разбрасывая песок и камни.

Слишком много удачи, чтобы использовать ее на одном дорожном перекрестке.

Требовалось больше удачи. Он ехал без фар, ориентируясь на машину впереди. Час спустя он снова позвонил Мэтту и сказал ему, где тот должен быть и чего он от него хочет . ... В Сирии им потребовалась бы половина отряда спецназовцев и "Чинук", чтобы поднять их, и, вероятно, "Апач" для непосредственной поддержки, а в "Темз-Хаус", где работала Сара, у них было бы двадцать человек в группе наблюдения на машинах без опознавательных знаков и несколько на ногах. Вытирать руки о бизнес было против принципов Кроппи. То, что он сделал в тот вечер, шло вразрез со всем, что военные пытались и не смогли ему навязать.

Он выследил "мерседес" Скендера. Они ехали по дороге, которой он пользовался, когда приезжал в албанскую деревню на разведку, и когда возвращался в аэропорт по ту сторону границы – и использовал ее во время двух своих вылазок в укрытие - и использовал ее четыре дня назад, когда его снаряжение складывали в корзины по обе стороны от заднего колеса Piaggio Vespa GTS300. Отличная машина. И почти мог, но сворачивал и скользил, набирая на телефоне указанный ему номер, но ответа снова не было . . . и позвонил Саре. Застал ее в ее квартире-студии, однокомнатной с кухонькой и. . . и выпалил, где он был, что делал, что ему нужно, а граница приближалась, и "Мерседес" впереди замедлял ход. Достал из сумки сотенную купюру в долларах США и сунул ее в задний карман, ему было холодно и мокро, и он до сих пор, как ему казалось, ничего не добился.

- Ты не должен был этого делать.

Мэтт повернулся к Кроппи и рявкнул на него: Вспыльчивый из-за того, что его оторвали от простоя в баре с приятелями, визовые вопросы отошли на второй план.

- Кто-то же должен.

Кроппи показалось, что это плохой ответ, но у него не было ни сил, ни времени на драку. Или настроения. Он быстро прошел пограничный контроль. Был поздний вечер, шел сильный дождь, а его футболка и джинсы были тяжелыми и липли к телу, и он протянул свой британский паспорт парню, укрывшемуся в его кабинке, и тот открыл его, проверил 100–долларовую купюру - и засунул в задний карман произведение искусства. И жест Кроппи, означавший: "Пожалуйста, как можно быстрее, пожалуйста", - и топот прекратился. Никаких шансов на следующий этап без действительного паспорта, в котором был поставлен штамп, и ему помахали рукой, а дорога впереди была пуста, если не считать грузовиков. Он добрался до аэропорта – выглядя как пресловутая утонувшая крыса, – и Мэтт ждал его.

“Разве у них нет других людей? Это так скупо. Ты должен быть таким . . .”

“ Сделай, как я прошу, и это будет хорошим началом, ” прошипел Кроппи. Он умел держать себя в руках. Он знал, как сделать глубокий вдох, задержать его, затем выдохнуть и дать волю гневу.

“Предположительно, парень из службы наблюдения – откуда взялось это дурацкое имя, которое у тебя есть. Предположительно, в канаве и. ... Я не обязан спрашивать, но предположу, что вы прошли через надлежащие процедуры и извлекли свою мочу и дерьмо ”. А затем сарказм исчез, его глаза зажмурились, и чувство вины взяло верх. “ Прости, Кроппи. Вне очереди и не по порядку.

“ У вас есть на него данные? Вообще-то, это справедливый вопрос. На самом деле, это все еще там, плюс камера и большой объектив, и мой костюм, и почти все, что говорит о том, что я там был, о чем я знаю и с чем буду иметь дело . ... У вас есть что-нибудь на него напало?

И Мэтт, который хотел быть шпионом и топтался на месте в визовом отделе, поморщился. “Нет, не видел . ... Как раз перед моим выступлением прилетели два рейса, в основном для мальчишников, один из Бирмингема, другой из Франкфурта, и все они были в бешенстве . ... Мне кажется, я видел, как ваш мужчина заходил в туалет, но не выходил, а там была толпа немцев и британцев – во всяком случае, никого в костюме . . .”

Непривычно для Кроппи ругаться матом. Он онемел от езды, продрог насквозь, и ему сказали, что цель потеряна. Он достаточно легко представил это в своем воображении: две шумные веселые группы молодых людей выходят из туалетов, среди них цель, использующая их в качестве прикрытия, как и положено природе.

Мэтт продолжал взбивать. “ Сегодня вылетает еще один рейс. Одна из регулярных линий, останавливается на час в Вене, затем в Женеве, тот же самолет, другой номер. Он должен был закончиться через полчаса, и очередь за билетами закрылась, но это задерживается на три часа ”.

- Благодарю вас.

- Это считается хорошей новостью?

Кроппи не любил находиться в переполненном помещении из бетона и стекла. Время, проведенное в полку, научило его, что наблюдение обычно ведется на склонах холмов, в канавах, в густых зарослях ежевики и вереска. Он немного поработал над традиционными методами городского наблюдения. Он кивнул, отошел на пару шагов, потом понял, что выглядит, чувствует себя промокшей развалиной. Он пошел в туалет. Выудил из рюкзака чистые джинсы, футболку и темную флисовую куртку и запихнул мокрую одежду в сумку. Он вышел. Мэтт ждал его, как верный пес.

“Что я могу сделать?”

“ Возвращайся в свой бар, может, ты пропустил свой крик. Кроппи ухмыльнулся. - Забери мой велосипед “Виаджио" на стоянке такси. Просто жди моего звонка, когда я вернусь, чтобы прибраться здесь”.

“ Чертовски очевидное, Кроппи. Это работа для команды.

Он смотрел куда-то вдаль, и ухмылка сменилась улыбкой и пожатием плеч. Он кивнул в сторону кафетерия, где свет был приглушен, и персонал хотел бы уйти домой, если бы не пассажиры, все еще ожидающие вылета. “Они бы его не узнали. Он вон там с кофе. Взяли его? Джинсы, толстовка, куртка с капюшоном и сумка–переноска - с его костюмом внутри. Затемненные очки и кепка, та, что с орлами. Видишь его? У него может быть другой проездной документ, на нем другая одежда, и у них возникнут трудности, у тех, кто следит за ним . . . Вот почему я должен ехать ”.

- Я не могу помочь?

“ Ты не можешь. Мило с твоей стороны спросить. Зашли так далеко, так что я пойду до конца. Мэтт, пожалуйста, позвони по этому номеру, это девушка, которая работает на босса. Я не могу с ним связаться. Нужны срочные изменения в системе. Сделай это, пожалуйста. Мэтт. Ситуация близка к хаосу из-за неотвечающего телефона, но это может помочь. Пожалуйста. . .”

Мэтт обнял его. Кроппи предположил, что так делают другие люди - обнимают друг друга. Не по-килчоански.

“Будь осторожен, ты, безмозглый ублюдок”.

“ Конечно, я так и сделаю. Найди ту девушку и скажи ей, что команду нужно сменить. И где я.

Он ушел. Купить билет, потом выпить кофе, если его еще будут подавать, и сесть позади парня в бейсболке. Ему понадобится больше удачи, и он знал это.

Они видели еще двух зимородков и добывающего пищу барсука. Джонас много раз замечал отсутствие своего телефона, но – только в тот день – он считал, что жертвоприношение допустимо. Это определенно не повторится. Он считал, что долг был выплачен. Последней остановкой, когда над ними сгустились сумерки, была еще одна рельсовая дорога. Он знал, что Вера теперь принята в группу, поэтому не стал теснить ее, держался поодаль и несколько раз поглядывал на часы, думая, что время, проведенное кошкой взаперти в фургоне, становится чрезмерным ... Они должны были следить за шумом.

Он не знал о шорохах. Вера сказала ему открыть глаза и наблюдать. Он верил, что она сочла этот день стоящим, если только ради чего-то другого он познакомился с интересами и удовольствиями таких людей, как она, “обычных” людей. Когда бы это произошло, он бы честно сказал, что ропот был замечательным зрелищем.

Скворцы прилетали тысячами. Маленькие темные птички летели плотными группами. По мере того, как они формировались, они образовывали темные облака, достигали необычайной плотности и кружились над группой и перед ней, а также по всей дорожке, по которой собрались другие зрители. Гид сказал, что птицы будут собираться каждый вечер и находить большое общее место отдыха на ночь. Среди них будет “вождь”, который диктует, где должна быть встреча и где можно найти пищу. Мало что было понятно о структуре командования, были ли у них офицеры разведки для ведения разведки на опережение. Тысячи скворцов, десятки тысяч, и проводник предположил, когда рассвело, что несколько сотен тысяч, возможно, летели сомкнутым строем и направлялись к небольшой ясеневой рощице. Он был впечатлен, не мог не впечатлиться. Птицы держались близко как для тепла , так и для защиты: только один раз им удалось спастись бегством – мародерствующий сапсан вызвал их леденящим душу пикированием , но не убил и прилетел только один раз . ... А потом небо опустело, птицы улетели, и над ними сгустилась тьма.

Они пошли прочь, Вера держала его за локоть. Несколько человек из группы улыбнулись Вере. Гид подвел их к припаркованному автобусу.

Джонас сел за руль их машины, пристегнул ремень безопасности и отметил довольство своей жены; там, в фургоне, его не отчитали за то, что он схватил телефон и проверил сообщения, а теперь он чувствовал себя виноватым, потому что воспоминания о “избиении”, бормотании и зимородке быстро исчезали.

Их фары осветили затемненный фургон. Он представил себе, что, сияя через окна фургона, они предупредили бы Олафа об их возвращении: он подумал, что их могут обругать за то, что они так долго отсутствовали.

Он припарковался. Вера вышла первой, ключ был у нее в руке. Он был отстегнут ремнем безопасности, дверца фургона была открыта, и он ожидал увидеть, как кошка проскочит мимо нее и бросится к живой изгороди. Вместо этого увидела, как чья-то рука поднеслась к ее рту, и услышала, как выкрикнули его имя.

Он выскочил из машины и бросился, так быстро, как только мог, к фургону и увидел их кота, лежащего на боку, с кучей рвоты у рта, с затрудненным дыханием. Он вытащил из ящика одеяло и бросил его Вере.

“ Ты подержи его, я поведу. Мы найдем ветеринара. Должен быть один в городе, - и его голос дрогнул.

Все за одного, один за всех.

"Кредо мушкетеров" стояло любимым на книжном шкафу в доме дяди и тети, которые вырастили Фрэнка в Оксфордшире. Они жили бок о бок с воображаемым миром чести, верности и мужества, и, должно быть, что-то осталось в памяти подростка. В блоке изоляторов царил переполох. Руководила компанией Apple, которую затем избили. Протест Apple и реакция Apple, а теперь еще и при передовой поддержке Blueberry и Currant, а также англичанки Abricot. Для удобства их поместили в соседние камеры. Ошибка администрации.

Все началось с засорившегося туалета.

Кастрюля Apple была переполнена, вода и то, что в ней было, перелилось через край, и ее реакцией на отсутствие сантехника, любого, у кого хватило бы навыков ее прочистить, было поощрение начавшегося протеста. Все за одного . . . Приехавший персонал не починил туалет, но устроил Apple взбучку за шум, который она производила: бесполезная реакция.

Остальные заблокировали свои собственные туалеты, затем воспользовались жестяными мисками для еды, вычерпали воду, дерьмо и мочу и выбросили все это за дверь своей камеры. Инициатива Apple, но направленная против Apricot, рассказывающая им пронзительным криком о “Грязном протесте”, который был в фольклоре ирландского сопротивления. Используй против них дерьмо и мочу. В Воксхолл-Кросс, штат Пенсильвания, для Команды перебежчиков (переселения) она всегда была безупречна внешне, но это было до почти годичного пребывания в ИК-2 в Мордовии.

Она была пунктуальной, надежной, вежливой, достаточно умной, чтобы составлять протоколы собраний и понимать смысл поспешных вмешательств в обсуждение. Теперь она кричала вместе с остальными и использовала металлическую миску для двух целей – чтобы вытащить содержимое миски и вылить его в щель под дверью камеры; затем она использовала пальцы, чтобы протолкнуть содержимое под дверь и вынести в коридор, на территорию патрулирующего персонала, – а затем била миской по двери в унисон с остальными, выбивая барабанный бой. Вполне вероятно, что пронизывающе холодным зимним утром в этом уголке страны шум, который они производили, был бы слышен по всему лагерю, отражался бы от дальних стен, достигал сторожевых вышек – и наверняка проник бы в устланный коврами кабинет коменданта, где в камине горел прекрасный огонь.

Это был протест Фрэнка и некогда известной рок-звезды, потенциально выдающегося кардиолога, женщины, поднимавшейся по карьерной лестнице в банковской сфере, – пока она не издала пронзительный свист и не пожаловалась на финансовые нарушения. Беспорядок выплеснулся в коридор, и один сотрудник, рангом выше нижней ступени, протопал к центру беспорядка, двери камеры Apple, и поскользнулся. Туфли на шнуровке исчезли из-под нее. Запястье опустилось, чтобы смягчить падение, и подвернулось. Возможно, сломано или сильно вывихнуто . ... и крики боли, которые тоже были бы слышны между домами. В замкнутом пространстве коридора не открывалось ни одного окна; не было вентиляции, и все больше дерьма и мочи скапливалось под дверями четырех камер. В квартале начало вонять.

Фрэнк был Абрикосовым достаточно долго, чтобы понять, какой будет реакция, если сотрудник упадет, возможно, сломав запястье, взвоет от боли, и реки гнилой коричневой воды потекут по всему коридору, а к ним присоединятся притоки из четырех укрепленных дверных проемов. То, что соберется отряд по борьбе с беспорядками, неизбежно, как и тактика обращения с одним заключенным и одной камерой одновременно. Также неизбежным было бы назначенное им наказание . ... и неизбежна реакция коменданта, который выместит ярость, но также будет опасаться, что в Министерство внутренних дел дойдут слухи о ее неспособности контролировать четырех несчастных женщин.

Голоса приближаются из-за квартала. Выкрикивание приказов. Стук дубинок по сверхпрочным пластиковым щитам и нарастающий ритм их намерений.

На английском, их языке обмана, Фрэнк крикнул: “Не показывай им свой страх, не дай им почувствовать его”.

“Держитесь крепко и вместе”, - кричала Apple, чей отец имел звание полковника в СВР и который покончил с собой выстрелом из пистолета, вместо того чтобы столкнуться с позором дочери, высмеивавшей коррупцию режима. “Плечом к гребаному плечу”.

“Если они не убьют нас, они не смогут заставить нас замолчать”, - закричал Блуберри, когда отделение вышло во внешний коридор, и его вырвало от стоявшего перед ними запаха. Ее отец не навещал ее с тех пор, как ее арестовали за то, что она ударила коленом в пах полицейского во время демонстрации, и, по словам ее матери, жаловался, что из-за нее пострадала его карьера. “Они не могут тронуть нас”.

“Я чертовски напуган – у нас нет никого, кроме друг друга”. Это был слабеющий голос Тока, чуть больше, чем хныканье, и его было трудно расслышать из-за ударов дубинками по щитам. Она пела на концертах перед тысячами восторженных фанатов и плюнула в лицо следователю, когда ее арестовали за помощь команде поддержки умершего диссидента Алексея Навального, и чей нос навсегда остался кривым. “ Скажи мне , что мы есть друг у друга . . .”

У всех женщин в команде была цель быстро восстановить дисциплину, все они были в огромном защитном снаряжении. Двери камер с грохотом распахнулись, и началась их работа.

Когда в ее собственной двери повернулся ключ, засов со скрежетом отодвинулся, и наполнитель камеры, Абрикос, закричал: “Один за всех. Все за . . .”

Ее били и пинали ногами, она упала на кафельный пол и лежала в грязи. Кто слышал ее крик? Она не знала, что они с ней сделают, переживет ли она эту ночь, переживет ли кто-нибудь из них.

- Как, ты сказал, тебя зовут?

- Сара, сэр.

- А где ты работаешь, Сара? - спросил я.

- В Почтовом отделении, сэр.

-И ты не можешь его воспитать?

“ Он не отвечает на звонки. Мы зовем его шеф, это мистер Меррик. Или села батарейка. Начальник не очень силен в технических вопросах, и в Почтовом отделении есть люди, которые решают его проблемы, но его никто не просил о помощи. Есть команда, которая готова к работе - но вы должны это знать, сэр, – за исключением того, что я не могу вызвать его, чтобы он дал указания – это то, от чего все зависит. Он называет это страховочным депозитом, но он проинформировал вас об этом. Мой начальник сказал, чтобы я позвонил вам, сказал, что он – шеф - докладывал непосредственно вам, сэр. Что мне теперь делать?”

Она могла представить себе этого человека. Видела, как он маячил у двери почтового отделения. Знала, что это помощник заместителя генерального директора. Он разговаривал с DDG. Ястребиное лицо, бледный цвет лица, яркие глаза-бусинки, чистая, выглаженная рубашка и галстук, но костюм требовал глажки и был одним и тем же каждый раз, когда она видела его.

“Эта команда, приведите ее в движение и пинка под зад”.

- Я совсем молодой, сэр.

“У тебя есть полномочия, Сара, и ты говоришь всем, кто сомневается в тебе, в случае сомнений, что они будут отвечать передо мной, и это будет намного хуже, чем мой ботинок, с которым они столкнутся”. И ей показалось, что она услышала, на самом деле она могла бы поклясться, что слышала, его тихое бормотание: Однажды, Меррик, я тебя придушу. - И это ваш парень выслеживает цель?

- Да, сэр, я полагаю, это мой мальчик.

– Продолжай в том же духе, Сара, и он молодец, твой мальчик.

- С ним все будет в порядке, сэр, с Кроппи все будет в порядке?

“Конечно, он приедет. Все будет в порядке. Я приеду первым, и ты тоже. Сделай эти звонки и смени команду ”.

Джонас бодрствовал.

В городе была ветеринарная клиника, но она закрылась за десять минут до того, как они туда добрались. Их направили в Касл Кэри. У кошки не наблюдалось ни ухудшения, ни улучшения, ее дыхание казалось медленным, нерегулярным и, вероятно, болезненным. Олаф был светом их жизни, обычно проявлял враждебность к незнакомцам, но вел их хозяйство и был их сокровищем – и, хотя это не было подтверждено ни одним коронерским судом, он нанес раны сбежавшему заключенному, которому было поручено обезглавить Йонаса по приказу этого несчастного царя, и таким образом – в конечном счете – спас Йонасу жизнь. Он боготворил кошку. . . Практика ветеринара в Касл-Кэри была открыта.

В голосе Джонаса чувствовалась такая дрожь, что лучше бы говорила Вера. Они ждали в сторонке, пока Олаф был в операционной. Они пробыли там более двух часов, и оба знали, что ветеринар и его медсестра задержались намного дольше своего обычного времени. В первом бюллетене говорилось о небольшой дозе яда, крысе или более мелких паразитах, но, к счастью, их подхватили рано. Медсестра вышла с чашками чая для них и сообщила, что их кошка идет на поправку, но проявила свирепый нрав, и в доказательство этого у нее на правом запястье были следы крови. Наконец появился ветеринар: “Мы были на волосок от гибели, но я уверен, что он выкарабкается. Ему нужно немного отдохнуть, побыть в тишине, и если утром он будет в порядке, то я уверен, что кризис остался позади ”. Счет был подготовлен, оплачен, и они поехали обратно на стоянку для фургонов.

Поздно ночью Вера лежала в постели, на ужин у них был общий бутерброд, Йонас сидел на табуретке, просунув босые ноги в клетку с котом, а Олаф спал.

Джонас сбросил ботинки и носки, пиджак и галстук. Он забыл об агентах России и Китая, курьерах из Албании, команде и скрытом наблюдательном пункте в сельской местности. Вера ранее сказала ему, что она не знает, как бы они выжили, кто-либо из них, если бы кошка ушла и у нее сорвался голос, а он не доверял себе, чтобы ответить, и довольно слабо пытался сохранить строгий взгляд в своих глазах.

Он не мог оценить , как долго сможет бодрствовать , но рассчитывал провести там ночь . ... был рад , что его хрупкость , когда он столкнулся с потерей кошки , не получила более широкого распространения . ... и не подумал о своем телефоне, да и не смог бы добраться до него, не потревожив Олафа. Вокруг фургона подул ветер, ухнула сова, и дважды по крыше застучал дождь.

Возможно, его перенесли бы обратно в тот огромный собор в Уэллсе с высокой сводчатой крышей и простым алтарем, и он понял бы, насколько он защищен, насколько благословлен судьбой. Затем отключился от этих образов, и мир за пределами фургона стал для него неуместен, и его голова кивнула, опустилась на грудь, а очки сползли с носа.

OceanofPDF.com

4

“ Джонас, ради всего святого, очнись. Давай, Джонас, мы опаздываем. . .”

И с этого начался день Джонаса Меррика.

“Они были так рады, что мы присоединились к ним. Я позволил тебе выспаться, никогда не видел тебя в таком состоянии”.

Есть что вспомнить. Быстрая дружба Веры с группой любителей понаблюдать за птицами и смутное воспоминание о том, что в то утро они выступали в "Аббатстве Гластонбери". Также следовало вспомнить кризис с кошкой, рвоту, обморок, визит к ветеринару и выздоровление Олафа. Джонас все еще сидел, засунув ноги в кошачью клетку, одетый, за исключением ботинок и носков.

“ Я оставила тебя так надолго, как могла, Джонас, и приготовила сэндвич. Тебе нужно побриться и умыться. С ним все в порядке. Час назад скрылся в изгороди, вероятно, кого-то убил, и теперь чувствует себя прекрасно. Ну же, пожалуйста.

Не просьба, а указание. В голове у него царила полная неразбериха, но он заметил, что кошка, доставившая столько огорчений накануне вечером, теперь сидела на обитом тканью сиденье скамейки и, разглядывая его, широко зевнула, обнажив ряд свирепых зубов. В раковине стояла миска с горячей водой, а на сушилке лежали его бритвенные принадлежности, и она выложила чистые носки, и сэндвич был завернут в целлофан, и фляжка наполнилась, и он встал и пошел в туалетную кабинку, и в комнату хлынул солнечный свет. Он спал без сновидений и пытался составить карту того , где он был и почему он здесь оказался , и ...

“ И твой телефон разрядился, батарея села. Он на зарядке. . . Нет, Джонас. Мы уже опаздываем.

Он соскребал нарост со своего лица у раковины, дверца фургона была открыта, еда Олафа стояла в миске на полу, а рядом стоял его поднос с мусором и немного воды. Он увидел кабель зарядного устройства, змеящийся из розетки на стене в ящик стола, и уже собирался потянуться за ним, как вдруг понял, что она пристально смотрит на него, бросая на него “взгляд”, запрещающий обсуждение. Джонас позволил вывести себя из фургона. Только когда он подошел к машине и открыл водительскую дверцу, в его сознании вспыхнула великая истина ... Это было то, чем станет выход на пенсию.

Он заколебался, уже достаточно проснувшись, чтобы понять, сколько часов провел без телефона, и в голове у него прояснилось, но Вера перегнулась через него и захлопнула дверь.

Группа была у входа в аббатство. Веру приветствовали. Джонаса проигнорировали. Теперь он достаточно проснулся, чтобы понять, что его телефон находится в шести милях отсюда, вверх по дороге, в ящике фургона. Достаточно бодрствующий, чтобы обдумать, где он находится, за что несет ответственность, почему был создан Страховой депозит и может ли он сейчас разыгрываться. Он чувствовал себя одним из истекающих кровью фанатиков, которые срывали с себя рубашки и жилеты и били себя по позвоночникам узловатыми кнутами. Если бы не болезнь кошки, он бы проверил свой телефон, проспал бы свое обычное время и проснулся в обычное время . ... Конечно, он не сказал бы своей жене о Залоге, да и вообще никому, потому что детали хранились вне поля зрения злоумышленников в “кладовой”, куда он всегда складывал самые отборные детали своих планов, спрятанные между пластиковыми подносами в холодильнике, который терпела только его жена. Важно? Он думал, что это важно. Что-то изменит? Причинило бы им боль, расстроило, разозлило бы их.

Усилия того стоили? Совершенно определенно . . . Его репутация оставалась высокой в темных коридорах офисов Агентства в Лэнгли, округ Фэрфакс. Американцы, которые никогда с ним не встречались и никогда, с Божьей помощью, не произносили бы его имя с некоторой долей благоговения. Их аналитики нахватались слухов о том, что олигархи в Кремле, клептократы, присвоившие богатства России и переправившие ее драгоценные активы за границу, теперь обеспокоены санкциями, конфискациями и, что хуже всего, ”потерей денег": не вкладов на сберегательных книжках, а наличных, которые исчисляются миллиардами в любой валюте, в инвестициях, в собственности. Его контактом “по ту сторону пруда” – глупая фраза, которую так любят бюрократы Уайтхолла, – был Солли Кравник из оперативной группы ЦРУ, которая должна была рыться в денежных кучах российской элиты, и они разговаривали по защищенному телефону, американец приставил камеру к собственному лицу, а Джонас показывал ему портрет Олафа. Чтобы ответить на опасения, эти пожилые люди при дворе нового царя использовали “вырезанного” курьера, управляемого ОПГ из деревни высоко в северных горах Албании. Считалось, что организованная преступная группировка заключила контракт на передачу инструкций от богатых россиян экспертам, которые обрабатывали их награбленное, им хорошо платили за их услуги в швейцарском городе Женева, где глубоко укоренились традиции частного обращения с анонимными денежными средствами. Американцы обратились к Джонасу Меррику , потому что их собственные знания об Албании были слабыми . . . Почему Джонаса Меррика оценили как игрока высокого уровня в мире контршпионажа, борьбы с преступностью, противодействия . ... Он приобрел известность, теперь был на беговой дорожке, и дело шло все быстрее. В Темз-Хаусе был тренажерный зал, и мужчины и женщины ходили туда перед тем, как сесть за свой рабочий стол, или в обеденный перерыв, или в конце рабочего дня, и выходили оттуда потные, хрупкие и спотыкающиеся из-за самопроизвольного переутомления. Не дай Бог, чтобы Джонас когда-нибудь разделся и пошел в эту зону пыток, но он понимал зависимость и проклятие репутации . . Вера поманила его к себе. Они были в руинах аббатства. Гид был в полном разгаре.

“... Это было место, которое поглощало деньги. Богатство было властью. Церковь должна обладать властью, должна обладать привлекательностью, необходимой для богатства. В Кентерберийском соборе был убит архиепископ Томас Бекет. Им нужно было соответствовать этому в Гластонбери, и они придумали "реликвии", а после "реликвий" следующим лучшим выбором были ’мученики‘. Это мощная вещь. Реликвии отлично подходят для привлечения посетителей, поэтому флакон с кровью Иисуса Христа, датируемый днем распятия и принесенный сюда Иосифом Аримафейским, был своего рода мастерским ходом – и его нужно было усовершенствовать. Итак, щелчок пальцев, и то, что появилось, оказалось могилой короля Артура и его королевы Гвиневры. Религия, благородная легенда и трагическая гибель в битве при отражении саксонских орд - все это очень позитивно. Если мы сможем двигаться дальше . . .”

Умные люди в те дни, подумал Джонас, умнее тех, на кого он работал. Он чувствовал себя практически раздетым, карман, где должен был быть телефон, был пуст. Вера сказала ему, что они пойдут в музей, а потом ему придется подняться на вершину высотой 500 футов, чтобы полюбоваться видом.

“ Это пойдет на пользу твоей талии, Джонас. И не дуйся – и не ворчи на меня, что на самом деле есть вещи получше, которыми тебе следовало бы заниматься ”.

-Нет, дорогая, конечно, нет.

“ Как дела, малыш? Каррант зовет по трубе на задней стене, которая проходила через изоляторы.

Блуберри пришлось лечь в четырех-пяти сантиметрах фекалий, мочи и воды из засорившегося унитаза, чтобы опустить голову достаточно низко. “У меня все хорошо”.

Смородина протиснулся сквозь дерьмо, мочу и льющуюся воду, воспользовался другим концом соединительной трубы и повторил сообщение. - Эппл, как дела? - спрашиваю я.

Она была самой маленькой среди них, но Apple пылала ненавистью к системе правления, навязанной ее стране. Ее арестовали в торговом банке, где она работала, устроили шоу, пинали, кусали и высекали языком. “Я сильная. Вместе мы сильнее. Если они этого не сделают . ... Не думаю об этом. У меня все хорошо. . . а Абрикос?”

Звонить Абрикосу было обязанностью Блуберри. “Как дела? Как чувствует себя англичанка, принимая ванну в дерьме и моче?”

“Я выживаю. Не говорю, что так я проводил большинство воскресных утра, но справляюсь. Должен проявить солидарность. Вот и все. ‘Один за всех, все за одного’. Держись твердо. Хочешь знать, как у меня дела? Просто об управлении. Достаточно хорош? Просто об управлении. Все мы, вперед. . .”

Крик эхом разнесся по коридору . . . “Почти справились” . . . орали так, словно это был их гимн.

Электронное письмо было лично напечатано недавно назначенным комендантом лагеря, обозначенного как ИК-2. У нее был друг в Министерстве юстиции, тоже высокопоставленный полковник, и то, как все было устроено, было личным делом для него.

Они разрушительны и сложны и являются препятствием для бесперебойной работы заведения. Вместе они стали флюгером для жалоб. Как вы, возможно, видели, я уже завален написанными от руки письмами с требованием изменить правила и процедуры. Я рекомендую при первой же возможности вывезти этих четырех женщин из лагеря. Конечно, по всему штату есть отличные учреждения для женщин-заключенных. Место, где я ранее находилась, Мурманск, подошло бы для одного, еще одно - для Москвы, еще одно - для Сибири, и последнее - для Дальнего Востока. Они должны быть индивидуально затеряны в системе, помещены туда, где они больше не смогут действовать как катализаторы против хорошего порядка и дисциплины - потерянные и забытые и неспособные коллективно создать атмосферу конфронтации и бунта. Мы были бы признательны за вашу помощь, как можно скорее.

Это было признание своей неудачи. В тот же день отряд спецслужб войдет в блок со шлангами высокого давления, очистит камеры и спустит воду с этих женщин-животных из одного конца соединительного коридора в другой, и они пожалеют о своей браваде. Сама она вполне могла бы орудовать дубинкой.

Это было то, что солдаты Полка назвали бы “тяжелой” посадкой или “ломкой костей”.

Они ударились о асфальт, затем отскочили, и одно крыло почти коснулось бетона, а другое было обращено к тонкой луне .  Двигатели включились на задний ход, замедляя "птицу", и салон, полный пассажиров, выругался, или сделал религиозные жесты, или вцепился в опоры своих сидений так, что побелели костяшки пальцев. Возможно, у пилота заканчивалось эфирное время или он уже превысил его, а при вылете из Вены была сильная турбулентность. Полет не был счастливым. Кроппи был новичком в авиационных путешествиях, никогда не летал на самолете до поступления в военную часть.

Но они выровнялись, колеса приняли нагрузку на себя в конце следующего рывка, двигатели переключились на обратную тягу, и они быстро замедлились. Кроппи удалось немного поспать, и он был доволен, когда смог разглядеть макушку, густые темные волосы в пять рядов перед собой. Когда они спускались, они яростно топорщились . ... Кроппи почувствовал давление на свою руку, и женский кулак накрыл его руку, и она покраснела, когда их взгляды встретились, и пробормотала извинение, после чего контакт был прерван . ... Он понял, что это был своего рода глупый момент, когда его концентрация могла быть нарушена и он мог потерять свою цель.

Кроппи был достаточно хорошо знаком со своим человеком. Он следовал за ним на расстоянии нескольких сотен ярдов, и когда обзор был увеличен его оптическим прицелом и испорчен защитной сеткой. Он видел, как тот прогуливался по деревне, и заметил почтение, выказываемое ему пожилыми людьми и детьми, которые не проявляли к нему ни дерзости, ни нахальства. Теперь все по-другому. На первом этапе полета он дважды вставал на ноги. Просто еще один парень – не неотъемлемая часть династии и не часть высокопоставленной и находчивой организованной преступной группировки. Никаких стереотипов: никаких татуировок, никакой бритой головы, никаких шрамов от поножовщины, никаких блестящих колец на пальцах и никаких “конфеток для рук”, как солдаты называли девушек, которые цеплялись за парней, словно боялись, что добыча может ускользнуть от них. Прилично выглядящий парень, проходящий мимо Кроппи, чтобы попасть в туалет, и вынужденный протиснуться обратно, потому что девушка катила тележку по проходу, и он улыбнулся ей. Уверенный, но не высокомерный . . .

Он вспомнил, как это было, когда он наблюдал за недвижимостью в Сирии, иногда с Лофти, а иногда, как ему больше нравилось, самостоятельно, и познакомился с ними. Узнавал детей, женщин и персонал, который приходил и уходил, и был вуайеристом. С таким же успехом он мог бы выйти из своего дома в Килчоане, пройти по единственной улице, когда стемнеет, и заходить в каждое бунгало, потому что какая была причина задергивать шторы и искать уединения? И отметил, что объект держал одну руку прижатой к груди, и мог предположить, что под его одеждой, к его коже, был прикреплен пакет, имеющий достаточную важность, чтобы нести его таким образом, и . ... Призыв экипажа проявить терпение, пока самолет все еще находился в движении.

Телефоны были отключены. Пассажиры болтали, наверное, рассказывали страшилки о погоде за пределами Вены и посадке в Женеве. Он присоединился к общему шуму, но пробормотал что-то невнятное: снова не удалось дозвониться Джонасу Меррику, связался с Сарой, которая задыхалась и была напряжена – а он просто чувствовал себя измотанным, голодным и хотел лечь в постель. Все шло своим чередом? Так и было.

“ Все в порядке. Я поговорил с одним из руководителей – на самом деле, очень милым человеком. Никто понятия не имеет, где мистер Меррик. Исчез, залег на дно, никто не знает. Его команда, команда хозяина – команда мистера Меррика – уже в пути, но прибудет немного позже. Кроппи, будь осторожен, ладно? Будь осторожен и . . .”

Это все, что ему нужно было услышать, поэтому он повесил трубку.

Самолет остановился. Двигатели были заглушены. Двери открылись. . . и он понял, что почти все, кого он мог видеть в самолете, звонили, включая его самого, но не его цель. Предположил, что телефон был с собой, но был выключен . . . Им разрешили отключиться. Аэропорт был почти закрыт, и они направились к сотрудникам иммиграционной службы, скучающим и неприветливым.

Он был на три позиции позади своей цели. Он прошел мимо, и тут же его дернули за руку. Какой-то парень сморгивал усталость с глаз, было названо имя и высветилась карточка с легендой и логотипом британского заведения в Берне.

- Я не привык к такого рода выходкам.

“Тогда делай, как я тебе говорю, и все будет в порядке”,

“Чертовски ужасное время суток, не привык к такому”.

Кроппи редко выходил из себя. Он сказал: “Я работаю и не занимаюсь болтовней. Следуй за мной и делай то, что я тебе скажу”.

“Не нужно нервничать, друг”.

Но Кроппи шел по следу своей цели. Услышал, как мужчина позади него фыркнул, затем встал в очередь, когда они направились к стойке Hertz.

Кроппи прошептал: “Теперь машина, ваше имя, ваши данные, ваша кредитная карточка – не спорьте. Сделайте это. И быстро.

Должно быть, что-то было в его голосе, или в его запахе, или в форме его рук, которые могли держать нож, выпотрошить подстреленного оленя и почистить тушу, и любой спор прекратился. Его целью был магазин Budget dark, где он попросил заранее забронированную машину - первая сделка дня, похожий небольшой японский автомобиль был заказан у Hertz.

На него накатила усталость.

Его руки все еще дрожали. Несмотря на все свои путешествия, Скендер по-прежнему ненавидел летать.

Он использовал албанский паспорт на вымышленное имя, хорошего качества, полученный от людей из Виеры на юге страны, а предложенная им карта была предоставлена банком в итальянском городе Бриндизи. Ему было трудно заполнить анкету из-за дрожи в пальцах, и ему пришлось сжать кулаки.

Но он изменился, и его дед не узнал бы его. Он избивал людей до полусмерти бейсбольной битой или камнем. Наносил мужчинам удары ножом с коротким лезвием до такой степени, что шансы пережить травматическую операцию и кровопотерю были невелики. Мужчины, которые вызвали гнев его семьи, были выгнаны из своих домов по его приказу, женщины кричали, дети жались друг к другу в страхе, мужчины были в капюшонах и запиханы в фургоны – но он боялся летать.

Теперь на несколько часов он был свободен от мира, для которого был воспитан.

Симпатичная девушка записала его данные, улыбнулась, и его ответ был вежливым. За другим столом мужчина нервно разговаривал по-английски, был взволнован, неправильно заполнил анкету, и это нужно было сделать снова. Он предположил , что это было проявлением усталости и , возможно , такой же реакцией на плохую погоду , которая преследовала их . ... А потом девушка сказала ему, что машина, которую он заказал, не была почищена после предыдущей аренды, поэтому ему тоже нужны новые бланки и еще один приступ порхания ее пальцев по клавиатуре. ... И он никак не мог знать, что те несколько минут, которые он потратил на выбор новой машины, были еще одним актом “везения” для человека, которого он никогда не видел и о котором не слышал, но который стоял поблизости.

Он открыл свой сундук, проверил, надежно ли закреплен пакет.

Ему вручили ключи, поблагодарили. Через зеркальное стекло окна и дверной проем он увидит табличку "Выдача автомобилей напрокат".

Но он пошел в другом направлении, в заднюю часть зала вылета, к ряду маленьких запертых ящиков. Это была ирония, о которой он не подозревал: дорогостоящая международная миссия под кодовым названием Safety Deposit имела конкретную задачу уничтожить его, разрушить предприятие его семьи и проникнуть в финансы основных клиентов семьи. Всегда, когда он уезжал из деревни, его охватывало чувство свободы, счастья. Он набрал цифры, открыл свой сейф, достал телефон, проверил, заряжен ли он, и набрал сохраненный номер.

Его лицо озарилось удовольствием, когда на него ответили.

- Это так на него не похоже, сэр, - сказала Сара.

Она сидела за своим столом, но встала, потому что перед ней стояло одно из божеств здания, помощник заместителя генерального директора. Вернон, заведовавший Почтовым отделением, сказал упавшим голосом ”инсайдера“: "Если что-нибудь случится в этом чертовом месте, он приложит к этому свои пальцы. Ключевой специалист, понимаете, что я имею в виду. ” И Вернон постучал себя по носу, как будто было важно, чтобы “секрет” распространялся не дальше Почтового отделения, столовой и, вероятно, паба за углом, куда смена обычно заходила перекусить.

“Возраст по имени". К некоторым из нас это приходит быстрее, чем к другим, но мы все это понимаем ”.

Его волосы не были причесаны. Костюм был тот самый, который он носил каждый будний день, рубашку, вероятно, достали из корзины для белья, галстук у него был неровный, а ботинки не начищены. Единственной свежей вещью в его внешности было пятнышко засохшей крови на воротнике рубашки, которое говорило о том, что он побрился, но небрежно.

- Никогда бы не подумал, что он ...

“Обычно ошибкой является слишком много думать – важнее то, где команда?”

Она подумала, что это выговор, и покраснела. Он не стал разубеждать ее. Она почувствовала, как в нем закипает гнев. Ее отец, живущий в квартире жилищной ассоциации в Пекхэме, к югу от реки, скривился бы и пробормотал: “Сейчас взорвется прокладка к чертовой матери”.

“ Вылетел пятнадцать минут назад. Должен быть в Женеве через час.

- Парень, которого завербовали, добрался ли он до аэропорта?

Это могло быть предположение, что Кроппи потерял бы своего человека в пути, или у него не было навыков, или ему не хватало необходимой самоотдачи.

“На самом деле он справился довольно хорошо, или, лучше сказать, очень хорошо. Разве вы не называете это глазным яблоком? Он положил глаз на человека-мишень и следит за ним, и они уехали из Швейцарии во Францию. Это все, что я знаю, за исключением того, что он проделал потрясающую работу. Я не позволю никому говорить, что он этого не делал. Это не его вина, что хозяин не берет трубку”.

Она резко ответила ему в ответ и почувствовала движение у двери, услышала фырканье или смешок. Двое вооруженных полицейских, охранявших Темз-Хаус, стояли рядом, словно ожидая, что их могут вызвать – для чего? Она понятия не имела. Сара ничего не знала об огнестрельном оружии – видела его лежащим на столах в полицейской зоне отдыха, также видела коллекцию винтовок, запертых на висячий замок за усиленной решеткой в доме Кроппи, а на обеденном столе лежала картонная коробка с патронами, которые, возможно, были доставлены специальной доставкой. Она бы не приняла мусор, брошенный в Кроппи.

- Я уверен, что очень способный.

- Если не сочтете за дерзость спросить, куда мы пойдем дальше?

“ Это не дерзость, и ты имеешь полное право спрашивать. Ты никуда не пойдешь. Оставайся на месте, вот о чем я тебя прошу. Тот, кого ты называешь хозяином, Сара, кого я называю упрямым, строптивым и неуклюжим старым мудаком, которого я высоко ценю, придет позже сегодня, и у него будет немного побаливать спина, потому что я перегну через нее палку и слегка шлепну его . . . Телефон можно найти с помощью простого набора. Его телефон находится на стоянке фургонов, телефон его жены - в кармане или сумочке. Я не звонил ей, потому что мне нравится перспектива преподнести сюрприз. И благодаря вашим усилиям, Сара, и усилиям мальчика, мы все еще в игре, несмотря на вашего начальника. Ты увидишь его позже. Надеюсь, у него будет выражение побитой дворняги, но не делай на это ставку ”.

Он повернулся и попал в засаду полицейских.

Она случайно услышала, как помощника спросили: “Мы вам нужны, сэр? Помощь и восстановление, что-нибудь в этом роде? Приятно немного прокатиться за город?”

“ Нет. Абсолютно нет. Если кому-то из нас понадобится вооруженная защита, то это будет от рук миссис Меррик. Когда это случится, будет некрасиво”.

- Вам стоит только попросить, сэр, - и снова смешок.

И шаги затихли. Она могла видеть эти иссеченные ветром горы и холмы, и дым, который горизонтально валил из труб, и волны, разбивающиеся о несокрушимые скалы, и ферму, стены которой были сложены из камня, и где требовалась крыша, и окна, и дверь, которую можно было закрыть, чтобы не впускать страх, опасность - то, что стояло перед ним.

Водителем помощника прокурора был Гарри. Гарри использовал спутниковую навигацию, чтобы определить местонахождение Веры Меррик.

- Мы едем быстро или это вопрос очевидный?

- Чертовски очевидный ответ, Гарри, - быстрее, чем просто быстрый.

“ Впереди есть велосипеды, они нам помогут. А воскресным утром будет неплохая пробежка ”.

У Гарри был талант заставлять полицейских байкеров расчищать ему дорогу на любой многолюдной дороге, и AssDepDG сомневался, что их скорость часто падала ниже тонны. Не обращая внимания на печатную табличку перед собой и прикуривая сигарету, он сказал: “Там есть довольно милая девушка. Она бросила мне вызов, потому что Джонас Меррик, начальник Почтового отделения, заслужил такую степень лояльности. Что меня беспокоит, так это вся эта чушь о долге заботы, с которой мы живем сегодня, заботясь о людях. Совершенно очевидно, что она - предмет внимания молодого человека, находящегося в зоне риска. Насколько я знаю, никакого прикрытия. Играем в игры вокруг осиного гнезда. Суровый старый мир, Гарри.

– Суровый старый мир, сэр, и не всегда может располагать теми ресурсами, которые вам нужны.

Как говорила моя мама: “ сделай и исправь". Это тяжело для людей, которые делают, и для тех, кто занимается починкой . . .”

Был виден первый мотоцикл.

- ... но я сомневаюсь, что Джонас знает об этом.

Джонас чувствовал себя почти счастливым. Те, кто сидел рядом с ним в пригородном поезде, или жил по той же улице, или регистрировал его при въезде в Темз-Хаус, были бы удивлены, если бы увидели его, когда он парковал машину у подножия тор. Группа путешествовала на автобусе, и Джонасу пришлось выпустить Веру, а затем прижать свой автомобиль к живой изгороди. В его походке чувствовалась почти беспечность . ... и он даже громко рассмеялся в музее. В этих краях для таких, как Джонас, существовало слово: пинчфарт, что означало "скупой человек".

Он начал подниматься по узкой извилистой тропинке. Вера пообещала, что сразу после подъема они вернутся к Олафу и каравану, и он сможет забрать свой благословенный телефон. В качестве ободрения проводник рассказал им, когда они начали восхождение, что аббата и двух его монахов по тому же маршруту тащили лошади – по приказу их короля Генриха VIII - и на вершине они были казнены через повешение, затем расстреляны, а затем четвертованы. "Без сомнения, полагаюсь на слова офицера разведки", - подумал Джонас. Ему было почти восемьдесят лет, и его физические упражнения ограничивались прогулками на станцию "От станции" пять дней в неделю. Что также порадовало его, так это то, что он мог поздравить себя с аккуратностью парковки с подветренной стороны автобуса, и именно водитель автобуса возьмет на себя ответственность за перекрытие этой проселочной дороги - и еще немного посмеялся . ... и почувствовал себя таким свободным, какого не было уже много лет. Вера была впереди него, ее кооптировала группа, и ему было все равно. Достигнет ли он вершины? Хватался за нее и с трудом поднимался, иногда протягивал руку и находил опору, затем стряхивал ее и снова взбирался без посторонней помощи. Яркий солнечный свет окутывал его, и он не видел ни темных облаков, ни затихающего ливня, ни бушующего ветра.

Он подумал, что тор имеет форму перевернутого горшка с растением, массивного выступа, поднимающегося из ровной поверхности водно-болотных угодий. Здесь были бы святые и грешники, короли и простые люди, и Альфред, великий человек своего времени, и это было возможно – почему бы и нет? – что Джозеф принес чашу, которая была Святым Граалем, по этой же тропинке и закопал ее наверху. Он переставлял одну ногу перед другой и хрипел, и не думал о машине, виляющей на узких проселочных дорогах, с трудом преодолевающей повороты, и считал, что в его жизни наступил определенный покой.

Вера крикнула ему вниз: “Давай, Джонас, ты сможешь это сделать. Просто продолжай”.

Задачей танка была транспортировка с правильными колесами на месте. Воздушный шар поднялся в воздух, раздался телефонный звонок, и он вышел из дома и быстро направился в лондонский Хитроу. Проблема заключалась в том, что все машины, готовые, заправленные и тщательно подобранные для работы, находились в Женеве. А Танк все еще был в Хитроу – и ругался.

Кресс стояла позади него, облокотившись на тумбу, и играла в карточную игру на своем телефоне. Они ждали Sword, и был хороший шанс, черт возьми, должен был быть, что они успеют на следующий рейс в Женеву.

Наряду с колесами, Танк был в команде, предлагавшей мускулы. Его рост, татуировки на руках и коротко остриженный череп придавали ему свирепый вид. Вот почему он “хорошо справился” с раненым афганцем. Офицер штаба сказал, что им были предоставлены необходимые разведданные: из-за этого было убрано более двадцати плохих парней, и никто в командном эшелоне, казалось, не был обеспокоен тем, что заставило этого бойца талибов раскошелиться там, где его бойцы расположились бивуаком, ожидая начала атаки на британских парней. Звание теперь было мягче, но имидж сурового человека был полезен, когда внештатный персонал частных военных подрядчиков падал. По правде говоря, ему нужны были деньги, которые платила эта работа для spooks. Без заработка его жены семье пришлось бы туго. Взял то, что предлагали, чтобы выплатить ипотеку, а дополнительные средства позволили бы оплатить фургон и садовый инвентарь, и эта работа, казалось, хорошо оплачивалась в деревнях Уилтшира.

Он услышал сирену издалека, и машина появилась в поле зрения, поднимаясь по пандусу. Пришлось отдать должное Мечу: он знал, как соответствовать званию, и тому подобную офицерскую чушь. Где-то между дикой местностью Уэльса и окраиной Лондона он, должно быть, разговаривал по телефону и уговорил какого-то парня на дежурстве воскресным утром заложить машину, а свою оставил бы в каком-нибудь заранее условленном месте встречи в пригороде . ... В случае с афганцем Меч мягко подбадривал, а Танк отвечал за то, что пальцем ощупывал входное отверстие, а Кресс переводила. Хорошая команда, но в то утро они опоздали на дежурство. Полицейская машина подъехала, перекрыла встречное движение, включила светофор и в конце концов выключила сирену.

Кресс продолжала свою игру, не проявляя никаких признаков интереса. Меч всегда был лучшим другом каждого, крепкие рукопожатия с полицейскими, и это была бы хорошая история, если бы их раскрутил их пассажир. “Удачи, сэр. Надеюсь, все пройдет хорошо, сэр.” Меч неторопливо направился к Танку.

- Что, черт возьми, происходит? - спросил я.

Насколько я понял, мы должны были начать работу прошлой ночью – определенно, первым утренним рейсом, а не третьим. Похоже, они не смогли связаться с боссом. Уехал в отпуск и не берет трубку. Мне позвонила девушка, которая, казалось, мало о чем знала”.

“Это гребаный хаос”.

Меч вынул руку из кармана и шлепнул Кресс по заднице. Она не отрывала глаз от экрана, но умудрилась нанести точный удар в голень Меча, который причинил бы боль. Они прошли через двери аэропорта, и Кресс предъявила их билеты, и они продолжили путь – и разговор зашел о девушке, которая позвонила ей поздно вечером, нерешительная, спотыкающаяся, плохо проинструктированная и приносящая извинения, а ее хозяин сбился с пути. Каждый член команды разговаривал с ним, но не знал ни его имени, ни как он выглядит, но у него сложилось впечатление, что для него важны детали, и он был компетентен. Но девушка, очевидно, младшекурсница, дала им понять, что ее поддерживает помощник заместителя генерального директора, кто бы это ни был, чтобы укрепить свой позвоночник и вытащить их из постелей.

- И это все? - спросил я

- Да, именно так.

На водительском сиденье сидел Кроппи. Человек из посольства в Берне возвышался над ним снаружи машины. Его руки лежали на руле, но его внимание было приковано к зеркалу заднего вида, которое было приспособлено не для дороги, а для освещения другого интересующего автомобиля, стоявшего на бюджетной парковке. Он слушал, но его ответы были отрывистыми: дело было не в том, что Кроппи был груб, но для него было обычным демонстрировать отсутствие интереса, причем грубо. В бардачке был засунут листок бумаги , на котором была указана марка машины , которую нанял его объект , и ее регистрация . ... Он понятия не имел, как далеко Берн от Женевы, как и о том, в какое время был разбужен сотрудник посольства и кем – да его это и не интересовало.

“Я проделал весь этот путь, адское путешествие”.

Его цель направлялась к Бюджетному комплексу. Выглядел бодрым. Как и Кроппи, он не выспался, не принял душ, но, возможно, справился бы с сэндвичем. Но Кроппи проехал на Piaggio Vespa сквозь шторм, промок и замерз, застрял на улице и сидел в своей машине.

“Эта машина на мое имя, моя карточка. Что с ней будет? Я несу ответственность. Я чертов дипломат, а не какой-нибудь боевик с волосатой задницей. Я поставил на карту свою карьеру”.

Что Кроппи узнал, так это то, что нарушение графика работы сотрудников, частые звонки с просьбой наверстать упущенное на местах редко вызывали что-либо, кроме раздражения. Он знал, что команда была предупреждена, они уже выехали, но им не сообщили время прибытия. Он думал, что у него не было другого выбора, кроме как продолжать наблюдение в одиночку, или усилия, которые он приложил, были потрачены впустую. Такова была культура полуострова, где он вырос, работа считалась завершенной только тогда, когда доводилась до финала. Объект помахал девушке в бюджетном киоске, открыл водительскую дверь и бросил сумку на заднее сиденье. Как и у Кроппи, это был современный автомобиль, городской автомобиль, удобный автомобиль, недорогая модель массового производства. Машина задним ходом выезжала из бухты, и девушка подошла к двери, залитая зимним солнцем, легонько взмахнула рукой и получила ответный удар, после чего Кроппи потерял лицо жертвы. Он завел свой собственный двигатель и повозился с углом наклона зеркала.

“ Я хочу сказать, что если с этим транспортным средством что-нибудь случится, мне придется за это отвечать. Для чего оно используется – куда вы направляетесь? У меня даже нет для тебя имени. Все исходило от толпы в грязных плащах в посольстве, а они банда придурков. Мне следовало отказаться. . .”

Кроппи закрыл окно. Он видел, как шевелится рот человека из Берна, но больше не мог находиться рядом с ним. Он неуклюже перевернулся на другой бок, и ему захотелось спать. Две машины, внизу полосы, ничем не примечательные, едут на юг, затем пересекают реку и следуют указателям на французскую границу и шоссе А40. Дважды он съезжал со своей полосы, и клаксоны взвизгивали, а его глаза слезились, и он моргал, пытаясь прочистить их.

Он следовал за своей целью и не знал, куда его ведут. Он пожалел, что не поговорил подольше с Сарой и не воспользовался ее оптимизмом. Они были за городом, в сельской местности, и впереди маячили горы. Было бы неважно, но приятно, если бы его телефон зазвонил и голос сказал ему, что у него все хорошо получилось. Не то чтобы Кроппи стремился к медали, но это было бы оценено. Цель соблюдала ограничение скорости, и Кроппи всегда отставал на две или три машины.

Очень немногие, если таковые вообще были, из тех, кто долгое время беспокоился о его благополучии, дали бы шефу объяснение, которое было бы вопиющей неправдой.

Скендер так и сделал. Он выехал из Женевы, прочь от озера с парящим фонтаном, которое в туристических брошюрах описывается как “культовое”, – к границе и востоку. Маловероятно, что человек выжил бы, если бы неправда была раскрыта, и если бы этот человек был внуком лидера клана, это мало что изменило бы в его судьбе. Ложь была распространена три месяца назад.

Он вел машину уверенно, придерживался своей полосы движения и не превышал скорость. Из-за его спины выехала вереница первоклассных автомобилей и пронеслась мимо - "Мерседесы", "БМВ" и "Ауди". Только в этих поездках он ездил на таком простом автомобиле, как этот взятый напрокат автомобиль, где комфорт, скорость и статус были ограничены. Его жизнь была полна привилегий, и, сколько он себя помнил, Скендер считался особенным человеком, ожидавшим отягощенного ответственностью будущего. Ложь началась, когда он вернулся из своего первого визита в Женеву в качестве курьера. Это было просто, легко рассказано.

Он вернулся в деревню. Зашел в кабинет своего деда, был встречен, обнял и бесцеремонно поцеловал и почувствовал новую хрупкость плеч старика, как будто возраст преследовал его по пятам. Это было принято. Доверие было абсолютным. Он подготовил то, что скажет на обратном пути в Албанию, и еще раз прокрутил это в уме, пока ехал по деревне. Он отметил, что его популярность была подтверждена по возвращении и что miks встретили его с теплотой и уважением. Женщины целовали его и хихикали ему в лицо, а девушки застенчиво отстранялись, словно признавая, что он находится далеко за пределами их досягаемости, а он отправился навестить своего дедушку и сообщил, что миссия в Женеве была успешной во всех аспектах, и что у него есть запечатанные конверты с подробными ответами на вопросы. На следующий день машина приезжала из сербской столицы, забирала конверт, и он снова видел презрение пассажира к кому-то столь молодому, к крестьянскому парню, которому повезло, родившемуся в деревне, преуспевающей после взрыва кокаина, с добавлением героина, и к "пхетам", делающим бизнес, и к пирожным из Молдовы, Болгарии и Украины, которые пользовались спросом в Западной Европе, и к мигрантам на лодках. Не скрывая своего презрения, не тогда и не в этот последний раз . ... Его сестра Клеа пристально посмотрела на него, он помнил это, но ничего не сказала.

Он рассказал своему деду, с кем познакомился, где познакомился с ними, и дал свою оценку тому, что это были за люди – инвестиционные менеджеры, бухгалтеры, юристы. Сказал своему дедушке, что они относились к нему как к почтальону, приносящему их почту, как к садовнику, сгребающему листья с их газонов, и говорил об их жадности, его оценке и высказал свое мнение, что их лояльность существует только тогда, когда деньги текут на их скрытые счета. Под давлением – свет в лицо, две или три ночи в камерах предварительного заключения полицейского участка, терпя шум, плохую еду и грязь, – они раскрывали свои секреты. Вывод: чем меньше они знали, тем выгоднее для клана, которым руководил его дед. Его выслушали, не перебивали – затем он солгал и объяснил причину своего нового расписания, то, что считал необходимым, и старик кивнул в знак согласия, мелочь, но деталь была важна.

Его жизнь была сформирована его дедом, который лично укрепил силу, авторитет и престиж клана.

То, как Скендер отреагировал на смерть своих отца и матери, было изложено стариком. Ему было пятнадцать лет, когда гробы привезли обратно в деревню, и с ними – только что выписанная из больницы – была его младшая сестра, физически невредимая, как сказали врачи, но получившая травму.

Его дед решил, когда ему следует отправиться в Великобританию, кто должен сопровождать его, дал ему цели для достижения деловых результатов. Решил, когда он должен совершить первое убийство . ... Не тот человек, который приказал убить своих родителей, потому что он находился за защитной стеной и получил своего рода убежище от Священной Короны Унита в Апулии, на восточном побережье Италии. Подобно привязанному и связанному козлу, которого тигр мог убить на глазах у туристов, водитель был обнаружен и предоставлен Скендеру - через шесть месяцев после его пятнадцатилетия - для убийства. В деревню привезли связанного мужчину в капюшоне и отвели в подвал. Молодому и не слишком мускулистому Скендеру дали бейсбольную биту, и его дед сказал, что это будет началом кампании по поиску всех виновных и их убийству.

Он проехал границу без остановок, и горы были покрыты снегом, а река разливалась, потому что лыжный сезон подходил к концу и высокие склоны таяли. Он миновал небольшие промышленные парки со складами и фабриками, мимо шале, которые сейчас были пусты, но вскоре должны были наполниться туристами, жаждущими покорения высокогорных перевалов.

Даже в подростковом возрасте Скендер считал важным, чтобы мужчина “умер достойно”. Человек в подвале, привязанный веревкой к тяжелому металлическому кольцу, больше не был в капюшоне, и в лицо ему был направлен луч фонаря. Умирая достойно, Скендер предполагал, что заключенный с достоинством отправится к своему Богу и о нем будут хорошо отзываться те, кто выбивал из него жизнь. Другие, позже в его жизни и после его двадцатилетия, хныкали, когда он приближался к ним с битой, кувалдой, пистолетом ближнего боя или канистрой бензина, и кричали о своих женах и детях, или съеживались на полу и пытались защититься. Не этот человек, не первый . ... никаких оскорблений из его уст не прозвучало, но он поднял подбородок и проглотил мокроту, поднявшуюся по горлу и попавшую в рот, а затем выплюнул ее на кроссовки Скендера, после чего, казалось, посмеялся над ним. Скендер ударил его, но неумело, удар пришелся в плечо, и мужчина охнул, но не увернулся. Подвал был переполнен, но его дедушки там не было. Он нанес мужчине множество ударов, хлынула кровь, у него перехватило дыхание, и Скендер, охваченный насилием, бил его снова и снова, пока Бресник не отобрал у него бейсбольную биту и не вывел его из подвала. Только позже он понял, что его сестра была там и последовала за ним обратно по ступенькам на свежий воздух, под дождь, хлеставший по всей долине.

Неделю спустя его дед решил, что достигнут очередной этап в его образовании, и в его комнату отправили деревенскую девушку, на три года старше Скендера . ... и это тоже было отпраздновано.

Речь шла о доверии и лояльности, и его дед все чаще доверял ему относительно стратегии развития клана и его бизнеса, а также того, на каком уровне возможны переговоры с соперниками и в каких масштабах допустимо насилие для поддержания власти. Но теперь Скендер солгал и жил во лжи.

Указатель на шоссе А40, ведущем во Францию, вел к горнолыжному курорту Шамони, куда Скендер по какой-то причине не поехал.

Его охватило возбуждение.

Вся группа уставилась на него.

Джонас внутри часовни, венчавшей тор, нашел каменную опору, на которую можно было опереться.

Гид оторвался от своего кровавого описания смерти аббата пятью веками ранее и пристально посмотрел на Джонаса.

Он тяжело дышал, и у него болела грудь. Он протянул руку, чтобы ослабить галстук, но пальцы дрожали . . . на самом деле он ожидал скромных поздравлений с достижением вершины. Лица, смотревшие на него, были полны интереса – он не мог видеть Веру – и других, кто самостоятельно поднялся по узкой, неудобной тропинке. Он еще немного вздохнул, а затем раздалось хихиканье.

Легкая рябь смеха была заразительной. Начала женщина, маленькая и жизнерадостная, с седыми волосами, собранными в неряшливый пучок, и растрескавшимся лицом, а затем к ней присоединился мужчина, и звук прокатился по группе подобно волне, поглотив даже гида, который ранее, казалось, был раздражен тем, что его выступление прервали и отвлекли внимание клиентов.

Джонасу было трудно понять. Он услышал далекий крик, не смог разобрать ни слова, затем связал их. Взгляды устремились на него, и он понял, что был предметом их веселья. Он напрягся, чтобы лучше слышать, и задержал дыхание, чтобы унять хрипы в груди, и смех медленно затих. Он узнал этот голос.

Он заставил себя подняться, но ноги у него ослабли, и он пошатнулся.

“ Он там, Вера? Ты прячешь его там, наверху? Ну что ж, спускай его вниз и наводи резкость. Покажись, старый тупица.

Группа расступилась. Джонас вышел из-под прикрытия толстых стен часовни. Ему было за что быть благодарным, он многим был обязан доценту. В прошлые времена это был человек, который стоял рядом с Джонасом, когда эти несчастные дисциплинарные подкомитеты затачивали карандаши и пытались приговорить его к чистилищу Организованной преступности, или к Посудному столу, или к медленной смерти Почтового отделения. ... за исключением того, что альтернатива была хуже: отставка, приглашение на ежегодный обед и обращение генерального директора по текущему спектаклю, но с приложением предупреждения о необходимости знать. Где-то рядом с бешено колотящимся сердцем он снова осознал значительное отсутствие своего телефона.

“Давай, Джонас, я не собираюсь ждать весь чертов день. Пора возвращаться к гребаной работе. ... Если мне придется подняться и забрать тебя, то ты чертовски быстро свалишься вниз и будешь задницей прикрывать сиськи. Поторапливайся.

Он вышел на яркий свет и, не останавливаясь, направился к первым ступеням спуска. Ему нужно было обогнать Веру. Она стояла, уперев руки в бедра, как чайник, и взгляд у нее был грозный. Он пообещал ей, что работа не помешает в эти выходные, гарантировал, что время, проведенное на болотах, будет принадлежать им, а не делится с офисом. Она почувствовала бы себя униженной . ... Гид уже возобновил свой рассказ и рассказывал о геологии тора, о том, из какого камня он был сделан и где находился уровень воды в доисторические времена. Он сделал первую шаткую ступеньку вниз. Она казалась почти отвесной, и он протянул руку в надежде, что Вера подойдет ближе и поддержит его, но его запястье дернулось, и его руку не схватили.

“ Пошли, Джонас, у нас есть работа. У нас нет целого дня, чтобы ты изображал чертова инвалида.

Он посмотрел вниз. В конце тропинки он увидел тропинку, пересекавшую поле, затем маленькую калитку, затем узкую проселочную дорогу. На дорожке стоял автобус группы, а сразу за ним - его собственная машина, довольно хорошо припаркованная, как ему показалось, затем элегантный черный седан. Машина была ему знакома. Один из автомобилей "флит", прибывших из гаража под домом на Темзе, рядом с зоной отдыха вооруженной полиции и в двух шагах от почтового отделения. На капоте с сигаретой в зубах сидел Гарри. Он видел Гарри только тогда, когда его отзывали с задания или когда в конце нужно было убрать обломки. Гарри был водителем, которого AssDepDG всегда использовала в критических ситуациях. Лучше бы он не оглядывался и не видел лица Веры, лучше бы поберег себя. Он сделал первые шаги. Внизу, там, где соединялись тропинка и рельсовый путь, ждал ассистент.

- Давай, Джонас, хватит валять дурака и спускайся сюда.

Он быстро принял решение. Не стал бы унижаться, не стал бы извиняться, не стал бы придумывать оправдания. Обещания Вере были их личным делом и не освобождали его от обязательств по страховому вкладу. Внезапная болезнь кошки касалась только его и Веры, и беспокойство, которое она вызвала, не было направлено на смягчение последствий. О том, что телефон положили в ящик, а затем у него сел аккумулятор, не упоминалось. Дважды ему казалось, что он упадет, но руки помощи не было. Он предположил, что к этому времени группа уже вышла из часовни и начала спускаться сама, и понадеялся, что Вера была с ним, но не обернулся, чтобы проверить. Он поверил словам пожилого члена Королевской семьи: Никогда не жалуйся, никогда ничего не объясняй, и счел это мудрым советом.

Голос снизу звучал в его ушах: “Надеюсь, у тебя есть какие-нибудь чертовски хорошие ответы, Джонас. Я отсутствовал без разрешения, никогда не думал, что это будешь ты, Джонас. Не слишком-то стараешься спуститься вниз, не так ли?

Он сосредоточился на своем медленном спуске и прикинул, что падение будет одновременно болезненным и унизительным, и увидел, что Гарри закурил еще одну сигарету . ... Он указал стрелкой внизу, и гнев помощника был фальшивым, а на его лице появилось подобие улыбки.

- Рад вас видеть, - сказал Джонас.

Облегчение от того, что он достиг подъема – и спуска – охватило его.

“Пора браться за работу”.

“ До тех пор, пока от нас не ожидают излишней помпезности. Вы знаете судьбу Ричарда Уайтинга, последнего аббата, наверху? Подвешенный почти до смерти, затем выпустивший кишки и разрубленный на четыре части для показа местным жителям. Немного чересчур выходить за рамки дозволенного, тебе не кажется?

Ему сказали, что заместитель отвезет машину обратно в Лондон. Гарри вместе с Верой заберет фургон и отбуксирует его домой в Рейнс-парк. Что они засекли сигнал телефона Веры, а значит, знали, где он находится . ... у него был номер ее телефона из предыдущих случаев, когда было необходимо откопать его – жалкого ублюдка, которого нужно было придушить – из-за его неизбежного упрямства и строптивости, и...

Он прервал свою холодную тираду, обаятельно улыбнулся и поприветствовал присоединившуюся к ним Веру. “Не волнуйтесь, миссис Меррик, мы о нем хорошо позаботимся. Я понятия не имею, почему мы должны это делать, как и почему вы не подтолкнули его как следует сверху. Просто он нужен мне на несколько дней, чтобы получить шанс хорошенько поколотить. Я так понимаю, там полно неотвеченных сообщений, так что мы заберем его телефон, прежде чем увозить.

Он сел на пассажирское сиденье рядом со своим наставником и старшим по званию и пристегнул ремень безопасности. На вершине холма группа прощально махала руками и, возможно, задавалась вопросом, кто он такой, что он сделал, почему его отозвали, а возможно, и нет . ... Откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и понадеялся задремать – хотел немного поспать, как только заберут его телефон. Он не спросил, что заставило помощника прокурора ехать на такой скорости рано утром в воскресенье, но не сомневался, что ему скажут. У него был один вопрос.

- С этим можно справиться?

“Да, все идет очень хорошо”.

OceanofPDF.com

5

Резко выпрямившись на пассажирском сиденье, ожидая в любой момент столкновения и взрыва подушки безопасности прямо в лицо, Джонас сцепил руки и его колени дрожали.

Он должен был быть благодарен за тишину в машине, но не был, и благодарен за то, что его не расспрашивали о выключенном телефоне и его неадекватном ответе, но, опять же, не расспрашивали. Поездка из Сомерсета прошла в тишине, если не считать пойманной мухи, жужжащей на внутренней стороне ветрового стекла, и его заряженного и работающего телефона, извергающего текстовые сообщения. Помощник прокурора держал свой собственный телефон, ненадежно держась одной рукой за руль.

Джонас не был благодарен за то, что его не подвергли дознанию. Так какого черта ты думал, что делаешь? Он ничего не сообщил о приступе желчи у кошки, и ему не пришлось оправдывать отвращение Веры к тому, что он отправил свою профессиональную жизнь в отпуск . ... Он чувствовал, что унизил себя и перед своей женой, и перед ассистентом, и полагал, что это цепкое молчание еще больше обнажает его неадекватность. Его мысли легко отвлекала близость задних дверей, крыльев и бамперов, когда капот машины прижимался к любому транспортному средству, которое попадалось им на пути. Это была безрассудная атака с запада, и теперь они были на пустых улицах столицы.

В промежутках между хлопаньем в ладоши и шипящим дыханием сквозь почти сомкнутые губы Джонас размышлял о том, почему он пользуется защитой и снисхождением человека, занимающего столь высокое положение в иерархии Темз-Хауса. Приближаясь к набережной, он в значительной степени решил проблему. Он был мулом. Вьючное животное. Двумя неделями ранее он разговаривал со стариком с надтреснутым голосом, но сохранившим чувство языка. Девятнадцатилетним юношей его забросили на парашюте в какую-то жуткую горную цитадель военачальника в Албании, чтобы лучше понять настроения и мотивы клановых лидеров этой страны. Молодой тогда и младший лейтенант, а теперь с почти столетним стажем за плечами, он познакомил Джонаса с рутиной повседневной жизни и сказал: Они ленивые ублюдки – извините за мой французский – и любят перекладывать тяжелую работу на других. Жестокие во всех аспектах своей жизни, им нравится причинять боль и унижение, но, процитирую стоящую фразу: им это не нравится – они умеют раздавать, но не так счастливы брать. Коварны, как грех, им никогда нельзя доверять, и они никогда не будут твоими друзьями. Я их терпеть не мог . . Единственными друзьями, которые были у моей маленькой группы братьев, были мулы. Их эксплуатировали, заставляли двигаться с огромным количеством боеприпасов, наваленных им на спины. Один из них сломал ногу, спотыкаясь о камни, очевидно, испытывая боль. Мы бы разрядили это существо и положили конец его страданиям выстрелом в голову из милосердия. Не они. Они нарубили несколько веток, смастерили что-то вроде шины, прикрепили обрезки дерева к ноге в том месте, где заканчивалась кость, ударили ее по бедрам, и мы отправились в путь. Пока это было полезно, мула держали на работе. Поняли меня, сэр? Занавески для мула, если он больше не мог работать. . . прошу прощения, что сбился с пути и вы говорили об их молодых людях. Вероломные негодяи и . . .

Он вообразил себя мулом и, как бы ни возрастал уровень его стресса, его оставят на работе: представил себе эти самодельные шины и розгу у себя на спине. Он был гибридным существом: результатом спаривания гнедого и кобылы и принадлежал капризам осла.

Джонас считал себя, и Вера это подтвердила, человеком с ограниченным запасом юмора. Я бы счел, что смех отсутствует в его психологии. Но он был эффективен и упрям, обладал всеми качествами этого несчастного мула, и поэтому его использовали.

Должно быть, его водитель, помощник заместителя генерального директора, обладал талантами весельчака, и Джонас считал, что они проявляются под маской озорства. Джонас предположил, что его эксплуатировали, потому что он подпитывал ту полосу анархии, которой потворствовал его защитник . . Альтернатива? Что будет с ним, когда он больше не сможет нести этот груз, когда агония станет слишком сильной? Куда приведет его "пуля в затылок”? Уединение в двухквартирном доме с тремя спальнями, и никаких походов на станцию Рейнс-Парк и обратно, никаких прогулок по Ламбетскому мосту дважды в день. День после того, как он поймет, что больше не годен для работы, станет началом непрекращающегося ада, который он мог себе представить, но не смог бы пережить.

Они добрались до кольцевой развязки, повернули в сторону от реки и миновали закрытое кафе, где в будний день он обычно пил кофе с выпечкой. Полицейский затормозил перед опущенным шлагбаумом – Джонас облегчил ему задачу . ... Озорство и анархия получили необходимый им кислород благодаря способности Джонаса Меррика плести заговоры и осуществлять планы, которые были бы категорически отвергнуты мириадами подкомитетов, перед которыми они были бы поставлены. Этот человек был не на связи, изгоем, и Джонас нес за него эту ношу и страшился того дня, когда услышит взвод курка служебного револьвера ... Не то чтобы он когда-либо держал его в руках. Был предъявлен пропуск, чиновник кивнул водителю, и они вошли внутрь.

- Давай, Джонас, пора браться за работу.

Выхожу из машины. Мимо зоны отдыха полиции, где Кевин и Лерой закончили смену и не пришли туда, чтобы поинтересоваться, что привело Джонаса обратно в воскресенье днем.

“Эта довольно приличная девушка руководит шоу, Джонас, но тебе давно пора спрятать колени под стол . ... и когда ты войдешь в курс дела, тебе пора будет возвращаться на третий этаж. Увидимся через пару часов. Действуй быстро и четко ”.

Он представил себе позади себя эту волчью улыбку. Он набрал код почтового отделения, своего рабочего места почти год. Предполагалось, что отправление туда Джонаса было наказанием, но именно там были согласованы детали страхового депозита. Он вошел внутрь. Вернон, ничего не выражающий, сидел за столом начальника и поднял глаза, поздоровался с ним, но ничего не сказал. Джонас сбросил пальто и направился к стене с картотеками, скрывавшей его личную территорию. И подумал, что, возможно, пожалеет о том, что покинул эту безопасную территорию и вернулся на третий этаж, когда его наказание закончится.

Сара придвинула стул к дальнему краю его стола.

Ее голова была опущена на руки, волосы рассыпались по запястьям. Под мышками у нее был разлинованный блокнот, на котором заглавными буквами было написано имя Кроппи. Но ее лоб скрывал то, что было написано от руки под его именем. Джонас устроился за своим столом. С нежностью, которой мало кто мог бы предположить, что он обладает, он поправил ее волосы, вытащил блокнот у нее из-под руки и проверил, чего она достигла.

Ему мало что оставалось делать, но он снова держал поводья в руках, сомневаясь, что отпустит их снова – больше не чувствовал себя просто мулом, выбросил боль из головы и начал продвигаться вперед.

Шоссе съехало с поворота. Кроппи с трудом удерживал глаза открытыми. Были моменты, когда ему казалось, что он оторвался от машины впереди, и он ехал быстрее, а однажды он ускорился на полосе обгона и обогнал два из тех двухразмерных тяжелых грузовиков, которые тащили за собой огромные прицепы, - и понял, что на самом деле обогнал машину, за которой он следил, и ему нужно затормозить и сдать назад. Он видел албанского паренька, украдкой бросил взгляд на лицо, которое казалось расслабленным, спокойным. Он съехал с холма, миновал отель и автобусную стоянку, пересек мост через бурлящую реку и продолжил движение.

Они были в Шамони. Зимой катались на лыжах, а летом ходили в походы - за исключением того, что было слишком холодно и слишком сыро для пеших прогулок, дождь был слишком сильным, а температура слишком высокой, чтобы кататься на лыжах, за исключением самых верхних склонов. Ему приходилось ехать медленно из-за скопления пешеходов на улице, по обе стороны которой располагались кафе и магазины спортивного снаряжения. Кроппи не катался на лыжах. В Арднамурчане выпало мало снега, и свободного времени было в обрез. Он предположил, что снаряжение обошлось бы гораздо дороже, чем он когда-либо зарабатывал за год. Все больше кафе и магазинов, а молодежь слоняется вокруг и считает дорогу своей территорией.

Почему они оказались здесь? Нет.

Какое отношение Шамони, игровая площадка для богатых, имел к его цели? Они почти миновали кафе и магазины лыжного снаряжения, когда чей-то голос окликнул его, человека с титулом: лыжные ботинки, широкие брюки, анорак, шапочка, большие перчатки, свисающие с нарукавных зажимов, лыжи на плече и палки в кулаках, и девушек со светлыми хвостиками, и еще таких парней, как он, поблизости. Гнев, который мог быть настоящим, а мог и фальшивым, исходил от этого человека, и лающий голос, который он помнил от гвардейских офицеров во времена своего полка.

“Смотри, куда, блядь, идешь" . .” Они пришли, с таким акцентом и таким отношением, на склоны, чтобы убить оленя . ... Оленей пришлось убить, после чего у них выпали зубы. Если бы их не “усыпили”, они бы умерли мучительной голодной смертью. “Ты ударился о мой шест. Держи свои гребаные глаза открытыми ”. Кроппи было трудно разбудить, почти невозможно спровоцировать. Ни зрительного контакта, ни реакции, когда рукоятка шеста ударила его по ветровому стеклу. Он потерял машину впереди, и по улице шел духовой оркестр, марширующий по пять человек в ряд, – потребовалось бы нечто большее, чем их музыка, чтобы оживить это место. Кроппи выехал на тротуар и срезал рекламный щит кафе, посчитав это оправданным, и мужчины и женщины бросились врассыпную, а пара детей на самокатах.

Перед ним открылась площадь. Он увидел церковь на фоне почти отвесных гор, покрытых снежной пленкой. Церковь Святого Мишеля, главная башня 12 века, когда-то принадлежавшая бенедиктинцам. Что совсем не имело значения для Кроппи . . . Он потерял его. Он резко затормозил, остановив маленькую машину, и услышал позади себя протестующий крик и звук клаксона.

Его глаза блуждали по площади, впитывая информацию. У него был наметанный глаз, который, как считалось, способен отсеивать плевелы, замечая только то, что было необходимо для его работы: обнаружение оленя, который был осужден, или виллы, используемой большим “плохим парнем”, и что отличало территорию, если “он” был дома. Он поискал . . . и увидел на некотором расстоянии хорошенькую девушку, которая обвивала руками шею парня, и они целовались, крепко прижимаясь друг к другу. И он увидел машину, за которой следовал с тех пор, как покинул женевский аэропорт, водительская дверь была открыта, а задний люк поднят. Мальчик отодвинулся от нее – всего на мгновение – и почесал подмышку, затем снова обнял ее. Кроппи увидел лицо жертвы и отметил его счастье.

На него нахлынула гипнотическая усталость, он услышал шум моря, и это убаюкивало. Он злобно покачал головой и набрал номер. К его удивлению, трубку взял мистер Меррик.

“ Не стону, но я еле держусь на ногах. Когда прибудут остальные?

“ Довольно скоро. На этом этапе все было немного не так просто. Быть с тобой как можно быстрее. Делай все возможное, не спи . ... С моей стороны еще много работы. Дай мне знать, что изменится ”.

Телефон мурлыкал у него над ухом. Они все еще целовались, объект и девушка с распущенными мягкими золотистыми волосами.

У него был трастовый фонд стоимостью чуть меньше 200 миллионов долларов.

Она получила диплом с отличием первой степени по антропологии в Гейдельберге.

Его дед, пожилой, но в добром здравии, стоил наличными, собственностью и инвестициями больше, чем 500 миллионов американских долларов.

Она получила дополнительную степень по бизнесу в Цюрихе.

Ему, Скендеру, никогда – ни ребенком, ни подростком, ни взрослым – не приходилось задумываться о стоимости того, чем он хотел владеть.

Ее, Биргитте, гражданку Германии, научили экономить деньги, легко их использовать, и ей нужно было работать, чтобы иметь крышу над головой и еду на тарелке.

Для него она была запретным плодом.

Для нее он вызывал волнение, которого она раньше не знала.

Скендер был без ума.

Бергитте была влюблена.

Он боялся, что его дед узнает – случайно или из–за предательства - об этой девушке и полностью отомстит ему. Если это случится, он понятия не имел, где ему искать убежища, и часто думал об этом. Связь с семьей будет долгой и постоянной. Человек, организовавший убийство своих родителей, был окружен безопасностью итальянского клана; у него не было бы такой запасной позиции, никакой группировки, которая сплотила бы ряды для его защиты. Любой брак или постоянная связь, которые он мог бы заключить, потребовали бы одобрения его деда, а Бергитте никогда не получила бы этого благословения. Подростком во Франции, Голландии и Великобритании его поощряли проявлять себя, но когда он вернулся домой, ему было отказано в свободе. Способ, которым будет устроен его брак, заключался в том, что отец навестит своего дедушку, будут поданы напитки и изготовлены калькуляторы, заключена сделка, а затем пожаты руки . . . Через несколько недель после переговоров ее должны были выпустить. Она могла выглядеть как козлиная задница, могла хромать, могла иметь избыточный вес и носить шину. А после свадебной службы от него ожидали, что он набросится на нее, как олень на гоне, и у него появятся дети – и она никогда не должна была подвергаться унижению или насмешкам. Это был бы союз, возможность для бизнеса, и никаких альтернатив не было бы предложено. Если бы он ослушался, его бы отрезали, выследили и убили, и он знал, что способности клана, возглавляемого его дедом, превосходили возможности ФБР, французских и немецких подразделений и Национального агентства по борьбе с преступностью в Лондоне. В жизни, где его пугала захлопнувшаяся дверь, тень, следовавшая за ним по пятам, была бы неизбежностью, от которой он никогда не избавлялся. Украденные ими часы в Шамони были возможны, потому что он был курьером для богатых ублюдков в России, которые больше боялись потерять свои деньги, чем свою жизнь.

У Бергитте не было судимостей, она никогда не находилась в полицейском участке и не подвергалась расследованию. Однажды, на студенческой демонстрации в Гейдельберге, она была схвачена полицейской дубинкой, когда протестовала против сокращения грантов для тех, кто изучает более малоизвестные дисциплины; штат посчитал, что антропологов слишком много, а инженеров или химиков недостаточно. С тех пор как она встретила Скендера, она боялась, что красивый загорелый мальчик с копной темных волос на голове и детской улыбкой, когда он расслаблен, уйдет. Она думала, что это произойдет без предупреждения, просто встреча будет отменена смс-сообщением, ее вопросы останутся без ответа, он просто исчезнет в тумане, который окутывал Шамони каждую зиму. Она работала в эксклюзивном агентстве недвижимости, торговавшем крупнейшей недвижимостью в городе и прилегающих предгорьях по непомерным ценам. Он направился к ее столу и спросил, есть ли у ее фирмы на продажу хорошие квартиры. Хотел ли он какую-нибудь с видом на горы? Они были дороже. На самом деле он сказал ей, что ему нужна не одна квартира, а целый квартал ... И они оба рассмеялись, но меньше чем через полминуты она поняла, что он не шутит; он хотел узнать подробности о квартале, двенадцати или более квартирах, минимум по миллиону евро каждая. Он сказал, что подумает об этом, пожал ей руку и ... ... месяц спустя, когда они чуть не столкнулись на главной улице Шамони, она узнала его совсем с другой стороны. Они целовались так, словно игнорировали весь остальной мир и то, что он мог им преподнести, думали только о себе.

Они приземлились в Женеве, при последнем заходе на посадку был боковой ветер, но недостаточный, чтобы разбудить Меча.

Он хмыкнул, поднял свои "полароидные снимки", почувствовал локоть Кресс в своей грудной клетке. Одного раза было бы достаточно, но она нанесла ему еще один удар. Они высадились, проверили свои телефоны, и Танк отправился за их транспортом в гараж аэропорта, где у него была “особая” договоренность, когда менеджер был хорошо смазан.

На город опускались ранние сумерки, с востока, с хребта Монблан, надвигались тучи, и дул холодный ветер. Меч и Кресс ждали Танка и оба курили, и она делала кольца лучше, чем он . . С тех пор как они впервые встретились в Афганистане, он достаточно часто задавался вопросом, любит она их или нет. Он бы сказал, что работа важна для него и для Танка, потому что это выживание. Он не был уверен насчет Кресс, важна ли для нее работа или это просто хобби: он думал, что у нее есть собственный разум, который сделает ее чем-то вроде трофея.

Сворд захватил с собой запасное нижнее белье и носки, пару рубашек, четыре полотняных мешка с завязками и пачку прочных пластиковых стяжек, какими садовники прикрепляют молодые деревья к столбам, а также два рулона армированной ленты, несколько карандашей, блокнот и маленький диктофон.

Он думал , что эта работа будет сопряжена с трудностями . . .

Он отправил текстовое сообщение. Сонни Джим, ты все еще цел? Пойду куплю часы с кукушкой, потом буду с тобой.

Меч отразил, что было собрано мало трофеев, которые не требовали дополнительных навыков и определенной доли решительности. Парень-афганец был чем-то вроде вызова, потому что среди военных следователей они пользовались дурной славой за то, что смотрели себе под ноги или в потолок, впитывали брызги из ведер или слегка шлепали по щекам и ничего не говорили. Они очень гордились тем, чего достигли с афганским мальчиком, и похвалы были оправданы со стороны армейского начальства, которое было в курсе событий. Скоординированный удар 30-мм пушкой Apache bird и 70-мм реактивными снарядами с крыльев дал много свежей пищи для стервятников и орлов, атака была отражена, и некоторые британские подразделения не успели на репатриационные рейсы. И афганский парень недолго прожил после того, как донес на своих товарищей.

Получил ответ. Получишь его, когда присоединишься ко мне?

Их целью был албанский ребенок из криминальной семьи. Вероятно, его детство кормили с ложечки. Скорее всего, он никогда не сталкивался с серьезными конфликтами за свою короткую жизнь и имел бы низкий болевой порог. Кресс сказал, по сути, “Это просто вопрос времени, вопрос в том, будет ли у нас это время”. Танк сказал: “Посмотрим, когда мы его поймаем – не стоит убегать до того, как мы начнем ходить. Я бы сказал, он подумает, что может обосрать нас, и время будет против нас”. Темп определил бы Меч. Считал, что у него есть то, чего не дали бы ему армейские “Руперты" – прикрытие, если все пойдет наперекосяк. Они бы отреклись от него и от команды, если бы пленник погиб у них на глазах, и если бы удар апачей пришелся по голым скалам, если бы отряды были уничтожены, если бы это был провал. Меч верил, что в этом огромном бесхарактерном каменном доме на Темзе или в одной из его пристроек у него есть поддержка человека, и в голосе этого человека было что-то тихое и невозмутимое, что давало своего рода гарантию того, что он увидит команду “правильно”, если наступит время для групповой ебли. Меч верил, что “старый добрый мальчик”, который отправился на поиски их в качестве новобранцев, окажет полную поддержку. Приятно в это верить. . .

Он ответил: Семь П.С., Сонни Джим. Звоните, если возникнет серьезная паника, в противном случае мы будем рядом, когда будем готовы.

Он показал Кресс запись обмена сообщениями.

Она сказала: “Я не жалуюсь. ‘Предварительная надлежащая подготовка предотвращает плохое исполнение мочи ’. Звучит неплохо. ... Из Лондона доносятся звуки, как будто Танго будут заняты сексом, так что у нас есть время расставить все по местам и сделать это правильно ”.

Они подождали, выкурили еще по сигаретке, и вечер для них закончился, а последним в их списке значился парень, Сонни Джим, который должен был держать глазное яблоко. “Семь Пс” были чем-то вроде Библии. Меч подумал, что Кресс хороша собой и могла бы стать прекрасным трофеем, но она, казалось, была к нему равнодушна, и они пошли купить себе бургер, пока ждали, когда приедет Танк с колесами, и купить карту, на которой был указан маршрут до Шамони – города, который не был включен ни в одну часть плана. Они играли в догонялки, что всегда было испытанием, но за что им платили.

Он был одним из многих людей, получивших образование бухгалтера и проживавших в городе Конш, к юго-востоку от Женевы, рядом с Роной, рекой, не вытекающей из озера.

В тот воскресный вечер этот конкретный бухгалтер – ливанец и белая южноафриканка - выругался на сильном англосаксонском, чего было достаточно, чтобы поднять брови у его жены на кухне и заставить его детей разинуть рты. Причина, по которой он поклялся, заключалась в том, что встреча, назначенная на завтра, была – без объяснения причин – отложена. На ветвях многих деревьев, окружающих его владения, не осталось листьев, а те, которые упали на землю, предполагалось сгрести, собрать в мешки и убрать бригаде садовников, которые посещали его еженедельно, за немалые деньги. Сила ветра усиливалась, и мокрый снег смешивался с опавшими листьями, которые ветер срывал с кустарника и бросал во внутренний дворик и на окна. Садовый мусор раздражал его, смена плана раздражала.

Его проблема была с этим гребаным маленьким албанцем.

Он должен был встретиться с мальчиком в 10.00 по местному времени на площади Фустери, где проходил рынок подержанных книг, книги на прилавке были защищены от непогоды прозрачной пластиковой пленкой. Там он передавал свою подборку счетов “джентльмена”, перечисленных в портфеле недвижимости, наличными, инвестициями, размещенными на имена подставных компаний, и всеми атрибутами отмывания богатства парня, а взамен ему выдавали последний список пожеланий этого “джентльмена”. Это происходило, эта передача, раз в месяц. Его вызвали на встречу на площадь, где покупались и продавались книги. Албанский ребенок, у дедушки которого была привилегия на курьерскую доставку сообщений видным людям в Москве и от них. Резкое сообщение, в котором говорилось о новом времени обмена сообщениями, вызвало резкое повышение его кровяного давления. Его первоначальный график позволил бы ему встретиться с высокомерным маленьким мерзавцем, который, вероятно, едва умел читать или писать и единственным талантом которого было ломать ноги или наносить смертельный удар, совершить обмен, успеть на вокзал к поезду первого класса, который доставил бы его в Базель к обеду. Он неохотно согласился на пересмотр сроков – и у него были на то веские причины: деньги.

Сообщение также пришло на телефон другого жителя Кончеса. Инвестиционный менеджер средних лет имел четыре паспорта - чаще всего он пользовался шведским, и должен был предъявить его в 13.00 по центральноевропейскому времени на следующий день для вылета рейсом во Франкфурт. Только у очень немногих людей, и все они важные, был его номер. У него была запланирована встреча не в 10.45 по местному времени, а в 13.15. Дома, в кабинете, когда стемнело, он со свистом выдохнул сквозь зубы и нахмурил лоб. Он ненавидел албанского мальчика. Для своих собственных детей он щедро оплатил образование в элитных школах Женевы, которые отправили бы их в престижные университеты изучать финансы, управление капиталом и некоторые методы отмывания денег, а затем проложили бы им путь в крупные банковские системы. Какими бы умными они ни были, какими бы прилежными, они никогда не заработали бы таких денег, которые накопились вокруг албанского мальчика. Как инвестиционный менеджер, которому доверял дедушка мальчишки, он знал обстоятельства, связанные с деньгами и достатком, но мальчик был крестьянином. Он не выказывал никакого уважения к талантам инвестиционного менеджера, и что все больше доводило этого эксперта по финансовым маневрам почти до безумия, так это осознание того, что семья из северных албанских гор, где, несомненно, в свинарниках были позолоченные краны, может его разорить. Сотрудничество с ними могло привести к тому, что он обменяет дом стоимостью 4,5 миллиона евро, который он занимал со своей женой, ее матерью и тремя их детьми, на камеру в исправительном учреждении Пошвис в кантоне или Цюрихе. Это считалось самым суровым в стране . . . Он оставался связанным с албанскими курьерами и их русскими “друзьями” только по одной причине: деньги.

И два юриста, также из этой сети частных дорог, домов за высокими стенами и густыми живыми изгородями, с автоматически управляемыми наружными воротами и заграждениями из колючей проволоки, также получили корректировки в отношении времени, когда они должны были встретиться с молодым албанцем на следующее утро в разных кафе банковского квартала или Женевы. Эти люди знали друг о друге, но никогда не встречались в обществе и уж точно никогда не обсуждали богатую добычу своих русских клиентов . . . В удачный год любой из них мог бы прикарманить 10 миллионов долларов за осторожное и прибыльное управление средствами. В исключительный год, когда ужесточение санкций ужесточится, они могли бы обналичить 20 миллионов. Если бы это был неудачный год и бухгалтерские книги потеряли значительную ценность, то затраты могли бы быть достаточно высокими, чтобы их жены оказались в городских бутиках, оснащенных для вдовьей одежды. На сокращающемся рынке русские платили лучше всех, у них было больше возможностей для инвестиций, чем у любого кокаинового барона из Мексики, Перу или Албании. Никому из них не на что жаловаться. Никто из них не мог прислать в ответ краткое сообщение о том, что изменение их расписания на следующий день невозможно.

Все признали принцип, Тот, кто платит, тот и заказывает музыку. Парень-албанец мог задавать тон, менять свое расписание, назначать новое время для встреч, и мотив был простым и легко понимаемым, особенно богатыми бухгалтерами, инвестиционными менеджерами и юристами в этом престижном районе Женевы. Под эту мелодию было легко танцевать, трудно забыть – это были деньги.

За пределами Женевы, за границей, шоссе было приподнято, а под ним был разбит лагерь. Жилой район, который местные власти хотели убрать с глаз долой.

Фары отражались от низких облаков, которые были их потолком.

Зоркий водитель, направляющийся в сторону Шамони, заметил бы тесное скопление фургонов и внедорожников, мог бы увидеть детей, играющих в темноте, и патрулирующих собак, и пожилых мужчин, работающих над своими двигателями: звук был бы от мчащихся по дороге автомобилей над ними и их собственных генераторов электроэнергии. Цыгане были родом из Румынии, их почти терпели, они держались особняком, избегали мира за пределами проселочной дороги, которая вела к их лагерю. Их собственные огни были минимальными, но те, что ехали по шоссе, освещались непрерывным потоком мокрого снега. Им удалось пережить зарождающуюся враждебность жителей близлежащих деревень, и не хватало только одного предмета: денег.

Жизнь была примитивной и тяжелой, но всегда становилась легче, если к ним приходили деньги.

Ведро загремело, затем подпрыгнуло и остановилось в дальнем углу S / 3/12. Джонас собрал всю свою силу, чтобы швырнуть его в открытую дверь своей кабинки.

Это был один из тех, с перфорированным поддоном наверху, который использовался для выжимания большей части влаги из влажной швабры. В своем полете ведро очистило круглую рабочую зону в центре комнаты, где дюжина сотрудников группы наблюдения слушали брифинг, проводимый грозной Эгги Бернс. Когда он пронесся через пространство, потоки воды, темной и дурно пахнущей, забрызгали двух членов отряда. Не прошло и минуты с тех пор, как он вошел в комнату Эгги, расположенную на южной стороне здания, на третьем этаже и двенадцатом по коридору от лифтов. Когда Джонас пришел, она вовсю рассказывала о цели, Интересующем ее человеке, который привлек все внимание пешего отряда наблюдения, когда он направлялся из своего дома в Уолтемстоу, восточный Лондон, в мечеть на северо-западе города. Эгги Бернс не прервала свой монолог, но приподняла бровь, словно демонстрируя свое удивление по поводу того, что его изгнание закончилось. Некоторые из ее сотрудников с интересом уставились на него, и ей пришлось сильно откашляться, постучать карандашом по крышке стола, чтобы привлечь к себе внимание: они должны были знать о нем, о легенде, связанной с личностью Джонаса Меррика, и, возможно, слышали сплетни, как назвала бы это Вера, о его подвигах. Он не улыбнулся ей и не наклонил голову в знак приветствия.

Он потянул за ручку двери своего кабинета и обнаружил, что она не заперта . ... швабра последовала за ведром, задела центральную полоску, легкий скользящий удар, достаточный, чтобы сломать полоску и вызвать ее короткое замыкание, и черенок приземлился на стол, бумаги затрепетали, и посыпались проклятия. Следующей была вешалка для одежды на колесиках, нагруженная юбками, блузками, рубашками, брюками, анораками. Она завизжала, когда он запустил ее в них. Он врезался в стул, опрокинул его и сбросил на пол сидевшую в нем женщину.

- Джонас, во что, черт возьми, ты играешь?

Он ничего не ответил, но за ним последовал столик с пластиковой столешницей и корзинками с гримом, париками, шарфами и газетами. Осколки, полученные в результате торговли камерами наблюдения, отлетели от двери и дождем посыпались на людей Эгги. Если бы он поднял глаза, то, возможно, печально усмехнулся бы, глядя на застекленную рамку на стене. Над ее столом был выставлен жилет повышенной видимости, по-видимому, выданный секцией выбоин городского совета Ливерпуля и выданный ею Джонасу по его просьбе, на груди у него были обширные темные пятна - его крови или крови молодой женщины, застреленной вооруженной полицией, когда она собиралась перерезать ему горло. Возможно, на его лице и промелькнуло подобие улыбки до того, как он открыл дверь в свою каморку, но не после того, как он осмотрел ее интерьер. Это было место, которое он занимал более двух десятилетий, работая в Службе безопасности, такая же его собственная территория – до того, как дисциплинарный кенгуру отправил его в Почтовую комнату, – как уютное кресло на кухне дома в Рейнс-парке, где он пил какао с Олафом на коленях и Верой, сидящей напротив него у камина. Его дом вдали от дома превратился в чулан для слежки и место, куда уборщики складывали свое снаряжение. В бурной деятельности каморка была очищена.

- Ты жалкий маленький ублюдок, Джонас! - крикнул Эгги. Не думай, что мы скучали по тебе. Мы были чертовски рады тебя видеть. Впервые что-то полезное оттуда появилось после того, как тебя отправили в подвал. Не думай, что я добьюсь от тебя извинений за эту возмутительную выходку.Джонас, что ты делаешь?”

Джонас не закончил. В воздух полетели книги, городские атласы и путеводители, сложенные карты, словари иностранных языков. Три или четыре пары наручников и пластиковый пакет со светошумовыми гранатами - все, что он смог найти, пока кабинка не была опустошена и маленький столик, служивший ему рабочим столом, не был очищен, а графики ежегодных отпусков, которые были прикреплены к стене для сотрудников службы наблюдения, были сорваны, скомканы и брошены через плечо. Ярость исчезла, его лицо успокоилось.

Джонас остановился в дверях, прислонившись к косяку, и сказал почти небрежно: “Я мул. Немного осел, немного лошадь - мул”.

Все они смотрели на него. Должно быть, кроме Эгги Бернс, были еще несколько человек, которые помнили его, но смена кадров в системе наблюдения всегда происходила быстро. Среди бима были те, кто выследил бы Мэри-Лу, китайскую шлюшку, одержимого умника и опытного агента, посланного из Пекина, чтобы избавить Великобританию от оружейных секретов, и они бы знали, что были частью "триумфа" – и знали о вынесении приговора трибуналом. Он вернулся в свою кабинку и опустился на четвереньки, а четыре контейнера с чистящими жидкостями разлетелись по комнате. Он вышел с портретом покойной королевы Аннигони и стеклом, покрытым паутиной трещин. Он отнес его к столу Эгги Бернс, положил там, повернулся к ней спиной и указал на дверь.

Это команда, а не просьба.

Толкая тележку, какие используются в супермаркетах для покупателей в выходные дни, когда они заполняются, была Сара. Она выглядела взволнованной. В ее тележке лежали его компьютер, клавиатура, плотно упакованные бумажные папки в картонных коробках, два стационарных телефона с возможностью шифрования и ноутбук. Тележку подогнали к двери кабинки, сняли компьютер, и он показал Саре, куда ему нужно поставить его, и свои файлы. Он пересек внешнюю комнату и сосредоточил свое внимание на маленьком столике, на котором стояло поникшее растение в горшке. Он поставил кофейник на пол и реквизировал стол и стул с прямой спинкой, сняв несколько пальто. Он перенес стол и стул на свое место и поставил у стены напротив своего стола. Сара присела на корточки у ряда розеток, и когда она встала, его компьютер, замигав, ожил.

Приглушенным голосом Джонас сказал: “Сара, я буду благодарен тебе за помощь в ближайшие несколько часов”.

- Конечно, мистер Меррик.

“ Спасибо, ” быстро сказал он, словно не привык делиться секретами. “Мы близки к чему-то значительному, и вы внесли свой вклад”.

- И у Кроппи есть.

“Правильно, и многие другие. Теперь все будет происходить очень быстро. Итак, давайте приступим к работе”.

- Пожалуйста, могу я задать один вопрос?

“ Можешь. Один.

Она колебалась, поворачивая стул и глядя на его сгорбленную спину.

“ Поторопись. Я не кусаюсь. Какой у вас единственный вопрос?”

- Почему, мистер Меррик, вы выбрали Кроппи?

“Он был доступен, его рекомендовали, он приехал без багажа. Теперь пришло время сосредоточиться на том, что имеет отношение к делу”.

В Темз-Хаусе было прохладно. В соответствии с режимом недавно назначенного заместителя директора Брайана центральное отопление в здании было отключено на три градуса, и по выходным большинство офицеров и обслуживающего персонала работали, по возможности, дома.

А в Женеве было холодно. С озера дул резкий ветер, и солнце село.

В курортном городе Шамони выпал сильный снег, а также прошли ливни, которые означали, что тротуары вскоре покроются песком.

На наручных часах Дэниса Монтгомери, когда он развлекался на обветшалом чердаке своего дома включением реплики линии Сомерсет и Дорсет, был циферблат, показывающий время в том месте, которое, по его мнению, было адской дырой ИК-2 в Мордовии, а его телефон показывал там температуру . ... Он был уверен, что, пока продолжается дело, связанное с Джонасом Мерриком, условия содержания нескольких избранных заключенных там никогда не будут далеки от того, чтобы считаться приоритетными. В лагере для военнопленных стояла поздняя ночь, сейчас было ниже нуля, не было передышки от жестокого шторма, налетавшего с тундры и заснеженных лесов.

Их раздели догола, их одежда, грязная и мокрая, была свалена в кучу у двери душевой.

Рядом грудой лежала свежая одежда.

Всех четверых согнали к самым дальним душевым, где на них каскадом лилась вода, и подгоняли дубинками.

Они стояли вместе под водой. Руки Абрикоса обнимают Блуберри за плечи, а Блуберри крепко держится за Эппл, и Яблоко цепляется за Смородину, а Смородина за Абрикос, и все они полны решимости не рухнуть на глазах у персонала . ... Их выгнали из их изолированных камер, протерли напорным шлангом пол и насосом, использованным для разблокировки туалетов, и отвели в душевые.

Без предупреждения напор воды уменьшился, превратившись в жалкую струйку.

Сотрудники выстроились вдоль пути от душа к двери. Не старшие сотрудники, а те из младших чинов, чьи имена не фигурировали в списках занятости в файлах Министерства юстиции. Им предстояло преподать урок. Легонько ударили дубинками по ладоням, создавая мягкий угрожающий ритм.

Вода стекала с худых женских плеч. Эппл сказала с шипящим вызовом: “Мы идем, девочки, идем вместе, в свое время, и трахаем их”.

И все больше воды стекало с обвисших грудей, висевших на их груди, как проколотые воздушные шарики. Смородинка, которой никогда не суждено было стать рок-звездой, вздрогнула и, заикаясь, пробормотала: “Мы не показываем страха”.

Вода в поддоне для душа очищалась медленно и журчала у их ног. Блуберри, которой следовало бы быть врачом и которая знала, какое напряжение испытывает их организм, сказала: “Мы убираемся к чертовой матери и никогда не преклоняем колен”.

И Абрикос локтем убрала с лица жидкие волосы. Подумала, что, возможно, спасла жизнь человеку, которому она ничем не была обязана, и доказательством того, что она спасла его, было наказание в виде срока в ИК-2, и сказала: “Мы уходим, уходим, как будто они не могут нас сломить. . .”

Потолочные светильники ярко освещают их. Белая плитка у них под ногами и рядом с ними, на уровне коленей, бедер и плеч, волосы мокрые, затирка отвалилась. Место, где душа человечества была заперта. ... Они вцепились друг в друга и пошли по коридору. Не ускоряя шага, не пятясь.

Когда-то Абрикос была Фрэнк, умной, тихой молодой женщиной, работавшей в самом сердце британского разведывательного сообщества. Любила фальшивого мужчину, который заманил ее в ловушку; выдала место, где перебежчик скрывался анонимно и в безопасности. Помогла предотвратить убийство из мести человека, который назвал ее предательницей. Но вся та жизнь ушла, и она едва справлялась.

Их били, тыкали, пинали в тонкие голени, плевали в них. С каждым шагом они становились все яростнее. Нижняя губа Блуберри была разбита, и кровь сочилась на белую плитку, а еще больше крови вытекло из раны на левом колене Эппл. Абрикосовую не били дубинкой, не били кулаками и не пинали ногами, и она задавалась вопросом, имеет ли она среди них особый статус. Но она не стала бы злоупотреблять этим, никогда бы не спряталась за этим, если бы оно существовало.

Они дошли до конца коридора. Персонал оттеснил их, и большинство из них растворилось в ночи. Несколько человек остались. . одежду забрали. В них были брошены тонкие полотенца. Фрэнк теперь был Абрикосовым, и все мысли о большом здании на южном берегу Темзы, в котором она когда-то работала, о ее маленькой квартирке в Паддингтоне были стерты из памяти. Ее домом была ИК-2, друзьями - Черника, Яблоко и Смородина, а кругозор сузился до коридора, по которому она шла, и холода, сковывавшего ее тело. Снаружи с краев крыш, как кинжалы, свисали бы сосульки. Их сопроводили обратно в спальню, по проходу между двухъярусными кроватями, и ни одна из женщин, уже находившихся там, не попалась им на глаза. Как будто существовала возможность, что они могут заразить, могут навлечь наказание за связь, как будто неповиновение было чумой.

Смородина и Эппл делили койку, как и Черника и Абрикос, и они прижимались друг к другу, пытались поделиться теплом своего тела – и не знали никого, кому было бы до этого дело.

Шамони был не из тех городов, которые рано ложатся спать.

Сгорбившись на водительском сиденье, выключив двигатель, печку и фары, Кроппи наблюдал за входной дверью дома.

Он не мог знать, как долго цель пробудет внутри.

Также, если автостоянка патрулировалась и ему могли отказать за попытку провести ночь в припаркованном автомобиле.

И не знал, когда появится команда, чтобы взять на себя ответственность, ни где они были, что делали, почему это заняло у них так много времени – почему он был один с запахом своих носков и урчанием в животе . ... Вспомнил клиента, который сказал: “Говорю вам чистую правду, молодой человек, прямо сейчас я бы с радостью убил за чашечку горячего кофе”. Не убил бы, приветствовал бы . . Он боролся с неизбежностью сна, извивался всем телом, поджимал пальцы ног и дрожал.

На протяжении всего долгого вечера Кроппи помогал – словно заговорщики выбрали его сторону в споре – неистовый шум на тротуарах и на улицах. Туристы высыпали из баров, ресторанов и клубов, а люди на вечеринках в близлежащих квартирах кричали, смеялись и иногда спорили во весь голос. Он слышал, как людей тошнило и рвало в канализационных трубах, но большинство просто сходили с ума от избытка энергии, как это было, когда солдаты Полка вышли из Сирии и были переброшены по воздуху на Кипр, где могли приносить прибыль притонам Лимассола. Он не присоединился к ним. Он презирал пьянство не из пуританских побуждений, а потому, что не хотел быть неспособным принять решение. Шум продолжался допоздна.

Он не стал звонить Саре. Должно быть, она спит, но он не знал где. Она могла пойти домой, или находиться в одном из отделений для хранения носовых платков, где персонал мог переночевать, или в Почтовом отделении в спальном мешке на полу . ... Они будут женаты и вместе до конца своих дней, когда миссия будет выполнена. Это было утешением . . .

Он опознал ее квартиру, женщину с распущенными золотистыми волосами, увидел, как зажегся свет через несколько секунд после того, как они прошли через главную дверь. И цель не оглянулась ему за спину, не просканировала на предмет риска.

Лучшее, что он мог сделать, это думать о Саре. У него на коленях лежал рюкзак, он не мог согреться, но это помогало – и проходили часы . ... видел их однажды в окне квартиры. Мимо проходили дети, сжимая в руках банки и крича друг на друга: одну банку уронили, а потом пинали ногами – вспомнил, что сказал сержант о том, чтобы пинать банки по дороге: пустая трата времени, проблема откладывается, чем дольше ее поднимают и чем чаще ее пинают, тем сложнее работа. Ему это нравилось. Он держался за Сару, и борьба становилась все тяжелее, а его попытки держать глаза открытыми становились все яростнее и менее эффективными . . .

Он увидел, как девушка подошла к окну, одетая в мужскую рубашку и, вероятно, больше ни в чем; затем объект подошел к ней сзади, в халате, который мог бы принадлежать ей. Они посмотрели вниз, увидели источник шума, затем задернули шторы.

Кроппи; дрожал, ждал.

Это были тревожные времена для олигарха.

Сон ускользал от него.

Его жена, разбуженная его беспокойным ворочанием с боку на бок, убедила его объяснить, в чем проблема. Он отмахнулся от нее, что для нее означало бы подтверждение того, что его ежемесячное проклятие снова активизировалось. Так было всегда, когда подходил срок, и было с тех пор, как он взял на себя ответственность. Он организовал систему курьерской доставки. Поскольку санкции, введенные американцами и менее эффективными британцами, ужесточились и воздвигли стену вокруг денег, собранных этой привилегированной элитой, он взял на себя роль организатора, и давление неуклонно нарастало.

В эти выходные курьер отправился в путь. "Эксперты” в Женеве представят свои отчеты, вычтут гонорары, создадут новые трудности, еще больше проблем, увеличат расходы – но альтернатив было мало. Наличные, выведенные из их зарубежных финансов, и возможности были недосягаемы. Ноющая пульсация в его голове, которую он не мог сбросить, возникла из-за его связей . ... Когда он начинал работать в транспортной системе, он был мелким чиновником в Санкт-Петербурге. У него была неплохая способность считать, хорошая память, которая позволяла ему составлять расписания, и он был достаточно умен, чтобы привязать фалды своего сюртука к карьере будущего человека в городе, который сейчас восседал на позолоченном троне в Кремле. Его заметили, оценили его отношение, оценили его эффективность. Теперь он владел недвижимостью в Санкт-Петербурге и Москве, имел дачу в лесах за пределами главной кольцевой автодороги, виллу под Сочи на берегу Черного моря и квартиру с видом на Пьяцца Навона - за исключением того, что Рим теперь был закрыт для посещения. Другие лидеры внутреннего круга были сотрудниками службы безопасности или руководили отрядами иностранных шпионов – хороших в том, что они знали, но наивных в отношении способов консолидации богатства, когда рынки были в руках врагов. Люди приходили к нему, рассказывали подробности о своем богатстве и просили его о помощи. Не тот сорт людей, каким он оценивал свой характер, к которым можно было бы допустить пренебрежение, и не тот сорт мужчин, чьи попытки было бы разумно отвергнуть. Ему выделили портфели, объединили активы, предупредили команду менеджеров, юристов, бухгалтеров и банкиров в далеком швейцарском городе, согласовали условия оплаты, основанные на успешном сокрытии десятков миллионов в долларах, фунтах стерлингов и евро, или сотен миллионов, даже миллиардов. Это были заначки, пенсионные фонды для жизни в потенциальной роскоши. Если режим, не дай Бог, рухнет, ему придется уйти на пенсию в Северной Корее, или в Сирии, или в качестве гостя иранских аятолл, или в Шанхае, где к нему будут относиться с серьезным презрением. Не самая приятная мысль, но все же предпочтительнее, чем раскачиваться на ветру на фонарном столбе с видом на Москву-реку после того, как толпа сняла с него "Ролекс" и порылась в бумажнике. Суммы были слишком велики, что усилило чувство страха – и еще большего стресса, когда человек за этой высокой стеной вызвал его на очную ставку, один на один, и предоставил документы и пароли для полумиллиарда, с которыми он должен был справиться . ... Уклониться от своего обязательства теперь было невозможно. Если бы произошла финансовая катастрофа и он оказался в пределах территориальных границ России, то перспективы для него самого, для его жены и дочерей, с окружающими могущественными врагами и опустошенными карманами, свисающими с их брюк, были бы безрадостными. Не подлежит обсуждению. В те выходные курьер отправился из северной Албании в богатую деньгами Швейцарию.

Он ненавидел албанцев. Его опыт общения с ними был ограничен, но он слышал рассказы об их поведении. Рейтинг искушенности намного ниже нуля, бесконечные разговоры об их честности, их кануне, их обращении с братьями или соседями или с любым идиотом, достаточно идиотским, чтобы вести с ними дела, которые устанавливают стандарты, которым не могут соответствовать даже чеченцы. Пока пакеты не вернутся в Москву, к концу следующей недели, он будет нервничать, на взводе . . . слишком многим из тех, кого в последние недели сочли “нуждающимися”, удалось выброситься из окон верхних этажей. Ночь медленно ускользала от него.

На столе запиликал телефон. Джонасу сказали, что у бокового входа на Хорсферри-роуд его ждет машина с бассейном.

Он думал, что снова взял себя в руки, дела продвигаются. О том уик-энде, когда контроль ненадолго ускользнул из его рук, не упоминалось, о нем забыли. Все на своих местах . . . поговорил с шотландским парнем, который хорошо держался и вскоре мог отправиться спать от души. И команда казалась компетентной и полной энтузиазма. Его звонок Солли Кравнику в Агентство еще раз подчеркнул, что его позиция ключевого участника операции подтверждена: это огромное плоское здание в Лэнгли, штат Вирджиния, сейчас перевозит троих своих самых опытных “умников” на военный аэродром, о котором Джонас никогда не слышал, и они поднимутся в воздух на частном самолете, когда им сообщат об успешной эвакуации. Джонасу и в голову не приходило, что через несколько часов он может позвонить Эсски, как американец любил, чтобы его называли, и сообщить, что миссия находится в “режиме прерывания”, потерпела неудачу. Были бесконечны благодарности за его усилия. Денис Монтгомери из своего гулкого лофта написал ему . Мы все зависим от тебя, Йонас, в том, что ты справишься с этим, и вопли боли в центре Москвы будут отчетливо слышны в Таллине, Вильнюсе, Риге. Удачи, друг. Без всяких проявлений вежливости Джонас ответил: "Извините, но удача играет лишь малую роль в таких делах". А Эгги Бернс просунула голову в дверь кабинки и пробормотала что-то о хорошем театральном представлении, пожелала ему всего хорошего и спросила, не нужно ли снова привести в порядок его лицо, и не ожидалось извинений за прерывание ее брифинга . ... И Вера давно была дома, и с Олафом все было в порядке, и Гарри, который ее подвозил, зашел в дом и починил защелку на ее складной гладильной доске, и в холодильнике должен был быть бутерброд.

Помощник прокурора слонялся по коридору.

Джонас был в пальто и шляпе, а пластиковый пакет заменил его портфель, который лежал дома. Он махнул рукой Саре, которая нашла место для ночлега. Она начала было говорить что-то о мальчике-наблюдателе, о Кроппи, но потом поняла, что рядом старший мужчина, и придержала язык.

- Я собираюсь спуститься с тобой, Джонас.

- Доставляй себе удовольствие.

- Чувствуешь себя самоуверенно?

- Насколько я заметил, нет.

- Все на месте?

- Настолько, насколько это возможно.

“Мне всегда нравится слышать уверенность”, - пробормотал помощник прокурора.

Джонас осознал силу этих глаз, острых, как буравчики, которые, казалось, раздевают его, могут пронзить насквозь. Без поддержки этого человека он все еще был бы скрытым аналитиком, пишущим отчеты о людях, которые никто в Темз-Хаус не читал, как только они видели его имя на первой странице, и о ситуациях, которые могут развиться, предназначенных только для того, чтобы быть поданными в суд, а его суждения не были приняты во внимание. Теперь, когда он хотел выйти на публику, в верхних комнатах царило мрачное молчаливое согласие и собирался персонал для сеанса кенгуру, но они устраивали показательное наказание, а затем возвращались к нему за добавкой. Он чувствовал себя особенным, его наконец-то оценили, и это было хорошей защитой от неудач, которые, возможно, могли обрушиться на его работу.

“Расставили точки над i и вычеркнули все ‘т". Если подчиненные будут действовать по плану, я ожидаю положительного результата”.

Лоб заместителя слегка нахмурился, губы его поджались, и ответ был обдуман, но не дан.

“В безопасности дома, Джонас”.

- Благодарю вас.

“ И будь хорошим мальчиком. Не облажайся.

На мгновение Джонас покачнулся и собирался что-то ответить, но помощник прокурора уже шел по коридору мимо кофемашины. Он нажал кнопку лифта. Уверенность, которую он проявил, могла быть нарывом, но мужчина вскрыл его, осушил. Он спустился на лифте, вышел в атриум и увидел столик справа, который всегда использовался для напитков, бутылки теплого просекко и конверт, в котором должен был лежать ваучер John Lewis / Waitrose – поскольку с финансами было туго – на случай прощания. Сработает ли это? Он должен был верить в свой собственный план, не так ли?

Он направился к ожидавшей его машине, которая отвезет его в Рейнс-парк, и на следующий день все будет решено. Он быстро зашагал, кивнул водителю, сел на заднее сиденье, и они уехали в ночь, размышляя о том, какой начинкой для бутерброда его угостила бы Вера и как отразилось бы это решение на следующий день.

OceanofPDF.com

6

Джонас почувствовал себя веселым. Он считал себя ответственным человеком, и любые сомнения отошли на второй план. Утро понедельника, единственное на неделе, которое он ценил больше всего, когда он вышел из дома после выходных, убивая время, планируя дальнейшие действия по цели в убежище фургона, предположительно проверяя электрику и сантехнику, а также проверяя потолок и окна на предмет протечек. Даже поговорил, почти по-дружески, со своим соседом из Дербишира, и был встречен с удивлением.

“День обещает быть хорошим”.

- Вы так думаете, мистер Меррик?

“Уверен в этом, ни тени сомнения, отличный день”.

Возможно, Дербишир, работавший в зимних садах с двойным остеклением, взглянул на небо и увидел опускающиеся облака, окрасившиеся в более глубокие оттенки серого, и лужи на тротуаре от ночного дождя. Возможно, Дербишир был дома накануне днем, дремал в кресле, когда фургон Меррика отбуксировали на дорогу, а затем припарковали более уверенно, чем это удалось несчастному старому нищему. Затем, позже тем же вечером, у дома Меррика остановилась вторая машина, и он с трудом выбрался из нее, заковылял по дорожке, пошарив в кармане в поисках ключа.

Словно не желая упускать такую возможность, Дербишир пошел дальше.

Лукавый вопрос. - А как прошел Западный округ, мистер Меррик?

Почти – не совсем – усмешка Джонаса.

“Очень привлекательно. Тихий, немного походил, немного подергался, работал хорошо . ... Извините, но мне пора.

У него была целеустремленная походка. На то были веские причины. Все было на месте и все было определено Джонасом до странного отключения света, которое привело к тому, что он потерял контроль, боролся, чтобы вернуть его, а теперь зажал под мышкой. Страховой депозит потенциально мог стать лучшим достижением в профессиональной жизни Джонаса Меррика. В ближайшие несколько часов он столкнется с вполне реальной возможностью одобрения со стороны тех немногих, кто знал о разработанном им плане. Ему почти хотелось развернуться, вернуться назад, остановиться у дербиширских ворот и сказать ему, что его сосед Джонас Меррик находится в процессе осуществления одного из великих переворотов, на которые, как предполагалось, способна его Служба. Все зависело от него . ... Американцы были не готовы к этому, а у его собственной службы не хватило инициативы или решимости довести дело до конца. Но Джонас Меррик смог. Он уехал из Дербишира следом за ним и подумал, что этот человек, возможно, уже заскочил внутрь, чтобы сказать своей жене, что велика вероятность того, что “старина Меррик, жаба” изменился и проявляет первые признаки перехода к человеческой расе. Иногда, по ее словам, Вера выходила на крыльцо после его ухода – возможно, несла Олафа – и стояла там, вытягивая шею, чтобы в последний раз взглянуть на него, и могла помахать рукой. Он не оглянулся ... Быстрый взгляд на наручные часы и подтверждение того, что он пришел вовремя на свой поезд.

Пока он шел, его ботинки со стальными подметками и каблуками стучали по тротуару, он мог раскрыть в себе то, что считал своими талантами. Таланты мула? Конечно, нет . . . У жалкого старого нищего? Вероятно, нет. В то утро понедельника, как всегда спеша на поезд, довольный тем, что пришел ни рано, ни поздно, он поразмыслил и решил, что его внешность больше подходит пауку, черному кружевнику, большому, темному и грозному, сидящему в центре паутины собственного производства, контролирующему доступ в свой центр, заманивающему противников и уничтожающему их, как только паутина выводит их из строя. Он улыбнулся.

Улыбался на протяжении всего путешествия к Ватерлоо. Улыбался по пути к дворцу архиепископа и мосту. Видел Кева и Лероя, которые пришли в " корону ", чтобы найти его, а затем следили за ним обратно на северной стороне . ... Не было произнесено ни слова, но были шансы, что один из них пойдет вперед и окажется на месте, чтобы остановить движение на кольцевой развязке и позволить ему безопасно перейти дорогу.

Он был частью этой огромной бурлящей массы рабочих, изо всех сил пытавшихся перебраться через Ламбетский мост, стараясь, чтобы их не оттеснили локтями с дороги на автобусную полосу. Он стоял на своем месте, и здание маячило перед ним . ... и его сопровождал Кевин, а Лерой перекрывал движение. Никакой суеты не было, но это произошло. Случилось также, что машина, в которой ехал заместитель генерального директора, была остановлена, и резкий сигнал клаксона ее водителя был проигнорирован полицейским с автоматом поперек груди, который преградил им путь. Джонас видел их краем глаза, но опустил голову, поступив по-нельсоновски, что он всегда считал мудрым и уместным.

Заказал кофе и выпечку из кафе. Сел на скамейку рядом с табличкой, увековечивающей работу мастера-каменщика по устройству первоначального кладбища Святого Иоанна, поел, попил и разбросал крошки для зябликов. А навстречу ему шел мужчина с тележкой инструментов и пластиковым пакетом для мусора. У него было два чувства к садовнику, диаметрально противоположные. Этот человек был избавлен от груза ответственности, которую нес Джонас, – этот человек никогда не познал бы, когда он рыхлил, сгребал и подметал, того чувства выполненного долга, с которым сейчас был связан Джонас. Он отверг первое, скорее обрадовавшись второму. Он сел прямо, и певчие птицы собрались у его ног, словно в обожании. Это был бы триумф. . . Конечно, его миссия была недолгой, неизбежной, но необходимой. Конечно, у мальчика, который действовал как их наводчик, должна была быть поддержка . ... Конечно , команда должна была пройти более тщательную проверку , лучше обеспечиваться ресурсами и состоять из мужчин и женщин с большим опытом . . . Конечно, если бы были установлены цифры и процедуры, тогда произошла бы утечка. Утечка привела бы к тому, что один из этих подкомитетов выскочил бы из-под контроля. Ночь, следующая за днем, определенность и неизбежность, подкомитет, реагирующий на утечку, наложил бы арест на страховой депозит. Не предположение. Наложено вето, и шанс нанести удар упущен.

Он поставил мензурку, обертку от печенья и салфетку на стол и встал. Во внутреннем кармане его твидового пиджака запрыгал телефон. Он начал ходить, желая отойти от скамейки запасных, прежде чем ответить. Он ответил уклончиво, потом понял, что оставил свой мусор, и увидел, как садовник приближается к нему, и услышал визг колеса его тележки; и увидел разочарование на лице мужчины. Как будто он пренебрег своими манерами. В голове Джонаса Меррика промелькнула мысль: "ради всего святого, у него была работа, он не убегал от реальности мира, прячась в лондонском саду и убирая воображаемые листья, и..." ... Он услышал тихий голос в своем телефоне и вышел из сада.

“ Это Груша. . . Ты, ты тот, с кем я говорю?

- Вообще-то я очень занят.

Она сидела на скамейке, глядя на гавань Рейкьявика. Одержимая вязальщица, она уже наполовину закончила выкройку розовой детской шапочки и собиралась отдать ее на благотворительность, когда приближалось Рождество. Ей нравилось смотреть на море, которое простиралось между мысами и соединялось с океаном, и чайки шумно кружили над ней: она считала человека, с которым разговаривала, грубым, пренебрежительным, но не хотела, чтобы его заставили замолчать.

- Речь идет о моих друзьях.

“ Конечно, твои друзья. Утро понедельника - всегда напряженное время.

- Это ваш коллега, мистер Монтгомери, связал нас.

“Действительно, он это сделал. У меня на столе гора работы – не могли бы мы, пожалуйста, быть краткими”.

Она стиснула зубы, выплюнула жвачку из заднего уголка рта и начала. “Адвокат снова позвонил мне. Он идет на риск, чтобы сделать это . . . Вы знаете, что такое риск, мистер? В Москве можно рискнуть. В Лондоне вы можете рискнуть? В рейкьявике риска нет, если только их посольство не пришлет за мной людей. Российское посольство. Но у них в городе очень мало людей, которые могли бы меня убить . . . Мне позвонил мой адвокат. Мой адвокат и их. Их забрали из изоляторов, вернули в общежитие, и сегодня утром они отправятся на скамейки запасных, где их заставят работать. Ненадолго, только не в ИК-2. Если они в общежитии и за верстаком, то, по его словам, это значит всего на несколько дней. Решено, что они разделят их и отправят далеко друг от друга. Вы меня слышите? Прогони их, развей их, как мякину. Ты слышишь меня?”

Колебание, затем далекий ответ. - Слышу тебя, да.

“В этой стране, где я сейчас в безопасности, пойманный в ловушку, как осужденный цыпленок, но в безопасности, у них есть отдельная религия. Это о духах, о том, что они называют ‘эльфами", о маленьком волшебном народе, и о том, что в них верят столько же, сколько исповедуют христианскую веру. Они называют их ‘исчезнувшими людьми’. Такими будут мои друзья, но без всякой тайны и без романтики, исчезнувшие люди. Ты меня слушаешь?”

“ Я принимаю во внимание все, что вы говорите. . Повторяю, я занятой человек.

- Похоже, вас не интересует то, что я вам рассказываю.

- Ваше мнение, на которое вы имеете право.

- Ни озабочен, ни даже заинтересован.

– С вашей стороны самонадеянно, мисс... мисс Пирс, полагать, что вам известно, что меня интересует, а что нет.

- Что ты предлагаешь делать? - спросил я.

“Буду ли я предлагать что-либо делать или ничего не буду - это не тот вопрос, который я стал бы обсуждать с вами по телефону”.

- Вы готовы осудить их?

“Может быть , так оно и есть , а может быть , и нет . ... Хорошего вам дня, мисс... мисс Груша – и я надеюсь, что в далекой Исландии он будет приятным.

Последнее шипение, когда ее дыхание сердито сорвалось с губ, и она закончила разговор. Она предположила, что он бюрократ, маленький человечек по росту и статусу. Слезы навернулись у нее на глаза, а резкий ветер, налетевший с моря, обжег влагу на ее щеках.

За своей швейной машинкой, за своим обычным верстаком Абрикос – некогда Фрэнк, работавший на Секретную разведывательную службу и осужденный как предатель, – шила униформу для военных. Их было бы недостаточно для зимовки в украинских окопах. . . но то, что происходило на политическом, военном или дипломатическом уровнях, ее мало волновало.

Все еще шел снег. Шел снег, когда в шесть часов их разбудили в общежитии, когда их втолкнули в их неподходящую зеленую форму и, накинув на плечи тонкие пальто, вывели на площадку для упражнений, огороженную колючей проволокой. Хорошо воспитанная женщина, облаченная в соответствующую одежду, провела их через обязательную ежедневную процедуру потягивания, сгибания и покачивания руками. Если женщина отказывалась присутствовать или оставалась на своей двухъярусной кровати, то наказывали все общежитие и урезали их недельную зарплату примерно в 6 фунтов стерлингов. Все общежитие пострадало бы из-за “бунта” Черники и Смородины, Яблок и абрикосов, но их не загоняли бы в серые углы и не угрожали, не били, не царапали и не кусали, потому что уже было известно, что они будут жить дальше. Все еще шел снег, когда им подали овсянку на завтрак, и все еще будет идти снег, когда им подадут полуденный суп. То, что им разрешили сидеть в ряд, тесно прижавшись друг к другу, было еще одним доказательством того, что лагерному режиму больше не нужно было назначать дополнительные наказания. Они были в пути и, вероятно, вспоминали бы это время заключения как золотой век по сравнению с тем, что им предстояло.

И когда их загнали обратно на скамейки, все еще шел снег. Рабочее пространство гудело и скрипело от шума швейных машин. Они могли бы говорить, если бы следили за движением игл, если бы их голоса были шепотом на фоне пульсации машин.

Из Apple: “Я не позволю им разделить нас”.

От Блуберри: “Если они разделяют нас, они контролируют нас”.

Из Смородины: “Они контролируют нас, а мы одиноки и слабы”.

От Абрикоса: “Ответ, достаточно ясный, чтобы нас не разлучали”.

Она говорила это, думала об этом раньше, но не говорила об этом. Женщина, которая, как говорили, обманула банк на миллионы рублей и вела роскошный образ жизни, но была сбита с ног из-за того, что не захотела делиться награбленным со следователями, подбежала к проволоке, прыгнула, начала карабкаться выше и сделала удачный выбор, потому что упавшая ветка опустила последние нити, и приготовилась прыгнуть, но была застрелена. Одна пуля в грудь. Шла вторая неделя пребывания Абрикоса в ИК-2 - и никто из верстаков не поднял глаз, и ничего не было сказано, и сирены не выли больше пары минут.

Абрикос спросила: “Может, кому-нибудь будет не все равно, прольете слезу?”

Керрант сказал: “Единственный, кому, возможно, было не все равно, когда-то играл на барабанах в нашей группе. Я слышал, что его новая группа играет для военных в тылу боевых действий, поэтому он пукает мне в лицо. Никому не было бы до этого дела, уж точно не моей семье.

Эппл сказала: “Мой отец покончил с собой, моя мать обвиняет меня в его самоубийстве, мой парень – кем я его считала, в валютном отделении банка – сказал, что я заслуживаю гнить в аду. Я не знаю никого, кому было бы до этого дело.

Блуберри сказала: “Некоторые студенты медицинской школы могли бы выступить в мою защиту или кто-нибудь из преподавателей. Никто не пришел на мой суд. Парень, с которым я иногда трахалась, оказался в другой постели через неделю после того, как они взяли меня на руки . . Только мы, мы заботимся друг о друге ”.

“ И я. - Как эта женщина это сделала? - спросила Абрикос.

Какая женщина? Последняя женщина, покончившая с собой, проглотила осколки стекла из пакета с лампочками, оставленного работником по контракту, возможно, потому, что у него наступил перерыв и он захотел выйти на улицу покурить. А разбитые луковицы были укреплены более крупными осколками стекла от крышек, использовавшихся в саду персонала, где летом росли овощи. А другая повесилась, сделала это тихо ночью, и говорили, что другие заключенные знали об этом, но не спасли ее, и оправдывали это.

Каждый из них занялся созданием новой детали дешевой и плохо сидящей формы солдата, и каждый согласился с тем, что их разрешение сидеть рядом, спать рядом и не подвергаться дальнейшим наказаниям за блокировку туалетов было доказательством того, что комендант лагеря ожидал, что их переведут дальше.

“Мы бы так и сделали?” Спросила Apple.

“Хотел бы и должен это спланировать”. Ответ Блуберри.

“ Что-нибудь, чтобы проглотить, или что-нибудь для петли, или еще что-нибудь. ... что угодно, - сказал Каррант.

Абрикосовая потратила две или три секунды на то, чтобы обдумать свою собственную жизнь, подумала о чопорном воспитании, о месяцах, когда ее никто не держал за руку, о неистовых страстях, которые пробудил в ней Питер, и о его предательстве, и о мужчинах, которые ходили по коридорам Воксхолл-Бридж. Не думал ни о ком, кому было бы до этого дело. Это оставило пустоту, и она пришила воротник к тунике, представив его окровавленным и заляпанным грязью на раненом в канаве. Считала, что эти женщины вокруг нее были единственными духами, которым она доверяла.

- А если я слаб? ..

Последовал кивок, пожатие плечами, гримаса. Ответов было достаточно. Если бы она была слабой, ей помогли бы . ... Когда они заканчивали свою работу в тот вечер, перед едой, маленькие коробочки с иглами, которые были отведены для каждой машинки, пропадали, и каждый из них по-своему становился мусорщиком.

Кроппи резко проснулся.

Звук автомобильного гудка яростно отдавался в его голове, звенел в ушах.

Сон Кроппи был нарушен из-за того, что жители Шамони были нетерпимы, быстро обижались и терпеть не могли, когда их задерживали. Автомобиль BMW, гладкий и черный, имеющий право свободного передвижения, выезжал задним ходом со стоянки, но был вынужден нажать на тормоза, потому что группа молодых людей в полной лыжной форме подошла слишком близко к заднему крылу автомобиля. Водитель автомобиля посчитал, что ему помешали. Потенциальные лыжники посчитали, что машине следовало подождать, пока они проедут, прежде чем давать задний ход. Типичный момент в "Шамони", усугубленный потоком дорогого алкоголя накануне вечером. Кроппи осознал, что произошло. Он скосил взгляд вбок, нашел арендованную машину своей цели. На ветровом стекле запотело – ночью им не пользовались. Если бы лыжники и водитель BMW не насладились короткой перепалкой, он бы продолжал спать и, скорее всего, промахнулся мимо цели . . . Извините, сэр, действительно извините, Сара. Просто отключился. Не мог заснуть. Его машина исчезла, не знаю куда . ... Что бы он сказал и возблагодарил Господа и святого, в честь которого была построена старая Килчоанская церковь, за то, что ему не пришлось этого говорить.

Он откинулся на спинку сиденья. Кофе помог бы, но он не осмелился выйти из машины.

Кроппи набрал номер. - Когда ты приедешь?

- Ты в панике, Сонни Джим? - спросил я. Мужской голос и резкий акцент, свойственный офицерам, как будто их следовало беспокоить только тогда, когда обрушивалась крыша.

- Нет, но...

“ Насколько вам известно, леди уже подтянула трусики? Скорее всего, нет . . . мы будем в Шамони, когда будем готовы. Наберись терпения”.

За опущенными жалюзи на широких окнах, ведущих на балкон квартиры, горел свет. Он видел, как тени двигались по комнате, но они были медленными и без той спешки, которую он ожидал бы, если бы уход был немедленным. В животе у него заурчало, а во рту пересохло. Он не осмеливался закрыть глаза. Он включил радио, которое помогло бы ему сосредоточиться, но также привлекло бы к нему внимание. Пошло ли это на компромисс? Пришлось. Такова была манера мужчин и женщин, отбывавших срок на Скрытых сельских наблюдательных постах, компрометировать самих себя. Как долго они могли продержаться, прежде чем покинуть позицию? Как близко они могли подойти к двери цели? Он играл в интеллектуальную игру сам с собой. . . Сколько стоила квартира, в которой скрывались объект и золотоволосая девушка? За сколько евро можно было купить ее или арендовать на месяц? На дороге из Килчоана, рядом с новым кладбищем, недалеко от полей, где друг его отца, фермер, держал хайлендского быка, были руины – сколько можно выручить за этот участок? Знал ли он, сколько это будет стоить, и не придется ли Саре пожертвовать своими сбережениями? Боролся с цифрами и дилеммами, не спал, просто медленно считал – и видел их.

Она сказала, что ей нужно открыть офис по недвижимости к десяти. Скендер не сказал ей очевидного, что он мог бы сразу купить бизнес, в котором она работала. Один телефонный звонок, одно сообщение от юриста, которому он позвонил, и предложение было бы сделано, и владельцы вытаращили бы глаза, и согласие на сделку пришло бы само собой – и Биргитте не нужно было бы снова идти в этот офис, поворачивать ключ, включать свет и начинать ежедневную рутину проверки электронной почты. У него были свои дела, которые должны были его волновать.

Он держал ее за руку, когда они выходили из его машины, его сумка была заперта в багажнике. Парковка была переполнена, ни одной запасной. Он повел ее к выходу и мимо маленькой машины, в которой, ссутулившись, сидел мужчина, молодой, с загорелым лицом, покрытым щетиной.

Выехали со стоянки, миновали информационную зону и оказались на широкой площади, вдоль которой с двух сторон стояли кафе и закусочные для завтрака, но в то утро он сварил кофе, а она взбила ему небольшой омлет и посыпала его тертым сыром: они играли в игру, воспроизводящую то, чем они не были. Они не были парой, объединенной в какой-то степени любовью и живущей вместе, выживающей в коконе счастья, у которой было достаточно времени, чтобы шептать об искренности своих чувств. У него была работа, которую нужно было вскрыть, и отдельные пакеты, которые нужно было раздать мужчинам, которые с трудом скрывали свою неприязнь к нему. Ей нужно было открыть бизнес на этот день, и вполне вероятно, что у нее не будет серьезных клиентов и будут пустые стулья, если только позже в Шамони не пойдет сильный дождь. Когда им не хотелось кофе и не нужно было есть, они выбирали место, куда можно было пойти и посидеть, немного поговорить и спокойно подумать.

Над ними возвышались нижние вершины гор в северной части города, а над острыми хребтами, над соснами, висел потолок из плотных облаков. Скальные образования были сурово-серыми, а овраги были заполнены извивающимися снежными дорожками. Церковь представляла собой однобокое здание с высокой башней с правой стороны, затем ее основной корпус, а затем самая нижняя часть с плоской крышей. Там также было здание, где вывешивались прогнозы погоды, кабинеты горных гидов - людей, которые отправлялись за пропавшими, ранеными и трупами, – затем крутые ступеньки к двойной двери, которая была приоткрыта. Пожилая женщина взглянула на них от входа.

Скендер посторонился, когда женщина вошла внутрь, и услышал игру органа. Музыка в церкви Сен-Мишель действовала успокаивающе на обоих.

Из их второй встречи ему стало ясно, что Бергитте была в курсе того, чем он занимался – организованным картелем. Также знал, что его работа связана с крайним насилием, на рассчитанном и ужасающем уровне . . Когда они встретились во второй раз, он заметил синяк у нее на правой скуле. В офис вошел мужчина, потребовал показать квартиру, достал бумажник, набитый карточками и сложенными купюрами, как будто это доказывало его родословную. Визит в квартиру, голая кровать в задней комнате и ожидание ее сотрудничества. Она отчаянно нуждалась в продаже, не так ли? Его не было, и он получил пощечину за ее старания, а дверь за ним захлопнулась. Скендер нашел адрес, который мужчина дал Бергитте. Она прождала час или больше рядом с ним на холоде, и мужчина появился. Она ожидала скандала, перебранки, пощечины и предупреждения. Маловероятно, что этот мужчина когда-нибудь снова трахнет женщину после полученного пинка. Маловероятно, что он когда-нибудь снова будет нормально ходить, и уж точно никогда не будет бегать – весь вес Скендера обрушился на его ноги с холодной яростью. Мать этого человека никогда бы не посмотрела на него с гордостью, потому что одна щека была рассечена острой стороной дверного ключа. Это не работа любителя, и она это знает. Она не ушла, а вложила свою руку в его, и они ушли вместе, мужчина распластался, постанывая, и они были внутри церкви, он держал ее за руку, когда из прохода донеслись приглушенные звуки машины скорой помощи, соперничавшие с голосом органиста. Она знала и не отступила.

Сбивчивые и искаженные разговоры о своем будущем, но сталкивающиеся с реальностью.

Он направляется в мир предательства и лжи и убегает - а она следует за ним во тьме страха и погони. Это было то, о чем они говорили, когда приходили в церковь, садились на скамьи из окрашенного дерева, на них смотрели сверху вниз с алтаря, где священники в облачениях спешили по мелким делам, и под звуки органа.

Он откажется от своей прежней жизни, она повернется спиной ко всему, что казалось безопасным и несомненным. ... ради любви. Это было безумие, и оба смирились с ним. Перед алтарем пожилая женщина зажгла свечу, затем коротко переговорила с молодым священником, и они улыбались, как будто церковь была ее семьей, и она преклонила колено перед распятием, прежде чем поспешить прочь, священник последовал за ней по проходу, и заговорила с двумя другими, которые мирно сидели в тишине вокруг них. Органная музыка успокаивала. Возможно, он только что окончил семинарию, и, возможно, сейчас там учат, что духовенство должно прилагать больше усилий для общения с прихожанами.

Скендеру было неясно, узнал ли он их. Он остановился рядом с ними. Он говорил по-французски, и Скендер понял достаточно, чтобы понять.

- Мне кажется, я узнаю вас, мне кажется, вы бывали здесь раньше.

- Да, слышал.

“ Всегда пожалуйста. . . это твоя девушка, твоя невеста? Знаю ли я ее по Аллее ректора Пайо?

Он понял, что разговор был безобидным, хорошо воспитанным, и понял, что ему придется измениться, если он хочет изменить свою личность и сбросить с себя покров подозрительности, который он носил все время . . . Он видел доброту, но не привык к ней. Его семья, если он оставит их, если они когда-нибудь снова смогут связаться с ним, убьет его. Начался дождь, и она дважды посмотрела на часы.

После завтрака, состоявшего из овсянки на козьем молоке и стакана воды, того самого, который она пила с тех пор, как впервые научилась пользоваться ложкой и самостоятельно есть, Клеа отправилась на поиски своего дедушки. Она поговорит с ним о своем брате.

Она пришла из той части виллы, где жила со своей бабушкой, недалеко от коридора, который вел в дом Скендера. Она пересекла широкий холл, где женщина бесполезно работала полировщиком, чтобы еще больше натереть мраморный пол. Муж этой женщины – всего лишь мик, но преданный лидеру клана – стоял перед дверью, ведущей в кабинет ее деда.

Это была инструкция о том, что, когда он находится в офисе и принимает гостей, его никогда не следует прерывать. Но она была Клеа, светом его жизни, и имела полную свободу действий. Она считала, что ее игнорируют – считала, что Скендеру уделяют слишком много внимания. Она знала, что ее дедушка развлекался, потому что снаружи на гравийной дорожке стояла машина с низкими колесами из-за бронированных дверей, и еще две машины с охраной посетителей тоже были там, и они курили и тихо разговаривали друг с другом. Разговор между ее дедом и посетителем – приземистым, низкорослым, уродливым, с грубо зажившим шрамом на правой стороне лба – будет касаться Скендера, всегда Скендера. Должен ли жениться ее брат, на ком должен жениться ее брат, когда должен жениться ее брат, и какое финансовое вознаграждение ему будет предоставлено . . . и каковы будут его обязательства перед ней, перед его сестрой. Ее дед мало о чем говорил, кроме как о Скендере. Ей показалось, что охранники посетителя уставились на нее. Услышала, как они захихикали, как дети, когда она отвернулась, но негромко, потому что они знали, кто она такая, кто ее дедушка. Она направилась к двери.

Она слышала их голоса, слышала имя Скендера. Она потянулась к ручке, но ей помешали. Мик беспомощно улыбнулся ей и пожал плечами, но выполнил свой долг. Она пнула его; он стоял на своем и не хныкал. Она пнула его еще раз, вырвалась из его попыток остановить ее, повернула ручку и вошла внутрь. Бренди на столе, и зимний пейзаж за окном позади письменного стола ее дедушки, и нарастающий шок, и встающий посетитель.

Она начала излагать свои жалобы одну за другой, как будто в ее руках были садовые ножницы, которые открывались и закрывались.

Дедушка попытался успокоить ее. Его гостья смущенно поморщилась. Ее успокаивали, ей потакали. Она выплевывала обвинения в том, что ее отодвинули на второй план, что ее игнорировали, что она была . . . и ее дедушка сказал ей, что она была его “возлюбленной”, его “ангелом”. Ее гнев рос. ... ее дедушка сказал ей, что этот разговор был “для другого раза”. По его жесту мик оказался у нее за спиной и выполнил указание, схватив ее за талию и унося прочь.

Клеа не потрудилась надеть непромокаемое пальто или прозрачное пончо. Она вышла через главную дверь виллы. На крышах автомобилей посетителей лежал слой снега, и охранники вернулись в свои машины. Снежинки падали под углом, потому что ветер дул со стороны долины. У нее не было никакой защиты от сырости и холода, и она спустилась по ступенькам в подвал, прошла мимо телефонной будки, привезенной из Англии, мимо дорожного указателя на Баркинг, недалеко от того места, где был Скендер, в 2400 километрах отсюда, подошла к загону и выпустила коз, а ее собака была почти погребена в сугробе. Она пересекла футбольное поле и направилась к подножию гор, где могли укрыться близко растущие сосны, - и гнев захлестнул ее.

Именно она, Клеа – так звали египетскую царицу, величайшую красавицу своего времени, – опознала шпиона, который был среди них и который мог уничтожить ее дедушку. Именно она была покрыта кровью, разбрызганной по телам ее матери и отца, когда они были убиты, – и именно на нее никто не обращал внимания.

Она зашагала по снегу, проваливаясь по щиколотки с каждым шагом – и пошла дальше, а животные вместе с ней, не обращая внимания на ухудшающуюся погоду.

Ответственность за “конспиративную квартиру” лежала на Кресс. На жаргоне "Меча и танка" это называлось так – конспиративная квартира, но ей этот язык не нравился: это было место, где – если фортуна улыбнется - они возьмут маленького попрошайку и покончат с делами.

Огромный комплекс зданий почти не шевелился, когда они остановились на внешнем кольце Женевы, недалеко от изгиба извивающейся реки. Автостоянка была переполнена, и лишь очень немногие жильцы встали, умылись, оделись и отправились на работу. Кресс пришлось повозиться, выбирая место. Ее решение приняла ее бабушка, Дафна. Дафна, которую в основном держали на расстоянии вытянутой руки, просматривала документальные фильмы “Настоящее преступление” по дневному телевидению. Великое ограбление поезда было темой, которая вдохновляла ее, когда около 60 лет назад был ограблен почтовый поезд и “хулиганы” – по словам Дафны – отвезли грузовик, груженный почтовыми мешками, набитыми использованными деньгами, на уединенную ферму в сельской местности Бакингемшира, к северо-западу от Лондона. Они думали, что в отдаленном сельском убежище их никто не увидит. “Чушь собачья”, - сказала Дафна. Сельские жители были бы первыми, кто заметил бы что–нибудь необычное - “любопытство у них в генах”. Это наблюдение не выходило у Кресс из головы . ... она выбрала густонаселенное поместье, где они будут делать свою работу, развязывать язык своей цели. В Ле Линьоне, построенном в 1960-х годах, насчитывалось 2780 жилых единиц либо в многоэтажных зданиях, либо вплотную друг к другу “стенами”. В этом городе-спутнике проживало более 6000 человек всех возрастов и рас. Там была школа, магазины и киоски, мини-маркеты, практически все, кроме полицейского участка. Имели место также случаи насилия, вандализма и поджогов, но местные политики решили, что введение полицейского присутствия окончательно убьет мечту о том, что Женева - место современного спокойствия. Защитные шлагбаумы на внутренних дорожках затрудняли преследование, а также создавали постоянную опасность возгорания . . . Идеальное место для них. Кресс подумала, что с учетом меняющегося населения, когда соседи приходят и уходят, и тишина была лучшим вариантом, если возникало подозрение. Она аргументировала это, и маленький парень в Лондоне на это купился. Он был арендован за два месяца до этого по завышенной цене, но наличные подсластили его, и аренда продлилась еще месяц. Она все проверила, принесла кое-что из их снаряжения, а также еду и напитки из круглосуточного магазина. Для них все было готово.

Стук в дверь на пятом этаже, немедленный ответ от Брайана, заместителя генерального директора и следующего в очереди к Богу Всемогущему в Темз-Хаус.

-Войдите.

Сказано невежливо, без намека на приветствие. Тон DDG отражал раздраженное настроение, источник которого был показан ему вечером в прошлую пятницу и снова этим утром. Его машина остановилась, водитель застрял в пробке, а вооруженный офицер удерживал его, пока коллега сопровождал дряхлое существо через главную дорогу. Речь шла о его статусе в “семье” здания, о его важности, о его причастности к его бесперебойной работе. А потом он прождал несколько часов с того момента, как дал указание своему помощнику вызвать помощника заместителя генерального директора.

- Я думал, ты могла бы быть со мной раньше.

“Сегодня утром было довольно много встреч, Брайан, и в вашем офисе мне не сказали, что это дело чрезвычайной срочности”. Улыбка, довольно жеманная и лишенная всякого почтения.

Он разразился обвинениями в том, что его задержали в пробке, в то время как Джонаса Меррика, ехавшего со скоростью пациента дома престарелых, перевели через дорогу, а затем приступил к описанию внешности мужчины.

“Должен сказать, он выглядел самоуверенно...”

- Всего лишь младший служащий здесь, несмотря на его прошлую форму.

- ... и мне сказали, что он освободил Почтовую комнату и вернулся в свои апартаменты на третьем этаже.

“Да, я тоже это слышал”.

“В чем он должен быть самоуверенным? Какого рода работой он занимается? Меня заверили, что ему будут поручаться только вопросы минимальной важности”.

- Понятия не имею, но будь уверен, Брайан, я проверю самым тщательным образом.

“Я не потерплю фрилансера на Службе. И он должен перейти в подчинение линейного менеджера. Это предельно ясно?”

“ Кристально ясно, Брайан. Я проведу расследование.

- Благодарю вас.

Заместитель уволился. Он вернулся к своей работе – начислению пенсии и дальнейшему вознаграждению за отработанный отпуск - и. ... он считал опасным, когда человек с послужным списком Меррика и его гонгами появлялся как кот с миской сливок – и чувствовал, что прикрыл свою спину. Не будет дисциплинарных слушаний в подкомитете и пощечины: Меррик вылетит, если будут проигнорированы процедуры и нарушены протоколы.

Место, где они могли бы сделать подъем, было территорией Танка.

Это было бы на французской земле. Там, где подъездная дорога отходила от автострады Бланш, автомагистрали A40, и Танк выбрал это место по снимкам с воздуха на своем телефоне.

Был бонус. Недалеко находилось поселение караванов, где наличные могли сгладить разговор.

Заключил бы сделку с караванами, их тягачами, их собаками и обобранными машинами и грузовиками, из которых были извлечены внутренности, так что личности были утеряны. Предполагалось, что они уйдут в течение недели или двух, двинувшись дальше и оставив пустое место гноиться до того, как соберется другая бродячая толпа.

Большая рука Танка пожала руки многих – он до чертиков знал их язык, но наличные, которые он носил с собой, были экспертами в области перевода. . . и они направлялись на встречу с Сонни Джимом. Все на месте, за исключением того, что пока ничего не было достигнуто.

- А каким кораблем ты управляешь, Джонас?

Он заупрямился. Джонас сидел за своим столом, у экрана, выпил чашку кофе из термоса и сосредоточился на расписании перелета с восточного побережья Янки-ленд на британские Нормандские острова, и человек из Агентства должен был позвонить ему через пятнадцать минут, а команда была на окраине французского горнолыжного курорта, и он усмехнулся, когда им сказали, что там не хватает снега. Он оглянулся на источник помех, Эгги Бернс.

Окончательный ответ Джонаса: “Какого рода ответ ты ищешь?”

- Просто хотел узнать.

“ Это обвинение? ‘Что за корабль’? На самом деле, я говорю это сам, довольно хороший – и изо всех сил стремящийся к результату.

- Рад это слышать.

Она умела убивать уверенность тоном своего голоса, слегка насмешливым или преувеличенным восхвалением. Он любил ее так же, как и всех, кого знал, – за исключением Веры и Олафа, и включил бы ассистентку в список самых любимых. Люди Эгги Бернс проводили долгие часы на перекрестках улиц или застревали в машинах, отслеживая цели вокруг жилых массивов, а ее работа стоила дорого и имела решающее значение для сохранения жизни на железнодорожных станциях, концертах и оживленных улицах. Если бы победил террорист в бронежилете и кровь, кишки и окровавленные тела были бы на улицах, то легче всего было бы переложить вину на плечи Эгги Бернс – у нее недостаточно людей на местах – и критика была бы беспощадной . ... Она оставалась на посту. Джонас думал, что в ее жизни больше ничего не было, кроме “семьи”, которой в ее мире был дом на Темзе; ни партнера, ни кошки, ни добротно построенного дома с фасадом в стиле псевдотюдоров в пригородной дыре, такой как Рейнс-парк. Она была способна подколоть его.

“Я управляю очень хорошим кораблем, я занят и благодарен вам за заботу”.

- Просто хотел убедиться.

- Итак, теперь, когда вы убедились, позвольте мне вернуться к работе.

“ Джонас, просто будь осторожен и присматривай за теми, кто работает на нижних палубах твоего корабля. Прошу прощения за беспокойство.

Она исчезла . ... Он собирался сказать ей, что все было хорошо, насколько он знал, на всякий случай, что через несколько часов наступит момент “конца начала”, что он был жонглером с шариками в воздухе, но пока ни одного не уронил, но она упрекнула его, что разозлило Джонаса. Конечно, он присматривал за ними. ... и задавался вопросом, что, черт возьми, она имела в виду в своем зашифрованном предупреждении. Помощник прокурора сказал, что она взвизгнула от боли, когда из окна верхнего этажа она и другие увидели, как его стащили с Ламбетского моста и бросили в Темзу. Утром в день его последнего выступления перед народом кенгеру и их дисциплинарным судом она сумела незаметно подобраться к нему, схватила за рукав и прошептала: “У тебя был отличный результат с теми китайскими попрошайками, несколько коротких путей, но оно того стоило, двое погибших, но не по твоей вине. Там, задай им жару и ни на дюйм не отклоняйся назад ”. Он хотел поделиться с ней хотя бы частью того, что было сейчас на месте, не деталями, а вкусом – и призом, поставленным на карту. Сказал бы, выпятив грудь и выпрямив спину: “На карту поставлено многое, очень многое. Не будет популярен в высших кругах, во всяком случае, среди людей из "Треднидл". Толпа из Банка Англии будет стенать, что это может дестабилизировать нашу экономику, повлиять на депозиты, миллиарды наличных, принадлежащих российским ворам. Все, о чем они заботятся в Городе, - это объем наличных, которые они хранят, а не то, откуда они взялись и на чье имя они хранятся. Они будут очень обижены, эта предполагаемая элита в Москве, и когда им будет больно, они ополчатся против своего лидера, и пистолеты будут взведены, ножи наточены, еда испорчена, и приготовлена пара петель. Это очень стоящая миссия, которую я организовал. Масштабнее, лучше, влиятельнее всего, что я делал раньше. Очень сложная и тянущая за собой множество нитей. Все зависит от меня, Эгги . ... Я очень уверен в себе ”. Мог бы сказать это, мог бы увидеть, как Эгги поджала губы в восхищении, заслуженном. У меня не было возможности сказать это.

Он не знал, что она имела в виду, но выйти из своей кабинки, подойти к ее столу и потребовать объяснений было ниже его достоинства . ... И американец позвонил, его телефон завибрировал, и его городской телефон тоже запищал, и он повернулся и поискал глазами девушку, Сару, чтобы ответить на городской телефон, но ее там не было.

Он ответил американцу, но раздраженно, и попросил подождать, но недолго.

Стул Сары был аккуратно задвинут под стол, который он забрал с территории Эгги, чтобы она могла им пользоваться. Ее стол был убран. Ни бумаг, ни карт, ни кружки, ни ноутбука - даже скрепки для бумаг. Он не видел, как она уходила, не слышал, как она выходила или закрывала за собой дверь кабинки. ... Он был на грани достижения совершенно экстраординарного результата, а девушка, которую он пригласил присоединиться к нему, которой он предложил самое привилегированное положение, – как могла бы сказать Вера – “сбежала”. Небольшое отвлечение внимания.

“ Извини, Солли, за задержку. Очень скоро, Солли, но не сейчас. Когда мне будет что тебе сказать, тебе это скажут”.

Ему не следовало раздражаться. Его план был разработан, и решающий момент был близок. Он не знал, ни где была девушка, ни что имела в виду Эгги Бернс. . поосторожнее присматривай за теми, кто работает рабами . ... понятия не имею.

“Привет, Сонни Джим, как дела?”

Там были мужчина и женщина, второй мужчина сидел за рулем фургона, у которого были закрытые окна над передними дверями и отсутствовали окна сзади. Мужчина говорил небрежно, расслабленно, как будто не было никакой большой драмы.

“ Он ходил в церковь, не так ли? Разумное место для этого.

Кроппи моргнул, втянул в себя побольше воздуха и оттолкнулся от стены, где он сидел, недалеко от Информационного центра, который был открыт, но торговля шла медленно. Дождь лил не переставая, тучи висели низко над церковным шпилем, а город еще не проснулся. Он попытался подойти к ним, но почувствовал, что вот-вот упадет, и ему пришлось наклониться, чтобы стена снова приняла на себя его вес.

Ему удалось прохрипеть: “Что тебе от меня нужно?”

“ Не думай, что нам что-то нужно. Предлагаю тебе пойти немного поспать, съесть большой бургер, завалиться на часок, а потом сходить в бар и еще немного перекусить, а потом убираться восвояси. Работа сделана, закончена, и мы продолжим в том же духе”.

Он попытался сосредоточиться на человеке, который называл его Сонни Джимом, как будто он был прислугой, или на парне, который разносил обед по нижним склонам Бен-Хианта, или разливал напитки, когда на Сталлачан Дубха был убит олень: худощавом плечистом мужчине с тягучими интонациями в голосе и позе, которые говорили о том, что ему нравится, когда на него смотрят, и без кровинки на губах. Кроппи захотелось пописать, и его трясло от усталости, а мужчина подошел к фургону, который был остановлен у знака "Парковка запрещена".

Женщина тоже направилась к фургону, и они посовещались. Он кое-что слышал.

Выглядит не очень. Один хрен знает, почему лучшее место, где можно ее поиметь, заставить девушку почувствовать себя желанной, - это чертова церковь . . . Не знаю, откуда она, немецкая или скандинавская, я бы рискнул . . . Будем надеяться, что приятель не заставит нас болтаться поблизости . . . а Сонни Джим, разве он не знает, что он вне поля зрения? Хочет упоминания в депешах, не так ли?”

Она направилась к дверям церкви, и придурок с голосом офицера последовал за ней, а тот, что сидел в фургоне, прикуривал сигарету, двигатель работал на холостом ходу. Кроппи, насколько мог, попытался сосчитать посетителей, входивших в церковь и выходивших из нее, но органа больше не было слышно, и он подумал, что пара, возможно, сейчас там одни, если не считать священника или уборщицы. Он был уволен.

Кроппи был на пределе своих сил. Не имел права ожидать, что он проследил бы цель от виллы до того места на дороге, где колонна транспортных средств разделилась, затем до границы и аэропорта, с помощью Мэтта до самолета, затем до пункта проката автомобилей. Сидел в машине, ощущая вонь своих носков, дремал и почти проспал - и не получил благодарности. Случилось это во время вылазки на холмы, и многие игроки не потрудились выразить благодарность – и он вспомнил только того, у кого были связи в армии, и кто произнес мягкую речь, которая была достаточно хороша, чтобы завербовать его.

Он подошел к фургону. Водитель швырнул окурок за плечо Кроппи.

Он спросил: “Что с ним будет?”

“ Не твоя забота, Сонни Джим, ни в коем случае. Это немного выше твоего уровня оплаты.

Поэтому Кроппи отвернулся и поплелся к своей машине. Сделал несколько шагов, а затем наклонился, поднял все еще тлеющий окурок, отнес его в мусорное ведро, затушил о бортик и бросил туда. Пришлось поспать, а потом встретить лицом к лицу следующий удар под дых.

Он мало что видел, кроме дороги впереди.

Вождение было затруднено, на шоссе образовались озера воды, когда он повернул на запад и увидел указатели на Женеву.

Он солгал своему дедушке, дал ложный маршрут, а в случае возражения заявил бы, что его телефон выключен – дополнительная мера безопасности . . . Дворники плохо справлялись с очисткой ветрового стекла, и от идущих впереди грузовиков поднималась мокрая пленка. Не многие водители пользовались внешней полосой. Он вел машину уверенно, держа обе руки на руле, и мимо него проехало всего несколько машин. Его больше заботило то, что он видел, иногда смутно, через ветровое стекло, меньше беспокоило то, что следовало за ним, и он редко поглядывал в зеркало.

Скендеру было трудно сосредоточиться на дороге и отложенных встречах впереди. Он поморщился при мысли о букинистическом рынке и киосках под открытым небом , задрапированных пластиковыми пленками . ... Он думал о своей девушке, об ощущении ее руки в своей, о влажности ее рта и шелковистости ее тела, и обо всех различиях между ней и шлюшками, которые можно предложить любому мужчине в его положении. Подумал о ней и о взрыве, который прогремит, может быть, через месяц, когда его дед поймет, какую ложь ему сказали. Его разум представлял собой калейдоскоп мыслей, некоторые из них были приятными, некоторые - о его новом опыте того, что журналы называли “любовью”, а некоторые были почти ужасающими – что с ним сделают, как он может сбежать и куда. Достаточно для размышлений, на самом деле даже слишком много.

Он увидел голубой свет позади себя.

Скендер посмотрел в зеркало заднего вида, нажал на тормоза. Свет падал на крышу темного фургона. Знаки говорили, что в километре впереди от шоссе отходила проселочная дорога. Что он такого сделал, что за ним следует полицейская машина? Он достал из-под рубашки посылку, которую ему принес сербский курьер, а затем еще немного притормозил, уперся локтями в руль и руками смог убрать посылку под свое сиденье, за рычаг, который менял свое положение. Скользкая дорога приближалась, и фургон с синим светофором приближался к нему, а мимо него проносились машины. Если бы у него не было так много мыслей – в основном о правде, которую он рассказал Бергитте об их будущем, и о лжи, которую он рассказал своему деду о своем будущем главы семьи с размахом щупалец осьминога, – то он, возможно, стал бы искать ответ на вопрос, почему рядом с ним стоял полицейский фургон и почему из опущенного окна высовывалась рука с флуоресцентной лентой, которая идентифицировала полицию и неоднократно указывала ему выключить. Следовало бы задать больше вопросов, но дедушка всегда говорил ему не связываться с полицией, когда ставки ничтожны. Скендер поднял руку, подтверждая сообщение, и еще немного замедлил ход.

Это был план Джонаса.

Он слушал, протянув змеящийся кабель между телефоном и прочно закрепленным наушником. Говорила женщина. “Следил за нами, как на ладони. Просто еще одна старая скучная остановка полицейского. На скользкой дороге, еще сотня ярдов, и мы жмем по тормозам. Дождь льет как из ведра, никто в здравом уме не будет смотреть, а потом гадать, что делать. Остановился. Улыбается нам, как будто мы его друзья, и он собирается быть вежливым и приятным. Должно быть прямолинейно и легко. Меч и танк выезжают, и у нас тикает мотор, но парень выключил его. У всех у нас полицейские повязки. Мои ребята тоже будут улыбаться. Такой дружелюбный. Его дверь открыта. Боже, дождь - это что-то, и ... ... поехали. ” Джонас застыл на стуле. Танк протянул руку и схватил его за воротник. Наполовину вытащил, и до него дошло сообщение. Чуть больше половины, и он начинает извиваться. Меч бьет его. По носу. Во рту у него кусок материи, а на голове капюшон. Он мечется. Не может драться. Ничего не видит. Танк держит его, а Меч заломил ему руки за спину и связывает запястья. Все сделано быстро, и они приближаются. Теперь моя работа - нажать на клаксон. Три долгих выстрела, вытаскивайте парней из их трейлеров. Готово. Открываются задние двери, и они внутри. Парень пытается закричать, но не может издать ни звука, только мычит. Вошли, да, дверь закрыта. В пути.

“Направляюсь к выходу. Направляюсь к кольцевой развязке. За мной никто не следует. Мы проверили по пути наверх. Не заметил никаких камер, думаю, нам и без камер не обойтись. Адская заварушка сзади. Танк нам поможет. Парень может немного брыкаться, но они хорошо поймают его в ловушку. Неплохой парень, Танк. Что видишь, то и получаешь. Если парень не успокоится и не поторопится, тогда Мечом займутся другие. Мечом вы не получите того, что видите, потому что он будет ухмыляться, а затем причинит боль. Предположим, именно поэтому вы выбрали его. Возвращаюсь на шоссе и разгоняюсь до предельной скорости. Просто натыкаюсь на водяные преграды. Разве это не называется аквапланированием? Он замолчал. ”

Почему Джонас выбрал их всех – из их записей, резюме и рекомендаций он убедился, что у всех у них было нечто худшее, чем насилие, а именно любовь к нему, стремление получить то, что требуется . ... И он мимолетно задумался, какими они будут в том, что считалось домом в их жизни, насколько нормальными, насколько ущербными, и как далеко простирается предел, до которого они отступят? Или они были такими же, как и он сам? Посредники? Следили за тем, чтобы поезда ходили вовремя? Или идея Оруэлла: люди спокойно спят по ночам в своих постелях только потому, что грубые люди готовы совершить насилие от их имени?

Джонас услышал какие-то проклятия, стук и эхо из задней части фургона, и комментарии возобновились. “Сейчас мы в пути, и у нас полно дел, так что отключаемся, пока не доберемся туда, куда направляемся. Теперь на заднем сиденье все тихо, и, вероятно, пришло время Мечу рассказать ему сказку на ночь.

Джонас позвонил Солли. Джонас выполнил свою обычную рутину насчет “не ждите, что я буду давать оперативные комментарии”, но сказал американцу, что пришло время поднять его людей в воздух. Был выделен представительский самолет, двухмоторный "Гольфстрим", который должен был взлететь как можно скорее.

Джонас Меррик повернулся лицом к экрану и стене и впервые в жизни позволил себе уникальный жест. Спрятанный за пазухой своего тяжелого твидового пиджака, он поднял правую руку, сжал кулак, затем ударил кулаком по воздуху. Не сравнялся бы по физической силе с Танком или Мечом, но использовал всю свою силу и сделал это снова . . . сказал себе, что заслуживает собственных поздравлений.

Затем он приступил к своему обеду. Достал из портфеля пластиковую коробку, осмотрел бутерброды, которые Вера приготовила для него, и начал жевать содержимое, в том числе шоколадное печенье в обертке.

OceanofPDF.com

7

- Разрешил им использовать винт для большого пальца, Джонас?

“ Чего ты хочешь? Видеосвязь?

“ Успокойся, мой друг, никто из нас не слишком умен, не слишком красив. . .”

- Резко прервал его Джонас, который еще не повернулся лицом к маячащей в дверях его кабинета фигуре помощника. “У меня есть работа, которой нужно заниматься, как вы, несомненно, знаете”.

“... умная и прекрасная, чтобы не нуждаться в поддержке союзников, этих сумасшедших идиотов, которые прикрывают тебе спину. Достаточно простой вопрос: разрешил им использовать винт для накатывания, Джонас? Взвалил это на свои широкие плечи, не так ли?

- Ты просишь главу и стих?

“ Безусловно, нет. Я счастлив оттого, что мне на колени сваливается как можно меньше информации. На самом деле, Джонас, глупо с моей стороны было не пресечь это с самого начала, но я думаю, что дело зашло слишком далеко, когда я впервые попал в кадр ”.

Что было правдой, но не могло быть расценено как удар ниже пояса. Его репутация в этих крупных организациях американского авторитета – Федеральном бюро расследований, Центральном разведывательном управлении, Управлении по борьбе с наркотиками – была на пике. Он был авторитетной фигурой, человеком, способным доводить дело до конца, парнем, добивающимся результатов, тем, кто “летал вне поля зрения”, но он не выставлял себя напоказ в поисках цитат. Это было то, что они думали о нем и оценивали его достаточно высоко, чтобы следовать за разведданными с оговоркой о гарантированных деньгах. Янки не играли в Албании, у них не было ни истории, ни опыта, ни, возможно, желания подвергать своих людей опасности на этом театре военных действий. Они предоставляли разведданные о передвижении курьеров, используя малоизвестную криминальную семью в качестве центра, и добирались до банковских счетов и инвестиций, принадлежащих немногочисленным избранным в Москве, ища способ “расстроить их” или, как лаконично выразился Солли Кравнич, “разозлить их настолько, чтобы они чесали себе яйца так сильно, что чуть не потекла кровь”. А Дэнис Монтгомери, предположительно исполнявший тот же самый гимн, поделился сведениями о том, какие олигархи и клептократы были вовлечены в это дело, вплоть до самого крупного улова из всех - нового царя. Многое было установлено и работало, хорошо смазано, когда он попросил генерального директора AssDep, чтобы они вместе прошли от заднего входа в Темз-хаус по тротуару до перехода к Ламбетскому мосту, и он проинструктировал его, но кратко.

– Зависит, я полагаю, от того, хочешь ты победить или нет - хочешь этого достаточно.

“Ради всего святого, Джонас, в следующий раз ты сообщишь мне, что это нормально - раскрывать чушь о ‘духе игры’. Мы не говорим здесь о поведении игроков в крикетном матче. Мы говорим о неписаных правилах шпионского ремесла, говорим о принуждении. У нас есть стандарты, Джонас, о которых ты хорошо знаешь.

“Тебе не обязательно быть здесь. Можешь стартовать в любое время, когда сочтешь нужным, сделай поворот на своем поле для гольфа”.

“ Не то чтобы это тебя заинтересовало, друг мой, но сегодня утром меня вызвали на пятый этаж и расспрашивали о тебе. Да, Джонас, будь добр. Указание на то, что было замечено, что ваша голова снова выглянула из-за мешков с песком, что вы эвакуировали свое помещение из Почтового отделения и вернулись сюда, что вы устроили небольшую истерику из-за того, что помещение, которое вы сейчас занимаете, было лучше использовано в качестве кладовой – сделало из вас что-то вроде демонстрации себя. Я снова прикрывал тебя, сам не могу объяснить свою исключительную глупость. Береги себя, Джонас.

- Благодарю вас за внимание.

“Мой вопрос – тебе нравится пользоваться винтами для большого пальца, не так ли?”

Джонас пожал плечами, не отрывая взгляда от экрана. “Я не переоцениваю свою команду. Их окно возможностей открыто на очень короткое время. Я признаю, что теперь мы добились сбоя в работе конкретной курьерской системы . . . минимальной важности. Чтобы получить доступ к используемым кодам и размещению инвестиций таким образом, чтобы в них можно было серьезно вмешаться, это нужно сделать быстро, пока окно не захлопнулось. Моя команда знает это, очень хорошо понимает требования к скорости. . могу я рассказать вам кое-что о людях в моей платежной ведомости? В афганском деле у них был заключенный, которому не хватало медицинской помощи, необходимой для спасения его жизни. Заключенный был посвящен в информацию о засаде, которая могла привести к гибели многих британцев. Он подробно рассказал моей команде, трем из них, о том, где должно было произойти нападение и где собрались люди талиба. Они пострадали от удара "апачей". Около двадцати пяти боевиков Талибов были убиты, и на следующий день наши ребята оставались здоровыми и невредимыми, не понеся потерь. Моя команда обладала такой компетенцией. Замечания о "винтах для большого пальца’ неуместны . . . есть более широкий план ”.

“Более широкий план возможного возвращения заключенных ГУЛАГа, представляющий интерес для нас и наших приятелей по совместительству . . . и пока это окно возможностей открыто, какие ограничения регулируют действия вашей команды? ” Голос заместителя директора стал жестче, словно гравий, вылетевший из-под вращающихся шин. “Не морочь мне голову, Джонас, какова их красная черта?”

Теперь он повернулся лицом к помощнику. Комната позади была пуста, если не считать Эгги Бернс, сидевшей за своим столом с опущенной головой, и он опустил голову на колени, чтобы она услышала большую часть того, что было сказано.

“ У них его нет. У них есть работа, которую нужно выполнять. Им нужно достичь конечной цели”.

- И пытки оправдывают это?

“Это называется ”усиленный допрос", он имеет определенную степень легитимности".

“Законно только тогда, когда ты на стороне победителя. Тебе лучше надеяться, что ты победишь, Джонас, и что винт для большого пальца применен умело. Вы будете раскачиваться на конце веревки, прикрепленной к балкам Ламбетского моста, и я, к сожалению, скорее всего, буду раскачиваться рядом с вами, если только ваша команда не знает своего дела ”.

Он услышал, как ботинки помощника прокурора заскользили по соседней комнате, но почувствовал необходимость оставить за собой последнее слово.

“Я бы не выбрал их, если бы они этого не делали”.

Сообщение было отправлено Кресс.

По существу и без прикрас: подтяжку сделал.

Глухие удары и хрюканье в кузове фургона теперь были редкими. На границе, рядом с неиспользуемыми таможенными навесами, была парковка. Кресс развернула фургон и резко затормозила. Она услышала, как позади нее открылись дверцы, и дневной свет залил заднюю часть. Она огляделась. Парень был связан, как индейка, ожидающая рождественской запеканки, лежал на животе, лодыжки и запястья были перевязаны скотчем, на голове был мешок, но с отверстием для дыхания, а на том месте, где должен был быть рот, было кровавое месиво. Его крепко удерживал кусок веревки, который был обмотан вокруг его талии и привязан к стабилизирующему крюку. Двери снова захлопнулись. К ней спереди присоединился Меч. У него был такой вид, я видел его, когда привели заключенного в центре содержания на базе Гильменд: как у школьника, которому вот-вот предложат серьезно поразвлечься. Она предположила, что они все такие, извращенцы, которые добиваются своего. Меч был рядом с ней и пристегивал ремень безопасности, а Танк неуклюже удалялся от них к припаркованной машине, которая ждала его. Танк сделал колеса, а Меч - набор, и оба сделали то, что от них требовалось: все, что оставалось Кресс, - это положить свою порцию и выскрести необходимое из формы, неподвижный, но издающий звуки, которые были неразборчивы из-за тряпки во рту.

Она уехала. Было видно, что Танк последовал за ней на маленькой компактной машине . ... понадобились две машины, и они ожидали, что эти дополнительные расходы будут отклонены, но этого не произошло: в сумме получилось “деньги не имеют значения”, и это пролило свет на Меча, который брал на себя расходы, в основном с нехваткой квитанций, и он изобразил резкий скаузерский акцент и сказал что-то о “славном маленьком добытчике”, когда они говорили об этом в полете.

Они миновали пограничные здания, вернулись на территорию Швейцарии, а дождь все не ослабевал и забрызгивал ветровое стекло.

- Нашли что-нибудь о нем?

- Ничего такого, что имело бы значение.

“ Совсем ничего? На лице отразилось удивление.

“Ни записной книжки, ни запечатанных конвертов, ни карт памяти, ни мобильного телефона, но я и не ожидал ничего такого, что нам нужно. В любом случае, сейчас отключен. Я порылся в его сумке и ничего не выудил. Но это было поверхностно ”.

Она кивнула, держа руки на руле, не отрывая взгляда от дороги. Меч пожал плечами. Слишком многого прошу, чтобы ожидать, что это подадут на блюдечке. У каждого из них была своя собственная роль, которую он должен был играть, когда дело доходило до давления во время допроса и “тикающих часов”, которые усиливали давление в ожидании результата. Меч производил впечатление силы и бессовестности, а Танк мог причинить ужасную боль и смягчить волю жертвы. Работа Кресс заключалась в том, чтобы задавать вопросы и создавать такое настроение, при котором парень действительно хотел бы выложить все. . . У нее была бы работа – и, вероятно, у других тоже.

Она привела их в западный пригород города, следуя маршруту спутниковой навигации, который вывел их налево, на улицу Рон и Почтовую набережную, а затем через мост, и затем указатели указывали на Вернье, где их ждало рабочее место. Вместе они провели “допрос” раненого пленного в Гильменде: последовала официальная похвала, а затем холодный прием. Никакой угрозы судебного преследования, но только потому, что немногие в иерархии знали подоплеку извлечения информации, и все это время тикали проклятые часы. Был свидетелем похищения в Иордании, “без ограничений”, возвращения ребенка в семью и дневной работы палача. Прикончил предполагаемого наркоторговца в Глазго, никаких улик полиции, достаточных для судебного преследования, и никакого признания в поставке дочери промышленника низких доз героина. Они добились этого, признания. Выставили дилера с улицы, а также отправили его в канал Форт-энд- Клайд, где он не мог плавать, потому что его руки были связаны за спиной ... Затем они пошли своими путями, и больше трех лет для команды не было работы. Танк занялся садоводством по контракту, Меч стал “полезен” дамам определенного возраста и определенного достатка, а Кресс вернулась в Школу славянских и восточноевропейских исследований и специализировалась на албанских привычках.

Было бы здорово вернуться туда снова.

Она расправлялась с албанскими парнями – толкачами, охранниками и сутенерами – в составе Летучих отрядов, а потом под рукой были адвокаты и камеры. Мало кого из них, казалось, смутил этот допрос. Они редко удостаивали процесс “без комментариев”, просто ковыряли в носу или чистили ногти и, казалось, были уверены, что их по носу не шлепнут и ногти не выдернут. Уверенные, воспринимающие это как должное, но теперь другие. Тикали эти чертовы часы, были вещи, которые ей нужно было знать, и ей было интересно, каким будет мальчик . . приятный на вид парень. Она направилась к Верньеру, а Танк поплелся следом ... Не могу сказать, насколько сильно мальчик собирался “усложнить” себе задачу.

В своей припаркованной машине, включив счетчик, Кроппи уснул.

Сон приходил медленно. Трудно было, когда он еле держался на ногах, закрыть глаза, получить дозу осмысленного сна.

Пара, его цель и девушка цели, послужили спусковым крючком. Видел, как они выходили из церкви. Ее рука в его руке. Спускаюсь по ступенькам и целую внизу. Не долгим и затяжным, как будто это нужно было запомнить на несколько недель, но коротким и с взаимной улыбкой и сообщением, что через несколько дней они снова будут вместе. Он увидел, что священник вышел на ступеньки и некоторое время смотрел на горы, гадая, прекратится ли когда-нибудь дождь, а увидев их, улыбнулся про себя – как будто они были потенциальными посетителями. Девушка направилась к главной трассе через Шамони. Полные надежд лыжники собирались, чтобы отправиться на склоны, высоко в облака, где, возможно, еще лежал снег. Магазины были открыты, на тротуарах толпились пешеходы, а фургоны доставки стояли в очереди, чтобы пройти по улице. Симпатичная девушка. Кроппи считал ее из тех, кто надел бы джинсы и ботинки, и вскопал огород, и отнес тюк в сарай, и опустился на колени, чтобы прочистить канализацию, – и оценил бы ее почти такой же хорошенькой, как Сара . . .

Его цель направилась обратно на автостоянку. Кроппи смог разглядеть и цель, и фургон. Он помнил, слово в слово, то, что ему сказали, его увольнение и небрежное презрение к имени, которым его наградили, Сонни Джим. Он не кипел, его это особо не волновало. Объект подошел к своей арендованной машине, достал из-под рубашки пакет в укрепленном конверте, наклонился внутри машины, выпрямился, огляделся, понял, что больше не может ее видеть, сел в машину, быстро дал задний ход и, повернув руль, уехал. И фургон пристроился не сразу за машиной, а на два или три задних ряда – обычный, профессиональный. Цель исчезла, и его девушка исчезла, и вместе они послужили спусковым крючком для Кроппи.

Он выключил телефон и свернулся калачиком на своем сиденье.

Он подумал о Саре, о дожде, хлещущем по открытому пространству Арднамурчана, и о том, как они вдвоем, завернувшись в предполагаемые водонепроницаемые плащи, которые всегда терпели неудачу, справлялись со своей работой, а потом сидели поближе к огню в очаге – и подумал также о том, на что он был обречен . ... поезжай в аэропорт Женевы, оставь машину и закажи себе билет в один конец до Лондона - но с отвлекающим маневром, который приведет его не в том направлении. У него не хватало духу на это, но это был закон его жизни, и ему следовало повиноваться.

Нас подвезли.

Среди шестерых на южном берегу реки в “Башнях Чаушеску” Денис Монтгомери заслужил репутацию стального, решительного офицера контрразведки, специализирующегося на неразберихе текущей ситуации внутри России, и считался одновременно опытным и эффективным. Вторая составляющая его репутации касалась оценки его характера теми, кто работал вокруг него. Всегда старательный. Спокойный, всегда. Он воображал, что находится в списке, ограниченном списке. Получив сообщение, подтверждающееподъем, от него – в тот момент - не требовалось никаких действий. Если бы он действительно действовал, был уполномочен на это младшим чиновником с Пятерками по ту сторону океана, тогда ему сказали бы. Он не разработал оперативного плана, с ним не консультировались, ему не сказали, в чем могли заключаться его дальнейшие функции.

Он поднял трубку телефона. Дверь кабинета за ним была закрыта. Радио на его столе было настроено на классический канал. Посторонних ушей не было. Снова взглянул на сообщение на экране. Нас подвезли. Выражение почти застенчивости, хорошо замаскированное, скрывало его репутацию человека жесткого и бескомпромиссного.

Он набрал номер.

Двойной нитью его репутации было то, что он хорошо реагировал под сильным давлением, никогда не был взволнованным или театральным. Он перенес двойную беду, связанную с проникновением постороннего человека в его Команду по переселению перебежчиков в поисках предателя: работа, порученная не их собственным сотрудникам внутренней безопасности, а незнакомцам, и смирился с тем, что инструкции исходят от богов и не будут отменены из-за того, что ему наступили на пятки или ущипнули за хвост. Игрушки не выбрасывались из его коляски и тогда, когда посторонним был Джонас Меррик, ничтожество из Темз-Хаус, и когда невысказанная любовь всей его жизни – откровенная, скромная и отстраненная, всегда корректная, сносящая насмешки начальства и работающая его помощницей – была названа виновницей утечки. ... Большая часть этого плана, хотя и не была признана, исходила от Дэниса Монтгомери.

Ответил хриплый голос, источающий нетерпение.

Он сказал: “Спасибо за ваше сообщение”.

– Тебе не обязательно звонить мне, чтобы выразить благодарность - это все?

“Я беспокоился, что, возможно, ты сможешь поделиться чем-то еще”.

- Больше ничего.

“И быть уверенным, что мои просьбы по этому вопросу останутся в качестве первоочередных, и . . .”

“Я не давал никаких обещаний. Если мы придем к благоприятному заключению, то то, что возможно, будет оценено и аргументировано. Отбрасывается, если нет. Это дополнение, не больше и не меньше. Я занят, пытаясь сосредоточиться на реальных областях из этого списка приоритетов ”.

Лицо Дэниса Монтгомери покраснело. Его пальцы сжали телефон, чуть не раздавив его. “Ты самый грубый и неприятный человечек, которого я знаю. Ты несносен и ... . .”

Его снова грубо прервали, и, возможно, послышался подозрительный смех. “Я очень рад подтвердить, что многие разделяют это мнение. Становитесь в длинную и, надеюсь, упорядоченную очередь. Я не занимаюсь массированием вашего собственного представления о своей значимости. Когда мне понадобится ваш вклад, я скажу вам ”.

Он думал о Фрэнк, не мог отделаться от нее. Он не мог оценить, насколько велика ее ценность как разменной монеты в любом списке приоритетов. Он сидел за своим столом, обхватив голову руками, и, возможно, представлял, как непрерывно падает снег, и слышал, как ветер завывает в мотках проволоки.

Рядом с Абрикосом была Черника.

Было уже далеко за полдень, на улице стемнело, дуговые фонари освещали проволоку, натянутую поверх забора, окна, холод разъедал руки заключенных, дневная смена почти закончилась, голод ослабил их, и надзиратель, проходя мимо Блуберри, спотыкается. Слабость во влажном полу, расшатанная доска, обнажившаяся шляпка гвоздя, и удар ботинка надзирательницы сдвинул бы ее, когда она проходила мимо.

Согнувшись в талии, ее смотровая машина замерла, Блуберри протянула руку в проход и дернула за гвоздь. От этого действия у нее на кончиках пальцев выступила кровь, но она высосала их, затем снова потянулась и потянула за гвоздь. Черничка потянула еще раз, и ржавый гвоздь был выломан. Она спрятала его в карман формы и вернулась к своему шитью.

Эппл наклонилась вперед, чтобы посмотреть, что она сделала, и похлопала ее по плечу в знак поздравления. Гвоздь длиной в три дюйма нанес бы серьезный ущерб ее пищеварительной системе, проколол бы ее и распространил яд. Медленнее, чем повешение. Меньше шансов на промывание желудка, более смертоносное, чем битое стекло, но медленнее, чем петля, сделанная из штанины пижамы. Они пообещали друг другу, что сделают это; покончат с собой, если их разлучат. Вспомнил, как сказал: И если я слаб . . .? Ответ был ясен – ей помогут. Их не разлучат.

Она аккуратно сложила армейскую гимнастерку, чтобы надзиратель не смог придраться. Она приступила к следующей униформе, начала пришивать воротник на место . . .

Джонас ответил на звонок по защищенной линии.

“ Эсски на связи. . . как дела, Джейем? У него в ушах раздался смешок.

“ Прекрасно, спасибо, что спросили, ” коротко ответил он. Он никогда не встречался с Солли Кравничем из Агентства и сомневался, что когда-нибудь встретит. Он был в том настроении, когда сомневался в ценности коллег и, возможно, забыл, что организация американца выписала чеки, позволившие осуществить его план.

- Я просто хотел кое-что сказать, Джонас.

- Скажи это.

“ Немного преждевременно . . . то, что вы называете подъемом, начато и закончено, но пипсы все еще нуждаются в чистом выжимании и . . .”

“У меня на работе есть люди, которые обычно справляются с некоторыми трудностями”.

“ Конечно, есть, Джонас . . . И люди, которые могут справиться с материалами, которые, мы уверены, вы предоставите, уже в пути. Присутствующие здесь люди высоко отзываются о вас, о ваших организационных способностях и эффективности, и, прежде всего, о вашей целеустремленности. Что это означает , так это вашу способность выполнять работу и не быть подавленным всеми ограничениями , через которые мы , кажется , пробираемся здесь , как через чертову патоку . ... мы очень уверены в себе”.

“ Рад это знать. ... у меня полно дел.

Он положил трубку: Джонас сомневался, что генеральный директор или DDG когда-либо получали такое личное одобрение от высокопоставленного сотрудника Агентства. На мгновение он приосанился. Забыл, что Сары там не было, но помнил, что сказала Эсски, каждое слово.

Дождь утих, позволив небольшим лучам солнечного света пробиться сквозь завесу облаков.

На площади Фустери блестела пластиковая пленка, прикрывающая прилавки. Если бы были клиенты , которые искали определенные старые тома , их было бы трудно разглядеть сквозь защитную пленку . ... Не то чтобы бухгалтер был заинтересован в проверке того, что предлагалось и по какой цене.

Он ждал 20 минут. В своем финансовом мире он не привык, чтобы график нарушался. Во-первых, он должен был быть в Базеле, в ресторане, в сухости и тепле, в глубокой и приватной беседе. Вместо этого он оказался среди беспорядочно расставленных столиков, а владельцы прилавков были хорошо укутаны, сидели на скамейках сбоку от площади и уныло наблюдали за происходящим в надежде на потенциальную распродажу. Если бы не деньги, которые были вычтены из сделанных им инвестиций – будь то наличными, на депозите или через подставные компании, – бухгалтер ушел бы прочь.

На площадь было четыре входа. Его глаза обшаривали каждого, ожидая увидеть мальчика, неторопливо идущего к нему, отбрасывающего сигарету и улыбающегося, лезущего за пазуху, достающего пачку и улыбающегося еще больше. Как в каком-нибудь шоу ухаживания на телеканале естественной истории, затем он предъявлял свой собственный пакет. Курьер проверял цифры на том, что у него было, и код, который на нем был. Они обменивались. Между ними почти не было сказано ни слова, и он сомневался, что заслужит извинения за то, что его так облажали, и они пойдут своими путями.

Он снова огляделся – и понял, что за ним наблюдают.

Инвестиционный менеджер позволил своему лицу сморщиться от досады. Во-первых, он сам приехал в банковский квартал города, а не воспользовался услугами шофера, потому что бизнес на площади Фустери был очень щекотливым – для его клиента и для него самого. Потом он шел пешком, и края его брюк намокли от воды, которую подняло такси, ехавшее по лужам. Его настроение еще больше ухудшилось из-за того, что албанский мальчик так и не появился.

Он заметил бухгалтера. Не человека, компания которого ему нравилась. Не человека, с которым он делился секретами. Насколько ему было известно, список их клиентов не совпадал. Люди, с которыми он имел дело, которые возглавляли его список в награду за его изобретательность и осмотрительность, завладели всем его вниманием и заплатили за услугу. Он огляделся и узнал юриста, который каждые несколько секунд поглядывал на свои наручные часы, вызывая у рейна все большее раздражение. Он знал этого человека из-за его опыта в покупке недвижимости на французском побережье Средиземного моря. Он начал расхаживать по комнате и курил.

К инвестиционному менеджеру обратился другой юрист, и он знал этого юриста по игре в гольф два месяца назад в то редкое утро, когда поле было достаточно сухим. Гольф-клуб Женевы был самым престижным в городе, единственным, которому он мог бы покровительствовать. Этот юрист был интеллигентным человеком и выглядел совершенно взбешенным. Он взимал высокие гонорары, которые выплачивались без жалоб, потому что он был хорош в своей работе; работа становилась все более сложной, поскольку санкции были направлены против клиентов, которых, как он предполагал, они разделяли.

Казалось, их тянуло друг к другу, инвестиционного менеджера, бухгалтера и двух юристов, и вновь прибывшее солнце освещало их лица и свидетельствовало о растущем гневе. Всех их подставил албанский парень, и у всех были пакеты, которые он должен был забрать у них, предварительно дав инструкции их клиентам, для доставки обратно в Москву, разумеется, в полной тайне.

Невнятный припев. Так где же этот маленький засранец? И каждый из них думал: “Все это праведное дерьмо, которое ты несешь. Но ты такой же, как я. Все мы по уши завязли с этими подонками ... из-за денег”.

Скендера вытащили из фургона за лодыжки. Когда большая часть его тела освободилась, его руки и воротник куртки придержали, чтобы он мог стоять. Один из них, должно быть, присел на корточки, потому что чья-то рука уперлась ему в ноги, и скотч на лодыжке был перерезан.

Она была достаточно тугой, чтобы ограничить приток крови к ногам, и он упал бы, если бы его не держали. Он чувствовал запах их дыхания: никотин. На его плечи было наброшено пальто, и он почувствовал, что поверх мешковины, скрывавшей его голову, накинут еще один капюшон. Его толкнули вперед, он споткнулся о ступеньку и упал бы на колени, но чьи-то руки схватили его. Он услышал, как распахнулись двери. Он пошатнулся и ударился о стену, но его вытащили в коридор. Он почувствовал, что люди, державшие его, расценили это как уязвимый момент, и ускорили шаг. Он услышал приглушенный дверными проемами гул голосов, футбольный комментарий по телевизору на французском, спор на языке, которого он не знал, и громкую музыку. Он услышал, как со скрипом открылась дверь, его втолкнули внутрь, и его плечи оторвались от дверного косяка. Он предположил, что находится в многоквартирном доме. Его развернули вполоборота и прижали лицом к стене. Ему захотелось пописать. Не было произнесено ни слова, что говорило о дисциплине, а значит, он был среди серьезных людей. Серьезность была первой оценкой, которую он сделал. Серьезность была важна и определяла, как он отреагирует, сколько у него времени. Но не кто . ... Его лодыжки снова были связаны скотчем. Его запястья освободили, и его руки потянули вверх так, что он перенес свой вес на подушечки ступней и пальцы ног, а затем его потянули еще немного, и затем лента на его запястьях была намотана на крюк или внутри кольца. Он хотел согнуться, но не мог и подумал, что его предплечья оторвутся от плечевых суставов, если он позволит своему весу соскользнуть. С него сняли ботинки, и он услышал, как их отбросили. В комнате стоял запах, который проникал сквозь мешок, натянутый у него на голову, в ноздри, запах сырости и пустоты, как будто окно не открывали неделями.

Скендер хотел спросить: “Вы знаете, кто я?” - но рот у него был забит, и его слова были бы непонятны, и он не знал бы, на каком языке говорить.

Сказал бы: “Ты знаешь, кто мой дедушка?”

Ботинок наступил ему на пальцы ног, и он сдвинул их назад, до предела, на который был способен, и напряжение в руках усилилось, и он подумал, что скоро суставы плеч, локтей и запястий начнут хрустеть.

“Вы знаете, что взяли не того человека? Отпустите меня, и я объясню, кто я и кто мой дедушка”.

Он услышал звук открываемых и закрываемых ножниц. Он начал вырываться. Он не мог поверить, что они знали о таком наказании. ... Его рубашку оторвали от брюк, и ножницы разрезали ее по линии от талии до шеи, и она упала ему на талию. Затем его ремень был расстегнут, и снова он услышал щелчок открывающихся и закрывающихся ножниц, и его брюки упали до лодыжек. Они оставили его штаны, но рука в резиновой перчатке скользнула под нижнее белье и оказалась у него за спиной, между щеками, прощупывая их . ... Он услышал, как расстегнули молнию на его сумке и высыпали содержимое на пол: его туалетную сумку, телефон, одежду. Ему показалось, что он услышал проклятие, но слова были искажены.

Мог бы сказать. “Я скажу тебе, кто я. Я Скендер, наследник клана моего деда. У меня есть сила, о которой ты можешь только мечтать. Могу добраться до тебя, где бы ты ни прятался. Мы действуем по кодексу кануна: величайшее гостеприимство и щедрость по отношению к другу, обещание жестокой мести врагу”.

Руки в перчатках были сняты. Ему показалось, что он услышал, как разрывается его сумка, и пена для бритья брызнула так, что банка опустела. Наушники были надеты ему на голову и отрегулированы так, чтобы они плотно прилегали к ушам.

Хотелось сказать: “Это ошибка, не так ли? Просто ошибка. Не тот человек. Тебе нет дела до меня, а мне - до тебя. За то, что вы напали не на того человека без всякой причины, я могу заплатить вам и таким образом смягчить ваши неудобства ”.

Шипящий звук заполнил его голову, громкий до такой степени, что он чуть не оглох. Это была не музыка, это было неестественно, это ворвалось в его разум. Скендер слышал о белом шуме, о капюшонах и о стоянии у стены и знал их как часть Пяти Принципов. Офицер полиции, пожилой мужчина из Тираны, приехал повидаться со своим дедом, чтобы отдать дань уважения его двору, и сказал, что он проходил курс обучения в Европоле, где говорили о Пятерке и их эффективности. Следующим будет лишение сна, затем голод, отсутствие еды и питья.

Шарканье ног, закрытая дверь, другие, более близкие звуки, смешанные с искусственным шумом в ушах, вызывали у него желание кричать, и он пытался думать о своей девушке как о защите от этого, но не мог найти ее.

Он услышал, как она фальшиво поет, перекрикивая бушующий ветер, ту же самую песню этих ужасных шведов. Это было наказанием мика за то, что для того, чтобы оставаться рядом с ее дедушкой, ему поручили неблагодарную работу - присматривать за ней, за тем, что старик называл своей “драгоценной принцессой”, своим “ангелом из лепестков". Он услышал приближение Клеа и подумал, что скоро она окажется в поле зрения его фонарика.

Она пропустила ужин на вилле с бабушкой и дедушкой, и ему позвонили и раздраженно расспросили. Где она? Как она могла оказаться на улице одна в такую погоду? Он склонил голову, продемонстрировал им свою преданность, потому что Безник не мог представить себе жизни без покровительства семьи, боялся того дня, когда Скендер возьмет на себя управление кланом . ... Итак, в толстом анораке, с капюшоном на голове и с фонариком в руке он провел по меньшей мере полтора часа у входа в загон, где спала ее собака и где были загнаны ее козы, позволил снегу покрыть его слоем, а граду плюнуть ему в лицо. Теперь, наконец, снег превратился в дождь. Если сумасшедшая маленькая сучка хочет провести день, карабкаясь по лесу и скалам, то это ее привилегия, но будь я проклят, если собираюсь стоять и ждать ее – и быть огрызающимся. Ему бы и в голову не пришло произнести это в свирепый ветер, который завывал вокруг него, но он мог подумать об этом. То, что ему было поручено присматривать за девушкой, свидетельствовало об уровне доверия, которое старик, шеф, оказывал своим изношенным и покрытым волдырями рукам, огрубевшим от долгого физического труда. Она была ужасной, жестокой, порождением тьмы, но его жена напомнила бы ему, если бы он высказал свои мысли в безопасности их постели, что нормальный ребенок изменился на всю жизнь, оказавшись на заднем сиденье автомобиля, в который попала граната РПГ-7, и был весь в крови и тканях ее матери и отца. В качестве оправдания ее настроений и поведения прошлое мало что значило для мик.

Он услышал, как она приближается. Затем он уловил тень ее собаки на краю конического луча фонарика. Потом он увидел коз, прижавшихся друг к другу.

Потом он увидел ее.

Безник выругался. На него возложили ответственность. Наказанием за невыполнение обязанностей было исключение. Согласно кодексу, изгнание могло принимать несколько форм: он мог быть изгнан и отпущен на волю по дороге, ведущей прочь из деревни, со своей женой или без нее. Его можно было бы вывести на футбольное поле, где уже собралась бы толпа, и среди них были бы лица тех, с кем он выпивал в деревенском баре, и он увидел бы только холодность и неприятие. Изгнание также может означать, что его спустят по ступенькам в подвал или швырнут вниз и причинят боль; и, возможно, он услышит щелканье ножниц. Возможно ... Если бы Скендер был здесь, в долине, он надеялся бы, что тот защитит его, но Скендера там не было.

Он выругался, когда луч фонарика осветил ее.

Платье висело у нее на руке. Клеа была одета только в жилет и брюки. Он послушно отвернул от нее свет. Он видел ее мускулистые ноги, ширину бедер и узкую талию, а затем раскинувшееся выше ее тело. Ее волосы прилипли к голове, вода стекала по щекам, а рот был широко раскрыт, когда она выкрикивала припев песни. Он сбросил с плеч свой анорак, поспешил к ней и попытался накинуть его ей на плечи, но она оттолкнула его. Он вертелся рядом с ней, не помогая и не разговаривая, пока она загоняла коз в загон и кормила собаку из ведра.

Ответственность тяжелым грузом легла на мика . . только Скендер мог защитить его. Он следовал за ней, пока она топала мимо здания со ступеньками, ведущими в подвал, мимо телефонной будки, пересекла площадь и вошла в ворота виллы, где мужчины сохраняли бесстрастные лица, когда видели ее и открывали дверь, и дождевая вода каскадом стекала с нее и растекалась по полированному мраморному полу.

Она не сказала ему ни слова, но выглядела бодрой и почти улыбалась.

Экономка принесла полотенце и начала вытирать ее.

Он ненавидел ее, но никогда не осмеливался показать это. Теперь он слышал, как она требовала встречи с дедушкой, игнорируя предложения подождать, пока они закончат трапезу. Полотенце было обернуто вокруг нее, но соскользнуло, и она направилась к двери в столовую . . .

Над Атлантическим океаном, двигаясь со скоростью 520 миль в час на высоте 30 000 футов и сжигая топливо так, словно завтрашний день был неважным, Gulfstream летел с пятью пассажирами, двумя членами экипажа и стюардом, который был мастером на все руки.

Пассажиры состояли из телохранителя, который имел при себе газовые баллончики, пистолет, бронежилеты и базовую медицинскую аптечку; “гладиатора”, который следил за тем, чтобы машины были на месте, когда это требовалось, средства связи были на месте, а пицца была доступна, когда они ее хотели; и geeks, причина, по которой Агентство кооптировало Gulfstream. Всех троих оторвали от рабочих столов и поместили на определенное хранение на аэродроме до тех пор, пока от их босса не поступит сигнал, что они должны “убрать руки со своих членов, встать в шеренгу, пройти по перрону, подняться по ступенькам и пристегнуться”. Они считались лучшими из имеющихся.

У всех троих на подносах стояли ноутбуки, которые были для них не менее ценны, чем все, что у них было. Один читал комикс с героем, который защищал мир от плохих парней. Один прочитал затрепанный номер Playboy, выпущенный до карантина из-за Covid. Один читал торговый журнал и искал планшет для своей бабушки, не слишком дорогой и, возможно, подержанный, и, возможно, он запрограммировал бы его сам.

Общим у них было умение взламывать коды компьютерной безопасности и возможность взлома. В терминологии вредоносных программ они назывались “троянскими конями”. Они могли проникнуть в зону, укрепленную электроникой, прокрасться за противопожарной стеной, нанести ущерб и выйти, оставив минимальные следы. Они называли себя троянскими мустангами и воображали себя свободно скачущими лошадьми на западе, имеющими право сеять хаос . . . что они и сделали бы, если бы данные были предоставлены им.

На самом деле не имело значения, где они работали, но местом для них был выбран остров Гернси в проливе Ла-Манш, а взлетно-посадочная полоса в аэропорту составляла 1500 ярдов. Конечно, им говорили, что это важно, что они надеялись, что они будут делать, но они редко проявляли энтузиазм или интерес – просто очередная работа.

Это был спор, охвативший людей как состоятельных, так и эгоистичных, продолжавшийся с того момента, как они встретились, неохотно и без прикрытия, на площади Фустери, среди прилавка с подержанными книгами, которые были обернуты полиэтиленовой пленкой и не привлекали покупателей.

Кто будет звонить? Кто из них будет говорить за всех?

Каждому из них был предоставлен контакт в ГРУ с конкретными инструкциями, согласно которым проводник мог передать сообщение олигарху в Москве, который казался стержнем их вербовки, только в “чрезвычайных обстоятельствах”.

Это была чрезвычайная ситуация? Чертовски хорошо было тем, кто изменил свои планы на день, а потом часами слонялся без дела, промокнув под дождем, а подлый курьер так и не появился. Местное посольство уже было закрыто на весь день, но были заверения, что предоставленный им номер был укомплектован людьми днем и ночью. Споры, в некотором роде, были улажены – работу получил юрист.

Он позвонил из своего дома. Раздался долгий гудок, пока юрист нетерпеливо притопывал ногами, ожидая ответа зомби и получая его.

Задан код . ... пауза, пока зомби уходил искать книгу, в которой был указан код вместе с тем, кому его следует передать внутри здания, которое находилось в стороне от дороги, за высоким забором, по периметру залитым светом прожекторов.

После проверки кода сообщение было записано. Дежурный офицер отдела ГРУ старательно записал его. Кому оно должно быть доставлено утром? Офицер военной разведки. От кого оно было отправлено? Инвестиционный менеджер, бухгалтер, два известных юриста из Женевы, все с псевдонимами. Что это было за послание? Не показывать. Достаточно просто, чтобы любой неграмотный засранец понял.

Танк сказал: “При нем ничего нет. При себе ничего нет – кроме его телефона, который разрядился”.

- Ни в его сумке, ни в одежде, - ответил Меч. В этом я уверен.

- Предлагаю оставить его там подвешенным, - сказала Кресс, - в ушах у него звучат колыбельные, а ноги готовы подломиться. Лиши его еды, питья и сна. Потом сделай это снова – на рассвете.

Вернувшись на Почту, Сара сидела за своим столом и читала книгу.

Глядя на диаграммы, ей было очевидно, что ей придется научиться управлять экскаватором JCB на гусеничном ходу. В книге рассказывалось о проблемах восстановления ферм с каменными стенами, которые были построены 200 лет назад, а затем заброшены 150 лет назад в другой книге, лежавшей у нее на столе, под названием " Хайленд Клиренс " . . . грозный.

Вернон еще не затронул вопрос о том, почему она покинула третий этаж и вернулась к ним. Его собственный стол был убран, экран выключен, и большая часть потолочного освещения была выключена. Он жил в квартире жилищной ассоциации недалеко от Элефант-энд-Касл, но больше времени проводил на почте, чем дома со своей семьей. Проработал там 37 лет.

Он увидел бы, как она вернулась в подвал, взялась за повседневную работу секции, увидел бы, как она обхватила голову руками, и заметил бы ее покрасневшие глаза. - Думаешь остаться подольше, Сара?

“Не намного дольше, но спасибо, что спросили . . Возможно, поступит всего несколько звонков, которые я смогу направить”.

“Потому что я не хочу совать свой нос не в свое дело. ... понимаете, что я имею в виду? Все настолько плохо?”

“Могло бы быть, если смотреть с отрицательной стороны, но это поднимает шумиху”.

- О твоем мальчике?

“Должен вернуться туда, где он был, забрать кое-какое оборудование. Это не государственная тайна, Вернон, но то, где он был, будет живым, сильно разгневанным. Что я знаю? Что ж, это будет не самое приятное место, но он собирается собрать то, что оставил после себя, сбежав в суматохе. Это просто кусочки его ремесла, которые чего-то стоят, не так уж много. Их следовало заказать прямо домой, их следовало похвалить ”.

Вернон сказал: “Поскольку я управляю этим маленьким оплотом здравомыслия в здании, Сара, предполагается, что на мне лежит обязанность заботиться обо всех вас, и я отношусь к этому серьезно и беспокоюсь об этом. Но у меня есть время, а у ”других" может не быть такой же возможности".

“Не смогла вынести этого там, наверху, с ним. Мы все уважали его здесь, внизу, но он изменился. Так и не поблагодарил Кроппи за то, что он сделал, несмотря ни на что – поговорил о дополнительных милях. И Кроппи позвонил ему вечером и сказал, что возвращается за своим снаряжением. Обязанность мистера Меррика проявлять осторожность должна была указать ему на необходимость запретить это, но он санкционировал это. Он находится на склоне холма, он устроил скрытый наблюдательный пункт в сельской местности. Он близок к сообществу профессиональных преступников, ужасных людей – наркотики, девушки, оружие, отмывание денег по всей Европе, принуждение к насилию, и, как я уже сказал, они будут очень злы ”.

Вернон сказал: “Ты - наша семья, Сара, ты важна для нас. Будем надеяться, что утром все покажется лучше”.

Она не ожидала, что Вернон придет на работу на следующий день, пригладит волосы, завязает галстук, поднимется на лифте в атриум, затем поднимется на три этажа и пойдет по коридору, затем получит допуск в S / 3 / 12 и зачитает Джонасу Меррику акт о беспорядках о долге осторожности. Для тех, кто знал, что он сделал, мистер Меррик был легендой. Ей было больно от того, как сильно он изменился.

По дороге в аэропорт Кроппи размышлял о том, куда он едет и зачем. . . и еще подумал об одном разговоре.

Привет, это Кроппи.

ДА.

Я выспался.

Хорошо.

Я возвращаюсь туда, в свое укрытие.

И . . .?

Я оставила вещи, когда мне пришлось гнаться за ним.

Да . . .?

Подумал, тебе следует знать.

Делай то, что считаешь правильным.

Не хотел бы оставлять там вещи.

И оставить им наш след, определенно нет . . . Мы продвинулись довольно далеко от этого, как, я уверен, вы понимаете. Убедись, что оттуда не вернется ничего, что могло бы нас укусить.

ДА.

Довольно занято на этом конце. Завершите наш подъем. Действительно очень занято.

В укрытии, которое он соорудил на склоне холма, откуда открывался вид на скалы, линия деревьев, футбольное поле, здание со ступеньками сбоку и телефонной будкой, загон девушки для коз и собаки и семейная вилла - вот чем занимался Кроппи . . . его маскировочный костюм из сложной камуфляжной ткани, точный бинокль, пластиковая коробка с готовой едой, его бутылки с водой, две наполненные очищенной водой и еще две, в которые попала его моча, и отходы жизнедеятельности организма, которые были в маленьких пакетиках из фольги, его баллончики с газом и светошумовыми шашками, его блокнот и карандаши. Это был бесцеремонный выход из укрытия: сначала он выползал из ботинок, а затем понимал, что должен размять ноги, и быстро убираться оттуда по тропинке, и пробивать ее до самой хижины со сломанной крышей и покрытием из гофрированного железа, под которым были еще припасы, все подготовленные, потому что так учили его военные.

Погода испортилась. Он миновал цыганский табор на просеке под шоссе, запомнил его с тех пор, как следил за своей целью в направлении Шамони, увидел огни среди деревьев и дым от костра, поднимавшийся над дорожным движением. Он поговорил с мистером Мерриком ... Он надеялся, что мистер Меррик посоветует ему забыть об обломках слежки и первым же рейсом вылететь в Лондон, а также надеялся услышать всего несколько слов похвалы, возможно, признание того, чего он достиг. Поговорил с Сарой, не должен был поступать так, как он расстроил ее.

Сержант, инструктор полка специальной разведки, вдалбливал это новобранцам. “Никогда не оставляй визитную карточку, не показывай им, что ты там был. Лучший шанс, если вы достаточно хорошо очистились, - это то, что они поставят последний доллар на то, что утечка произошла от кого-то из них. Вот тогда они делают для нас больше работы, чем мы достигли, и начинают пожирать свою собственную. Порождает подозрения, паранойю, портит им жизнь . . . Ничего не оставляйте ”.

Пытался дозвониться до Мэтта в Подгорице, но не позвонил ему и не оставил сообщения.

Итак, их подъем был завершен. . Для Кроппи было редкостью выносить суждения о тех, с кем он должен был работать или на кого работал. Некоторые другие сталкеры или управляющие недвижимостью обычно плевались, говоря о клиентах, а некоторые офицеры и старшие сержанты в RSS передразнивали, высмеивали и ругались на чем свет стоит по поводу “идиотов”, ставящих перед ними задачи, особенно людей из SIS. Он позволил себе рассмотреть команду, с которой познакомился возле церкви Сен-Мишель в Шамони, и подумал, что они мерзкие – грубые, самоуверенные, высокомерные и, вероятно, жестокие . ... Скоро указатели покажут поворот к аэропорту, и он проверит расписание, устроится на сиденье и еще немного поспит. Не следовало звонить Саре. И подумал, что, возможно, он слишком много прочитал в ответах мистера Меррика.

У ворот, держа на руках кошку, стояла Вера. Дождь ослаб, но не прекратился. Джонас понятия не имел, зачем она там, и гадал, не поступит ли сообщение о кризисе.

Он прошел большую часть пути от станции "Рейнс Парк" по аллеям с одинаковыми домами к своему собственному дому. У него была пружинистая походка, и он прокрутил в голове все хорошее, что произошло в тот день, и смаковал то, что сказал американец. Это был бы триумф, я в этом не сомневался – еще несколько препятствий, но все преодолимые – и личный триумф. Хорошие мысли крутились у него в голове, пока он не увидел Веру.

У нее было отрешенное выражение лица, и кошка нахмурилась.

Проблема с центральным отоплением, неисправность в машине, неисправность принтера? Это было бы сложно, но он сказал бы это: “Пожалуйста, мы можем взглянуть на это с точки зрения перспективы? Протечка под кухонной раковиной - это еще не конец западной цивилизации . ...” В поезде домой он скорее наслаждался осознанием того, что все эти потные мужчины и женщины, толпившиеся вокруг него, понятия не имели о масштабах, в которых он, Джонас Меррик, действовал, о тяжести ответственности, которую он нес.

“ Да, дорогая? У меня был долгий день. В чем дело, дорогая?

Сказала она отстраненным голосом, как будто озадаченная тем, что хотела выразить. “К сожалению, это касается тебя”.

“ Мне нужно что-то знать? Вера, ради всего святого, что?

- То, что тебе нужно знать, Джонас.

“Звучит как тарабарщина...”

Она глубоко вздохнула. Тихо и с явным беспокойством Вера сказала: “Ты начал важничать. Жаль, что ты даже не замечаешь этого. Держись, Джонас. Я наблюдал этим утром, как ты уходил по дороге. Почти высокомерный, как будто этот мир, наш мир, Джонас, ниже тебя. Тебе это не идет, и напыщенность не делает тебя достойным. Ты сейчас слишком высокомерен, Джонас? Если это так, нам это не нравится. Я - нет, Олаф - нет. Ты нам нравишься таким, какой ты обычно есть, то есть достойным и скромным. Я ожидаю, что вы скажете мне, что это самое важное задание, которое у вас когда-либо было, что ставки выше, чем когда-либо были, что вы собираетесь изменить мир. Не пытайтесь, пожалуйста, потому что я не потерплю уверток, как и Олаф. Да, это то, что я хотел сказать, и теперь у меня отлегло от сердца, мы можем пойти в дом, не обсуждать это дальше, и выпить чаю. Сегодня у нас фарш с пюре . ... Если ты так ведешь себя в офисе, я удивляюсь, что они не подняли тебя на самый верх и не сбросили с крыши. Или, что еще хуже, отозвал вашу карточку, прекратил работу и отправил вас на пенсию. Возложил на меня ответственность за заботу о вас. Вы заботитесь о людях, о своих людях или только о себе? Джонас, я не позволю тебе напыщаться, и это мое последнее слово.

Она довольно элегантно повернулась на каблуках, и Олаф прижался к ее плечу.

Он пошатнулся. Тридцать с лишним лет супружеской жизни, и с ним никогда раньше так не разговаривали.

Он шагнул вперед. Был огромный список вещей, которые он мог бы выпалить в поспешную защиту, но он оставил их невысказанными. Сделал еще шаг, но зацепился за неровный тротуар и акцент, он покачнулся, и ему пришлось ухватиться за дерево, чтобы не упасть лицом вниз, и от удара его портфель открылся, бумаги рассыпались, а коробка из-под сэндвичей и термос выпали наружу.

Он собрал их, зашел внутрь и закрыл дверь, а Олаф, уловив ее настроение, проигнорировал его. Ему понравился фарш и пюре, но он подумал, что это, скорее всего, будет спокойный ужин. Даже если бы Джонас Меррик решил пойти по этому пути, он никогда в жизни ни за что не извинялся и не думал, что знает, как это сделать.

OceanofPDF.com

8

Он переходил Ламбетский мост, и Кевин с Лероем заметили его и двигались в своем собственном размеренном темпе, чтобы выйти в поток машин. Он не стал их дожидаться, а двинулся дальше. Ни разу не взглянув направо или налево, ничего не почувствовав – ни ценного, ни бесполезного, – а вокруг него раздавался визг тормозов, визг шин, гудки клаксонов. К тому времени, как двое полицейских восстановили порядок, он добрался до центрального островка набережной.

Он пошел за кофе и выпечкой. . . заметил, что оба полицейских смотрели на него со смесью беспокойства и недоумения. Заметил, что персонал в кафе оглядел его, и на их лицах промелькнули хмурые нотки. Он знал, почему вызвал замешательство. ... Фарш и пюре, приготовленные накануне вечером, были съедены в молчании, оба опустили головы, а кошка сидела на стуле, держась от него подальше. Она рано легла спать, он остался в "укромном уголке" и работал над бумагами, которые должны были подкрепить любой возможный ответ, если команда доберется до места с кодами или кнопками ввода, чем угодно ... Джонас мало что понимал в науке отмывания грязных денег и не имел представления о взломе и брандмауэрах, о том, чего можно ожидать от троянских программ Mustangs. Он попался на глаза билетному контролеру в поезде, когда показывал свой сезонный билет, и это почти не было замечено, но на него посмотрели. Он заснул в кресле, не собираясь этого делать, но так и уснул, мертвый для всего мира. Движения Веры на кухне наконец разбудили его: она, как всегда, готовила ему бутерброды и наполняла термос. Быстрое мытье, смена носков, более быстрое бритье - и его верхняя губа по неосторожности пропала, а порез на подбородке все еще периодически кровоточил. Те, кто знал его как человека неумолимых привычек в поезде, в кафе, в саду и в Темз-хаусе, были бы поражены, увидев его таким растрепанным. Между ними не было никаких упоминаний об обвинении Веры в “напыщенности”. Он проглотил свой завтрак и чуть не сбежал из дома, но, когда добрался до Ламбетского моста, к нему вернулось спокойствие и уверенность в себе.

Извиниться? Конечно, нет – извиняться не за что.

Хвастливый, высокомерный? Он не признавал таких описаний себя.

Эгоцентричный, заботящийся только о себе? Чушь.

Он сидел на своей обычной скамейке, и зяблики у его ног ссорились из-за крошек, которые он стряхивал со своих брюк. Он позволял себе. Был Мастером и Командиром, не побоявшимся взять ситуацию под контроль, когда люди поменьше отступали, испытывая благоговейный трепет перед бременем власти. Погряз в образе самого себя, стоящего в одиночестве, принимающего удар на себя и принимающего решения, в то время как мужчины и женщины работают в полевых условиях по придуманному им плану . . .

Садовник, человек, который, как он знал, страдал от травм, полученных в предыдущей военной кампании, ныне почти забытой, подтащил поближе свою тачку с жесткими щетками и остальным своим набором. Джонасу всегда казалось, что в этом человеке есть довольно очаровательная философия и человечность. Он часто разговаривал с ним и считал это проявлением доброты с его стороны.

-Доброе утро.

- Доброе утро, сэр.

Больше никто не называл его “сэр”. Никто в Рейнс-парке, никто из примерно 2000 человек, занимавших Темз-хаус.

- Я думал об ответственности командования.

“Это не то, к чему я когда-либо стремился”.

“Одинок. Не может быть разделен”.

“ И в безопасности, сэр. Командиры подвергают мужчин и женщин опасности, сами не сталкиваются с темнотой и опасностями боя. Они остаются в безопасности”.

Он огрызнулся в ответ. “Кто-то должен принимать решения, довести нас до конца”.

“ Возможно, сэр, но не я . ... Я полагаю, некоторые люди могут согласиться с тем, что достижение этого "конечного пункта" будет стоить жертв, но пока это "приемлемая статистика", тогда в чем проблема? Извините, сэр, но вы не могли бы переставить ноги? Спасибо, сэр.

Он снял свои ботинки, которые казались поношенными и без ежедневной полировки, и больше не был уверен, вчерашние на нем носки или чистые.

“Мы не можем все отступить”.

“Не думаю, что мы сможем . . . Будем надеяться, что у вас все получится, принятие решений . ... Удачи, сэр.

Джонас вгляделся в лицо в маске и подумал, что его оскорбили, но не был уверен. Это был первый раз, когда он получил что-то похожее на выговор от садовника. Это был также первый раз, когда Вера обрушилась на него с резкими словами . . Он задумался над этим. Тачку все еще нужно было смазывать, в движениях жесткой щетины щетки чувствовался ритм. Садовник выбил Джонаса из колеи. Вера - нет. Олаф, следуя ее примеру, в то утро не проявил к нему никакой привязанности. Что раздражало, так это то, что его обвинили в “соблюдении безопасности”. Что, черт возьми, он должен был делать, отправиться пешком в горы Албании, перелезть через пограничный забор, разделяющий Финляндию и Россию, выступить маршем в Женеву с мегафоном и осудить их торговлю украденными деньгами из России? Он подошел к боковой двери "Темз-хаус", показал свою визитку, и еще больше ничего не выражающих глаз осмотрело его вчерашнюю рубашку и скомканный галстук, а также порез на подбородке и ту часть лица, которую не задела бритва.

Он пересек этаж S / 3/ 12, и Эгги Бернс начала инструктаж, но замолчала. Зашел в свою кабинку и заметил, что новый стол остался пустым, бросил чемодан на свой стол, включил компьютер, и Эгги запела.

“Боже, в каком ты состоянии, Джонас? Пьянствовал всю ночь?”

Он проигнорировал ее.

Было два рейса на Лондон, оба вылетели, и один на Франкфурт, а на парижский совершалась посадка, но Кроппи был на своем месте в отделе вылета и собирался оставаться там до тех пор, пока туман в Вене не рассеется. Сообщение из Вены в Подгорицу было отложено. Пара дам, сидевших рядом с ним, говорили на смеси американского английского и немецкого, и Кроппи заключил, что туманы в Вене - обычное явление в это время года.

Он чувствовал себя хорошо. Я хорошо выспался в машине, хорошо выспался в тепле аэропорта, и небо над Женевой прояснялось, но туман, опустившийся над венским флюгхафеном, был упрямым, и было ощущение, что пройдет еще час, прежде чем экипаж поднимется на борт, и они могут улететь до того, как у пилотов закончится время. Для Кроппи, который почти не выказывал разочарования, установленные им самим сроки оказались под угрозой, график, который он сам себе установил, был нарушен.

То, как он планировал это, когда приземлялся в женевском аэропорту Куантрин, заключалось в том, что он вылетит рейсом, доберется до Подгорицы и встретится с Мэттом из посольства. Получить лучшее обслуживание, которое мог предоставить Мэтт, потому что парень был в отчаянии, мечтал о переводе из министерства иностранных дел в залитые солнцем нагорья SIS и мечтал о работе в разведке. Он должен был добраться до долины ближе к вечеру, выйти из хижины в ранних сумерках, когда слабый солнечный свет, если бы он там был, скрывался бы за горным хребтом. Расчистил укрытие и прятался там несколько часов, пока первые слои светло-серого не достигли долины, виллы и футбольного поля. На первых порах рассвета он бы покинул свою шкуру и вернулся в хижину, а его костюм, бинокль, оружие и записи были бы убраны . ... Не мог пытаться двигаться в темноте, потому что там, на склоне холма, ночью было так же мало света, как и на Бен-Хианте. Было бы глупо рисковать подвернуть лодыжку, споткнуться и сломать руку, а он был здесь чужаком и плохо разбирался в маршрутах по пересеченной местности.

Ему придется составить другой график. У него хватило терпения и дисциплины . . . Было бы здорово вернуться в Великобританию. Он бы встретил Сару и обнял ее, и они бы стеснялись друг друга, и она бы покраснела, такой уж она была девушкой. Они бы немного поговорили, посидели в машине, и их отвезли обратно в Лондон - и она бы вернулась на работу, чтобы закончить незаконченные дела операции, а он бы отправился в долгую поездку на поезде, который доставил бы его в Форт-Уильям, и ближе к вечеру за ним приехал бы его отец, и он рассчитывал, что еще до конца дня Сара села бы за свой ноутбук и написала заявление об увольнении из Почтового отделения. Он скоротал время, пока туман не рассеялся и самолет не был готов к посадке, обдумывая проблему обеспечения некоторой степени гидроизоляции под старыми стенами развалин, где они с Сарой будут жить. Когда все будет закончено, это будет великолепное место с великолепными видами, ветром и легким дождем.

Дисциплина была важнейшей частью его жизни, поэтому гидроизоляционный фундамент, который они заложат, был обязательным, для него это было так же важно, как вернуться, чтобы расчистить тайник, убрать все признаки своего присутствия из заброшенной хижины. Это было то , как он жил . ... и он еще немного подумал об оленях на холмах, о том, как повел туда свою девушку и научил ее всему, что знал сам.

Его запястья освободили, и Скендер откинулся назад и упал бы, если бы его не поддержали. Кулаки схватили его, надежно удерживая.

Он думал, что будет сражаться с ними.

Его собственное дерьмо и моча стекали по ногам и скопились в штанах, спущенных до лодыжек.

Он надеялся, что ему удастся сразиться с ними.

Его протащили несколько волочащихся шагов по полу, затем бросили на жесткий стул. Сквозь материал капюшона он мог видеть, что свет падает ему в лицо, а вокруг него царит темнота.

Он будет сражаться с ними, потому что это было частью истории его семьи, которую снова и снова рассказывал его дед, вбитой в него. Могло быть правдой, а могло и ложью, но истории рассказывались достаточно часто. Они говорили то, чего ожидали от любого члена семьи . ... тогда его дедушке был год, его прадедушка был допрошен, подвергнут пыткам военной разведкой немецких оккупантов и ни словом не обмолвился о том, где в горах находился лагерь сопротивления, был привязан к дереву и расстрелян на глазах у жителей деревни. Его пришлось привязать к дереву, потому что он был слишком слаб, чтобы стоять лицом к лицу с ними. Двоюродный брат его деда был схвачен партизанами после того, как они пришли к власти, народом Ходжа, им отрубили пальцы и отрезали язык, но он отказался показать на карте местонахождение деревенского склада оружия. Спор с жителями Дурреси о деньгах, о доверии и тело другого двоюродного брата, найденное у дороги в Тирану, с перерезанным от уха до уха горлом и отрезанными яичками. Никого в семье никогда не обвиняли в предательстве.

Он будет сопротивляться им, потому что это микроб, который течет в его крови.

Никто и никогда в его жизни не угрожал Скендеру. Ни в школе, ни в спорте, ни в отношениях с другими кланами из других деревень, ни с торговцами, которые околачивались возле тех многоэтажек, куда его отправили учиться искусству торговли, ни в его собственной деревне. Это было так, как если бы он носил пластиковую карточку с подробным описанием его семьи и связей, висящую на шнурке у него на шее . . . Ему никогда не бросали вызов, его никогда не били . ... Теперь по их движениям он понял, что с ним были двое мужчин и женщина. Они почти не разговаривали, только шепотом, и до сих пор ему не было задано ни одного вопроса. Он был измучен, голоден и отчаянно нуждался в воде, кляп все еще торчал у него во рту, ноздри саднили, плечи болели, и от него воняло. Он не мог придумать объяснения, почему его похитили, с какой целью и почему его безопасность была настолько подорвана.

Они двигались вокруг него, и он понял, что они верили, что уже имеют власть над ним. Его собственные люди пинали бы его, плевали в него, избивали рукояткой кирки, и вопросы посыпались бы потоком, и он бы уже истекал кровью, и ему показали бы нож.

Женщина работала в луче света, села на пол перед ним, прикурила сигарету для себя, затем заговорила на его родном языке.

- Итак, Скендер, мы знаем, кто ты, и мы знаем важность твоей семьи, и мы знаем о твоей девушке, и мы знаем, зачем ты собирался в Женеву.

Довольно резкий голос. Казалось, что для нее это рутинная работа, что она будет вести себя по-деловому и по существу, и он думал, что язык, который она использовала, и интонации пришли не из Албании, а из классной комнаты.

“ Я не стану лгать, Скендер, но твое положение не из приятных и может довольно быстро обернуться для тебя совсем плохо . . .”

Она сделала паузу. Свет был заблокирован, его закрывало более крупное тело, а капюшон был поднят. Рука в пластиковой перчатке открыла ему рот и вытащила кляп из промокшего материала. Он почувствовал, что задыхается, и сильно укусил. Он услышал визг, а затем ему в лицо нанесли серию быстрых ударов, и капюшон был сброшен.

“ Глупый мальчишка, Скендер. Я не оценивал тебя так низко. Ты должен понять, Скендер, вот что. Если ты хочешь уйти отсюда, обняться со своей милой девушкой, тогда я - твоя лучшая надежда. Я думаю, твоя единственная надежда ”.

Танк не знал этого языка, поэтому Кресс каждый раз, разговаривая со Скендером, излагала краткое резюме на английском. Он схватился за укушенную руку, пытаясь заглушить боль.

“ Это плохие ублюдки, Скендер. Они были бы счастливы засунуть тебе в задницу раскаленную докрасна кочергу прямо из огня, если бы это помогло тебе расслабиться. Понимаешь меня?”

“Плохие ублюдки” было мягким описанием его самого и Меча. Танк думал, что Меч хуже. ... Она была такой же жестокой, как и любой из них, но иногда ее голос мог урчать, как у довольной кошки.

“У нас есть нож для резки шкурок, Skender, новый и острый. Можно отрезать уши или нос, или то, что оценит твоя милая девушка. Для этих плохих ублюдков это будет значить не больше, чем нож для чистки яблока. Они делали это раньше и будут делать снова. Ты хочешь стать взрослым, Скендер? Или ты хочешь быть деревенским дурачком там, откуда ты родом, без ушей, без пальцев и без яиц? Мы могли бы отправить тебя обратно, и все дети могли бы бегать за тобой и видеть, каким тупым ты был. Можем ли мы теперь перейти к нескольким вопросам и некоторым ответам? Ты достаточно благоразумен для этого?

По мнению Танка, он так просто не сдастся. Лучшей надеждой всегда было то, что документы, которые он доставлял, или карта памяти были приклеены скотчем к его телу, к животу или к пояснице. Но они ничего не нашли ни при нем, ни в его кроссовках, ни в его сумке.  Мысли Танка блуждали. . . это был его способ зарабатывать на жизнь. То, что им заплатят за эту экскурсию, покроет ипотеку на следующий и последующие месяцы. Возможно, они заплатят за материалы для нового мансардного окна и даже за небольшой отпуск. И ему нужно было заплатить за оборудование для садоводства. Банковский менеджер, если бы такой вид все еще существовал, мог бы спросить: А какого рода работой вы занимаетесь, сэр? И Танку, возможно, придется ответить, что хочу заняться садоводством, потому что мое старое ремесло несколько иссякает. Это слабо основано на частном военном контракте, немного бандитское, может поставить меня в очередь за некоторыми гадостями, это пытка влезать в душу людям, которые отказываются выдавать информацию, которую хотят получить мои работодатели. Неприятно, но необходимо. Его жена думала, что он водил грузовик для ЧВК, когда был в отъезде. Но он был частью команды, которая угрожала отрезать торчащие человеческие части, и была вероятность, что довольно скоро они достанут пластиковую пленку, расстелят ее на полу и приклеат к стенам. Танк не мог бы сказать, как они решат, если дело дойдет до драки, кто будет работать с коробчатым резаком.

“ Думай о вопросах, Скендер, и думай об ответах. Нас не слишком интересует время, Скендер, но ты должен помнить, что время - это не только деньги с нашей точки зрения, но и боль с твоей. Возитесь, и по мере того, как ночь сменяет день, это будет становиться неприятным”.

За стенами и дверьми телевизоры были включены на полную мощность, на лестничной площадке слышался спор, а на лестничной клетке кричали подростки.

Тэнк подумал, что у Кресс прекрасный голос, успокаивающий, и жаль, что она прибегает к нему только с жестокостью.

“ Ты хочешь вернуться к своей девушке. Я хочу домой. Что нас задерживает, Скендер, так это бизнес. Этот нож для разделки шкатулок - ужасная маленькая штука, к тому же острая, и мы знаем, где от него больнее всего – в носу, ушах, языке, пальцах ног и твоих интимных местах – подумай о них, Скендер. Ты можешь быть героем, если почувствуешь, что это необходимо. Большой герой для себя, а не для кого-либо другого, потому что никто не знает, где ты и кто мы такие, и никто тебя не найдет, а эта милая девушка, держу пари, через месяц будет лежать на спине, наслаждаться жизнью и забудет о твоем существовании. Никто не узнает, что ты хотел стать героем. Правильно, вопросы”.

Если бы тэнк был курильщиком, он бы оценил наличие сигареты в руке. Пришлось довольствоваться тяжелыми кухонными ножницами, которыми они резали клейкую ленту. Меч лежал на низком столике, нож перед ним. Кресс немного поудобнее устроилась на полу и поставила магнитофон рядом с собой. Была ли угроза реальной? Что они обещали сделать? Вероятно, так и было, подумал Танк.

“ Ты курьер, Скендер. Ты передаешь сообщения людям в Женеве от московских семей. Инструкции по обращению с деньгами даются вам дома, и вы путешествуете с ними. Предполагается, что это надежный способ связи. За исключением того, что вы находитесь там, где вы есть. ... Скендер, мне нужны инструкции.

Спокойный, мягкий голос подсказал Скендеру, что она не сердится и никуда не спешит. Сказала ему также, что она без колебаний воспользуется ножом для резки коробок.

“ Скендер, игра окончена. Где инструкции?

Они сказали ему в Лондоне, что люди постарше, и они получили бы инструкции от его дедушки, чтобы он научился всему, что знают они, и даже большему . . . Возьмите точку на потолке, закрепите на ней, держитесь за нее. Ничего не говорите . . .

“ У меня такое чувство, Скендер, что ты можешь раздать это, но не можешь взять. Ты не самодельный мальчик из городских трущоб, из сточной канавы и закаленный. Ты избалованный и привилегированный мужлан, и тебя уже беспокоит боль, и будешь ли ты кричать. Ты уже испачкался, и мы это сфотографировали. Я спрашиваю тебя. ... инструкции?”

В его голове царил полный беспорядок, и он имел на это право. Кого он защищал? О ком он заботился? Как его боль поможет репутации, которая и так уже была подмочена? Нахожу ответы, и все делается на скорости . ... и он знал ножи для резки коробок и остроту лезвий, и видел упаковки кокаина, завернутые в пузырчатую бумагу, затем завернутые в жиронепроницаемую бумагу, разрезанные при легчайшем нажатии. Защищать кого? Не своего дедушку, который перерезал бы ему горло, сделал бы это сам, если бы узнал о Бергитте, планируемом побеге и долгих часах в ее постели. О ком он заботился? Немецкая девушка, и, что удивительно, она выбрала его не из-за денег, а ради . . . без понятия. Кому поможет его боль? Мужчины в России, приближенные к Лидеру, были богаче его деда, но с большей жадностью прятали деньги в кошельке, и всегда, когда приходили их посланцы, к нему, Скендеру, относились как к объекту презрения. Но . . . но . ... ему нужна была его гордость – без нее он был бы немым и калекой.

- Протяни руки.

Они были связаны скотчем на запястье. Они лежали у него на коленях и закрывали пах. Он ничего не видел. Он не знал, намеревалась ли женщина схватить их, позволить одному из мужчин приступить к работе – с резаком, плоскогубцами, зажигалкой. Он протянул руки и почувствовал, что она придвинулась к нему ближе, извиваясь на полу, пока ее колени не уперлись в его голени, выше лодыжек, которые были примотаны скотчем к ножкам переднего стула. И почувствовал запах ее зубной пасты - у нее бы голова пошла кругом от того беспорядка, который был в его трусах. Она взяла его за руки. Он почувствовал ее пальцы, они были маленькими и почти нежными, и его мочевой пузырь напрягся . . . она погладила его руку, сначала пальцами, потом ногтями, и затем это было холодное прикосновение стали. Такое холодное, такое точное и такое тонкое. Она изменила угол наклона лезвия так, чтобы он почувствовал его острие, и его мочевой пузырь лопнул, и он попытался вывернуться из ее рук, но руки, более тяжелые и мускулистые, легли ему на плечи, и он был скован.

Он почувствовал, как у него закружилась голова, подумал, что упадет в обморок, чего никогда раньше не было – и вспомнил о гордости, вспомнил также, что они не оборвут его жизнь. Убейте его, а он им ничего не сказал, и он закричал, и его голос заполнил комнату.

- Я ничего не знаю.

Прокричал это в стены, и слова эхом вернулись к нему. Он не слышал шагов из коридора снаружи, только глухой ритм музыки, крики, смех и споры.

“ Это так плохо, Скендер. Ты должен постараться. Должен.

Он вздрогнул, почувствовал порез, легкое режущее движение лезвия, последовавшее за первым моментом боли, а затем за теплом струйки крови. Она вытекла из кончика указательного пальца его правой руки и свободно потекла по животу, а затем по волосам в паху и по бедрам. Кем он был без своей гордости?

- Я ничего не знаю.

Он снова помочился, и ее голос был холоден.

“ Ты гребаный идиот, Скендер. За это ты заплатишь, заплатишь болью, заплатишь по-крупному. Тупой гребаный идиот.

Его ударили по лицу, затем освободили плечи. Кровь перестала течь. Она отодвинулась от него, и он почувствовал движение за светом, когда они собрались вместе.

Скендер крикнул им: “Помните, кто я. И кто моя семья. И каково их влияние. ... Кто-нибудь из вас думает, что вы в безопасности от этого?”

Он погряз в своей гордыне и думал, что этого достаточно. В его голове была жива мысль, что очень скоро они ускользнут, бросят его, и он освободится, сбросит с головы капюшон, подойдет к двери, откроет ее и выйдет без штанов, трусов и обуви – и уйдет прочь . . .

Аквариум с его огромными стеклянными стенами располагался на улице Гризодубовой под номером 3, и большинство его сотрудников разного уровня ответственности за сбор военной информации, полезной государству, прибывали на работу на станцию метро "Хорошевская" Фиолетовой ветки.

Два офицера среднего звена с низкой ответственностью анализировали поступающие ночью сигналы, расставляя им приоритеты. Андрей и Константин пили вторую чашку кофе за день и отстали от графика из-за более длительного, чем обычно, перекура на задней парковке. Они пришли по сигналу из посольства в Берне. Сообщение было о “неявке”. У него не было закодированного заголовка. Однако в нем было указано вложение из пяти цифр и трех букв для проверки в другом файле, в котором также была определенная строка ввода . ... Оба мужчины двумя пальцами, но быстро, застучали по клавиатурам, и по очереди – потому что в ГРУ для них достаточно только самого лучшего оборудования – открылся Закрытый файл. Теперь был перерыт второй файл . . . ни о каком из них оба мужчины не слышали. На экранах материализовалось имя.

- Черт возьми, - одними губами произнес Андрей.

“Одна из этих дерьмовых рож во внутреннем круге”, - фыркнул Константин.

“Речь пойдет о деньгах . ... сделали это быстро, а теперь санкционировали по горло. Кто-то ‘не показывается’, и у него есть влияние, чтобы использовать нас в качестве своего гребаного сервиса telegram. Не потому, что его портфель вырос на полпроцента, а потому, что что-то свалилось на него сверху ”.

Константин снял трубку. Набрал номер из второго файла. Ответил отрывистый голос.

“Меня зовут Константин, майор – мы используем имена только на открытых линиях связи - и я дежурный офицер внешней службы ГРУ. Мы получили сообщение, частично закодированное, и понимаем, что оно касается вопросов, связанных с вами, и исходит из отделения ГРУ при нашем посольстве в Берне, Швейцария. В нем просто указано "не показываться’ и никаких объяснений. Я предполагаю, что вы понимаете его значение, но не в состоянии помочь дальше, поскольку в настоящее время у нас нет записей о сделках в этой области, и . . .”

Трубку положили.

Константин сказал, что ему казалось, что он разговаривает с человеком, “белым как мел”.

-О деньгах.

“Не о часах с кукушкой, молочном шоколаде и наручных часах – о деньгах”.

И оба они, занимавшие низкие должности и низкооплачиваемые, считали, что их день улучшился.

Пузырь, в котором существовал Виктор, был маленьким, и те, кто находился снаружи, относились к нему с нескрываемой завистью. Он был человеком власти, и все же чувствовал себя низведенным до статуса уличного торговца. В глазах комитетов по санкциям он был на вершине влияния в Российской Федерации. Считалось, что у него есть доступ к высшему руководству. Мужчины и женщины, старые и молодые, если бы у них был доступ к нему, что было непросто, склонили бы головы, как будто он заслуживал искреннего уважения, и кивали бы, соглашаясь с его проницательностью, и смеялись над его шутками, и были бы опустошены, если бы он их перебил, и они могли предложить ему только подхалимство, а не дружбу.

Он был на собрании попечителей нового спортивного комплекса в пригороде Всеволожска, в Ленинградской области, недалеко от Дороги жизни, которая связала осажденный Ленинград с остальной Россией во время 900-дневной блокады, и историк прочитал комитету лекцию о важности этого 60–тысячного населения с точки зрения символизма, на который Виктору было наплевать. Он снова сел на свое место, и другой местный житель, который ждал возможности выступить, сообщил, что город был первым местом в России, где улицы были освещены газовыми фонарями, – на что ему было наплевать, черт возьми. Что его действительно волновало, так это то, что тщательно организованная система курьерской доставки без объяснения причин рухнула на дно. Он был умным ребенком, уличным мальчишкой. Его умственные способности были незаменимы для головорезов, которые захватили мэрию, переехали вместе с ними в столицу, когда те получили должности в крупных министерствах, и были награждены специальными пропусками, позволявшими им входить в боковые ворота Кремля и выходить из них. Он бы сказал своей жене, если бы был уверен, что их не прослушивают, что только полдюжины мужчин в штате пользуются таким большим влиянием, как он, и являются высшими руководителями. Он председательствовал на собрании по поводу какого-то гребаного спортивного комплекса, и по его черепу ударили молотком.

Его пригласили, хотя отказ был невозможен, распоряжаться частью денег нового царя, и он передал их на попечение тех в Женеве, кто был незаменим, но смехотворно дорог. Он поместил деньги других людей внутрь этого пузыря – и большую часть своих собственных. Поскольку он пользовался их доверием, он распоряжался их деньгами и считал, что они в безопасности, несмотря на капризы рынка. Разработан хороший план, привлечены хорошие люди, и когда другой эксперт бубнил о высоте уровня грунтовых вод на предполагаемой строительной площадке, он моргал, почесывался и снимал очки, чтобы без необходимости их протереть.

Красота плана, как он полагал, заключалась в том, что он был дистанцирован из-за ограничений. Гребаная катастрофа этого плана, как он теперь понимал, заключалась в том, что он был настолько отстранен, что у него не было возможности снять телефонную трубку и запугать приспешника, чтобы получить информацию. Было много жадных ублюдков, которые выманивали у него деньги - и это разрушило бы все его предостережения и защиту, если бы он мог сделать это, поговорить напрямую с Женевой . . . и спросить их о чем? Только “неявка”, но еще не катастрофа. За “неявку” он мог отсидеться. В случае катастрофы он должен был поехать на своей машине в Кремль, договориться о встрече, смешать честность с чувством самосохранения и признаться, как много он потерял, куда это ушло . ... и мог выжить, а мог и нет. Он яростно курил. По всей комнате были развешаны запрещающие это знаки, но никто не осмеливался напомнить ему.

Виктор, который был человеком будущего, почувствовал, что его статус дал трещину. Он вернется в столицу ранним вечером. Вокруг него раздавались голоса, но его интерес к новому спортивному комплексу давно иссяк. В привычку Виктора входило не вовлекать жену в денежные или государственные дела. Она могла бы встретить других людей с таким же положением, и их жены – или любовницы - стали бы сплетничать. В тот вечер он подумал, что, вероятно, расскажет ей, что может означать для них “неявка”.

Плохо смазанные шестеренки бюрократии шумно заскрежетали в столице, где усилились снежные порывы.

Решение было принято на похожем на пещеру квадрате зданий, расположенном в стороне от дороги, чтобы публика, которая боролась с ухудшением погоды или застряла на улице Житной, не могла многое увидеть. Было дано разрешение на выдворение четырех заключенных из лагеря для военнопленных - ИК-2 – в 400 милях к юго-востоку от столицы. Они будут вывезены в четверг на следующей неделе и рассредоточены. Согласие было получено после консультаций с организацией по сбору внешней разведывательной информации СВР, необходимых в связи с тем, что в передаче был задействован иностранец . . . Для нас это не проблема, пусть эта сука гниет там, куда ты ее положишь . ... с Федеральной службой исполнения наказаний, расположенной в том же здании, что и Министерство юстиции, были достигнуты договоренности о безопасной транспортировке в тюрьмы Арктики, Дальнего Востока и Сибири.

Все на месте, все готово – то, что, по мнению Джонаса, назвали бы спортивные люди по приказу стартера . ... за исключением того, что ни один флаг не был спущен, ни одна пушка не выстрелила.

Он был архитектором Safety Deposit, вынашивал идею, составил расписание и координировал движение игроков, привел их в состояние готовности и теперь был недоволен.

Ответил на звонок Дэниса Монтгомери. “Просто поинтересовался, Джонас, где мы были? Как продвигается дело?” Ответил невесело. “Моя жена, не менее авторитетный человек, обвинила меня в напыщенности. Слишком большой для моих ботинок, слишком уверенный в результате и нуждающийся в обуздании своих чувств. Воспринял это как удар по рукам. Я хочу сказать, что это хороший оперативный план, который сработает – моя команда еще не проинформировала меня, когда . ... В таком случае было бы лучше, если бы вы позволили мне освободиться от отвлекающих факторов, связанных с работой в качестве колл-центра по составлению расписания движения поездов. Когда мне будет что тебе сказать, я это сделаю”. И положил трубку, что было нелюбезно с его стороны и недостойно достоинства – его это мало заботило.

Помощник прокурора топтался у двери в свою каморку. “Ты выигрываешь или проигрываешь, Джонас?” И рявкнул в ответ: “Я терпеливо жду. Когда-нибудь пробовали это? Вряд ли поможет, если моя команда будет звонить мне каждые десять минут и сообщать о состоянии игры. Меня там нет, я не могу вмешаться, я завишу от своих профессионалов. Они сделают все необходимое и передадут сообщение как можно скорее. Достаточно? Верно?” Он чувствовал большую тяжесть на своих плечах, но не испытывал сомнений, хотя его лицо чесалось в тех местах, где он плохо побрился, и он чаще зевал. Он получил взгляд от помощника, который означал, что его ответ был неудовлетворительным, но для них это был неподходящий момент, чтобы ссориться.

Затем Эгги Бернс. “Не мое дело, Джонас, но звук здесь распространяется хорошо, а ты ведешь себя как законченный болван. Такое чертово превосходство. Слышал, что ты сказал: напыщенный. Точное описание. Люди пытаются помочь тебе, Джонас, так что, возможно, мочиться на них - не лучшая тактика. Помни, на пятом этаже у тебя нет никого, кто прикрывал бы тебе спину. Они тебя отпустят. Мой совет, Джонас, прояви немного смирения. Всегда лучше, когда нет определенного результата ”. Он не взглянул на нее, не смог удержаться и сказал: “Когда мне понадобится совет, я попрошу его”. Она подошла и одарила его улыбкой, лишенной юмора и пронизанной грустью.

Звонил Солли Кравник из Агентства. Выуживал новости. Позвонил якобы для того, чтобы сказать, что его гики, "Троянские мустанги", находятся на подходе к Гернси, их доставят туда, где у них есть жилье, дополнительное снаряжение, надежная связь, – но позвонил, чтобы узнать, как продвигается допрос. Он ответил одним словом “продолжается”. Подумал, что этого достаточно. Продолжается. Не был уверен, что это означало, вероятно, что еще ничего не извлечено. Была отпущена сухая шутка о виселице по поводу использования винтов для большого пальца. Признал бы он их ценность или любую другую атрибутику, которая, как считалось, помогала сломить сопротивление подозреваемого? Вера, возможно, бросила бы его, если бы знала. Он должен оставаться сильным, сказал он себе. Тишина сгустилась вокруг него. Понял, почему тишина была такой оглушительной. Сара не стояла у него за спиной, переминаясь с ноги на ногу, дыша, печатая на машинке, подвигая свой стул вперед или назад - и отвечая на телефонные звонки. Он не знал, где она, но не стал ни искать ее, ни набирать номер. Мир, казалось, сомкнулся вокруг него.

Скендер снова был в наручниках, его руки были подняты над головой и прикованы к стенам, вес тела пришелся на пятки, а наушники снова были надеты.

Команда забилась в угол, и он не услышал бы ничего из того, что они говорили, пока шум проникал глубоко в его голову.

Они побывали в театре, отрезали тяжелыми ножницами необходимую длину от пластикового рулона, купленного в предыдущей поездке и оставленного в квартире. Теперь детали были на месте. Они покрывали стены, окно, двери, один маленький квадратный столик и два табурета и были приклеены клейкой лентой от пола до потолка. Линолеум вокруг стула был покрыт. Часть спектакля заключалась в том, чтобы наклонить стул на две ножки, задвинуть пластик под сиденье стула, пока он там сидел, затем поднять две другие ножки. В его присутствии ничего не было сказано, да и не нужно было говорить. Конечно, Скендер, албанский мальчик из высокопоставленной криминальной семьи клана, должен был знать причину, по которой на полу, стенах и на окне были расстелены пластиковые листы. Вероятно, сделал бы это сам, когда был моложе и проходил инициацию, и использовал бы ножницы, чтобы побудить к признанию или из удовольствия причинить боль. У него было бы четкое представление о том, почему поверхности были покрыты. Кресс и Танк сели на табуреты, Меч прислонился к окну. Шли дебаты, и откровенные слова произносились приглушенными голосами, как будто каждый из них понимал, что время дерьма на исходе.

Кресс перешел к делу: “Мы мочимся или слезаем с горшка. Готовы мы к этому, ребята, или нет?”

Тэнк пробормотал: “Раньше все было в порядке, у меня не было проблем, сейчас не знаю. Приходится жить в ладу с самим собой, не так ли?”

- Я не горю желанием вести, - нерешительно прошептал Меч, - я мог бы последовать за Танком или тобой, Кресс, если бы они пошли первыми.

Она сказала: “В Гильменде было достаточно легко, потому что мы делали это ради наших людей. Это сложнее”.

Танк сказал: “Симпатичный парень, симпатичная девушка. Можешь дать ему пощечину, но этот нож – чуть посильнее”.

Меч сказал: “Оторвите ему член, и у него пойдет кровь, и мы не сможем остановить кровотечение, тогда он умрет, и нахуй нам все это, если он сдохнет. Это на целое ведро тяжелее”.

- Я думал, что готов к этому.

- До этого момента я никогда в этом не сомневался.

“Что, черт возьми, мы собираемся делать? Позвони в Лондон. ‘Мистеру Меррику, пожалуйста. Он за ланчем, не так ли? Передай это, будь добр, благодарен. Это Sword, я говорю от имени Cress и Tank, и мы выпили коллективную дозу желтого. Не представляю, что мы могли бы сделать, стали брезгливыми, потеряли самообладание. Поймите, мы трусы, взяли деньги, хотя не должны были. Извините, что были такими жалкими неудачниками. И положил трубку. Нужно что-то делать ”.

Кресс сказал: “Может быть, "что-то" позволяет его мозгам поджариваться немного дольше, затем ведет себя агрессивно, затем, может быть, делает ухо, тогда, может быть. . .”

Танк сказал: “Большой вдох и громкий вздох, и, может быть . . .”

Меч сказал: “Всегда лучше пнуть банку по дороге, пусть она гремит и пусть катится, тогда, может быть. . .”

Сказано достаточно. Мужчина висел на стене, и его ноги каким-то образом все еще держали его вес, а шум в голове напоминал приглушенный вой. Они вернулись к тому, что делали до расследования, к тому, с чем они могли справиться или в чем пали духом. Меч держал ножницы в правой руке, открывал и пользовался ими, и делал это снова, снова и снова, то, что он делал. Кресс сидел за столом с блокнотом, открытым на чистой странице, и отбивал ручкой барабанную дробь, исполняя симфонию со Шпагой.

Сказать больше было нечего, и вздохи человека у стены слились в унисон со звуками ножниц и ручки.

Девушки сбились в кучу, скрывшись из виду, из мыслей всех, кроме немногих.

Абрикос промолчал, хотя для Черники пришло время поздравлять. Низким торжествующим голосом она объяснила Смородине, Яблоку и Абрикосу, как украла две неисправные лампочки из корзины рабочего, когда в последний раз ходила в туалет. Еще две луковицы войдут в их коллекцию. Поистине успех . . . они не будут разделены.

Позвонила Груша. Она понимала его нетерпение по отношению к ней, предположила, что он машинально снял трубку и не потрудился проверить входящий номер и код страны. Она запустила.

Не вешайте трубку, умоляю вас. Мне сказали, что только у вас есть сила – одному Богу известно, откуда она у вас, – чтобы вывести их. У нас есть приход Святого Николая в Рейкьявике и приход Святого Варфоломея, и я пойду, зажгу свечи и преклоню колени, если вы добьетесь такого успеха, как мне сказали, вы могли бы добиться. Я получил известие от моего друга-юриста. Он пользуется дружбой личности в сфере правосудия ”.

Она сидела снаружи. Бегуны проходили мимо, уверенно и непринужденно, и сильный ветер дул с запада, со стороны фьорда, и чайки лаяли на нее.

“У моего друга есть контакт, потому что он за это платит. В этой гребаной стране все возможно, если ты за это платишь. Продается кто угодно. ... Он получает деньги от отца Смородины, который не навещает ее, не пишет ей, но платит за новости о ней. Говорю тебе, смородина, Черника, Яблоко и твоя женщина - Абрикос - неразделимы. Я обещаю тебе, что если их разделить, они покончат с собой. Крест, который я несу, заключается в том, что я позволил этому случиться, бросил их. Я должен был отказаться ехать. Мне стыдно. Они не допустят, чтобы их отправили в разные тюрьмы, сломили солидарность и силу”.

Во внешней гавани стоял круизный лайнер, белое чудовище. Тендеры поднимали фонтаны брызг, приближаясь к причалу.

“Их должны перевезти в четверг. За исключением того, что их не перевезут – они будут мертвы. У вас есть ощущение срочности? Да? Нет? Они будут мертвы . . .”

- Извини, Кроппи, но это самая глупая вещь, о которой я когда-либо слышал.

- У меня нет выбора.

Кроппи действовал быстро, чтобы установить связь. Разыскал Мэтта в баре в ирландском стиле, где он принимал двух местных хаков, а теперь сидел в углу со свежим "Гиннессом". Они смотрели друг на друга через стол, заваленный пивными ковриками, пролитым пивом и пустыми стаканами.

“Конечно, у тебя есть выбор. Чертовски лучшим вариантом было бы повернуть на запад, сесть на самолет и быть в Лондоне через девяносто минут.

- Это невозможно.

“Возможно все. Возвращаться туда только для того, чтобы поднять кое-какое снаряжение, хуже, чем смешно. Тупой, безмозглый, идиотский – у меня заканчиваются слова”.

“То, что я делаю, - это дисциплина”.

“ Тогда прояви непослушание. Кроппи, ты сделал все, о чем тебя просили, и даже больше, гораздо больше. Что такого важного в этом снаряжении?”

“Оставлять вещи после себя непрофессионально. Это называется ‘оставить след’. Это показывает им, как это было сделано. IT. . .”

“ Опять чушь, Кроппи. Поворачивайся спиной, иди туда, где тебя ждут. Не доводи работу до пидорства. У них будет склад где-нибудь в Олдершоте с тысячей пар биноклей и достаточным количеством этой ужасной еды, чтобы прокормить Парашютно-десантный полк в течение месяца, и . . .”

“Это часть того, что мы делаем”.

“Возвращайся в свою дикую местность, к той девушке, о которой ты говорил, к дому, который ты собираешься отремонтировать, забудь это место. Если вам когда-нибудь снова позвонят, жители Лондона, просто не берите трубку. Да, я хочу побегать с призраками, думаю, это может быть весело, но не как фрилансер. Хочу ‘взболтать, но не перемешивать’ дважды, но там, где, если мне когда-нибудь придется переходить дорогу, у меня есть запасной вариант, и я нахожусь в том ‘золотом часе’ для сохранения, который у вас всегда был. Возвращайся к своей девушке.

“ Сожалею, Мэтт . . . Дело в гордости, а гордость возникает от того, что я делаю работу так хорошо, как только могу. Я иду домой, когда она закончена . . . Я все подметаю, остаюсь в укрытии на ночь, а затем выезжаю перед самым рассветом – света достаточно, чтобы видеть, куда я иду, но не быть замеченным. Была бы признательна за небольшую помощь . . .”

“Кстати, не обманывайтесь погодой прямо сейчас. Это из–за закрытия - там, куда вы направляетесь, плохо”.

Допив ирландское пиво, Мэтт вернулся в магазин, извинился и назначил свидание через пару дней. Они вышли на улицу. Мэтт отвезет его туда, где была припаркована "Веспа".

Садясь в машину: “И еще кое-что, Мэтт”.

“ Что? Что еще, черт возьми?

“У меня нет свидания или чего-то в этом роде. И я не знаю, кого еще спросить, кого я хотел бы больше, чем тебя. Ты был бы шафером для нас с Сарой?

“Проклиная чайник, ты не заставишь его закипеть быстрее”. Тетя Веры сказала это в первые дни их брака, до того, как Джонас предположил, что визиты в их новый дом не совсем приветствуются. Он тихо выругался, потому что чайник грелся медленно . ... хмурый взгляд на свой телефон не побудил бы его зазвонить.

Он доел свой второй сэндвич. Был удивлен, что она приготовила его после вчерашней размолвки. Сыр, маринованный огурец.

Больше никто из посетителей не осмеливался пересекать этаж S / 3 / 12, чтобы добраться до двери его кабинета. Ни Эгги не пришла, ни ассистент, благодаря покровительству которого он выжил, ни Сара не просунула голову в дверь и не спросила, не нужна ли ему помощь с компьютером, кофе, телефонами . . . и манила его еще одна ночь морозной тишины в уюте его дома, даже кошка избегала его . . . и американцы вели себя тихо. К чему это добавляло: они ждали Джонаса. И он ничего не мог сделать, чтобы удовлетворить их, потому что не получал сообщений из многоквартирного дома в Ле–Линьоне, на окраине Женевы, и не мог поразмыслить об этом городе, столь искусном в восхвалении нравственности своих банковских систем и подставлении щеки скандалу.

Женева, красивое местечко на берегу озера с прекрасным видом на горы, причем дорогим, намного превышающим ценовые ограничения Jonas, и которым есть чем похвастаться . . . Среди самых высокопоставленных лиц, употребляющих кокаин в Европе. . . активы их банков оцениваются в 100 миллиардов долларов. ... осведомитель заявил , что защита финансовой конфиденциальности - это фиговый лист , прикрывающий позорную роль швейцарских банков как пособников неплательщиков налогов . ... Credit Suisse, гигант среди нескольких почти равных, оштрафован на 350 миллионов долларов . ... хорошая сделка для менеджеров по связям с клиентами, нанятых для проверки клиентов, и небольшое давление, оказываемое в случае отказа в “материалах должной проверки” ... Российские олигархи хорошо отзывались о Женеве и диктаторах по всему миру и оставляли своих консильеров на хорошо оплачиваемой работе . . . способность “смотреть сквозь пальцы” и история клиента, пожелавшего снять 109 миллионов долларов наличными, которые весили 600 кг и для перевозки которых требовались два поддона и два бронированных фургона – куда? Кого это волновало? И никаких военных мемориалов в Женеве, и никаких улиц, на которые падали бомбы, потому что это было слишком разумное сообщество, чтобы предаваться таким ребяческим играм . ... он немного знал это место.

Молодой человек навестил Джонаса в Сент-Джонс-Гарденс, посидел с ним на скамейке, у них был общий зонт от Национального фонда, по нему барабанил дождь, и Джонаса ввели в курс дела. Джонасу сказали, что он “не склонен к риску”, и самый большой риск, по утверждению его информатора, исходил бы от осведомителя. Джонас спросил: “Если бы в наличные деньги олигархов вмешались, подвергли риску, какой эффект это имело бы?” Молодой человек пожал плечами: “Это не поставит его и его семью за черту бедности, но подорвет его самооценку, и если он заботится о чужом богатстве или дает советы по поводу него, то егоблагополучие находится в опасности. Они были бы чувствительны к унижению, к любой потере престижа. В качестве описания насилия часто цитируется образ крысы в мешке. У меня лично сложилось впечатление, что это было бы чаепитием по сравнению с ссорой олигархов из-за денег”. Для Джонаса этого было достаточно, и последняя сигарета была брошена в мусорное ведро, где ее погасит дождь, а молодой человек побрел прочь.

Никто не подошел. . . и телефон молчал. Джонас не знал, что ему следует делать, и вспотел.

OceanofPDF.com

9

На городской телефон Джонаса поступило множество звонков.

Последний сообщил ему, что он опоздал с ответом на запрос относительно предполагаемых дат своего отпуска – понимает ли он, что они должны быть взяты в течение следующих двух месяцев или будут аннулированы. “Первое место в моем списке”, - отрезал он. Каждый раз хватался за телефон в надежде услышать срочную депешу из Женевы. Предпоследним был запрос о том, чтобы он заполнил и вернул информацию о своем пенсионном статусе и о том, покинет ли он государственную службу в конце финансового года? “На самом верху моего списка дел, с которыми я должен иметь дело”, - пробормотал он. Кто знал? Кто знает, когда закончится Страховой депозит: к концу дня он может оказаться в отключке, а может быть, его оглушит град пробок от шампанского.

Ожидание вымотало Джонаса, день клонился к вечеру, и настало время, когда – в прошлом, до своего изгнания на Почту, – он откинулся бы на спинку стула, закрыл глаза и вздремнул. В те счастливые дни, после того как были съедены его бутерброды, его телефон почти не звонил .  Внизу, в почтовом отделении, Сара отвечала на его звонки, делала это эффективно и позволяла ему продолжать чутко спать. Его больше не было в Почтовом отделении, и она не сидела с ним в кабинке в углу S / 3 / 12. Третье по счету было от N / 1 / 194 "Ведение домашнего хозяйства и сопутствующие расходы" с жалобой на то, что отправленная ему форма еще не была возвращена, и не мог бы он, пожалуйста, указать уровень, на который должен быть установлен его личный радиатор, и требовал ли он, учитывая его возраст, в соответствии с указами государственной службы отопления выше стандартного уровня 69F / 20C? Его ответ был краток, на грани вежливости, и он указал звонившему, что на нем пиджак из твида Harris, старый, но очень исправный. Он должен был быть свободен, чтобы сосредоточиться, но в тот день все было завалено ненужными вещами. Решение . . .? Звонок перед этим: хотел ли он воспользоваться новым персональным курсом фитнеса, доступным в обеденные перерывы, с минимальной оплатой суточных в размере . . .? Он этого не сделал.

Решение напрашивалось само собой. Он скучал по ней, нуждался в ней.

Он использовал свой экран в качестве зеркала. Проверил, ровно ли завязан галстук и прикрывает пуговицу воротничка. Нарушил протоколы, не выключил "зверя" и не убрал со своего стола . ... и покинул свою кабинку. Эгги Бернс сидела за своим столом, вокруг нее толпились руководители групп, между ними была расстелена карта жилого района в центре города, и они планировали установить наблюдение. Она убеждала его проявить “смирение”, а он убеждал ее следовать своим советам, если только он сам не попросит об этом. Никакого зрительного контакта. Однако один из мужчин постарше в группе изучал его и, несомненно, узнал бы по прозвищу “Вечный огонь” – "никогда не гаснет". Он прошел мимо них, открыл дверь, закрыл ее за собой и направился к ряду лифтов. Возможно, он услышал, как зазвонил его телефон, а возможно, и нет, но не замедлил шага.

Другие пассажиры в лифте, направлявшиеся в столовую для персонала, или в службу безопасности, или в гараж, или в Почтовое отделение, не смогли встретиться с ними взглядом. Служба заключалась в том, чтобы избегать узнавания, разделять на части в качестве доказательства против фамильярности, что приводило к сплетням. Прибыл в подвал. Через открытую дверь в зону отдыха вооруженных полицейских он увидел своих друзей, Кева и Лероя, и они посмотрели вверх, потом вниз, как будто не знали его . ... знал его достаточно хорошо, чтобы спасти ему жизнь и оттащить от него человека с ножом на стоянке караванов в Девоне, и видеть его на другой стороне дороги, когда движение было затруднено. Лучшие люди, которых он знал. . . и не оказал им никакого взаимного признания. Он зашел в почтовое отделение.

Через несколько недель после своего пребывания там он понял, что приобрел “уважение”. В первые дни возникло подозрение, но оно рассеялось. В лицо он был мистером Мерриком, в разговорах между собой он был хозяином, что ему нравилось. Из-за открытой планировки Почтового отделения, хотя он и обустроил себе собственную берлогу, он слышал разговоры – кто ожидал еще одного пополнения в семье, чья мать умерла, чей сын получил место в колледже, кто испытывал искушение отказаться от абонемента на чемпионат, кому нравился Brexit, а кому нет . ... и он был хозяином. Именно здесь хозяин разработал план, доведя его почти до совершенства, для сохранности. Сам удивился , что осмелился думать о том , что находится за пределами досягаемости перил или спасательного круга – и что есть вероятность успеха с боковыми перекладинами , – но звонка не последовало , и вместо этого телефон снова и снова отвлекал его внимание . . . и еще раз. Его не поприветствовали.

Он почувствовал холод в комнате, куда не проникал естественный свет. Ни тепла, ни дружбы. С таким трудом завоеванное уважение отсутствовало в новой ледяной тишине. Вернон не поднял глаз. Его не спросили, что у него за дело и чем можно помочь. Он ждал, и тишина окутывала его. Он мог видеть спину Сары. Он прошел мимо кофеварки, пересек комнату и встал у нее за спиной. Ее заставка показывала: мальчик, застенчивая улыбка, двухдневная щетина на лице, жесткие и непослушные волосы, своего рода гранитное самообладание, хрупкое телосложение, которое не производило впечатления, но глаза были сильными и непоколебимыми. На стене, перед которой она стояла, был лист бумаги формата А4, изображавший два конца каменных руин со стенами вокруг дымовых труб толщиной в два фута, несокрушимыми. Боковые стены здания были высотой около шести футов и сложены из грубо отесанных блоков, и Джонас понял, что ни на каком этапе своей взрослой жизни он не смог бы сдвинуть ни одну из них. Дверных рам не было, и окна представляли собой открытые пространства, а за развалинами, которые когда-то были домом, виднелся почти разлившийся ручей и едва заметный склон холма, а затем темный облачный потолок.

Джонас решительно сказал: “Сара, в довольно критический момент меня завалили звонками. Я был бы признателен, если бы вы могли вернуться на третий этаж и выставить их.

Она повернулась к нему лицом. Ее лицо было бледным, глаза покраснели. Тихий голос, который пытался сделать вид, что вопрос не имеет значения, спросил: “Кроппи вернулся?”

Он пожал плечами. Мир двигался дальше. Кроппи, слежка, стала историей. “ Полагаю, да. Почему бы и нет? Он на пути домой, не так ли? Мне снова нужно подняться на третий этаж.

Джонас направился к двери. Он услышал скрип отодвигаемого стула, затем за ним последовали ее шаги.

Когда Джонас подошел к двери, Вернон вмешался: “Мистер Меррик, "Почему бы и нет" - это потому, что он вернулся в ту деревню, как это сделал Кроппи, потому что он оставил там свое снаряжение – ночной прицел, мусорные баки, камеру, защитное вооружение, все то барахло, которое свидетельствовало о том, что он там был. Она еще не слышала, что он собирается уходить. Но я полагаю, ты это знал.

Он продолжал идти. Пришлось, потому что он не знал, что ответить, и она последовала за ним.

Он был близок к срыву: Скендер знал это.

Один из мужчин снял наушники, поднял капюшон и плеснул себе в лицо водой из бутылки. Он стоял на пластиковом покрытии, и каждый раз, когда оно двигалось, скользя по нему ногами, Скендер слышал это. Он также слышал тихие голоса, но не мог расслышать, о чем говорилось, потому что в ушах у него все еще звенело от пронзительных завываний и стонов, доносившихся из наушников и проникающих в уши. То, что он услышал еще, подтолкнуло его ближе к краю обрыва.

Измученный этим неестественным шумом, Скендер почувствовал присутствие своей сестры. Она была перед ним, рядом и позади него. Вода, которую плеснули ему в лицо, попала в рот и горло, потекла по подбородку и груди, а немного попало на пол, где его испачканные брюки были у лодыжек. Он мог видеть свою сестру , потому что мог слышать ее . ... Он узнал щелчок, с которым сомкнулись лезвия ножниц, и приглушенный визг, когда их широко раскрыли, затем грохот, когда их захлопнули. Как ножницы , которыми отрезали куски пластиковой пленки , которые теперь были на месте , чтобы задерживать кровь , которая потечет , когда они будут отрезать или отпиливать куски от его тела . ... В какой-то мере, возможно, и только из чувства личной гордости, Скендер верил, что может выстоять, потерять ухо, кончик пальца, мякоть на кончике носа – но сохранить некоторую степень чести. Мог бы вернуться в свою деревню, упаковать те немногие вещи, которые представляли для него личную ценность, написать записку, которую оставили бы на его кровати, и уйти. В ночи его машина исчезала в тумане, который окутывал долину. Чувство чести казалось важным для Скендера. ... и теперь она утекала, словно в булькающий сток. Почему? Он увидел свою сестру и услышал ножницы.

Звук закрывающихся ножниц, резкий и резкий, усилился из-за того, что один из них, который говорил невнятно, держал какой-то предмет, возможно, ручку, или загнутую ручку отвертки, или металлическую зажигалку, и стучал им по столу. Это было сделано намеренно, чтобы подорвать его силу воли, ослабить сопротивление: капюшон и напряженная поза у стены, голод и жажда, а также неуверенность в том, когда будет причинена боль. Все из учебника "Пять принципов усиленного допроса". Но это было по-другому, случайно, не запрограммировано. Они не могли знать. Кем бы они ни были, на кого бы ни работали, не могли знать . ... Он знал – вот почему он увидел свою сестру.

Ножницы открывались и закрывались, усиливая звук ритмичного постукивания по столу ручки, отвертки, зажигалки, чем бы это ни было. Звуки слились, и более сильный шум, казалось, соответствовал тому, который издавала его сестра – встревоженная, невменяемая – открыла ножницы, а затем напрягла мышцы и закрыла их. Клеа была рядом с ним, он не мог убежать от нее. Возможно, был прикован цепью в подвале, возможно, был прикован наручниками к стене. В подвале под этим зданием в самом центре его деревни, выходящем на площадь перед виллой, не могло быть пластикового покрытия. Он думал , что ее лучшими мечтами были о том , чтобы ей предложили связанную жертву и она могла идти вперед с грязными лезвиями , направленными к пальцам рук или ног или проникающими между ног . ... и Скендер обнаружил, что начинает корчиться.

Клеа была нормальным ребенком. Как и любой другой ребенок, родители которого принадлежали к влиятельному криминальному клану. В этом возрасте – четырехлетнем – она была бы привлекательна и еще не осознавала ожидающих ее опасностей и привилегий. Спланированная жизнь, продиктованная бабушкой и дедушкой, затем родителями, включающая образование и выбор женихов, и, возможно, период обучения в одном из университетов Италии, изучение финансов и бизнеса, и свадьбу, которая объединила бы их клан с другой известной албанской семьей. Любого парня, который смотрел на нее, прикасался к ней, флиртовал или целовал ее – не говоря уже о том, чтобы трахнуть ее, – до того, как избранный парень был бы уведен в лес, где его пинали и причиняли много боли, а затем ему всадили бы пулю в затылок, и, вероятно, его родителям предъявили бы за это обвинение. Это было семь лет назад, но все изменилось, когда она поехала с родителями в Дурреси. Она умерла бы вместе с ними, если бы правильно сидела и играла со своим планшетом или куклами, но спала. Это было чудо, что она выжила, не поцарапанная и, по-видимому, невредимая. Сказала в больнице, когда ее изувеченные мать и отец находились под напорным шлангом в морге, что это явная работа святого Николая, национального святого страны на протяжении семнадцати веков. Она вернулась в деревню и почти ни с кем не разговаривала, кроме их дедушки.

Он знал, что она воспользовалась ножницами, и знал, что она воспользуется ими снова, когда, еслион когда-нибудь вернется, чтобы забрать то, что возьмет, написать свои заметки, а затем исчезнуть. Сохранит в целости ее ножницы, и одноглазую собаку, которая жалобно следовала за ней, и ее гребаных коз. Шум лезвий и ритм слились воедино и казались громче, поскольку его уши освободились от звука, льющегося в мозг из наушников.

Он был развязан, и его вес обмяк. Крупный мужчина удерживал его в вертикальном положении и перемещал по пластику. Он увидел свою сестру, ее холодные и тусклые глаза, мертвые, как у козы, и щелканье стало ближе. Он сидел в кресле, и его привязали скотчем. Капюшон был поднят, и свет падал прямо на его лицо. Женщина стояла перед ним, скрестив ноги на полу, и находилась ниже луча света, ее лицо было в глубокой тени. Она спросила, удобно ли ему. Мужчина, который нес его, теперь стоял позади нее и держал зажигалку. Он кивнул.

“ Так-то лучше, Скендер, намного лучше. У нас есть нож, мы обсудили, какой кусок от тебя отрежем первым, но мы не хотим этого делать. Готовы, но не хотим. У нас нет враждебности по отношению к вам лично. Мы просто ищем информацию, которую вы можете нам предоставить, и тогда мы все сможем вернуться домой – в вашем случае к той хорошенькой девушке, которую вы оставили в горнолыжном городке. Ни на секунду не сомневайся, Скендер, что мы заставим тебя испытать невыносимую боль. Вот почему нас послали, потому что наши работодатели знают, что нам похуй, что мы с тобой сделаем. Облегчи это для нас, Скендер, потому что тогда тебе будет легче. Понял меня?

Он снова кивнул.

- Не разочаровывай меня.

Он дрожал, стул двигался по пластику, шум все еще стоял у него в ушах, а ее сестра смотрела ему в лицо.

Шепот Меча: “Дерзай, Кресс”.

И от Танка: “Он вот–вот описается - все храбрецы отправились в хази”.

Танк услышал щелчок ножниц Меча и не смог бы сказать, почему он начал подбирать ритм рукояткой ножа для разделки коробок, и увидел сморщенные гениталии бедняги и. . . .

“ Теперь мы сделаем это на моем языке, Скендер, - тихо и ясно сказала она на своем родном языке. Хватит валять дурака на твоем. Я наблюдал и вижу по твоим глазам, что ты знаешь, о чем мы говорим. Английский, да?”

Он снова кивнул.

“ Я хочу отправить тебя обратно к твоей девушке, и у меня больше нет с тобой никаких споров . ... Инструкции, Скендер, которые ты вез в качестве курьера из своей деревни в Женеву. Где они, инструкции?

Она видела, как надвигается обвал, подобный камням, которые балансируют над высоким утесом, и решимость ускользает.

- Куда, Скендер? - спросил я.

Влага стекала по его ноге, Танк видел, как она испаряется в луче лампы и стекает на пластик, расстеленный на полу, образуя там лужу. Последний толчок - и камень рухнет вниз.

- В последний раз спрашиваю, Скендер, где? Ты никому ничего не должен, только себе и своей девушке. Где?

Отрывистый ответ на его родном языке. Мешанина слов и вздохов, как будто это была агония, но, по ощущениям Танка, меньшая, чем когда ему перерезали яйца.

Она сказала: “Когда мы включили фары и вывели его на скользкую дорогу, именно тогда он сбросил свой груз. Положите этот пакет и то, что он должен был доставить в Женеву, под его водительское сиденье. Это моя и ваша вина, Меч и Танк . ... Мы все полагали, что он будет при нем или, на худой конец, в сумке, а не оставлен в машине. Коричневый конверт и надпись Скендера снаружи: "просто Улица Плас де ла Фустери", только этот адрес. Это та машина, которую мы оставили с нашими новыми "лучшими друзьями", предложив им разобрать ее, отсоединить и выпороть. Это там, где оно есть, или было, и мы можем только пойти посмотреть. Сообщить Лондону, что мы устроили настоящий бардак? Я так не думаю. Расскажи им что-нибудь, когда мы это узнаем, но прямо сейчас нам нужно пойти и посмотреть ”.

Важный вопрос? Вряд ли.

Сотрудник комендатуры зашел в общежитие за проволокой, окружающей комплекс ИК-2.

Вопрос удобства? Конечно.

Она проверила на планшете номера коек. Свет на потолке был приглушен, и по всему зданию гулял холодный воздух. Окна предположительно были заклеены, но через них прорывались сквозняки, на подоконниках лежал снег, а лампочки над мотками проволоки по периметру пробивались сквозь жалюзи. Женщина не подходила для этой работы и пожелала этому слабому подобию Бога, чтобы она признала, что никогда не слышала об Исправительной колонии № 2 ФКУ в Мордовии и, что более важно, никогда не подавала заявление о приеме на работу здесь. . . должно быть, вы были пьяны, когда заполняли анкету.

Она прошла по проходу между двухъярусными койками, по пути проверяя номера. Запах ударил в нос, запах голода и холода, и она бы сказала, отчаяния.

Ранее она работала в администрации учреждения для несовершеннолетних правонарушителей, и ей сказали, что перевод в ИК-2, скорее всего, приведет к карьерному росту. Она ненавидела это место, считала его жестоким само по себе, неоправданно жестоким, полагающимся на режим принудительного труда и без чувства заботы о заключенных. Она знала о женщинах, с которыми ей предстояло поговорить. Я видел их в приемной коменданта, когда они пришли, по предварительной договоренности и в соответствии с правилами лагеря, протестовать против условий жизни и труда. Она проработала там восемь месяцев и знала, что один из этого небольшого коллектива был освобожден – благодаря влиянию, - но те, кто остался, жаловались чаще и точнее в связи с приказами из центра. Критика поступала в Министерство, чего требовали их традиции, и мешала нормальной работе заведения. Всегда проводилось расследование в части лагеря, в этом общежитии . ... как будто им нечем было лучше занять свое время.

Она держала фонарик и следила за цифрами. Подошла к двум койкам, одной раме. Когда она заканчивала смену, она возвращалась в свою комнату для персонала и раздевалась, затем шла в отапливаемую уборную, принимала душ, терла себя и пыталась стереть этот запах, этот вкус. Она сочувствовала этой четверке, которая организовала заговор, провокацию против администрации. Ни о чем таком она не осмелилась бы упомянуть в общей неразберихе. . . луч ее фонарика нашел цифры и прошелся по аккуратно застеленным кроватям на двух уровнях, оба пустые. Она посмотрела вниз, а затем вверх, на следующий кадр, увидела отражение ярких глаз. Две кровати, две пары, возможно, для тепла, а возможно, и для драгоценного общения .  Сама она могла бы принять мужчину или женщину в этом месте, в спальнях персонала, и не была бы разочарована ни тем, ни другим. В общежитии было ужасно холодно, можно было замерзнуть, но она считала "дружеское общение” более важным для них . . возможно, для себя.

Она проверила свой планшет, увидела имена, определила номера. Она не стала бы проявлять сочувствие, потому что это было бы безжалостно использовано. За ней наблюдали, бросали вызов. Они могли бы заявить, что нарушение их сна было нарушением их прав, поскольку предполагалось, что они будут работать посменно, с минимальными перерывами, продолжительностью в пятнадцать часов . ... она могла бы заявить, что для женщин-заключенных было против правил спать вдвоем на узкой двухъярусной кровати, невзирая на холод. Когда ее заявление было рассмотрено, она сомневалась, что будет подана жалоба, и не стала бы сообщать о нарушении ими принятой практики.

Она взяла себя в руки, назвала их и, увидев, как глаза моргают на свету, прочла четыре строчки. Они уедут в четверг на рассвете. Местоположения, в которые они будут перемещены по отдельности, будут известны до их отъезда. Перемещены для “административного удобства”.

Только одна из них, казалось, вздрогнула, и это была англичанка. Она повернулась на каблуках . ... осознали, что, как только они будут рассеяны, их индивидуальная способность к разрушению будет подорвана.

Храбрые женщины? ДА.

Глупые женщины? Конечно.

Сломленные женщины? Неизбежно, подумала она.

Клеа сидела в темноте на камне, прижав собаку к ногам, словно согреваясь.

Она наблюдала, и она ждала, и она знала.

У нее не было факела, а свет из деревни не достигал такой высоты. От холода кожа ее рук и ног покрылась пупырышками, ветер хлестал по лицу, а на волосах лежал легкий слой снега.

Ветер, дувший с долины, нес облака, иногда высокие и тонкие, чаще тяжелые и обремененные грузом, и были моменты, когда облачный потолок распадался и сквозь него пробивался свет луны, но не в это вечернее время. Если ветер дул сзади, а не от нее, ее коз и собаки, то бурый медведь мог подойти совсем близко, но отступил бы, если бы почувствовал ее присутствие, и там могла бы красться уверенная в себе лиса, но она также отступила бы, если бы знала, что у нее есть собака. Вполне возможно , что волков привлек бы запах ее животных , но ее присутствие напугало бы их . ... Однажды, ненастным вечером, в самый разгар грозы, она мельком увидела рысь, возможно, менее чем в 50 метрах от себя. Клеа рассказывала дедушке все, что видела, и если он ей не верил, она била его по хрупкой руке. В большинстве случаев он ей верил.

Фары автомобиля двигались по дороге в сторону деревни. Свет был достаточно приглушен, чтобы видеть дорогу, но не транслировал прибытие. Она заметила это, но сочла ненужным смотреть еще раз. Она могла бы сказать, откуда пришел посетитель, чем он занимался . ... она снова принялась наблюдать за склоном горы, прежде чем облако образовало потолок.

Она будет ждать и была уверена в своем терпении.

Она сказала дедушке, что он вернется, и знала это.

В нем было вино, и раки, 50%-ной выдержки, и то, что сказал ему его драгоценный ребенок, неуклюжее существо с изменившимся мышлением и неизменной одеждой. Шеф в тот вечер отказался ужинать со своей женой. Сидел за столом, за которым по его собственному желанию могла бы разместиться дюжина человек.

Мужчину впустили, и за его спиной маячил курьер, доставивший конверт из Белграда.

Он мог поразмыслить о собственной смертности . . ни один лидер клана не умирал счастливо в кругу семьи, спрашивая, помнит ли он ”хорошие времена". Лидеры кланов обычно умирали в тюремной больнице или в канаве с пулями 38 калибра в животе или черепе, или они умирали со шлюхой в притоне, или от сердечного приступа боли. Он столкнулся с кризисом и принял его.

Этот человек был из ГРУ, прибыл с белградского вокзала. Был там раньше и не проявил уважения тогда – не проявил и сейчас.

“ Он, блядь, пропал. Он ”не явился", а ты говоришь, что ничего не знаешь.

Лицо краснеет, глаза сверкают. - Я ничего не знаю.

Палец, тычущий ему в лицо. “Он пропал. Пропали конфиденциальные документы. Где он, черт возьми?”

“Я не позволю , чтобы со мной разговаривали так , будто . . .”

Его прервали, проявив уважение, и российский младший офицер разведки широко расставил ноги в своем кабинете на ковре стоимостью 100 000 евро, а за спиной этого человека висела картина с двуглавым орлом стоимостью около 75 000 евро, а на стене висел пистолет-пулемет MP40 времен войны с немцами, захваченный у офицера собственным отцом лидера клана . ... И алкоголь бурлил в нем, и еда давила на живот, и боль была невыносимой, потому что у него не было ответа.

“Люди верили тебе. Люди, которые одновременно могущественны и чертовски глупы. Ты гребаный пигмей по сравнению с реальной властью. Может быть, ты такой же гребаный тупица. Где твой парень? Его голова между бедер девушки? Его голова снесена кокаином или героином? Где он, черт возьми?”

- Я не знаю.

- Какие сообщения от него? - спросил я.

-Никаких.

И они оба слышали шум на верхнем этаже, по коридорам из пристройки, где жил его внук, спускающийся по винтовой позолоченной лестнице в коридор, и через открытую дверь его кабинета, где он сидел, униженный, и верил в их силу. Они обыскивали комнаты Скендера. Он мог бы приказать вышвырнуть головорезов вон, выбросить из парадной двери, он мог бы пристрелить их, связать и бросить в машины, открутив крышки от бензобака и бросив внутрь свернутую газету, мог бы отвести их в подвал здания на другой стороне площади. Можно было бы выйти на улицу и закричать в вечернюю темноту, чтобы этот сумасшедший ребенок вернулся и принес ржавые ножницы и воспользовался ими. . . но он не посмел.

“Ты - мертвое мясо...”

Голоса сообщили , что они нашли листок бумаги с названием компании по прокату автомобилей в аэропорту Женевы, а также с названием отеля, где он был забронирован на ночь перед его встречами . ... и люди направлялись со станции в бернском посольстве . ... Он не осмелился бороться с ними и вспомнил шум, который слышал в детстве, – звук камня, падающего с холмов над деревней, непрекращающийся грохот перед падением, разрушенные дома и перекрытая дорога - невозможно было противостоять его силе. И ему так казалось.

“... какая-нибудь хитрая игра. Каждая гребаная кость в твоем теле будет сломана – и у твоей жены, и у твоего внука. Каждая гребаная кость в тебе. С тобой покончено”.

Он верил в это.

“ Так-то лучше, Джонас. Намного лучше. Я рад за тебя.

Кот был на руках у Веры. На улице горели фонари, вечер был мрачный, и он покинул Темз-Хаус, а Сара вернулась за стол в его кабинке . ... Вопрос о ее мальчике больше не поднимался. Он понятия не имел, что от него ожидалось бы сказать ей, и его мысли были заняты другим, а телефон молчал, и из конспиративной квартиры в Женеве пока не поступало никаких сообщений. На обдумывание плана ушли недели, и еще недели потребовались, чтобы запросить ресурсы у американского агентства, и еще недели, чтобы собрать свою команду и Кроппи. Он твердо решил, что не будет изображать вертолет, парящий над ними, и постарался выбросить из головы ситуацию, в которой мог оказаться албанский мальчик. Трижды лицо Дениса Монтгомери появлялось на экране его телефона, и каждый раз он выключал его - а Солли Кравник был включен и каждый раз игнорировался. И вот Джонас подошел к своим воротам и к узкой тропинке у обочины, где был припаркован фургон, и Вера с Олафом вышли его поприветствовать.

“Я устал, чувствую свой возраст – что значит ”лучше"?"

- Твоя походка, Джонас, стала лучше.

“Нелегкий был день, совсем нелегкий. Что-то вроде шатания. ... и он протиснулся мимо нее, не готовый обсуждать свои рабочие проблемы на тротуаре. Дверь была приоткрыта, и она приоткрыла ее носком ботинка, затем опустила кота на ковер в прихожей, помогла Джонасу снять плащ и повесила его фетровую шляпу на крючок над дверью. Ему хотелось надеть тапочки и уютно посидеть у камина, закрыв глаза и только слушая, чувствуя то, что было знакомо и успокаивало – не задаваясь вопросом, во имя него, какую пытку терпит человек. Можно было бы сказать, что будущее тирана было на волоске, что режим деспота мог быть потрясен до глубины своих основ, мог рухнуть, мог уцелеть нетронутым. Может взять трубку в рот, не раскуривать ее, конечно, в доме, но наслаждаться ее вкусом. “Чем моя походка лучше?”

“ Наблюдал за тобой всю дорогу. Ты не важничал. Напыщенныйвид, Джонас, тебе не к лицу. Возвращайся на землю, и тебе станет от этого лучше”.

Ее улыбка, и она оказалась на кухне, и чайник был включен, и она начала рассказывать ему о клиенте и о двух проданных очень приятных акварелях, и не торговалась о цене . . . Послание, которое она ему посылала, было ясным. В его собственном доме, с ней и Олафом, его работа была непрошеной, напряжение, которое она вызывала, было нежеланным . . . Возможно, Вернон намекнул своей жене на “трудный день” из–за стресса, испытываемого молодой женщиной, о которой он номинально обязан заботиться, а у Эгги Бернс дома никого не было, чтобы поприветствовать ее, и, скорее всего, она поделилась бы своими проблемами за бутылочкой, а заместитель директора, скорее всего, все еще был бы в своем кабинете, также ожидая звонка, размышляя о будущем и повторяя цитату с прощальной вечеринки, на которой бывший участник Fiver язвительно заметил: "лучше всего хранить секрет в Thames House - есть жизнь снаружи", и Брайан, DDG, несомненно, он прибыл бы в свой клуб на Пэлл-Мэлл, имея впереди целый вечер, развлекая унылого финна или египтянина, занимающегося тем же делом. Он не знал никакой другой жизни, и это была беговая дорожка.

Спасибо тебе, дорогая. ... было бы неплохо немного напыщиться. Проблема в том, что прямо сейчас мне не из-за чего напыщаться. Убедил себя, что так оно и было, но это была иллюзия . . .”

Он хорошо отсидел, но недостаточно хорошо.

По дороге в горы были задержки после того, как мы покинули Подгорицу и Мэтта и позволили дипломату следовать за нами на его собственной машине, пока он ехал верхом на "Веспе". Там было повалено дерево и собралась толпа мужчин с бензопилами, но дорога еще не была расчищена, и его снова задержали из-за скота на дороге, и его попытка проехать вызвала гнев фермера и его сыновей.

Новый график лишит его ночных часов.

В темноте Кроппи в последний раз лег в тесном пространстве укрытия. Он хотел уйти, но не мог, потому что все его инстинкты – человека, обученного работать с тайного сельского наблюдательного пункта и безопасно передвигаться по пересеченной местности, – не позволяли ему пойти на такой риск. Он прибыл слишком поздно . ... добрался до хижины, собрал все, что смог разглядеть, не используя факел, затем направился к укрытию. Думал, что устроил себе окно, но, задержавшись на главной дороге, пока срубали дерево и загоняли скот в загон, закрыл его. И еще хуже . ... луна уже поднималась, когда он был готов покинуть хижину, и он прикинул, что если свет будет оставаться постоянным, то он сможет перебраться через скалы, валуны и овраги в укрытие, и ему понадобится пять минут, чтобы уложить то, что он там оставил. Но облако вернулось, а вместе с ним и дождь, и того света, в котором он нуждался, ему было отказано.

Легко представить. Выброшен на склоне холма, на открытом месте, выше линии деревьев, и упал с высоты восемнадцати дюймов, соскользнув в ботинке и сломав лодыжку. Вспомнил капрала из SRR, который оставил снаряжение в тайнике, когда "Чинук" пришел, чтобы забрать его, и прапорщик, свирепый даже по стандартам Полка специальной разведки, ледяным тоном разорвал его на части за беспечность.

Какой-то чудак в образовании облаков, и он увидел луну. Чистое серебро.

В эти несколько секунд Кроппи увидел ее. На скале, неподвижную, как статуя.

В характере Кроппи было думать о ней хорошо, испытывать искреннюю жалость к ее состоянию. Он видел ее, ее платье с лоскутными вставками, увеличивающими его длину и ширину, облепившее ее тело, и распущенные волосы на голове, и собаку, прижатую к ней, и коз рядом. Она смотрела вперед, в темноту скалы.

Позади и под ней, в этот момент лунного света, он заметил, что у виллы было больше машин, чем обычно, и возле них бездельничали мужчины . ... Но не дело Кроппи, которому требовалось время только для того, чтобы очистить свою шкуру, собрать то, что он должен был взять, и ускользнуть с первыми проблесками рассвета. Он предположил, что к настоящему времени работа головорезов в Женеве закончена и занавес опущен.

Навстречу машине выбежали собаки, целая стая.

Она спросила: “У тебя когда-нибудь было бешенство, Меч?”

“ Не раньше, чем через пару недель, Кресс. Думаешь, они вцепятся нам в глотки?

“Лучше, чем уравнять шансы”.

Они почти не разговаривали по дороге из Ле-Линьона, спускаясь с холма в город, а затем по большому мосту через Рону. Они проехали пару раз на красный свет по обе стороны моста, но на их стороне был тот факт, что город банкиров лег спать и принялся за работу. Я попал на пустынные улицы, и дальше, и дальше, и в сельскую местность, где дрожащий луч луны пробивался сквозь облачный потолок. Не разговаривал, потому что в этом казалось мало смысла, и это еще больше подорвало бы уверенность в результате, которая оставалась низкой, достигнув дна. То, о чем они вкратце поговорили, касалось игры в вину и того, кто порадует их в Лондоне новостями, пожатием плеч и беспомощной улыбкой. Кресс сказала, что сделает это, но Меч посчитал, что мужчина в дни разнообразия, большая часть которого, к счастью, обходилась без его жилья, не позволит ему избежать джентльменского поступка. Он позвонит. Смажьте его мягким мылом. Извините, но мы сделали, что могли. Надорвали кишки, пытаясь. Это было решено, и говорить больше было не о чем . ... она хорошо водила машину, и ее брюки были узкими на бедрах, а ее анорак, схваченный, когда они выбегали из квартала, был расстегнут. Только в самых редких случаях, таких как похороны, Меч переставал задаваться вопросом, когда может появиться следующий трофей, но считал, что сейчас не время рассматривать положительные и отрицательные стороны.

В его окне виднелись лица.

Слюнявые челюсти, желтые зубы, глубокие глотки и вывалившиеся языки, и все они стояли на двух ногах и били стекло. Он показал им палец. Кресс ехала дальше и, казалось, ее это не беспокоило. Пространство в конце полосы пересекали кабели, с которых свисали случайные лампочки. Некоторые из них были яркими, некоторые - тусклыми, и их фары освещали беспорядочно припаркованные фургоны . . Дети пришли гурьбой. Собак пинали, дергали, толкали и отбрасывали назад, а дети были бесстрашны. Кресс затормозила.

“Вперед и выше”.

“Думаю только о Британии и короле”.

Он вышел первым, говорил по-французски лучше, чем она, недостаточно, чтобы сдать экзамен, но сгодился бы в цыганском парке. “Отведите меня к вашему руководителю” - было бы достаточно. Вспомнил парня, с которым они имели дело раньше, и шрам у него на лбу, и подумал, что если этот парень выиграл тот бой, то его противник, должно быть, был в плохой форме. Его звали Иоан. Бумажник был у него в заднем кармане. Она заперла машину за собой, пока ее не заперли дети.

“Отправляйте шоу в дорогу”, - сказал он.

“У меня нет идеи получше”, - сказала она. Когда она выключила фару, он заметил остов машины недалеко от линии деревьев. Двери были сняты, а шины и диски, капот и большая часть двигателя были сняты.

Нет смысла ему смотреть на нее, и нет смысла ей смотреть на него. Они включили подсветку на своих телефонах и направились к нему. То, что они могли разглядеть в лакокрасочном покрытии, соответствовало тому, что они видели на выезде из Шамони, и это было новейшее дополнение к кладбищу. Оба передних сиденья отсутствовали.

Толкаясь, пихаясь, дети в сопровождении собаки отвели их на край лагеря, где тянулись длинные тени и с деревьев капал проливной дождь. Сиденья были свалены в кучу вместе с сиденьями из других машин, и на них уже осела грязь. Она выругалась, и они потащились обратно к своей машине.

Иоан стоял там, его живот выпирал над низом спортивного костюма. Он указал на их машину. Меч знал, что он запер ее, когда они уходили, но водительская дверь была открыта.

На водительском сиденье лежал конверт. Рядом с ним лежал бумажник Меча. Кресс протянула руку мимо него и схватила конверт. Меч схватил руку с бумажником и раскрыл его – все наличные исчезли – и он вспомнил, как дети били его и толкались, и не заметил, как бумажник выпал из его кармана. Они забрались обратно в машину. Он предположил, что ему повезло, что колеса все еще были на месте, и двигатель ожил, и бак не был откачан. Когда он повернул голову, то увидел, что Иоан закрывает за собой дверь своего фургона: он предположил, что они нашли конверт, когда разбирали взятую напрокат машину, ожидали его возвращения, держали его наготове, и бонусом было то, что дети забрали его бумажник и вытащили из него около 1000 евро. Она отъехала, выехала на проселочную дорогу, а затем на шоссе, и ее нога нажала на акселератор. Он позвонил. Голос молодой женщины, без выражения волнения, просто формальная благодарность.

Он обнимал ее, она держалась одной рукой за руль, а другой держала его лицо, и их языки лизали друг друга.

- Как ты это называешь?

Она сказала: “Я называю это удовлетворительным, вполне удовлетворительным”.

Сначала они чуть не съехали с дороги, потом чуть не съехали с скоростной полосы и не врезались в шлагбаум. Они забрали конверт обратно на территорию Швейцарии, в аэропорт.

Облака разошлись, и вспыхнул яркий свет. Кроппи взглянул на свои наручные часы и увидел, что наступил “ранний час”, время, когда, по словам медсестер, старики уходят из жизни. Площадка перед Кроппи была освещена, затем налетел ветер и унес свет, а облако унеслось обратно. Для него это было хорошее время, будь то во сне или на полпути к этому, и он думал о своей девушке, и это успокаивало его . . . Свет пришел и ушел. Тот же минимальный промежуток времени, что и раньше, всего несколько секунд. Он выглянул через щель в скалах и увидел, где земля обрывалась. Заметила камень со слоем бледного текстурированного лишайника там, где она сидела, и слой камней поменьше, где лежали собака и козы. ... Кроппи больше не увидит ее, больше не будет думать о ней . ... и подумал о Саре, представив ее за штурвалом экскаватора, с ножом для потрошения и подстреленным оленем, учащейся укладывать шифер на балки крыши и разогревать на плите оленину, приготовленную на медленном огне. Думал об этом.

Кроппи снова заснул или, может быть, задремал.

Его телефон задрожал на прикроватном столике.

Джонас попытался схватить его, но промахнулся. Он очнулся от сна, и его тело дернулось. Кот был потревожен и зашипел на него. Он потянулся к телефону, снова промахнулся и услышал, как тот со звоном упал на пол.

От Веры: “О, ради всего святого, Джонас, включи свет, возьми трубку, ответь”.

Он опустил ноги, затем опустился на колени и достал его из-под кровати.

В тот момент он почти боялся отвечать. Мог услышать то, что хотел услышать, и мог услышать то, чего боялся услышать. Слишком много избитых фраз крутилось у него в голове, но главной из них была Никто не рискует, ничего не добивается.

Он услышал рядом с собой раздраженный вздох. Вере не нужно было еще раз говорить ему, чтобы он продолжал в том же духе, отвечал на телефонные звонки, выключал свет и снова ложился спать. ... Если бы это был провал, он был бы возложен на дверь его кабинета, груз лежал бы только на нем, а не на ком- то еще, и он выдержал бы дознание без союзника, был бы один в Темз-хаусе в течение нескольких часов, прежде чем они смогли бы собрать кворум и созвать кенгурятный суд . ... Если бы это был успех, они бы выстроились в очередь по всему кварталу, чтобы раструбить о своем собственном вкладе в триумф, и, возможно, его позвали бы на бокал шерри . ... Или это было бы то, что группа наблюдения в Одном Из Отделов назвала “ничьей”, как будто на самом деле ничего не произошло: могло быть так, что Сара возвращалась домой, предупреждала его о визите к парикмахеру, была на приеме у дантиста, забронировала выходной, имела . . . Он нажал кнопку, подключился.

“Меррик”.

Ему сказали, что женевский конец прошел успешно.

- И... ?

Он дышал маленькими прерывистыми вдохами. Она рассказала ему, что сообщила Женева.

Джонас сказал: “Я собираюсь повторить то, что вы мне сказали, и вы должны прервать меня, если я что- то неправильно понял . . . Женева говорит, что они убедили свою жертву сообщить им, где находится пакет инструкций, который он вез из своей деревни в Женеву для передачи инвестиционным менеджерам, юристам, бухгалтерам. Пакет теперь извлечен и находится в руках команды. Это справедливый обзор?”

“Да”.

“Сара, сейчас важно действовать в спешке, и я уполномочиваю тебя отправить " Гольфстрим " с Гернси в Женеву, по прибытии забрать посылку и с минимальной задержкой доставить ее обратно на Нормандские острова, куда она будет доставлена . . .”

Мягкий голос, без эмоций, без азарта или подсчета очков. “Я уже делал это, мистер Меррик. Самолет в воздухе”.

Почти раздраженный ее спокойствием, он прохрипел: “И у вас в досье будет номер мистера Кравника из Лэнгли. Пожалуйста, сообщите ему”.

“ Это мистер Соломон Кравник, Агентство. Я рассказал ему о развитии событий. То, что он называет Trojan Mustangs, будет готово – "яркие и с пушистыми хвостами", по его словам, - к прибытию посылки в порт Сент-Питер. Он поговорит с тобой позже, когда ты будешь на месте.

“ А еще есть мистер Дэнис Монтгомери из-за реки, я ... ... Его голос замер, и он почувствовал ответ и был прав в оценке.

- Он будет ждать вас в конце моста у Ламбетского дворца.

- Спасибо тебе, Сара.

“ Спокойной ночи, мистер Меррик. Кажется, все прошло хорошо. Я рад.

Он уже собирался повесить трубку, и, возможно, она ждала в предвкушении еще одного замечания. Он должен был скакать по спальне, отскакивая от комода Веры, ее туалетного столика и стула, на котором лежали его пиджак и брюки. Должен был бить кулаками воздух. Не стал. Это пришло Джонасу в голову как запоздалая мысль, не важная, но лучше всего высказанная.

“ Возьми выходной до конца дня, Сара, и побудь со своим мальчиком. Он хорошо справился на той ранней стадии, не так ли?

Голос сказал: “Он еще не вернулся. Парень из посольства за границей следит за ним. Не прибыл на рандеву, задерживается. Спокойной ночи, мистер Меррик, и я буду здесь, когда вы вернетесь.

С его ограниченным опытом в таких делах придерживаться расписания было достаточно сложно. Задержки были неизбежны, а не кризисы. Он выключил свет. Забрался обратно в постель. Вера очень скоро начинала тихонько похрапывать, а кошка урчала от удовольствия, что к ней вернулся покой. Он сомневался, что заснет: вспомнил фотографию лица молодого человека и руины с дымовыми трубами без крыши, и все остальное казалось все более неуместным – и задался вопросом, что принесет следующий день, и испугался этого.

OceanofPDF.com

10

“ Я должен это сказать, Джонас. Удивительно, куда ты нас завел.

Джонас Меррик с трудом сбавил шаг. Он вышел из-под стены Ламбетского дворца, пересек главную дорогу и, добравшись до южной стороны моста, мимолетно задался вопросом, как долго Дэнис Монтгомери ждал его.

Он ответил: “Немного по дороге”.

“ Я говорил искренне. Невероятно, чего ты достиг.

И Джонас увидел искреннее восхищение и подумал, что мужчина, который шел рядом с ним, бодрствовал большую часть предыдущей ночи, тогда как Джонас спал спокойно, тщательно побрился, надел чистую рубашку, чистое нижнее белье и чистые носки и начистил свои ботинки, пока Вера готовила ему бутерброды и наполняла термос.

“ Не из-за чего "напыщаться", ” пробормотал он и позволил себе легкую улыбку. “Возможно, конец начала, а не – подчеркнуто не – наоборот”.

“Последние новости от ваших хакеров – я должен сказать это, Джонас, но эта операция восходит к славным временам моей жизни, пятидесятым и шестидесятым годам прошлого века, и я должен сказать, что сейчас в моем здании это не приветствовалось бы. В любом случае, хакеры, они преодолели защиту?”

Джонас пожал плечами, что очень ясно означало, что он не гонялся за обновлениями и не получал их. Они поговорили . ... все дело во времени – предполагалось, что в Сент-Питер-Порте ожидается положительный результат, и гики прилетели сюда – и в необходимости синхронизации, что Вера назвала бы пересечением точек над “i” и “t”, а затем усмешкой. За исключением того, что выбор времени решал все, и если события не совпадали, то все, к чему он планировал и готовился, было напрасной тратой усилий. Довольно прямолинейная оценка . ... и он не стал бы оспаривать суждение Монтгомери о том, что это было старомодное бандитизм и больше подходило для прежних времен - холодной войны, колониальных волнений на закате империи и последних мук кампании Раджа в Провинции, когда взрывы и убийства часто смещали баланс сил в пользу правительства.

"Шестерки" не стали бы рассматривать такое действие, как страховой депозит, равно как и его боссы из "Пятерки". Если бы был создан комитет для рассмотрения его предложений, и он обрисовал бы в общих чертах, что он намеревался сделать и чего достичь, то, вероятно, за столом раздались бы взрывы смеха, затем глаза сузились бы, рты ухмыльнулись, а головы покачались при самой идее этого, и, вероятно, встреча завершилась бы предложением, что Ты мог бы подумать, Джонас, о том, чтобы либо взять небольшой отпуск и чертовски хорошо отдохнуть, либо познакомиться со своим садом более тщательно и на постоянной основе . ... Я слышал, ты любишь отдыхать в караване, Джонас, возможно, это возможность растянуть их . ... И они прогнали бы его мысли еще до того, как наступил необходимый перерыв на кофе и песочное печенье.

На полпути через мост дул резкий ветер, и Джонасу пришлось взяться за поля своей фетровой шляпы, а пальто хлопало у колен, и на мгновение он позволил себе посмотреть направо, на темный водоворот, на буксир с баржами, заполненными мусором, на плывущую чайку, и вспомнил. ... адский всплеск, когда он и она нырнули внутрь – и утонули. Ужас, и наручники, связывающие их. Он не знал, почему она отказалась от очевидной попытки самоубийства, взяв его с собой как своего преследователя, и вернулась к выживанию, но при этом убедилась, что сможет освободиться самостоятельно и оставить его там, где его спасение было практически гарантировано . ... И этот мужчина, шагавший навстречу северному ветру, любил ее. Им двигала любовь . ... и чертовски уверен, что подкомитет рассмеялся бы, если бы он заявил, что "любовь” была весомой причиной для открытия бизнеса. Без концепции любви Дэниса Монтгомери о Страховочном депозите никто бы и не подумал, и не произошло бы такого сложного сочетания времени и людей. Было бы здорово, если бы эти удивительно талантливые люди, Trojan Mustangs, смогли перехитрить мужчин или женщин, занимающихся брандмауэрами. ... не то чтобы Джонас что-то из этого понимал, ему бросали вызов, когда нужно было менять лампочку. Эта женщина, Фрэнк, дважды спасла ему жизнь. Достаточная причина? Конечно . ... Он резко остановился.

“Дэнис, убеди меня, что ее стоит спасти. Гораздо проще, если мы просто бросим ее на произвол судьбы. Если бы не проблема, связанная с ней, мы были бы, я рискну предположить, в ‘начале конца’. Попробуй, убеди меня ”.

Кто-то схватил его за руку. Поток машин пронесся мимо них. Фары освещали их, и уличные фонари бросали блеск на их плечи, шляпу Джонаса и редкие седеющие волосы Монтгомери, танцующие на ветру. Приближается рассвет зимним утром, и кажется, что в облаках собирается дождь.

“ Полагаю, у тебя есть право на ответ, Джонас, - сказал Монтгомери. Короче говоря, это обязанность. Один из нас. Запутала нас, но у нее была причина. Мы подвели ее . . . пропустили дежурство по уходу. У нас складывается впечатление о том, что стало известно. ... после того, как она оказалась там, в России, она сотрудничала с ними, но на периферии. Сначала назвала тебя, потом пошла на попятную и рискнула собственной жизнью ради твоей защиты, а теперь сидит в какой-то чертовой дыре, похожей на тюрьму. Когда я присоединился к "Сиксерс", там был высокопоставленный человек, который работал в штате военного атташе в Сайгоне в первые дни работы в АМЕРИКЕ. Американец ранен, ему нужна медицинская помощь. Часть его товарищей находится под огнем и не может вытащить его, поэтому взводу приказано усилить огневую мощь, и они скованы, поэтому развертывается рота, а если этого недостаточно, то это будет батальон, и вплоть до полка. Освобождение пострадавшего не подлежит обсуждению, сказал он, и скорее восхитился этой несколько упрощенной доктриной янки. Я назвала это обязательством, Джонас, и это достаточно веская причина для меня – а для тебя?

“Сойдет”, - сказал он.

Смелые слова, подумал Джонас, но разговоры в тылу всегда были дешевыми. Дэнис Монтгомери утверждал, что обязанность проявлять осторожность “не подлежит обсуждению", является ”обязательством" и не может быть просто списана под рубрикой “сопутствующий ущерб”. Они расстались. Монтгомери развернулся на каблуках и направился к своему собственному зданию на южной стороне. Джонас продолжал спускаться по склону к кольцевой развязке и гадал, дежурит ли именно эта смена вооруженных полицейских или он возьмет свою жизнь в собственные руки и рискнет влипнуть в поток машин. Он достал телефон и набрал номер своего кабинета. На звонок ответили немедленно.

Какие новости?

Никаких новостей. Тот же тихий голос.

Он был ранен и знал это. Умудрился перейти дорогу в пробке, купил себе капучино и выпечку, без энтузиазма откусил и отпил маленькими глотками, и садовник проигнорировал его. Он вошел через боковую дверь и нашел ее на третьем этаже, на южной стороне, в комнате 12 за столиком в своей кабинке . ... и что ей сказать?

Его загнали в угол. Кроппи это понимал.

С первыми лучами солнца появились низкие облака. Возможно, он спал. Трудно судить, насколько сильно он ослабил бдительность, его врожденная осторожность притупилась. Он лежал на боку в укрытии, и луч света проникал сквозь щель в скалах, служившую ему наблюдательным пунктом. Он собирался начать ощупывать себя, составить опись того, что было в шкуре, что требовало удаления. Это нужно было сделать быстро, пока света было мало, и тогда он уйдет. У него были камера и прибор ночного видения, отходы в фольгированной упаковке и две маленькие бутылочки с мочой, а также три коробки готовых блюд. Только собрал их, как услышал дыхание. Грубый, и, казалось, его царапнули по ободранному горлу. Из-за низкой облачности он мог видеть всего в нескольких футах от укрытия, не так далеко, как вилла, деревня или футбольное поле, но собаку он увидел.

У него был нос, который подергивался, словно оповещая о его настороженности, и только один глаз. Он видел его много раз, всегда рядом с лодыжками девушки, если только она не издавала пронзительный свист или резкий крик, и тогда он срывался с места, чтобы загнать одну из ее коз обратно в маленькую стаю. Один глаз светился, другой был мертв, кожа закрывала освободившуюся глазницу. Собака лежала немного ниже отверстия между камнями, примерно в пяти ярдах от промежутка между ними. Кроппи чувствовал свой запах, запах собственного тела, но не собачьего. У него были пожелтевшие зубы и пятнистые десны, взгляд единственного глаза не двигался, а дыхание было ровным. Девушка материализовалась из облака, ее белое платье было перепачкано, волосы спутаны, и она была в двух или трех шагах позади своей собаки.

Это было плохо. . еще хуже была любая разумная оценка его ситуации. Еще хуже стало, когда новый запах и новые звуки проникли в шкуру. Ситуация, выходящая за рамки любого предыдущего опыта. Дома, работая в горах над Килчоаном, он не сталкивался с опасностями, угрожающими его жизни . ... сделал бы это в Сирии, за исключением того, что, когда ему поручали продвигаться вперед с базы и наблюдать за домами ИГИЛ – иногда с Лофти рядом с ним, а иногда в одиночку, – он знал, что ему стоит только нажать кнопку на своем телефоне, и ребята выбегут из Хижины в своих летных костюмах, и еще больше людей будут стрелять из крупнокалиберных пулеметов - и быстрее, без необходимости кричать, будут ребята из Херефордской базы.

Собака и девушка были прямо перед ним, и щель там была слишком узкой, чтобы он мог пролезть.

Позади него открылась шкура, что сделало ее самым подходящим местом, какое, по его расчетам, он мог найти, именно оттуда исходил запах – козы, когда они бродили вокруг, мягкие звуки трущегося о мех меха и сдвигаемых камней при их движении. Когда он видел ее в первый раз, он предположил, что невезение, чистая случайность свели с ним эту печальную, измученную девушку. Удача и случай сыграли с ним неприятную шутку. Сейчас Кроппи в это не верил. Его выследили и загнали в угол.

Один козел забрался в укрытие, второй и третий последовали за ним и начали тащить собранное им снаряжение, камеру, усилитель изображения, еду, воду и отходы, и он услышал треск. Возможно, хрусталик треснул. Рот прижался к его уху, и язык обслюнявил его. Сквозь шкуры проникло немного больше света, и он смог разглядеть предметы, разбросанные вокруг него. Он предполагал, что сетчатая сумка будет последней вещью, которую он заберет, и переложит в свой рюкзак. Он был достаточно велик, чтобы вместить полдюжины банок кока-колы, и в нем был абсолютный минимум того, что ему могло понадобиться с точки зрения оружия – три баллончика с зажигательной смесью и еще три с бензином, – и если бы он собирался ими воспользоваться, ему нужно было бы намочить тряпку в той воде, которая еще оставалась в шкуре, и обернуть ею лицо, чтобы защитить глаза. Сумку он должен был унести с собой, когда будет достаточно светло, чтобы рискнуть пересечь холм без следов. Он держал ее под рукой.

Он не знал, выследила ли его девушка или наткнулась на него случайно. В мире Кроппи мало что происходило случайно. Свет разгорался, и вместе с ним росла уверенность, что девушка была занята тем, чтобы уничтожить его. Он чувствовал себя парализованным, ничего не мог с собой поделать. Эпитафия: уничтожен ребенком.

Ему нужна была ясность мышления и нужно было предвидеть, какие еще сюрпризы могут поджидать его в засаде. Почувствовал окружающий холод и липкую влажность воздуха и поежился.

“Что со мной происходит?”.

Они держали Скендера привязанным к стулу, все еще в капюшоне. Ему позволили немного поспать, дали бутерброд и пластиковый стакан с водой, но он все еще оставался их пленником.

- Нам не сказали.

Он дал им то, что от него требовали накануне вечером. Двое из них ушли, и он остался с одним парнем, и весь свет в комнате был выключен, за исключением того, который светил ему в лицо, и его отвели в туалет. Понятия не имею, через сколько эти двое вернулись, и послышались тихие восторженные голоса.

Он снова спросил: “Что со мной будет?”

“ Мы не знаем. Когда нам скажут, мы разберемся с этим. Возможно, вы выйдете через парадную дверь после того, как мы вызовем для вас такси. Возможно, вы выйдете за дверь, и мы уберем вас с глаз долой, за навесы для велосипедов, поставим на колени и пустим пулю в затылок. Возможно, мы оставим вас здесь до Рождества. Мы не знаем. Мы делаем то, что нам говорят”.

“ Я имею право знать. Я сотрудничал.

Женский голос: “Скендер, получи сообщение. У тебя нет прав. . . Ты нас больше не интересуешь. Ты одноразовый. Никакого интереса к гнилому, отморозочному криминальному клану, которым управляет ваша семья . . . и просто чтобы у вас не было ошибок в голове, мы не сожалеем о том, что с вами сделали. Ты отделался легким испугом . . .”

- Когда я узнаю, что ты будешь со мной делать?

“ Когда-нибудь, может быть. Когда-нибудь, может быть, нет. Просто откинься назад и наслаждайся поездкой.

Сделали бы они то, чем угрожали? Он не сомневался, что сделали бы. Он думал, что угроза миновала, и знал, что скоро начнет чувствовать себя виноватым за то, что так быстро сдался.

Танк улизнул и должен был готовить пиво на кухне, а Кресс начала наводить порядок в заведении. Она начала с пластиковой пленки и грубо сворачивала ее, а затем протирала поверхности отбеливателем. Отпечатки пальцев и ДНК исчезли, и если в помещении воняло, это было неважно. Они входили и выходили осторожно, и их лица почти не были видны, а бумажный след, который они оставили в аэропорту, был фальшивым, и их черты нельзя было отрицать.

Слухи просачивались, у них была такая привычка, подумал Меч. Времена были тяжелые, а работы не хватало. Слухи были водой и нашли способ распространиться. Ни подробностей, ни точного сценария, но те, кому интересно знать – в основном частные военные подрядчики, – услышат, что Танк ограничен, честен и солиден, и Кресс – замечательная девушка, умница, которая могла бы устроить бунт, если бы была в настроении, и он сам, который, конечно, командовал, нанял парня из сердца безжалостной преступной группировки с албанских гор – “кровожадной банды головорезов, торговцев наркотиками, девушками–контрабандистами и торговцами оружием” - и согнул его в такой позе штопора, что он, чистый, как золото, стал бы настоящим убийцей. выкашлял информацию, защищая которую он должен был сойти в могилу. Справился бы с ними хорошо и смог бы вести себя скромно, когда вопрос встанет на обсуждение. Извините, но подробности прошлых операций должны оставаться за рамками. Что я могу сказать, так это то, что наши клиенты остались вполне довольны, и в дальнейших контрактах будет продемонстрирован такой же специализированный сервис.

Танк принес чай для Кресс и для себя и стакан воды для мальчика. Меч и Кресс-салат у него за спиной, Резервуар у плеча, он поднимает колпак и позволяет ему сделать глоток, затем наклоняет его, чтобы ему хватило, затем опускает колпак. Они ждали телефонного звонка. Умеют ждать. . . и наслаждались мыслью о том, что их репутация расцветет.

Другой мужчина, не Танк. . . другая женщина, не Кресс . ... возможно, он был озадачен тем, как все получилось так хорошо и так быстро, историей успеха, полной колоколов, и понятия не имел, почему он капитулировал, когда нож для разрезания коробок всего лишь поранил ему кожу. То, что старый сержант в бытность свою в гарнизоне Каттерика назвал бы LMF, и поморщился бы, потому что Отсутствие Моральных устоев было настолько низким, насколько только мог опуститься воин. Предполагалось, что мальчик будет “бойцом", должен будет не только раздавать, но и принимать это. ... контракты поступали, когда весть доходила до значимых людей. Вас встретят как героя – одного из немногих, очень немногих, кому нужно знать, и, возможно, чопорно встретят в кабинете одного из высших чинов в иерархии Службы – и, возможно, немного обнимут от Кресс, если у нее будет настроение. Есть на что надеяться. Что будет с ним, с мальчиком? Ему было наплевать. Жалко его? Не сильно.

Что все это значило? Был в аэропорту и видел быстро снижающиеся огни реактивного самолета представительского класса, заходящего на взлетно-посадочную полосу, и слышал рев реверсивной тяги, когда самолет замедлял ход, и соблюдал минимум формальностей, передавая пакет молодому парню из кабины пилотов с непроницаемым лицом и сухим американским акцентом, и видел, как он рысцой пробежал обратно по перрону, поднялся по ступенькам, дверь мягко закрылась, и "Гольфстрим" снова взмыл в ночное небо. Думал, что в этом есть стиль и веселье. Понятия не имею, о чем это, не его дело.

Абрикос сидела за своим рабочим столом, ее правая нога нажимала на педаль швейной машинки. Было темно и пасмурно, и она работала над легкими брюками для пехотинца и решила, что они подойдут для украинского лета.

Все они были подавлены на сеансе обязательных физических упражнений и во время завтрака – безвкусной каши и немного хлеба. Она предположила, что диетолог заявил бы, что этой пищи было достаточно, чтобы выжить. Не стоило ей спорить по этому поводу, потому что, скорее всего, и все четверо были привержены этому, сегодняшний день был последним в ее жизни. Она усердно работала. Если бы ее спросили, ей было бы трудно привести достойный аргумент относительно того, почему ей было необходимо сшивать детали одежды вместе с такой же самоотдачей, как если бы работа была повторена на следующее утро. Если то, что она произвела в тот день, в тот вечер, было отвергнуто Проверкой качества, то оно будет брошено обратно на стол на рассвете в четверг . ... за исключением того, что ее там не было бы – как не было бы ни Черники, ни Смородины, ни Яблока. Была бы в холодной палате, в сумке на молнии, при наличии свидетельства о смерти, заполненного в больничном крыле ИК-2. Отрезвляюще, за исключением того, что она была трезвой. Страшно, и она была напугана. Лучше всего сосредоточиться на работе , иначе ей останется думать только о том , как это сделать . ... Это обсуждение было отложено на потом, когда смена закончится, и они соберутся вместе в общежитии и все спланируют – и придадут друг другу сил.

Воспитание Фрэнка не было сложным ни в какой степени, признанной заключенными, содержащимися в исправительной колонии № 2 в Мордовии. Воспитанный осторожными дядей и тетей, бездетный, суровый, отстраненный и исполненный добрых намерений. Образование оплачивается из их пенсий. Работа, найденная благодаря связям, в Секретной разведывательной службе. Жизнь проходит мимо нее, а мужчины игнорируют ее. До тех пор, пока иностранец с полным карманом правдоподобной лжи не нацелил ее на американскую группу – и она обнаружила страсть, то, что считала любовью, и от нее попросили небольшой “помощи”. Она работала в группе, отвечающей за перебежчиков, и ей приходилось разбираться, были ли они “подставными лицами”, подброшенными спецслужбами России, были ли они высококлассными предателями, ради которых стоило сорвать банк, или просто были недовольны. Поработал там, разоблачил там, вырвался наружу . ... Ничего похожего на драки "кошачьих когтей" Смородины, которая была с группой, поддерживающей Навального; или Блуберри, которая выбила яйца полицейскому чуть ли не из паха; или Эппл, которая передала документы, доказывающие банковское мошенничество, инициированное ФСБ, итальянскому информационному агентству care of the embassy в Улице Веснина. Трудные ребята, крутые, приняли то, что им бросило государство, и теперь им просто наскучила борьба – и они могли бы захотеть уйти, если бы их разорвали на части. Она считала их самыми прекрасными людьми, которых когда-либо знала, самыми храбрыми. Она считала себя едва ли достойной места в их группе.

В то утро никто из них не произнес ни слова. Не смотрели друг другу в глаза и не прикасались друг к другу. Фрэнк подумал, что теперь все они боятся нарушить солидарность. Это не она проявила бы слабость – не проявила бы, не могло быть. Остаться в живых было бы величайшим унижением, невыносимым. Они не разговаривали до перерыва на обед в полдень – еще супа и еще хлеба. Затем вопросы для обсуждения были простыми: какой метод и когда. Все шло своим чередом, и она думала, что это необратимо.

Она шила, считала, что у нее хорошо получается, и руководитель мог бы похвалить ее за усердие.

Им принесли еще кофе и вафли.

Трое парней, все гики, пашли в зале заседаний этого скромного частного банка над гаванью. Жалюзи были опущены, так что ни у кого не было вида на море, плещущееся в порту Сент-Питер. Их бы не заинтересовала история замка, охраняющего вход, ни то, какие яхты и катера заполнили пристань, ни нетронутые дворики с горшечными растениями, переживающими зиму за пределами банков. Частные банки. Владеющие частным капиталом, сдержанные в отношении того, кому они отдали офисные помещения.

Густой запах сигарного и вейп-дыма заполнил их рабочее место.

Они ели вафли пальцами и пили кофе прямо из кувшинов.

Посреди ночи из города донесся крик, шины быстро прокручивались по асфальту, и фары полицейской машины, преследующей автомобиль, прижались к его крылу, и любой островитянин, достаточно встревоженный, чтобы выглянуть из окна, мог бы подумать, что в больницу везут орган для трансплантации – непостижимо, что один-единственный конверт с мягкой подкладкой размером десять дюймов на восемь и толщиной в полдюйма, адресованный только на Площадь Фустерии запечатанный двумя отрезками клейкой ленты, стоил такого шума и потраченного времени. и стоимость самолета Gulfstream в 9000 долларов в час, и дополнительные услуги, и топливо в качестве дополнения, и парням в кабине было сказано положить головы на подушки и постараться выкроить необходимые часы отдыха, потому что “одному Богу известно, когда вы, ребята, подниметесь в воздух в следующий раз и куда вы отправитесь”. Наступил рассвет, но свет в зале заседаний все еще горел. На столе из красного дерева стояли три ноутбука и коврики для мыши с изображением диких лошадей-мустангов. Воздух наполнялся тяжелым металлом, пальцы легко танцевали по клавишам – и иногда, подобно писку маленькой певчей птички, становилось ясно, что кто-то из трио пробил стену, сломал ее, или пролез под ней, или побудил ее в своем невежестве открыть ворота и впустить троянского зверя. Заметки делались в блокнотах формата А4 и собирались их фасилитатором, который обладал терпением страдающего святого и безжалостно высмеивал их. Все складывалось. ... и один высказался за всех, перекрикивая пары кубинского табака.

“Черт возьми, я думал, они будут лучше этого. Они дерьмо”.

Но главный вопрос еще не был задан, и их менеджер не отчитал их за это. “Когда они закончат и будут готовы к упреждающему удару, когда?” "Скоро", пока нет. Иногда они вставали и обходили стол, а иногда выпускали струю свежего воздуха из задницы, а иногда чесали мошонку, а иногда стояли у окна и смотрели на облака, а иногда проливали кофе на полированную поверхность стола, а иногда ломали очередную стену.

Они были не из тех парней, к которым можно придираться. Все они понимали, что от них зависят большие проблемы, возможно, жизни. Знали важность того, что они делали, иначе их бы не вызвали. Они были лучшими, стремились доказать это и знали, что время им не друг.

Растущий свет, заливавший вершины за деревней, не был союзником Кроппи.

В тот последний час ему было нечем заняться, кроме как обдумывать дилемму: когда пойти на прорыв.

Облако рассеялось. Было сухо. Высокие точки над виллой покрывала россыпь снега, но большая его часть растаяла на уровне шкуры . ... козы по очереди забирались внутрь и рылись в его одежде и спальном мешке, в рюкзаке с его снаряжением, обертки от продуктов были вылизаны и переработаны, и они нагадили на его маскировочный костюм. Все это было несущественно. Что имело значение для Кроппи, так это когда . . .?

Это вертелось у него в голове. Хотел ли он жить, потому что мечтал о будущем – о жене, детях, отремонтированном коттедже в захолустье, где орлы и благородные олени были соседями, которых он и его семья знали лучше всего, о старости и теплой постели? . . Или он хотел жить, потому что альтернативой в его ситуации, вероятно, была бы сильная боль, причиняемые агонии, пытки, которые заставили бы его кричать, смерть, пришедшая как большое облегчение. Решение принято. Решение принято. Пошел бы на это – но всегда вопрос в том, когда. Они проводили курсы для солдат разведывательных групп по реагированию на захват и пытались создать сценарии, в которых это было бы почти реально, и задействовали Силы специального назначения, чтобы грубо обращаться с ними, использовали затемненные здания, некоторым причиняли вред . ... за исключением того, что это было фальшиво. Была подведена черта, и никто не хотел, чтобы кто-то из них оказался на больничной койке со сломанной рукой или выбитым глазным яблоком, или с заявлением об увольнении на столе босса. Они сказали новобранцам, что только храбрые, лучшие из храбрых, призывают солдат, чтобы без колебаний отправиться в бегство. Сказал, что чем дольше откладывается дело, тем слабее степень намерения. Трус пустил ситуацию на самотек в надежде на что-то лучшее. Громкое слово – трус – но именно его использовал старший инструктор. Может быть, через минуту он уйдет, а может, и через две. Если бы это сработало, то вполне вероятно, что они пригласили бы его прочитать лекцию новобранцам, провести сеанс побега; если бы этого не произошло, то о нем забыли.

Девушка сидела к нему спиной, в двадцати ярдах от передней части его шкуры. Собака была ближе, на половине этого расстояния, и ее единственный глаз не отрывался от щели. Далеко внизу было футбольное поле, и несколько детей только что добрались до него и, возможно, погуляют перед открытием школы. У главных ворот виллы стоял староста. Теперь Кроппи хорошо знал его, понимал, что он слишком много курил и уже выкурил первую сигару за день, был одет так, словно был генеральным директором и ждал машину, которая отвезет его в офисную башню, носил костюм, рубашку и галстук и расхаживал так, словно его мучила какая-то мука. Каждый раз, когда он останавливался и поднимал глаза, чтобы, возможно, увидеть свою внучку, он, казалось, наклонял голову, словно в знак приветствия, а затем отворачивался. Кроппи не мог видеть лица девочки, но ее плечи ни разу не дрогнули, и он подумал, что она никак не отреагировала бы на слова дедушки. Казалось, она напевала какую-то песенку, подростковую чепуху, но была глуховата. Другие дети возились на площади, женщины вышли из своих домов, ступени были вымыты, сумки с покупками вынесены, веревки для белья заполнены. Больше всего его беспокоила собака, потому что у нее были скупые челюсти и неровные зубы, и он чувствовал ее дыхание. В фольклоре его собственного полка была старая история о спецназе, действовавшем в Провинции. Дикий кролик, пойманный в клетке и отведенный в укрытие, и если собака фермера подходила слишком близко, проявляла слишком большой интерес, прижимая уши и вздыбливая шерсть, а фермер шел позади своей собаки и начинал наблюдать за ней, то клетку открывали, и кролик указывал в сторону собаки и выпускался на свободу. Оставалось надеяться, что кролик отвлечет собаку, отвлечет фермера. У Кроппи не было ни клетки, ни кролика.

Затем подъехали машины, из них высыпали мужчины, их охрана окружила их, и босс, шеф, который был дедушкой, подошел, чтобы обнять их, но на этот жест никто не ответил, и они вошли внутрь, и он посмотрел на холм и крутые склоны, где сидела его внучка.

- Ты всего лишь второстепенный персонаж, - рявкнул Джонас в трубку.

На другом конце провода раздался вздох. Услышал это. Там было бы еще темно, а Солли Кравник был на ногах, стараясь не разбудить своих домочадцев, находившихся всего в 3650 милях отсюда. Это было грубое и глупое замечание , и оно все еще летело бы по дну океана , когда он осознал это . ... но он, конечно, не извинился.

Краткий ответ: “Может быть, для тебя, Джонас, но не с нашей стороны”.

Второстепенное шоу в первую очередь касалось Дениса Монтгомери и его попыток вовлечь своего бывшего личного помощника за рекой в VX, Чаушеску Тауэрс, в сделку с российским государством . ... минное поле. Второстепенный эпизод, потому что главной заботой был взлом сети счетов, инвестиций, сделок с недвижимостью, принадлежащих влиятельным олигархам, кормящимся со стола царя, и, надеюсь, самому царю. Последствия, если хакеры проникнут достаточно глубоко, могут превысить любые масштабы, в стиле Рихтера, измеряемые открытой войной между этими хорошими людьми и стабильностью государства . ... Этого было достаточно, мог бы сказать Джонас, чтобы согласиться.

Он отступил на шаг, насколько был готов, на короткий шаг. - Я добавлю это в список покупок, - бесстрастно сказала она.

“Это будут двое парней – один из них бывший десантник, который отправился бродяжничать в Калининград, перебрался через границу, сказал, что исследовал места сражений Второй мировой войны, сумасшедший, просто глупый . ... Другая - какая-то зеленая фанатичка, которая прорезала дыру в заборе на границе с Норвегией и вошла внутрь, чтобы в одиночку пройти маршем по городу Никель, у которого серьезная проблема с загрязнением дымоходов из-за приготовления пищи из никелевой руды, которую они там готовят. Эти двое потрепаны, и мы хотели бы их вернуть. Они должны быть в твоем списке покупок, метко сказано, Джонас.

- Это все? - спросил я.

“ Пока хватит. Имена будут у вас через пять минут.

“Сделаю все, что смогу, и никаких обещаний не давал. Не ожидал, что мне может понадобиться шарабан, чтобы вывезти их. Пожалуйста, помните: ”никаких обещаний не дано".

“ Что звучит странно скучно в твоих устах, Джонас. Предлагаю тебе пойти на это, воспользоваться возможностью. Как поживают мои ”мустанги"?

“Жду ответа. Спасибо”.

Он повесил трубку. Был резок, вел себя воинственно, был потрясен этим описанием, адресованным ему. Скучный. Был сбит с толку этим. Описание, не соответствующее его собственным оценкам самого себя. Скучный. Таким его видели? Он сидел, сгорбившись над экраном. Он подбрасывал мячи в воздух, пытался ими жонглировать, мячей было больше, чем у него было рук, и в тот момент все они были в воздухе, теперь добавилось еще больше. Сара стояла у него за спиной, наверняка надела наушники и вынесла бы ему вердикт " скучный " . ... Легко было понять, что он выбрал для себя роль, превосходящую его возможности, и он почувствовал, как под воротником у него выступил пот, а в голове разболелась голова. Джонас, что неудивительно для тех, кто его знал, не умел плавать, его никогда не учили плавать, у него никогда не было необходимости плавать, и теперь он барахтался не в своей тарелке и не знал, откуда может прийти спасение. Он всегда считал себя всего лишь чиновником, который в былые времена заставлял поезда ходить вовремя, оттаскивал переполненные фургоны со скотом от станций и отправлял их в путь. Менеджер. Возможно, это был просто “скучный” маленький человечек. Он налил кофе из термоса.

Из-за его спины бесстрастно произнесла Сара: “Во-первых, женевская команда хочет знать, что делать с мальчиком: я сказала им подождать, держать его рядом. Далее, в Питер-Порте, они близки к извлечению того, что они называют драгоценностями, максимум через час.

- Благодарю вас.

“ И ничего о Кроппи. Похоже, он все еще задерживается.

- Еще раз спасибо. - Я понятия не имел, что еще сказать.

Выкурили сигарету во время обеденного перерыва вдали от своих автоматов; на улице температура ниже нуля, и, кажется, не замечают холода. Женщина из Администрации вышла на улицу, поежилась и огляделась.

Черное настроение и черный юмор от Apple. “Я подумал о том, чтобы использовать простыню, хорошую петлю, привязать ее к оконной перекладине и спрыгнуть с кровати – за исключением того, что простыня порвется, потому что она дерьмово сшита, и я окажусь на полу с подвернутой лодыжкой”.

Женщина увидела их, вытерла мокрый снег с лица и направилась к ним, и сигарета была передана снова.

Блуберри сказал: “Я рассчитывал, что выйду за периметр, перелезу через проволоку, меня подстрелят со сторожевой вышки – за исключением того, что сонные ублюдки, скорее всего, промахнутся, и мне придется спускаться, и они натравят на меня собаку, но собака скажет: ”Давай, выберемся из этого гребаного места вместе", и будущее навсегда затеряется в этом чертовом лесу, и нас обоих съест гребаный медведь".

Твердый шаг, продвижение вперед и официозная поза. Педик умер, и Смородина по привычке вытащил его и положил в карман.

Простое сообщение. Палец, указывающий по очереди на Яблоко, затем на чернику, а затем на смородину. Они должны быть упакованы и готовы к отъезду в 05: 30 следующего утра, в четверг, и поэтому им не потребуется выполнять физические упражнения. Фрэнк, который был Абрикосовым, уставился на нее . . .

И мне сказали: “Ты остаешься. Возможно, ты уедешь через несколько дней, но, возможно, и нет. Ты остаешься – и занимаешься физическими упражнениями. Вот и все.

Эта мысль засела в голове Фрэнка. Освобождало ли это ее от необходимости лишать себя жизни, как было оговорено в их договоре? Если их разлучат, они покончат с собой. Согласна, подтверждена поцелуем. Обещание сестринства. Свободна от него или нет? Она сглотнула . . . они прочитали ее. Они бы прочитали ее мысли, ее неуверенность в том, что она избежала обещания. И их было трое, и они обнимали друг друга, как будто были командой .  Подбородок Фрэнка вздернулся. Она была частью их.

Она присоединилась к ним, обхватила себя руками за плечи, прижала их к себе, и от их дыхания поднимались клубы пара, смешиваясь. Все за одного, один за всех. Был присоединен к ним. Был ли гвоздь достаточно ржавым, чтобы умереть от инфекции? Было ли стекло от лампочек достаточно прочным, чтобы порезать их кишки, где мог развиться сепсис?

Прозвенел звонок. Они послушно вернулись в рабочую зону, чтобы вернуться к своим машинам и норме униформы, которая должна быть закончена до конца рабочего дня.

“Что со мной происходит?”

И Скендеру ответили: “Когда мне скажут, я скажу тебе, но мне еще не говорили”.

Он сомневался, что они убьют его. Он все еще был в капюшонах и не видел их лиц. Комната была убрана, пластик сложен, и час назад его вынесли из квартиры, и он предположил, что он убран. Он пойдет домой. . . подумал бы на месте, обнаружил бы уровень хаоса, лгал бы и снова лгал, сбил бы с толку старика, который приходился ему дедушкой, заставил бы идиота есть из его рук, обнимать его, возможно, целовать, и соврал бы еще немного – и упомянул бы свою девушку, не нагружая это подробностями, возможно, поговорил бы об отпуске с ней - подчеркнул бы, повторил это о своей приверженности семье, но выдал бы какую-нибудь психическую чушь о необходимости “пространства”, и еще какую-нибудь чушь о любви к своей семье и своей приверженности обеспечению будущего своей дорогой сестры. Пошел бы домой, уехал бы в течение дня.

Он ждал.

Прошло достаточно времени? Слишком много времени. Он крутил и разминал мышцы и знал, что они будут холодными, окоченевшими, невосприимчивыми после ночи – и слишком долгого утра – неподвижности в укрытии.

Кроппи извернулся, чтобы взвалить на плечи рюкзак, а затем и сетчатую сумку с канистрами. Затем еще больше извиваний и гримас и надевание костюма, но без его застегивания. Готово . ... сделал глубокий вдох и понял, что дело сделано, когда в левой руке у него была вспышка и взрыв, а в правой - газовый баллончик.

Потянул за рычаг, застежка сломалась, и у него остались считанные секунды, он включил вспышку и грохнул. Выкатил его через щель и застыл в тот момент, когда он увидел собаку и злобу в ее единственном глазу, и увидел ее плечи, и увидел также, что машины все еще стояли у виллы, и на площади было тихо, и дети были в школе, и только несколько мужчин гуляли и сплетничали, и . ... он рассчитал необходимое и повернул в узком низком месте, где были свалены большие камни, и изогнулся достаточно, чтобы сбросить газ через задний вход в свое убежище.

Первый выстрел был бы оглушительным, а свет ослепил бы любого, кто оказался бы рядом. Он отвернул голову. Внутри укрытия был дневной свет, яркий луч фонарика, и любой шум задерживался внутри и усиливался – и он повернулся в пространстве лицом к более широкому заднему выходу, где открывались скалы, – и газ вырвался наружу.

Кроппи не знал, что там было и было ли там вообще что-нибудь или кто-нибудь. Все его тренировки были посвящены скрытности передвижения, и все, что он знал по горным склонам, где он мог бродить в погоне за оленями, требовало осторожности и тишины. Он был придавлен тяжестью, его ноги окоченели, как старые ветки, а колени и лодыжки были неловко зажаты, но он пытался бежать и не мог видеть, куда направляется, из–за толщины сильнодействующего вещества военного назначения. Не тот газ, который годился для детей в Богсайде в старые времена, а для серьезных игроков, которых нужно было вывести из строя. Его глаза были почти закрыты, ноздри плотно сжаты, рот закрыт, в зависимости от того, что этот последний вдох поможет ему подняться на ноги и двинуться вперед. И споткнулся . ... и опустился, и оттолкнулся, и снова пошел вперед. Его глаза болели, их жгло, как колющие иглы, а к горлу подступала тошнота. Не время медлить, что бы ни говорили ему старые правила. Он сломал застежку "флэша энд бэнг" и швырнул ее за спину. Теперь он мог видеть, что было впереди, и его уши, только что прочистившиеся после первого броска, были стерты вторым.

Он находился в пузыре тишины и находил успокоение от боли в глазах только тогда, когда они были закрыты. Казалось, он двигался со скоростью старика. На мгновение Кроппи задумался об идиотизме дисциплины, из-за которой его отправили обратно за снаряжением, замена которого обошлась бы всего в несколько сотен фунтов, и поверил, что его обнаружение не приведет к Саре, к ее начальнику или к нему, когда он благополучно вернется в Килчоан, чистить винтовку, или копать картофельную грядку, или ...

Зубы вонзились ему в голень. Он повернулся, открыл глаза, и один из них уставился на него снизу вверх. У единственного глаза был тот взгляд, который, как он знал, бывает у оленя, раненного пулей клиента, и он не мог идти дальше. Ему пришлось сохранять равновесие, пока боль не разлилась реками, и он встал на ногу, в которую вонзились собачьи зубы, и пнул свободным ботинком. Яростно пнул и почувствовал, что хватка ослабевает. Возможно, выла собака, но Кроппи не знал, потому что у него пропал слух. Пнул еще раз, хватка ослабла, и он начал двигаться.

Полдюжины шагов, мучительных и медленных, и Кроппи решил, что вырвался на свободу, и направился в сторону хижины, швырнув за спину еще одну канистру с бензином. Но на его ноги навалился какой-то груз, и он не мог освободиться. Девушка обхватила его ноги руками и прижалась к нему с животной свирепостью.

Он был озадачен, затем раздосадован, и прошло несколько секунд, прежде чем до Кроппи дошел смысл случившегося.

Мужчины карабкались вверх по склону холма, некоторые с дробовиками, некоторые с палками, пробравшись сквозь линию деревьев. Даже старики, изможденные и иссохшие, были уверены в себе и двигались быстро. Пришлось высвободиться . ... он мог бы забросать их газом и светошумовыми шашками, но сначала он должен быть свободен.

Кроппи посмотрел вниз на прильнувшую к нему девушку.

Чистая белая кожа на горле и шее, умытое непогодой лицо без единого изъяна. Она смотрела на него снизу вверх, блестящими глазами и открытым ртом с полными губами – и то, что он увидел, было ее триумфом; она заслужила это, у нее были на то причины; она выставила его дураком. Он был сталкером, которого самые осведомленные клиенты запрашивали на склонах Арднамурчана, мальчиком, который считался лучшим из новобранцев, принятых в том году в Специальный разведывательный полк. Он попытался дернуть ее за волосы, но хватка на его ногах была крепкой, и ему показалось, что она смеется над ним, но он не расслышал.

У Кроппи остался один шанс.

Увидел ее шею и мышцы, напрягшиеся от ее усилий. Это был момент демонстрации силы инструктора на лекциях по рукопашному бою. Вытяни правую руку. Пальцы выпрямлены, а тыльная сторона ладони выставлена. Они продемонстрировали бы это на незадачливом громиле, но на самом деле не нанесли бы удар . . . Удар кролика. Целевая точка за ухом, над ключицей, у основания шеи. Он приготовился. Она была беззащитна. Это была она или он . . .

Кроппи заколебался. Он никогда не бил женщину.

Он так и не смог полностью прийти в себя после того, как быстрые реактивные самолеты королевских ВВС Акротири вылетели, когда он обнаружил присутствие цели – и знал, что там были жены, служанка и дети . ... то, что они называли “сопутствующим”. Довольно скоро после этого Кроппи уволился.

Удар, нанесенный так, как демонстрировали инструкторы, убьет; если его нанести не совсем правильно, то парализует. Она была девушкой, все еще ребенком – все его инстинкты мешали ему сделать это.

Момент был упущен, и удар пришелся ему в плечо, и он упал, и множество рук потянулось к нему, и наступила темнота – такая же темная, как тогда, когда на полосу воды у паромного причала опускалась ночь и последний парус уже давно ушел. Вот так темно, и драка окончена.

Сообщение поступило из зала заседаний в здании, используемом небольшим частным банком в Сент-Питер-Порте на острове Гернси. Оно было отправлено Соломону Кравнику, проживающему в кондоминиуме, удобном для Агентства и расположенном недалеко от Вашингтона, округ Колумбия, а также Джонасу Меррику, занимающему кабинку на третьем этаже дома на Темзе в Лондоне.

“Все готовы к выходу – ждите команды, чтобы мы убрали их экраны”.

Если бы сообщение было реализовано, это решение было бы равносильно акту необъявленной войны: крупная сделка, состряпанная Мерриком и профинансированная Кравничем, и большие ставки на полированном столе в зале заседаний.

Из-за нежелания делиться, Джонас неохотно обсуждал расписание того, что он ранее утром назвал "второстепенным шоу”. Раньше, в своей недавней карьере, он работал в захолустьях и забирался в тупики. Он думал, что это другое дело, и проблемы более токсичные, чем все, с чем он сталкивался раньше. В этот момент тишины, когда его телефон лежал на столе, и тихие голоса доносились до него из вотчины Эгги Бернс за дверью, и тихое постукивание по клавиатуре, пока Сара работала у него за спиной, он подумал, что теперь дело за ложью, неправдой, обманом, а также подумал, что он вполне может применить это оружие. А его противник был хорошо осведомлен в таких вопросах, у него было слово, обозначающее военный обман, маскировка, и он использовал эту тактику достаточно часто, чтобы она стала клише. Вопрос, который крутился у него в голове, касался количества времени, которое он мог бы уделить второстепенному представлению.

Он подумал о весах в магазине в деревне, где он вырос. Владелец магазина, одетый в длинное коричневое пальто поверх рубашки и галстука, отмерял сахар, вареные конфеты, муку и рис с небольшими корректировками, которые стали возможными благодаря изменению веса. Вспомнил об этих весах. С одной стороны были бы экраны, на которых перечислялись инвестиции, наличные деньги и недвижимость, уязвимые для нажатия кнопки уничтожения. С другой стороны, и ее нужно было уравновесить, было второстепенное представление и желание, чтобы женщину вернули из лагеря военнопленных вместе с заблудшим историком боевых действий и экоборцом. Нервы у нескольких богатых воров в Москве или Санкт-Петербурге сейчас были бы напряжены, забивая тревогу, потому что их курьер исчез с радаров, и по мере того, как они впадали бы в еще большее отчаяние, они потребовали бы, чтобы банкиры, инвестиционные менеджеры и юристы изменили коды, с помощью которых было спрятано их богатство, – и шанс был бы упущен. Сколько времени пройдет до того, как коды могут быть установлены заново? День или полдня - максимум два дня – и какую пользу принесет интермедия? Джонас мог почесать голову или зад . . . но не сумел увидеть выгоду от интермедии. Он позвонил Дэнису Монтгомери через реку.

Был резок, груб. Его снедал стресс. “Не подлежит обсуждению. . . вам следует встретиться с их людьми. У вас есть полдня, до полуночи, чтобы заручиться их гарантией того, что обмен произойдет – женщиной из вашего офиса вместе с идиотами, которых хотят видеть американцы. А взамен мы воспользуемся нашими добрыми услугами, чтобы отправить, неуказанными способами, их курьера обратно в его деревню. Полдня на гарантию и день на обмен. Примерно через четверть минуты после этого экраны опустеют . . . Вы говорите им, что одно окно открыто, ненадолго. Как вы это объясните? Используй свое воображение”.

Он повесил трубку.

Теперь он двигался бы в паническом бегстве, если бы – если – маскировка не упала бы ему на лицо.

Джонас включил свой защищенный телефон, и среди его звонков было требование отозвать посла с обеда, который он устраивал, и тихо проговорил в трубку. Нет, ты перезвонишь мне не через час, не через полчаса, а сейчас. Молодец, что понял это. Итак, кто я? Я Джонас Меррик, и я был бы крайне разочарован, если бы он когда-нибудь услышал обо мне. Позовите его к телефону. Они позвонили . ... и звонки в огромный многоквартирный дом в пригороде Женевы, и в огромное офисное здание в Лэнгли, штат Вирджиния, и подключение к Kravnic, и звонки в те части здания, с которыми он никогда раньше не разговаривал, и на добавочный номер AssDepDG ... Затем пришло время для его сэндвичей. Промежуточным этапом была азартная игра. Без этой задержки экраны, показывающие стоимость счетов, которые ранее считались хорошо замаскированными, уже погасли бы.

Он открыл пластиковую коробку и восхитился тем, что приготовила для него Вера, – и подумал о ней с нежностью теперь, когда его сочли свободным от “напыщенности”, открутил крышку термоса и подвергся допросу.

“ Но, мистер Меррик, что мы собираемся делать с Кроппи? Все еще откладываем, а от него ни слова.

И ответил без сочувствия: “Я понимаю, что он все еще задерживается. Он по-прежнему занимает важное место в моих мыслях, наряду с другими делами. Я обдумываю, что, если вообще что-нибудь, я могу сделать с этим, с его ситуацией, какой бы она ни была”.

Затем он встал, подошел к двери кабинки, открыл ее, не глядя на Сару, и прошел через комнату, которую использовали наблюдатели секции "А", проигнорировав вопросительный взгляд Эгги Бернс. Он вышел в коридор, облокотился на подоконник и выглянул во взрывозащищенное окно, нуждаясь в чистке, и увидел мост и реку, и погода прояснилась, и золотой солнечный свет заиграл рябью на воде - и слезы потекли по его щекам на лацканы пиджака, и он позволил им течь.

OceanofPDF.com

11

Джонас прислушался.

- Хорошо, что вы так быстро откликнулись, майор.

- Всегда рад и привилегирован встречаться с вами, мистер Монтгомери.

Джонас занял скамейку справа от той, которую занимали офицер ГРУ, военной разведки, при посольстве Российской Федерации, и Денис Монтгомери, ветеран операций против этого государства. Слева от них молодой человек с высокими скулами, которые были стереотипом раболепия, и коротко подстриженными светлыми волосами занимал другую скамейку. Как и Джонас, он должен был носить незаметный наушник, а где-то под курткой должен был находиться приемник, способный записывать разговор поблизости.

- Ближе к делу, майор.

- Конечно, мистер Монтгомери, и я не ожидала нежной беседы, какой бы приятной она ни была.

Майор прожил в Лондоне более восьми лет. Ему и его роли подходило иметь низкий ранг, плавать чуть ниже поверхности, иметь репутацию компетентного человека с доступом. Он бы знал о Денисе Монтгомери как о противостоящем ему офицере, наделенном проницательностью и опытом. Два хороших человека – с умными головами и рюкзаками, набитыми подозрениями, – которые могли бы насладиться обществом друг друга за выпивкой, если бы их не разделяла довольно непростая граница верности.

“ Я полагаю, майор, вы попали в затруднительное положение. Вы в общем смысле. Я не разбираюсь в деталях.

- Я ничего не знаю ни о каком смущении.

“Иногда появляется краткая возможность, когда мы можем помочь друг другу. В данном случае я тебе”.

- Там, где применимы взаимные интересы, разумеется.

Сидя на своей скамейке запасных и делая вид, что не участвует в обсуждении, Джонас представлял их боксерами и понимал, что поначалу они будут спарринговать, танцевать друг вокруг друга, но недолго. Бой голыми кулаками должен был начаться достаточно скоро: на ринге не осталось места Правилам Куинсберри, но друг с другом они будут проявлять старомодную вежливость. Джонас должен был выслушать обмен репликами, но Монтгомери настоял, чтобы его не инструктировали. “Я буду стоять на своих ногах, Джонас, и не хочу, чтобы меня отвлекали”. И сразу же, потому что такой роскоши, как время, им было отказано. Джонасу пришлось поблагодарить садовника. Эти три скамейки были убраны им, причина, по которой людей с них выгнали, без сомнения, была мошеннической, а через дорогу от них бродяга отсыпался от употребленного алкоголя, парочка вызывающе обнималась, другие поглощали бутерброды – и среди них разыгрывалась игра за власть.

– Мне сообщили, майор, – на той ужасной беговой дорожке, которая питает индустрию сплетен, - что вы потеряли албанского мальчика из семьи главы преступного клана.

- Вы должны извинить меня, мистер Монтгомери, но вопросы преступности редко попадают в сферу моей компетенции.

Джонас позволил себе мимолетную улыбку. Хорошее слово, бейливик, и демонстрирующее уровень, на котором майор был прикован к постели в Соединенном Королевстве.

“ Вы ищете этого албанского мальчика. Мы знаем это благодаря расследованию, проводимому в Женеве. У швейцарцев такой распущенныйязык, они создают индустрию неосмотрительности, и из Белграда поступают сообщения об этом исчезновении ”.

-Который не попадал на мой стол.

“ Так и будет, уверяю вас, и с трубами и тревогой, майор. Несомненно, так и будет. К делу . . .”

- Спасибо. - Русский закурил сигарету и глубоко затянулся.

“Мы знаем о нем по тому времени, которое он провел в Великобритании – занимался торговлей наркотиками и женщинами. Семья имеет серьезный криминальный след в нашей стране, здесь они зарабатывают большую часть своих денег. Мы отслеживаем его, где это возможно. Мы будем использовать настоящие имена – Скендер. Мы считаем, что на несколько часов, очень ограниченный период, мы могли бы – могли – забрать его с улицы. Я подчеркиваю, на ограниченный период. Мы бы – если бы смогли найти его – затем, и в течение этого ограниченного периода, вернули его домой в горы северной Албании ”.

“ Мне нужно проконсультироваться. Узнайте, не слышал ли кто-нибудь об этом Скендере, малолетнем преступнике, и не интересуется ли он.

“Мы слышали, что существует большой интерес”.

- Почему это может быть, этот интерес?

“Без понятия – это просто то, что мы слышали”.

“И куда же мы направляемся? Является ли это просто по доброте душевной поступком правительства Великобритании по отношению к моей администрации, в котором замешан один мелкий преступник, о котором у нас, возможно, нет сведений?”

И Джонас предполагал, что это будет момент, когда дело дойдет до драки, когда представители двух держав, которые большую часть своего времени шли курсом на столкновение, в конце концов прояснят свои позиции. Как хореографическое произведение, он находил это утомительным представлением, но считал его необходимым. Все о второстепенном представлении, но с лезвием гильотины, которое должно было опуститься, если не были соблюдены сроки, и еще одной зажженной сигаретой, которая, по мнению Джонаса, всегда свидетельствовала о повышении концентрации.

Чтобы мы понимали друг друга . ... мы ожидаем, что вы оцените наши добрые услуги, если мы сможем найти этого преступника и доставить его обратно домой, где другие дела пойдут своим чередом ”.

-Какимобразом?

Как будто это не имело никакого значения, Дэнис Монтгомери ответил: “Мы были бы чрезвычайно признательны за ответную добрую волю – если бы это было возможно – за освобождение двух заключенных из-под вашей опеки. Американский гражданин, забредший на вашу суверенную территорию Калининград, очевидно, исследуя сражения на восточном фронте Великой Отечественной войны, и какая–то несчастная женщина, выставляющая себя напоказ, пересекая границу Мурманской области с ложной целью выдвинуть на первый план ложные заявления о загрязнении никелем на заводе. Два идиота и наши американские друзья, ваши и мои, были бы вам очень благодарны”.

– И это все, это то, чего бы ты хотел - подарок за подарок?

Пауза, окутывающая их дымом, и солнце, пробивающееся сквозь голые ветви деревьев и отбрасывающее решетчатые тени на двух мужчин, и атмосфера сотрудничества и даже дружбы, и то, и другое было бы совершенно ложным в представлении Джонаса.

“ Да, и еще кое-что, всегда так. У нас была младшая канцелярская работница в VBX, Фрэнк некто, которая устроила полный бардак в своей жизни, сбежала к вам, когда ее заподозрили в мелком шпионаже, панике и тому подобном . ... В данный момент она находится у вас в исправительной колонии в Мордовии, ИК-2 Явас, и мы хотим ее вернуть. Это вопрос долга по уходу, который является новой Библией в этих краях, и беспокойства о ее благополучии. Мы бы хотели, чтобы за ней присматривали ”.

“ Я говорю это немедленно, мистер Монтгомери. Вопросы, касающиеся заключенных, находятся в ведении бюрократического департамента тюрем, который подчиняется Министерству юстиции, и если речь идет о вопросах безопасности, то следует ожидать консультаций с ФСБ и, возможно, со СВР, что происходит не быстро. Это нельзя было сделать в спешке”.

Джонас мог видеть только половину лица Дэниса Монтгомери и, следовательно, уловил только половину улыбки, которая выражала истинное понимание и сочувствие к затруднительному положению.

Шестерка пожал плечами и сказал: “Всегда смотри на светлую сторону, майор, всегда так. Мое предложение: оформите дело об албанском мальчике, том, который пропал, в форму сообщения и положите его в течение тридцати минут на стол руководителя вашей организации, и если он не уверен в том, как ему следует реагировать, то, пожалуйста, попросите его отправить копию Виктору. ... Минутку, майор.

Денис достал маленький блокнот, вырвал листок и передал майору, который убрал его в карман. Умно, Джонас, придумано – это имя не будет записано на пленках.

“У меня очень мало шансов на то, что это – даже если бы мы захотели – быстро подействует”.

- Есть расписание.

- Я предупреждал тебя.

“От которого зависит все”.

- Еще раз подчеркиваю свое предупреждение.

Даю вам время до полуночи по московскому времени. Нет согласия - нет сделки. К вашей полуночи я хотел бы знать, что вы согласны на выдачу этих заключенных из тюрьмы. Требуется ваша гарантия. И завтра к полудню, в четверг, они пересекут границу Федерации. И мы точно так же гарантируем, что мальчик снова будет со своей семьей в Албании. Одновременный обмен. В случае, если сделка будет заключена, я также даю обещание, что обмен никоим образом не будет предан огласке ни одной из сторон ”.

Сухо спросил: “Что-нибудь еще?”

“ Думаю, что нет. Они встали.

- Рад с вами познакомиться.

“ И когда это произойдет, майор, а я совершенно уверен, что так и будет, как только вы сообщите об этом вышестоящему начальству, я надеюсь, мы сможем вместе приятно выпить. Возможно, в "Барли Моу", где варят отличное бочковое пиво. Моя визитка, номер, по которому вы должны мне позвонить.

Крепкое рукопожатие. Два выключенных магнитофона, и парень с высокими скулами спешит прочь в направлении вокзала Виктория, такси и своего посольства. Джонас и Денис Монтгомери покинули Сент-Джонс-Гарденс и повернули к реке.

“ Сейчас важно то, Джонас, кто сидит за его столом, а не на чьей-то любовнице. Если информация дойдет до нужных людей, это произойдет. Если этого не произойдет, то ... ... Вот где мы находимся ”.

Джонас сказал: “Мы немного перегибаем палку, Дэнис, не так ли? Тяжеловато для интермедии. К счастью, я не склонен к риску”.

Никаких рукопожатий, никаких хлопков по спине, и оба сознают, что теперь они рискуют всем, что было запланировано . ... и начался обратный отсчет.

Чего Джонас Меррик не сделал, даже не задумывался об этом, так это поделиться проблемой пропавшего без вести, “задержанного” эксперта по надзору. Не чья-то еще проблема, только его.

It was hard for the Шефу было трудно разглядеть детали спуска.

Старые глаза мешали ему, как и старые уши, и начинающаяся глухота, и ноющие конечности, если он заходил слишком далеко и слишком быстро. Он приближался к концу своего правления, знал это, признавал это и был уверен, что его будущее, будущее семьи и клана обеспечено.

Рядом с ним был один из самых доверенных жителей деревни, за поясом у него был заряженный пистолет, а на ремне через плечо болтался короткоствольный автомат. Шеф понимал масштабы кризиса, и то, что он увидел, – смутно и расплывчато – подтвердило это. Колонна растянулась на узкой тропе, которая представляла собой сложный спуск. Прошло много лет с тех пор, как он сам был там. Его внучка спустилась легко, такая же уверенная в себе, как козы, следовавшие за ней по пятам, и собака, которая была одноглазой, несчастной и безукоризненно преданной. Ему показалось, что он видел Клеа, скачущую рядом с мужчиной, который нес ношу, видел, как она ударила кулаком по свисающей голове, затем наклонилась к ней достаточно близко, чтобы плюнуть в лицо, затем она поспешила дальше, показывая дорогу.

Это был бы, подумал он, момент триумфа для проблемного ребенка. Ее достижение, оправданное ее уверенностью . ... Мужчина рядом с ним был скромным миком, но преданным семье, был одним из самых доверенных жителей деревни с подросткового возраста, был телохранителем шефа, когда оба были моложе, и он знал секреты домашнего хозяйства и проблемы поврежденной психики внучки, а также знал о напряженности, которая росла вокруг его внука . . . но это было не сейчас. Появление человека, которого спустили со склона горы, было для шефа неожиданным и пугающим одновременно. Он старался держаться прямо, потому что высокий рост придавал ему большее влияние в деревне, а его жизнь, его богатство, его власть зависели от высокого роста, того кажущегося кольца уверенности и авторитета, благодаря которому он выжил. Для такого человека, как он, не существовало “выхода на пенсию”, если у него не было обязательства своего внука защищать семейное имущество. У него были дальние родственники в Милуоки и Нью-Йорке, в Лиме и Ла-Пасе, в австралийском городе Аделаида, в Гамбурге и Роттердаме, а также родственники и их дети в Англии, но смысл его существования был там, где он сейчас стоял, в этой деревне, которая лежала в конце неубранной дороги, которая дальше не вела в сужающуюся долину. Его дом, театр его операций, на который привозили поддоны, груженные мешками с наличностью, и его инвестиции по всей Европе - все контролировалось отсюда, откуда падал слабый луч солнца, где облака рассеивались и где высокие вершины все еще были покрыты снегом, – и враг во второй раз проник в сердце его дома: француз убит и ликвидирован, а затем это . ... он смотрел, как колонна исчезает за линией деревьев. Он выслушал ее, Клеа, дал ей то, что она хотела, и его внучка просидела всю ночь на склоне холма, а с первыми лучами рассвета группа его самых надежных, наиболее физически подготовленных односельчан поднялась на склон горы кружным путем и трудным подъемом и перегородила единственный выход: Клеа определила его. Он слышал взрывы, видел клубы рассеивающегося газа и тогда понял, что инстинкты ребенка подтвердились – и она говорила с ним о своем брате, о его собственном наследнике, была столь же настойчива, а он не хотел ей верить, но это продолжалось еще час в тот день. Это было самое непосредственное. Он достал сигарету из пачки, и внимательный мик прикурил ее для него – он также должен был учитывать своих русских “друзей” и деньги, заплаченные за услуги, и его голова затряслась от ноющей боли.

Они вышли из-за деревьев - козы, собака и ребенок. Он счел почти непристойным, что она надела это залатанное платье, где вставки были очевидны и от которого она ни за что не отказалась бы. Она легко ступала, когда сошла с осыпи и добралась до футбольного поля, и он услышал ее голос и ту ужасную мелодичную песню, которая была ее гимном. Он понятия не имел, как контролировать ее и управлять ею, и надеялся, что это сделает его внук, Скендер. Мужчины последовали за ним. Заключенный был связан за лодыжки и запястья и перекинут через плечи крупного мужчины, его голова была прижата к заднице мужчины, ноги болтались у паха, голова свесилась, и шеф подумал, что к этому времени он уже придет в сознание. Колонна подошла ближе.

Лицо Клеа просияло. Она бежала вприпрыжку, и этот гребаный уродливый пес прыгал рядом с ней, а козы были игривыми. Его разум помрачнел от степени пережитого кризиса, но ребенок был окутан радостью. Она прошла мимо него к загону, где держали коз. Мужчины подошли к нему и почтительно склонили головы. . каждый аспект его власти основывался на уважении, и если он потеряет его, его жизнь будет окончена. Крупный мужчина подошел к нему и опустил плечо. Фигура упала на землю.

Голова была вывернута под странным углом, но дыхание было ровным. Он увидел загорелое и обветренное лицо земляка. Камуфляжный костюм был зацеплен за его лодыжки, руки и ноги были сорваны, под ними виднелась обычная одежда. Вперед вышел мужчина, перевернул рюкзак, и оттуда вывалились ночной прицел или усилитель изображения, бинокль, покрытый защитной резиной военного цвета, продукты питания, свертки, завернутые в фольгу, бутылки с желтой жидкостью, блокнот и карандаши. А потом появились гранаты – и у него было достаточно ума, чтобы понять, что это были обезвреживающие газы, а те, что ярко вспыхивали и издавали громовой дезориентирующий шум, скорее всего, принадлежали правительству.

Он думал, что его мир рухнул.

Он указал на здание на другой стороне площади, где ступени вели в подвал, и велел своему микуБреснику, такому же преданному своему делу, как и любой другой, проследить за переездом и обеспечить его безопасность. А другой должен собрать материалы , развернутые против него . . .

Он услышал стук, узнал звук, и Клеа вернулась, держа в обеих руках ржавые садовые ножницы. Она стояла близко к голове заключенного и резко открывала и закрывала лезвия в нескольких сантиметрах от его носа, и шеф полагал, что мужчина должен был знать о ней и о том, что она делала. Она пришла к своему дедушке, и любовь озарила его, и он понял, чего она хотела. Его рука лежала у нее на плече, и он повел ее на виллу, где она могла обсохнуть, и он понимал, что будет трудно отклонить ее требование.

Все рушилось вокруг него под тяжестью кризиса – и к этому добавилось бремя исчезновения его внука – и гнев захлестнул его.

Женщина ответила на телефонный звонок. Скендер напрягся, пытаясь расслышать разговор, но безуспешно.

Они втроем поговорили между собой несколько минут, затем был приготовлен кофе. С тех пор как в последний раз проверили его привязки и дали воды, он понял, что все они теперь постоянно носят пластиковые перчатки.

Перчатки сказали ему, что решения приняты. “Что со мной будет?” - вот-вот должен был прозвучать ответ. Была фраза, которую Скендер запомнил со времен своего пребывания в Англии: Будь осторожен в своих желаниях. Он почувствовал, что теперь они получили инструкции.

Мы не собирались убивать его, а потом избавляться от него.

Мы собирались отправить его обратно.

Почему бы не убить его одним выстрелом в затылок, в неглубокой могиле или отдаленной канаве, ведущей к реке? Потому что они были в перчатках и убрали квартиру, и потому что они держали его в капюшоне.

Женщина пересекла комнату и опустилась перед ним на колени.

Медовый голос: “Ты возвращаешься домой, Скендер. Это обмен. Ты возвращаешься домой, и тот, кто нам нужен, возвращается домой в то же время. Ты сотрудничаешь, и все идет хорошо. Ты не сотрудничаешь, и все идет плохо. Достаточно просто, Скендер. Сотрудничайте, и вы раскрутите хорошую историю, когда будете дома, и скажете им, что вам всего лишь нужно уехать на несколько дней, придумаете, что вам нужно, и отправитесь с той хорошенькой девушкой в Шамони. Не впутывай ее в эту историю . . . и вспомни все, что мы с тобой сделали, и не забудь сказать им, что ты ничего не отдавала, совсем ничего. Что случилось с посылкой? Вы оставили его в машине, а машину отдали цыганам, они разобрали ее и сожгли . Документы так и не были найдены. . . Выполняй это в течение двадцати четырех часов, а затем отправляйся в путь, и семья по-прежнему будет любить тебя. Вот как нужно сотрудничать . . . Теперь другая сторона медали: не сотрудничай. Ты остаешься в семье, и тебя включают в десятку самых разыскиваемых лиц Европола и Интерпола. Ты тратишь время на то, чтобы бежать и оглядываться через плечо, и тебе не удается увидеть девушку. Сейчас она под наблюдением. Мы заберем ее в любое время, когда захотим. Вы не сотрудничаете и больше никогда ее не увидите. Это ошибка, извините. Вы видите ее снова, но на первой странице мусорного таблоида, и на фотографии она с голыми сиськами, которую мы подделываем, и она мертва, задушена или что-то в этом роде. Ты видишь ее снова, но на фотографии, и ты можешь прочитать, что с ней сделали, потому что ты не хотел сотрудничать. Я люблю объяснять все медленно и просто, Скендер, чтобы не было недоразумений. Всегда лучше, когда все понимают последствия. Это хорошо, Скендер?

Он кивнул.

- Ты упрямая старая корова, Кресс, - прошептал Меч.

-Я не буду спорить.

“Терпеть не могу оказаться на стороне противника, если ты был в плохом настроении”.

- У тебя были бы на то причины.

“ Где у него комната для маневров? Что ты ему оставил?

“Ничего ему не оставила. Он обманут. . . Мы не содержим детский сад”.

Меч сказал: “Не думаю, что это так”.

Танк сказал: “Он должен доверять нам. Тогда он еще больше одурачит его”.

Кресс сказала: “Возможно, это требует немного большего объяснения, что касается доверия”.

Скендер почувствовал ее пальцы на своих коленях.

Она сказала: “Просто делай, как тебе говорят, Скендер. Не спорь и не сомневайся. Верь в нас, и мы поможем тебе справиться. Гарантировано. ... Представьте себе, вы считаете, что замели следы и находитесь далеко, в маленьком баре на углу улицы в Хельсинки, или Бремене, или в Кейптауне может быть Хо Ши Мин, и вы сказали ей, куда прийти. Ты подходишь к бару и заказываешь выпивку, и персонал бара говорит, что все в порядке, Скендер, об этом позаботились, и в ведерке есть шипучка. Мы можем это сделать . . . это хорошая сторона. Тебе не нужна плохая сторона, Скендер. Слишком умен, чтобы нуждаться в повторном изложении. На самом деле, Скендер, тебе повезло, что тобой занимаемся именно мы, потому что это могли быть настоящие ублюдки. Просто скажи, когда захочешь отлить, и я отправлю с тобой одного из парней ”.

Отчетливо слышал ее.

Чего он не слышал, так это того, как Меч сказал Танку: “Он будет сертифицирован, если доверится нам”.

Или ответ Танка: “Лучше бы он поверил в нас и вернулся к своей любимой семье, потому что у него нет других вариантов”.

В кабинете дедушки Клеа все еще держала в руках садовые ножницы. Он был с тремя наиболее доверенными жителями деревни, все из которых занимали высокое положение в его клане и сформировали байрак, который был его руководящим советом, свободным и ни к чему не обязывающим, но к советам которого он прислушивался, и все они имели ранг край и выезжали за границу от его имени, и имели власть над подгруппами на отдаленных континентах и по всей Европе. Каждый принес бы клятву верности ему, бесу, как это было изложено в кануне. Каждый из них был номинально чрезмерно богат, но все еще жил в домах, в которых они родились, разбросанных по деревне, и где родились и умерли их отцы. Их позвали на виллу, чтобы посмотреть, к чему привел их ребенок. Она танцевала вокруг них, обнажая клинки, и мужчины шарахались от нее. Каждый в своем собственном доме и со своим собственным ребенком отшлепал бы ее по уху. Ей разрешалось прерывать их, танцевать среди них и получать удовольствие от похвалы. Была похвала, много похвал, и вполне оправданная. Ее лицо выражало ликование, в их лицах отражались озабоченность и оправданное беспокойство.

“ Когда? Когда мне туда зайти? Когда?

Мрачность в голосе старика и хрип в горле. “ Скоро . . .”

Пожатие плеч в сторону своих людей. Что он мог сделать? И они должны были поблагодарить ее.

По очереди они ощупали предметы, извлеченные из шкуры. Его, конечно, заинтересовало сложное оборудование . ... Когда он понял, что произошло, а это было смутно, заключенный понял, что за ним наблюдают, и попытался вырваться. Бросил бензин и канистры, которые вызвали ослепительный свет и сильный взрыв, надеялся сбежать, пока царила неразбериха, но не допустил бы мужества, отваги, решимости – или недостатков – своей любимой Клеа. Она цеплялась за него, отказываясь освободить. Возможно, заключенная проявила слабость, это не убило ее сразу: неважно ... Один из мужчин в очереди сломил ее сопротивление ударом рукоятки кирки по плечам и лишил сознания. Если бы она ничего не заподозрила, заключенный прятался бы в безопасности дни, недели . . Столь же интересным для них, как усилитель изображения, камера и бинокль, был мусор. Бутылки с мочой, пакеты с дерьмом в фольге, запасная еда и достаточно того, что говорило о том, что он был там несколько дней, мог бы остаться еще неделю – все это выглядело как правительственная операция, и он не считал, что его собственная администрация работает из Тираны, потому что он заплатил достаточно, чтобы эту информацию доставили на подносе.

В мыслях шефа доминировал вопрос, который еще не был задан. Где был Скендер, наследник империи? И он держал этот вопрос при себе, ничего не передавая людям в своем кабинете. С каждым часом , пока он скрывал от них известие об исчезновении своего внука , их гнев в конечном итоге возрастал , а его оправдания казались все более лживыми . . . он шел по опасному горному хребту. Где был мальчик? И заговоры прокручивались в его голове, когда он держал в руках мощный бинокль заключенного. Наблюдатель на склоне холма, его внук пропал, контакты не поддерживаются, на собраниях никто не появляется – и деньги в опасности, и его репутация . . . без своей репутации он был покойником. Все его подчиненные были малообразованны, но все были полны хитрости, обмана и амбиций, иначе они не поднялись бы так высоко в fis, не пользовались бы таким авторитетом внутри клана, а он боялся проявить слабость.

Он думал, что знает о потенциальных силах, направленных против него. Они должны были быть из Европола в Нидерландах и Интерпола во Франции, а также из паутины связей, но слова в блокноте были английскими, и он предположил, что заключенный был британцем. Он также предположил, что, поскольку он стал мишенью в своей собственной деревне, на самых высоких уровнях правительства Великобритании его имя мелькнуло за столом переговоров и было принято решение о его уничтожении. Самые высокопоставленные и способные люди были бы удостоены такой работы – уничтожить это скромное существо с его небольшими ресурсами, просто зарабатывающее на жизнь и оставляющее еду на тарелках деревенской общины. Он почти видел себя жертвой грандиозного и могущественного заговора.

Что делать? Бороться.

На протяжении веков священники каждое воскресенье напоминали своим прихожанам, что албанский народ сопротивлялся и никогда не преклонял колен. Греческие захватчики считали народ Албании варварами и, прихрамывая, уходили с полей сражений. Римские легионы построили дороги получше, чтобы разместить в стране гарнизоны. Остготы и вестготы, австрийская армия, немецкая армия и итальянские войска – никто из них не сокрушил народ севера с его диалектом гег. Те, кто стремится свергнуть его сейчас, были бы версиями тех “аристократов”, сброшенных с парашютом во время Второй мировой войны, а затем бежавших, спасая свои гребаные жизни, потому что они были никому не нужны, не могли разделять и править. Он представил их и увидел хаос, царивший сейчас вокруг него, и черноту облаков над долиной, и масштаб кризиса, и почувствовал ярость, и в его мыслях не было ни капли милосердия ... Позволил бы своей внучке расправиться с их пленником, возможно, даже пошел бы сам, встал на верхней ступеньке лестницы в подвал и услышал крики. Он представил себе, как они выглядели, изнеженные, растягивающие слова и такие донельзя высокомерные – хаос и кризис, товарищи по постели, которых он едва знал. И среди этих ублюдков был бы один, высокопоставленный человек – без лица, – стремящийся уничтожить его.

Она потанцевала еще немного, затем прикрикнула на него. “ Когда? Когда мне можно?

“ Очень скоро, мой ангел. Это я обещаю.

Его шофер вез Виктора на бронированном "мерседесе" по полосе движения, доступной только мужчинам и женщинам определенного статуса.

Неделю назад его единственным источником мучений была неспособность гаража локализовать раздражающий скрежет где-то в задней части машины. Сегодня источники боли множились с поразительной скоростью . . .

“Что, черт возьми, мне теперь делать?”

Достаточно легко озвучить вопрос, а Виктор был умным человеком и не поднялся бы так высоко и так быстро, если бы им не был, но ответ на вопрос Что, черт возьми, мне теперь делать? ускользнул от него.

Ему позвонили из ГРУ. Ему сообщили о встрече в Лондоне, на которой эти высокомерные ублюдки, представители английской спецслужбы, лживо процедив сквозь свои отполированные зубы, изложили ответ, имеющий отношение к его мучениям. Один аспект ситуации , с которой он столкнулся , теперь был жив и присутствовал в Аквариуме, в офисах ГРУ . ... сообщение от майора из британской столицы, отправленное дежурному майору в глубине улицы Гризодубовой, ничего для него не значащее, поэтому переданное по цепочке полковнику, который последовал совету бригадира и все еще не имел смысла, поэтому поднялся наверх и приземлился на столе генерала, и звонок, сделанный ему, Виктору. Так приятно говорить с вами, ваше превосходительство, и я надеюсь, что у вас и вашей семьи все хорошо. Конечно, я мало что знаю о делах, к которым это может относиться, но британцы, похоже, готовы арестовать албанского мальчика и не спускать с него глаз – прошу прощения, это визуальное наблюдение – и готовы отправить его домой, предположительно в какой-нибудь свинарник в этой забытой богом стране, где его семья управляет успешным преступным синдикатом. В награду за свои “добрые” действия они хотели бы освободить от нашей системы правосудия двух американских граждан, глупых и неважных, и англичанку, и они хотят получить ответ очень скоро. Я склонен игнорировать, но сначала пропускаю это мимо ушей, и . . . В этот момент его прервали.

“Совершите обмен, организуйте его. Выполняйте условия”.

Он, конечно, не имел права по законам штата инструктировать такого могущественного человека, как генерал ГРУ, относительно того, как ему следует себя вести, что ему следует делать. Но он был Виктором, и у него был доступ к чрезвычайной власти, больший доступ, чем у генерала. Так уж все устроено. Власть заключалась в доступе, а доступ зависел от способности доставлять – окончательный доступ был у человека, паука в центре паутины, с защищенными помещениями в Кремле.

Этот человек еще не знал, что простая курьерская операция застопорилась. Этот человек еще не осознавал, что может пострадать значительная часть принадлежащих ему активов. Поскольку другие члены группы силовиков – все с таким ценным доступом – не знали, что курьер пропал, и вместе с пауком все они перевели Виктору огромные суммы.

“Что, черт возьми, мне теперь делать?”

Это крутилось у него в голове. Пойти к каждому из них, к деньгам которых он втерся в доверие, распоряжаясь ими – как будто он был каким-то низкопробным домашним менеджером, который выполнял их инструкции, – и выложить подробности того, что он знал, и проскользнуть по шаткому льду того, чего он не знал? Пойти в Кремль, лично попросить о встрече с главой администрации президента и, возможно, получить аудиенцию, протиснуться с поклоном в комнату, увидеть, как приветливая улыбка превращается в кислую от раздражения, и признаться? Ничего не делать, разбираться во всем и надеяться?

На экране его телефона появилось сообщение. К полуночи обмен должен был быть гарантирован. К полудню следующего дня, в четверг, должно было состояться освобождение по мосту от Ивангорода на территории России до Нарвы в Эстонии, и в тот же час власти Великобритании дали слово, что мальчик будет возвращен в свою деревню. Он согласился? Он согласился.

Теперь для генерала ГРУ стало официальным фактом, что ему сказали, что делать, и он это сделал . ... Виктору казалось, что он поднимается по пожарной лестнице, этаж за этажом, ступенька за ступенькой, доберется до верха, посмотрит вниз и увидит движущиеся крошечные машины и людей размером с муравья, и подумает, что было бы лучше – броситься в невесомость. Или закончить жизнь, скорчившись в бетонной камере, гадая, когда же его отравят?

Он пошел домой, чтобы поговорить со своей женой.

“Это более масштабная картина”, - сказал Джонас

Сара напряглась, подавляя слова, застрявшие у нее в горле. Она отвернулась от него.

“У меня более широкая сцена и график, который нужно поддерживать. Его ситуация - это один из уголков этой сцены, одна из частей картины . . . что не означает, что я не работаю над проблемой задержки. Вовсе нет. Мне пора уходить. Я хочу, чтобы все соответствующие сообщения были скопированы. Итак, увидимся утром.

Он встал. Только тогда Джонас осознал, что помощник прокурора стоит за дверью кабинки, и на его лице застыло приводящее в бешенство выражение – отчасти веселья, отчасти притворной озабоченности. Он собрал свой портфель. Его пустая коробка из-под сэндвичей, его пустая фляжка, блокнот, карта горного региона на севере Албании. С таким же успехом он мог приказать девушке встать лицом к нему, поднять руки, а затем сильно ударить ее в живот. Он понял это. Не знала, что еще он мог бы сказать.

Он прошел мимо нее. Она казалась раздавленной и так мало знала, какой это останется. Он не сомневался, что она отодвинет свой стул и его сбоку от кабинки и устроит себе что-то вроде кровати, и у нее будет свой телефон и еще один, подключенный к его мобильному: два уха для двух наушников и для двух телефонов . . .

Он быстро вышел, испытывая облегчение от того, что никто не видел его слез ранее в тот день. Он пересек территорию Эгги Бернс, и помощник прокурора последовал за ним, и его ботинки с железными носками отбивали ритм вместе с грохотом ботинок Джонаса.

Из коридора они по обоюдному согласию направились к этой лестнице, чтобы не застрять в переполненном лифте.

- Мы держимся хорошо, Джонас, или плохо?

“Пальцы на клавиатурах, точки входа в учетные записи. Они называют себя Mustangs, что, по-моему, означает "дикая лошадь". Они готовы отправиться в путь”.

- А что их удерживает? - спросил я.

Необходимость помочь тем, кому я в долгу. Монтгомери хочет свою женщину. Кравник хочет, чтобы два тела вытащили из тюрьмы. Монтгомери привез информацию с курьером, и Кравник выделил нам деньги . . . У нас последние часы. ... и мы предлагаем отправить албанца, который, по слухам, злобное маленькое создание, домой, и пытаемся выглядеть невинной и добродушной стороной ”.

- Конечно, а кем еще мы могли бы казаться?

-За исключением...

“ Всегда один, не так ли? И "кроме"? За исключением того, что снимается позолота”.

“Они не узнают, пока я не буду готов, что я на самом деле лживый маленький человечек, но есть ‘исключение’. С сожалением”.

- Выкладывай.

Они были за дверью, ведущей на Хорсферри-роуд. Движение усилилось, фары и уличные фонари ярко горели, мост впереди был забит машинами. Помощник прокурора должен был знать, что ему нужно не отставать от Джонаса, что поезд не будет пропущен.

“Мне не хватает одного из моих людей. Довольно необычный молодой человек. Парень из службы наблюдения, хорошо справляющийся со своей работой. Пропал или задержан, неизвестно. Вызывает некоторое беспокойство”.

- Нужно быть готовым нести потери, Джонас, если дело того стоит.

- Я не нуждаюсь в лекции об обязанностях командира.

“Одиночество босса". Слышал это раньше, мой друг. Становишься брезгливым? Что ты собираешься делать?

- Подумай об этом.

И он ушел, ускорив шаг, в поток машин, и его плащ хлопал у колен, и он крепко держался за свою фетровую шляпу, и машины расступились, давая ему возможность безопасно перейти дорогу. Он подумал, что помощник прокурора мог бы переночевать в "Темз-Хаус", мог бы сбавить температуру в кружке какао до 3 / С / 12 в предрассветные часы, мог бы добавить в нее немного 12-летней выдержки. Он думал, что все это стоит, общая картина и второстепенное представление, на острие ножа.

Прежде чем сойти с моста, он прижал телефон к уху.

Мягким голосом он сказал: “Извините, что побеспокоил вас. Меня зовут Джонас Меррик, и я понимаю, Мэтт, что ты помогал на предыдущих этапах этой операции, и я думаю, что мне может понадобиться еще немного твоей помощи . . .”

Большинство частей его тела болели. Где ребенок повис на его ногах, обхватив руками и не ослабляя хватки, где собака сильно укусила и где его ударили по плечу, когда он пытался удержаться, чтобы ударить ее. Его бросили на землю, а затем оттащили к ступенькам подвала, и это оцарапало ему живот и колени, оставив на них ссадины. Они сбросили его с каменных ступеней, и он застрял на полпути, а они взяли его за руки и потащили вниз по последнему пролету, и это повредило ему позвоночник. Везде болит.

Это ранило Кроппи сильнее всего.

Ребенок перехитрил его. Он лежал в укрытии и наблюдал за ней много дней, сочувствуя ее несчастью. Он не понимал, что она подкралась к нему, прижалась к его шкуре, а потом села так, что он не мог пошевелиться. Все спланировано и рассчитано до совершенства: создается давление, затем его заставляют вырваться, используют светошумовые шашки и газ, затем тянут его вниз и крепко держат.

На нем не было капюшона, и это о чем-то говорило ему.

На горле у него была цепь, достаточно тугая, чтобы оставить на коже рубец, и конец ее был зацеплен за кольцо с висячим замком.

Кроппи подумал об унижении, которому подверглась крестьянская девушка в горной деревне. ... и подумал о себе. Ни о своей девушке, ни о родителях в бунгало Килчоан. Он был в тишине, при слабом свете маленькой оплывающей свечи.

У него не было ни повязки на глазах, ни капюшона. Он воспринял это как признак мрачного будущего. Прежде чем его скинули с лестницы и затащили в подвал, он увидел множество лиц и узнал их по увеличению бинокля. Старик и ребенок и еще несколько мужчин, которые неторопливо бродили по деревне, у которых не было очевидной работы, и которые скорее проехали бы 400 ярдов на "Мерседесе", чем пошли пешком. Охранник, должно быть, сидел очень тихо, пока щекотка не стала непреодолимой и он сильно не закашлялся. Кроппи увидел, что он сидит у дальней стены, рядом с дверью в подвал.

Это было бы плохо для него, болезненно. Обладал определенной долей фатализма и полагал, что так положено большому оленю, который был обречен и хотел бы покончить с этим. Кроппи не знал, что бы с ним было, если бы они сделали ему плохо, и имело ли значение, если бы он проболтался.

Он услышал шаги за тяжелой дверью. Услышала, как мужчина сплюнул, затем кашлянул, и услышала детский голос, пронзительный и требовательный, и услышала лязгающий звук, как будто металл ударился о металл.

Они вошли внутрь, и мужчина нес фонарик, а ребенок - пару старых садовых ножниц. Мужчина подошел к табурету у дальней стены, и Кроппи заметил автоматический пистолет, заткнутый у него за пояс, и увидел девочку, сидящую на полу с неловко высоко задранной юбкой; она что - то напевала и стучала ножницами . ... Он попытался подумать о Саре, но ее лицо было растерянным и затуманенным, и это не принесло ему утешения.

Машина подъехала к закрытому комплексу, и частное охранное предприятие разрешило Mercedes въехать.

Виктору нужно было оказаться дома, почувствовать себя в безопасности от того, что было привычным и защищенным. Его телефон начал вибрировать – три сообщения.

Привет, Виктор. В высших кругах распространился неприятный слух о том, что в швейцарских делах, возможно, не все в порядке. Я предполагаю, что это неправда. Позвони мне ...

Виктор. Сообщает из конфиденциального источника, что может возникнуть проблема по общим вопросам. Хорошо, если вы позвоните мне . . .

Виктор. Что, блядь, происходит? Что-то или ничего? Босс скопировал? Не еби меня по этому поводу. Звони.

Дочь была дома, жены не было дома.

Он налил себе выпить и обмяк. Дочь спросила, почему он вернулся домой так рано. Он пожал плечами. Подождал, пока она уйдет, а затем позвонил в Белград, чтобы услышать, что было известно – возможно, даже посоветоваться – об этой деревне в горах, населенной дикарями, и где то, что казалось отличной уловкой против санкций, теперь казалось опасным, возможно, смертельным, – но не узнает, пока не будут завершены санкционированные им освобождения. Он дрожал, он не знал будущего и не мог представить, каким оно будет поздно ночью за заборами, дуговыми фонарями и сторожевыми вышками исправительно-трудовой колонии.

В общежитии царила тишина.

Там содержались сто женщин – некоторые из них были осуждены за убийства, некоторые за постоянные кражи из магазинов, некоторые за мошенничество, некоторые за уличные грабежи. Их было большинство, 96 человек. Никто из них не кашлял, не ерзал на своих двухъярусных кроватях на тонких матрасах, выдаваемых в ИК-2, и никто не издавал ни звука: они прислушивались, напрягали слух – и знали.

Они были ведьмами и стервами, это поразительное большинство, не глупыми. Была зафиксирована атмосфера. Еда съедена, выкурены последние сигареты, свет в общежитии погашен. Отсутствовало все, что было обычно. Не было надрывного кашля, раздававшегося из груди, страдающей от холода, сырости и отвратительной еды. Они не шевелились на своих койках, пытаясь согреться, найти положение, в котором холод, проникающий через плохо пригнанные окна, был бы менее острым. Никаких слез, знаков жалости к себе и сожаления, никаких выкриков имен возлюбленных и детей. Они были разбирающимися в улицах и осведомленными, знали, что событие находится на последних этапах подготовки, что оно будет драматичным, порочным и превосходящим все, что кто-либо из них испытывал раньше в ИК-2. Подробностей было мало, смерть была неизбежна. Они не знали, как с этим справиться.

Вмешался бы кто-нибудь из них? Они бы не вмешались.

Ранее на двухъярусных кроватях передавали, что повстанцы – как называли этих четверых, постоянцы, четверо из них были на полпути по проходу – были близки к тому, чтобы разыграть катастрофу, даже по стандартам лагеря и тому отчаянию, которое это породило. Было известно, что с двух коек были сняты простыни, и они могли быть использованы для повешения или удушения, или их могли вынести ночью, и женщины бежали так быстро, как только позволяли недокормленные ноги, к забору, перекидывали простыни, перелезали через него и кромсали свои тела о колючую проволоку. Было также известно, что эти четверо собрали перегоревшие лампочки, старые шурупы и гнутые гвозди, которые могли быть использованы в качестве оружия. Возможно, что эти четверо попытались бы напасть на сотрудников – ударить их ножом, проткнуть на вертел – и были бы застрелены в отместку.

В общежитии были женщины постарше, которые, возможно, почувствовали необходимость вмешаться, но никто не заговорил.

А женщины помоложе? Ни одна не приблизилась к этой четверке и не потребовала места в том плане, который был разработан. За проволокой, дуговыми фонарями и сторожевыми вышками, где почти замерзшие охранники держали огнестрельное оружие, ухнула сова, и она пронзительно закричала, но изнутри спальни не донеслось ни звука.

И ни звука от четырех женщин. В словах не было необходимости, потому что решения были приняты, а сомнения стерты. Они лежали по двое в каждой постели и наслаждались тем, что, по их мнению, было последними мгновениями величайшей дружбы в их жизни, которая вот-вот должна была прерваться и закончиться не лучшим образом. Это был их личный мир летних фруктов и того, что можно было превратить в конфитюры, которые их связывали, джемы и англоязычный слоган just about maning. Решения были приняты . . . методы выбраны. Черничка сказала, что раздавит лампочки и проглотит; Смородинка возьмет простыню, перекинет ее через перекладину в верхнем окне и повесится; а Эппл проглотит все гвозди, шурупы и иголки из швейных машинок, проглотит их. И Абрикос хваталась за проволоку, выходила из главной двери в общежитие и проходила мимо дремлющего “доверенного” заключенного, бежала босиком к стене по периметру, к моткам проволоки, и прыгала сама. Она выбрала место, где свет был ярче, с наибольшими шансами, что человек в башне наверняка застрелит ее; сделай это. Все решено, и время, когда это произойдет. ... еще одиннадцать минут, и высокие часы на дальней стене в конце здания показывали каждому из них, если они удосуживались посмотреть, сколько времени осталось.

В общежитии никто не спал и никто не разговаривал. Стрелки на часах двинулись, и 96 женщин лежали на спине, уставившись в потолок и лихорадочно соображая, произойдет ли все это синхронно, или кто–то из них окажется слабее - или их объединит мужество.

То мертвое время в административном блоке ИК-2, когда смена подходила к концу, а смена еще не прибыла. Запищал экран, требуя внимания. Чиновница выругалась, потерла глаза и подалась вперед в своем кресле. Появилось сообщение.

Ради всего святого . ... за восемь минут до окончания дежурства, успеть в столовую до закрытия бара. Требование “Немедленных действий”. Плохо, потому что это означало, что хронология контролировалась. Чиновник знал заключенную, которая была объектом инструктажа. Они все ее знали. Иностранка, женщина, которая примкнула к сердцевине толпы - подстрекателям, активистам, паразитам – и собиралась домой. В инструкции, полученной со всех полномочий Министерства юстиции, говорилось, что эта женщина и указывался ее правильный номер тюрьмы, должна быть изолирована от своего общежития сейчас, сейчас, одета в презентабельную одежду, и через два часа за ней прибудет самолет - и она отправится домой, где бы это ни находилось, черт возьми. Возьми меня с собой, и я понесу твою гребаную сумку, - пробормотал чиновник. Но она была дисциплинированной и добросовестной, и, натянув свое толстое стеганое пальто, вышла в темноту и заскользила по обледенелой земле, и ее направили к общежитию дуговые фонари, освещавшие забор и мотки проволоки на нем, и она шла бодро, но не так быстро, чтобы рисковать упасть.

Бедлам в общежитии исправительной колонии ИК-2.

Комендант послал за ними; другие сотрудники уже прибыли.

Четверо заключенных в наручниках. Обнаружен тайник с электрическими лампочками, стеклянным окном, гнутыми гвоздями, ржавыми шурупами и иглами от швейных машинок. Одна заключенная уже отделилась от остальных троих и вопила на смеси русского и английского, а трое других кричали, но не могли зацепиться за нее.

Горел полный свет, и стрелки часов перевалили за час.

Англичанку должны были увезти, выдать новую одежду, потому что ее собственная была давно потеряна, и за ней должен был прилететь самолет – а она не хотела ехать. Не хотела. Не захлопала бы в ладоши над головой, не сказала бы: Спасибо, девочки, рад был познакомиться с вами, и когда я доберусь до Пикадилли, я подниму бокал за вас, здесь, в ИК-2, и не забуду вас по крайней мере в течение часа. Берегите себя, девочки. Нет. Кричала, что не собирается уходить. Кричала. “Заберите меня отсюда, и на всем пути обратно в Великобританию я буду рассказывать всем, кто захочет слушать, о жестокости в этом лагере, о злоупотреблениях, особенно о жестокости коменданта . ... или они пойдут со мной, эти трое. Тогда, если мы поклянемся, что никогда не будем критиковать российское государство, лагерь, любой аспект администрации, мы дадим обет молчания . ...” Возможно, это был звездный час Абрикоса.

Установлено телефонное соединение. Звонок поступил с мобильного телефона коменданта и через дежурного офицера Министерства в частную квартиру человека, чье имя было известно тем, кто следил за судьбами иерархии, управляющей Федерацией, и внимание на плацу, и ситуация была объяснена. Донос и драка в красном углу. В синем углу гарантия того, что лагерь и прошлое являются закрытыми областями и не обсуждаются, никогда. Холод пробирается по всему общежитию, а стрелка часов неуклонно движется.

Пожатие плечами – какое мне до этого дело – гримаса. Комендант сказал Абрикосу: “Ты заключаешь сделку, ты остаешься в рамках сделки. Ты нарушаешь сделку и платишь за последствия. Большие последствия . . . вы ссоритесь с Россией, и мы можем устроить вам трудные времена – не сомневайтесь в этом. . . вы вчетвером уходите. Почему? Мне не сказали. Через час вас здесь не будет, всех вас. У нас есть подходящая фраза ”скатертью дорога", которая, я думаю, для вас - скатертью дорога".

Их заберут из общежития, оденут и уедут.

Скрученная в узел простыня, лампочки, гвозди и шурупы были в пластиковом пакете.

Блуберри спросила: “Почему ты такой важный?”

Смородина спросила: “Почему ваши люди делают это для вас?”

Apple спросила: “Какова ваша ценность?”

Абрикос ответила: “Я понятия не имею, почему я так важна. Понятия не имею”.

Их вывели из общежития, они пересекли двор под конвоем, прошли мимо забора и проволоки, под сторожевой вышкой и увидели дуло пулемета и огонек, поблескивающий на ленте с патронами. Сделала бы она это на самом деле? Спросила себя Абрикос. Прыгнула, полезла наверх и продолжала идти, когда услышала, что оружие взведено . . . не знала. Их доставили в административный блок.

Он лежал на спине, кошка распласталась у него на животе.

Рядом с ним спала Вера.

Он знал, что больше ничего не может сделать. В голове у него вертелся вопрос, который нужно было задать, и он надеялся, что на него ответят.

Приближалась полночь. Улицы и проспекты Рейнс-парка были тихими. Люди были дома, в своих постелях, спали, готовясь к поездке на станцию на следующее утро и этим молчаливым, необщительным поездкам на работу. Он был бы среди них. Его ожидал довольно важный день – и справедливо предположить, что большинство из тех, кто был бы раздавлен вокруг него в поезде, и те, кто на скорости прошел от Ватерлоо и дальше по южной набережной, мимо кирпичной стены архиепископского дворца, и давка на мосту, все они сочли бы свой следующий день наполняющим, стоящим – а он? Он должен был чувствовать возбуждение, но вместо этого был охвачен чувством собственной неполноценности.

Он думал, что сделал все, что мог . . некоторые, вероятно, поверили бы, что результат был выгодным и послужил определенной цели. Не Джонас Меррик . . . Результат, как он считал, был запятнан неудачей. Лица и фигуры калейдоскопом образов возникали в его сознании, и он почти не прилагал усилий, чтобы блокировать их. Наличие их в его сознании подчеркивало чувство вины, которое он испытывал, а вместе с ним и впечатление, что его мышление было второсортным. Там была девушка, Сара, с разбитым лицом и побитыми глазами, и он, неспособный предложить какое-либо утешение; там была задница, от которой он ушел, чтобы успеть на свой поезд, и там был человек, который выжигал его из темных углов. У меня сложилось впечатление от голоса Мэтта, который свернул бы горы, чтобы помочь своему другу, и чья тревога ясно прозвучала в ушах Джонаса, и говорилось о собаке по имени Трицикл, потерявшей ногу и любимой, и о самом молодом человеке.

Вспомнил героя последней войны, ученого, разработавшего оружие огромной разрушительной силы, который находился на командном пункте, когда был начат воздушный налет, и его поздравили с его успехом, но остался на месте, пока выжившие, прихрамывая, возвращались на свою базу, число которых уменьшалось. Сообщалось, что он сказал: Если бы я знал, сколько людей погибнет, я бы, возможно, не затевал этого. Снова подумал о девушке, о своем наставнике, о юном Мэтте, о Кроппи, о том, что он разрешил .  Джонас потянулся через кровать. Был ли он способен на то, чего надеялся достичь? Он схватил Веру за плечо, и кошка застонала. Неужели тщеславие погубило его? Он потряс ее за плечо.

Она могла бы пожаловаться, но не стала. Он предположил, что среди Шестерок и Пятерок были те, кто мог справиться с бременем, кому, возможно, нравилось играть в Бога, сбрасывать с доски фигуры, которыми можно было пожертвовать, а не ему, – и подумал, что образ безразличия был театральным обманом.

- Неужели все так плохо, Джонас?

“Довольно плохо”.

– Ты так сильно хочешь рассказать мне – и все такое, что “нужно знать”?

- Я должен задать вопрос.

- Я отвечу, а потом спущусь вниз и приготовлю чайник чая.

“Правду и только правду. . Я скучный?”

-Что? -спросиля

“Я скучный?”

Она выбралась из постели, вздохнула, накинула халат, надела тапочки. Кот последовал за ней к двери.

“ Не скучно, Джонас, просто предсказуемо. ‘Предсказуемый’ - это позволить объекту взять над тобой контроль. Это приводит в бешенство, но я не критикую. Я принесу чай.

У него зазвонил телефон. Сара. Обмен должен был состояться на эстонском мосту, который делится с Россией, в полдень четверга, все на месте . . . Он спрашивал о Кроппи? Она сказала ему, что новостей нет – как будто у него из рук вырвали приз.

OceanofPDF.com

12

В “предсказуемом” режиме Джонас Меррик пересек мост.

Та же одежда, тот же портфель, та же пластиковая коробка и термос. Как будто его осенила великая истина, и через несколько часов перед ним лежала “предсказуемая” цель. Пожалуй, единственной непредсказуемой или “скучной” вещью было содержимое его пластиковой коробки, и ему не нравилось спрашивать Веру, какую начинку она положила в его сэндвич.

Он увидел, что Кев и Лерой стоят на ступеньках Темз-хауса, обмениваясь подозрительными взглядами вверх и вниз по улице, когда пешеходы и велосипедисты спешили на работу. Было бы предсказуемо, если бы Джонас замедлил шаг, сходя с моста, давая время паре вооруженных полицейских сойти с тротуара и оказаться в центре транспортного потока. Присутствие офицеров с автоматами посреди дороги привело к остановке транспортных средств, даже лимузина с заместителем генерального директора, который находился в том же расписании, что и Джонас. В то утро он увеличил скорость, перешел почти на неуклюжую трусцу и остановился на обочине, делая глубокий вдох, прежде чем они выехали в центр, чтобы исполнить "Момент Красного моря". Он вышел и уже почти закрыл глаза и пошел. Вокруг него разразилась какофония звуковых сигналов, он услышал визг тормозов и посыпавшиеся стекла, когда люди начали стрелять в него. . . Он скорее наслаждался этим, моментом удовольствия. Машины и фургоны проносились мимо него, но благодаря странной алхимии его собственная безопасность была сохранена. Машина DDG обогнала его, и он увидел лицо в окне приватности и приподнял свою фетровую шляпу в знак приветствия.

Что было предсказуемо , так это реакция из Москвы; от албанского мальчика , входившего в организованную преступную группировку; от команды , которую он собрал; от молодой женщины с долей романтики , которая теперь вредит ее работе; от Дениса Монтгомери и Солли Кравнича по разные стороны океана . ... что было совершенно предсказуемо, так это то, что Кроппи вернется. Вернулся бы в свое укрытие из-за снаряжения, которое он там оставил, и это было связано с тренировками и дисциплинами, которым его обучали, и Джонас вспомнил, что он предложил – не задумываясь ни на секунду, – оставить снаряжение на месте было равносильно оставлению четкого следа. У него не было доказательств того, что это факт, но ситуация для Кроппи теперь была ужасной.

Джонас Меррик занимал невысокую должность в реестре сотрудников Службы безопасности и был наделен минимальными полномочиями. Для большинства тех, кто знал его в Темз-Хаусе, он был либо высмеян за свою одежду и “предсказуемость” хронометража, либо опасным и нераскаявшимся распущенником, без малейшего намека на дисциплину. Он был человеком, который нанес себе раны, был наказан за это и который устроил потрясающе успешные перевороты у дверей МИ- 5 . . .

В кафе он заказал капучино и датское печенье, расплатился, как обычно, наличными - и попросил об одолжении менеджера. Он попросил кого-нибудь из тамошнего персонала, возможно, польскую девушку, которая вытирала столы, или, возможно, ливанского мальчика, который наполнял булочки, сходить от его имени в ближайший зоомагазин на Виктория-стрит и сказать, что он хочет купить. Его визиты в кафе были предсказуемы, пять дней в неделю, сколько мог припомнить персонал: “Не проблема. Для вас - удовольствие”.

Он понес свой кофе и выпечку в Сент-Джонс-Гарденс.

Он сел на скамейку, все еще мокрую после ночного дождя. По дорожке к нему подкатили тачку, и край был подметен жесткой щеткой, окурки тщательно подобраны и выброшены в мусорное ведро, а листья собраны. Он задержался на кофе и скупо съел пирожное, чем расстроил шайку зябликов, столпившихся вокруг него.

-Могу я, пожалуйста, уделить вам несколько минут?

Просьба заставила мужчину нахмуриться, это было бы нарушением его распорядка дня. Джонас знал, что он был солдатом низшего звена и много лет назад подвергался опасности во время бессмысленной перестрелки на Ближнем Востоке, а затем был принят на временную пятидневную работу, которая еще больше измотала его разум, и травматический стресс довлел над ним. Но Джонас знал о врожденном здравом смысле этого человека, который казался недооцененным качеством, и обычно находил утешение в том, что говорил ему садовник.

- Если это всего лишь несколько человек, то да.

Ответ без энтузиазма. Мужчина не прекратил своей работы, не оперся на метлу, а продолжал работать у ног Джонаса и оставил неубранным только небольшой участок, куда упали крошки для птиц.

- Вопрос, только один. Что пугало тебя больше всего в бою?

Пауза. Джонас знал, что не получит вразумительного ответа. Это будет обдумано. Была свернута сигарета диаметром с вязальную спицу. Ее зажгли, затянулись, и струйка дыма поплыла прочь.

“Подводить людей”.

“Вы не были офицером, не были старшим сержантом. На вас не лежал груз ответственности за других”.

“Подвел всех, кто был тебе близок, зависел от тебя. . . прости меня.”

Тележку увезли, и птицы остались пировать. Джонас допил кофе и стряхнул с пальто последние крошки. Конечно, это было решение, уже принятое, но теперь утвердившееся в его сознании. Это должен был быть день триумфа, но не стал.

В подвале были мыши, могли быть и крысы.

Ни то, ни другое не беспокоило бы Кроппи.

Бывали ночи, когда он спал на склоне горы со звездным потолком, когда ему хотелось увидеть первые проблески летнего рассвета, и в вереске был небольшой иней, и мыши приходили к нему, потому что у него было тепло, которым он мог поделиться. А еще одну ночь он проспал в мешке внутри руин, которые должны были стать его домом, на земле, где сквозь овечий навоз пробилась жидкая травка, как будто это был способ признать, что это место теперь принадлежит ему, и пара молодых крыс попыталась забраться ему под одежду, но он осторожно убрал их и отправил восвояси. Ни крысы, ни мыши не были его врагами. Не было ни орлов, ни пятиконечных оленей, ни ветров, которые гнали волны на утесы в Рубха Айлейн или Сгейр Фхаде, ни холода, ни темноты.

Враг, которого он признал, приходил несколько раз ночью, как ему показалось, светил на него факелом, но не заговаривал и не предлагал ему ни воды, ни хлеба. Мужчина подошел с фонариком, но недостаточно близко, чтобы Кроппи смог ударить его ногой . . . и как бы это ему помогло? Человек лежал на спине и кричал, а Кроппи все еще был привязан к наручникам на стене позади него, его руки были связаны за спиной, а лодыжки связаны. Это был мужчина постарше, и за поясом у него был заткнут автоматический пистолет. Мужчина не подходил достаточно близко, чтобы осмотреть путы, удерживающие Кроппи, но принимал их на веру, но выходил через дверь, и шаги раздавались еще до того, как дверь захлопывалась и Кроппи слышал, как поворачивается ключ. Когда Кроппи служил в Полку, они вдалбливали ему, что “золотой час” очень важен – не только для оказания медицинской помощи раненому на поле боя, но и для того, чтобы воспользоваться шансом на побег или спасение. Час давно прошел . . . он лежал на полу, ему хотелось пописать и присесть на корточки, но он не мог сделать ни того, ни другого. Он не знал, хватило ли у них изощренности оставить его – потеющего, тушащегося, с бегающими по нему паразитами, – чтобы смягчить его перед началом допроса. Был бы один, и с ним были бы побои и пинки, и кое-что похуже. Эти мысли он пытался выкинуть из головы, упущенный шанс. Он видел человека, казненного после пыток в Сирии, видел человека, казненного здесь, видел ребенка с садовыми ножницами, с которых капала кровь, а лезвия были вытерты о ее платье. Сначала они допрашивали его, потом играли с ним, а когда их время подходило к концу или они хотели пойти пообедать, они убивали его. Он хотел бы думать о Саре в этот момент, ожидающей . ... но чувствовал, что каким-то образом память о ней будет запятнана, как будто он встал позади нее и использовал в качестве защиты.

И при этом он не думал с гневом о тех, кто отправил его в это место, завязал разговор, который казался таким непринужденным, таким прозаичным, и который выгнал его с его собственной территории и привел сюда. Не думал он и об ответственности за свое положение старика с мягким голосом, который нанял Сару и который, казалось, никогда не допускал возможности того, что Кроппи скажет: "Мне очень жаль, но я оставил все это позади и не думаю, что хочу возвращаться в такой бизнес". Я уверен, что если ты заедешь в Херефорд, то сможешь найти банду парней, которые будут только рады помочь. Я не один из них. Он был один, без помощи. Героем не был и надеялся, что это произойдет скоро.

- Есть понимание.

Это не вопрос коменданта, а констатация факта.

Фрэнк ответил ей: “Мы дали слово, мэм, что никто из нас четверых не будет делать никаких заявлений с критикой российской пенитенциарной службы. Мы будем придерживаться этого заверения. Спокойной ночи”.

Комендант была одета в парадную форму, и на ее плечах хорошо выделялись нашивки, а на пышной груди - орденские ленты. Ее разбудил бы шквал ночных звонков. Она распорядилась, чтобы четырем женщинам дали поесть в столовой для персонала: сосиски, яйца, свежий хлеб и джем. Она была бы рада видеть, как они уходят, и предвкушала более спокойную жизнь, когда они больше не будут находиться под ее – почти– контролем. Рядом с ИК-2 была полоса, пригодная для легких самолетов, и их пригнали туда из лагеря. Никто из них не аплодировал и не кричал, когда они шли из столовой, одетые в новую одежду, мимо своего квартала, а затем к главным воротам, а затем их пригласили сесть в микроавтобус. Казалось , царила какая - то безжизненность , как будто ведение войны было более захватывающим занятием , чем парад победы .  заместитель командира или помощник заместителя сопровождал их на аэродром и оформлял необходимые документы. Самолет ждал, Cessna 172 американского производства, тот самый, который тайком ввезли в страну до того, как опустился нож санкций. К ним относились – от водителя микроавтобуса до персонала лагеря, высокопоставленного чиновника и экипажа самолета – с нарочитой вежливостью. Они поднялись на борт, пристегнули ремни безопасности и улетели в ночь, а встречный ветер диктовал им бурную поездку. Им не сказали, куда они направляются, и в них осталось достаточно информации о России, чтобы никто из них не спрашивал. Что казалось очевидным, так это то, что огромные стрессы повлияли на решение властей – когда им был брошен вызов – перевернуться на спину, обнажиться и подчиниться их требованию: что это были за стрессы и почему рассматривалось их освобождение из ИК-2, они понятия не имели. Они улетели на запад. Закуски не подали. Никакой информации о возможностях туалета им не дали, поэтому каждая из девушек сидела,скрестив ноги,а под ними простиралась сельская местность, в которой, за исключением редких булавочных уколов, не было ни единого огонька. Двигатели надрывались от ветра, и, чтобы говорить в надежде, что их услышат, приходилось кричать.

Вопрос Фрэнка, по-прежнему раздраженный, но только еще на несколько часов: “Итак, ребята, мы все были готовы это сделать? Сам я собирался пробежаться по проволоке еще несколько минут, потом встать с койки, поцеловать тебя и уйти. Может быть, ты бы услышала выстрелы, может быть, нет ”.

“ Могла бы, а могла и не иметь, - сказала Блуберри. Легче говорить об этом.

Каррант сказал: “Понадобился бы кто-нибудь из вас, чтобы подтолкнуть меня, помочь мне. Мог бы и испугаться”.

Эппл сказала: “Теперь все будут мертвы, в морге. За что?”

Абрикос сказал: “Никогда больше не будем об этом говорить. История прошлого. Сделано, стерто в порошок, забыто. Только будущее, каким бы оно ни было, где бы то ни было. Помните, девочки, мы победили ублюдков. Не важно, что они не предложили нам выпить ... Мужчина сказал: ‘Я не пью воду. Рыба в нем ебется ”. Когда мы доберемся "куда угодно", мы будем пить не воду, и это оторвет нам головы ".

Они все смеялись, и рука пилота скользнула по джойстику, когда он повернулся посмотреть, что же такого смешного произошло, и самолет содрогнулся.

Старший пилот представительского самолета Gulfstream редко переутомлялся. Он был там в тот день – и на него и его коллегу вот-вот навалится еще больше, и его телефон был полон дальнейших расписаний. Он прилетел из Женевы с поданным планом полета.

Это была странная работа, непохожая на ту, где он был раньше. Ему было 37 лет, он был женат, имел детей, жил у Вашингтонской кольцевой автомагистрали, был ветераном ВВС и имел навыки пилотирования F-16 Fighting Falcon в боевых миссиях над Афганистаном и Ираком. Теперь он вел машину, аналогичную вождению Uber, но на высоте 30 000 футов и 500 с лишним километров. Когда он вернется из этого этапа своего европейского мистического тура, было неизвестно, но он сомневался, что Бет и дети заметили бы его отсутствие. Он привел мальчишек-халтурщиков. Достаточно легко определить их род занятий, потому что они говорили об этом без остановки от посадки до высадки. Теперь он был на территории призраков, черных искусств, с тремя парнями – и одной девушкой, которую было труднее прочесть. На самом деле это было перемещение заключенного: но не того, кто был связан или в наручниках, с кляпом во рту или в капюшоне. У них были странные имена – Танк, Меч и Кресс, но их пленнику не дали имени. Обычно он имел дело с политиками и юристами, спонсируемыми правительством, богатыми людьми, которые могли позволить себе гонорары, взимаемые компанией, нанявшей его, музыкантами и небольшим количеством известных спортивных звезд. Он хранил в своем кейсе маленькую черную записную книжку и иногда тихонько просил у пассажира автограф, но не в тот день.

Тот, кого он подозревал в том, что он заключенный, был симпатичным мальчиком с загорелым лицом, темными волосами, которые не были коротко подстрижены, как если бы он находился в исправительном учреждении, приличной одеждой, которую выстирали, но не гладили, двухдневной щетиной на лице и нервными, мерцающими глазами, темными и глубокими. Он считал остальных троих отморозками и пришел к такому выводу из-за причудливого оборудования в самолете. В кабине была пара микрофонов, встроенных в потолочные светильники, которые могли воспроизводить звук, который они извлекали из его наушников или наушников второго пилота. Возможно, это было дополнение для защиты от угрозы угона самолета, если они не были уверены в характере или мотивации пассажиров. Они получили массу удовольствия, используя это, включая то, что второй пилот-британец назвал саундтреком “rumpy-pumpy”, но то, что он услышал в то утро над облаками в чистом голубом небе и произнес такую очевидную ложь, было совсем не весело.

“... просто будь уверен в себе, Скендер, и придерживайся своей версии. ... угнан, пакет спрятан в твоей машине – ты украл . . . машина подожжена, сгорела дотла. Вы ничего им не дали. . .”

“... не отклоняйся от этой линии, Скендер, крепко держись ее . ... это путь обратно к твоей девушке. Ваше мужество и сопротивление белому шуму, лишению сна, ношению капюшона и стоянию у стены помогли вам пройти через это, и вы прикинулись дурачком, говоря о своих встречах . . они потратили свое путешествие впустую, и вы можете идти домой . . .”

“... не мое дело, Скендер, как ты изменишь свою жизнь, но эта девушка дает тебе лучший, возможно, последний шанс. Разберись с семьей, затем ускользни и просто потеряйся. Важно то, что ты убедил семью в том, что ты на двадцать процентов честен и надежен, и тебе нечего бояться, ровным счетом ничего . . .”

Но точно так же, как водители Uber в Вашингтоне, пилот и его коллега держали рты на замке, не свистели в свисток, и о маленьком заведении, которое позволяло им слышать ложь настолько откровенную, что можно было быть голым, не говорили, оно было запрещено. Он считал, что это плохо скажется на ребенке, Скендер. . . не его дело.

Танк сидел в проходе рядом со Скендером.

Двумя рядами позади сидели Меч и Кресс. Сообщение пришло на их телефоны и должно было также попасть на телефон Танка.

- Впереди еще один хороший рабочий день, - мягко сказала она.

- И, возможно, потребуется дополнительная порция, - прошептал он ей на ухо, к бриллиантовой серьге.

“Мне нужен новый холодильник, а стиральная машина барахлит – такой уровень бонуса?”

- Хватит на неделю на греческом острове, вдовушек с приличным достатком.

- Мы упали с ног, черт возьми, не так ли?

- Нет такой вещи, как удача. Это нужно заслужить, а не валить деревья”.

“Холодильник и стиральная машина, недешевые вещи, немецкого производства – вот такой бонус”.

“ Я думаю, мы бы согласились на это, учитывая дополнительные часы . ... Не возражаете, если я спрошу, может быть, тогда вы будете в настроении?

Кресс не покраснела. - Нет, не в настроении, пока нет.

“Достаточно справедливо”. Меч поднял брови, послал ей легкий воздушный поцелуй, откинулся на спинку стула, как будто это была хорошая жизнь. “Дай мне знать, о настроении. ... Ты умница, Кресс. Сколько ты даешь ему времени, когда он вернется в лоно семьи? Как долго?

“ В нем нет ничего хорошего, не так ли? Мы говорим о моральных устоях или, скорее, об их отсутствии? Если он начнет ляпать то дерьмо, которым мы его снабдили . ... может быть, через двадцать четыре часа. Должен придерживаться текста, блефовать с ними, швырять им это обратно. Возможно, возможно, у нас получится. День и ночь, не больше.

Они приземлились в Левашово. Авиабаза. Они проруливали мимо рядов транспортных самолетов и шеренг военных вертолетов, а позади них уже занимался рассвет, и, должно быть, их топливо было на исходе, потому что пилот повернулся к ним, пожал плечами и поднял брови, но этот жест предназначался для их сопровождения. Он сказал ей, что база еще не проснулась и микроавтобус за ними еще не закреплен. Он зевал и указывал на циферблат приборной панели, на котором, казалось, виднелась стрелка, вставленная в красную секцию, а затем он ухмыльнулся. Чиновник поморщился, как будто нет ничего хуже, чем работать в ИК-2 "Явас", даже находясь на высоте 6000 метров и на исходе бензина, – все это предпочтительнее обычного дня в исправительной колонии на пустоши, которой была Мордовия.

Один спросил: “Почему все это происходит с нами? Почему?”

Другой сказал: “Одному Богу известно. ... знает ли он, что меня нет в его списке рассылки”.

Фрэнк сказал: “Мы очень маленькие, пигмеи. Не в нашей лиге”.

- Это второстепенное представление, Дэнис.

- Это важно для меня, Джонас.

Они вернулись в Сент-Джонс-Гарденс. Возможно, это был его второй офис. Дэнис Монтгомери сидел на скамейке рядом с ним. Мужчина плохо держался на ногах и уже признался, что провел полночи у себя на чердаке, беспокоясь о следующем этапе строительства линии Сомерсет-Дорсет, о могиле Кэннарда, Биннегаре и Эверкриче, но не мог сосредоточиться и не слышал новостей. Женщины находились между Санкт-Петербургом и пограничным с Федерацией городом Ивангарод. Мальчик-гангстер был в воздухе и в пяти минутах полета от Подгорицы. У них были сотрудники посольства Великобритании в Таллине, которые находились на пограничном переходе с эстонской стороны моста, пересекающего границу, а молодой человек по имени Мэтт находился на границе Черногории и Албании, где должна была состояться другая сторона обмена . . . все по графику, готово меньше чем через час. Ни Джонас, ни Денис Монтгомери больше ничего не могли сделать.

“Интермедия и не более”, - сказал Джонас отстраненным голосом, как будто его внимание было далеко.

“ Все это второстепенные представления, Джонас. В то время они казались важными – знаете, "спасение свободного мира и триумф демократии над диктатурой’. То, что делает солдат счастливыми. В юности я часто ездил в Берлин по обмену, и у них был для этого хороший мост по дороге в Потсдам. Я был всего лишь младенцем в Sixer-life. Мне вбили в голову, что обмен не является обменом, пока обе стороны не окажутся в шаге от финиша. Наши люди разглядывают своих людей в мощные бинокли, и их люди делают то же самое. Наши снайперы на позициях, и их тоже. Движение остановлено с обеих сторон. Согласованное время, и до второго, и два Интересующих нас Человека начинают движение. Что может пойти не так? Много чего. Стал бы я доверять тебе, Джонас? Нет. Ты бы поверил мне, даже если бы я дал слово? Нет. Ты бы поверил им, Джонас, остальным? Нет, конечно, нет. Не имеет значения, большой это цирк или всего лишь интермедия, это делается только тогда, когда пересекается черта на дороге ”.

Джонас сказал, что возвращается в свой офис в Темз-Хаусе. Он бросил Дэниса Монтгомери, предположив, что ему пора с головой уйти в какую-нибудь работу, что было дерзостью с его стороны. По пути к боковой двери он зашел в кафе, где его ждал бумажный пакет и чек из зоомагазина.

Один спал, храпел и кряхтел.

Один читал мягкий порножурнал, завернутый в обложку из набора для компьютера.

Один наблюдал за скачками по своему телефону.

Ноутбуки стояли на рабочем столе, и на каждый из них были загружены счета – инвестиции, собственность, наличные, – которые после тщательной проверки были переведены через малоизвестные карибские острова обратно в швейцарские и немецкие банки, широко представленные в Лондонском сити. Они ждали, когда зазвонит телефон, когда аккаунты будут заблокированы, когда экраны очистятся.

Женщины пропустили двух американцев вперед себя.

Они стояли, взявшись за руки, смородина и Яблоко по бокам, а абрикос и черника в центре.

Американская экоборчиха пожаловалась на нехватку еды в транспорте, доставлявшем их к пункту пересечения, посмотрела вдоль моста и далее пожаловалась, что не увидела ожидающих их съемочных групп. “Я имею в виду, нет телевизора, что это за херня такая”.

Американский историк Второй мировой войны, всегда имевший приличное прикрытие, раскритиковал отсутствие каких-либо удобств в грузовике, доставлявшем его из тюрьмы. Он тоже посмотрел вниз, на мост, осмотрел его, увидел одну женщину в анораке и пару полицейских в форме и скулил. “Никаких признаков присутствия нашего гребаного посла – что же это за гребаная страна, если посла здесь нет после того, через что я прошел?”

Признаком важности женщин было то, что их не допустили к основному выступлению. Их никто не остановил, и их громкие голоса стихли, когда они направились по пустынному мосту. В центре, измеренной на полпути к реке Нарва внизу, была едва заметная белая линия. По обе стороны моста проходила линия разлома, разделявшая две культуры, доказательство их давней взаимной вражды. На российской стороне находилась огромная крепость Ивангород, первые камни в стены которой были заложены 600 лет назад – и не без оснований. На другом берегу реки находилась Нарвская крепость в современной Эстонии, на три столетия старше.

Чиновник, молодой человек с приятным лицом, в приличном костюме и галстуке, руководил движением женщин, прижимая к уху мобильный телефон. Трое русских, политических активистов, шептались друг другу на ухо у нее за спиной. Чиновник разговаривал только с англичанкой; она избавила его от обычной скуки в рабочей жизни, и он достаточно хорошо говорил по-английски. Поговорил с ней о погоде и вероятности выпадения снега позже, и плохой климат области и высота реки доказали это, и сказал, что она, должно быть, рада, что ее выпустили из тюрьмы, и рассказал о милосердии властей, разрешивших ее досрочное освобождение. Улыбка появилась на его лице . . сам он не был в Лондоне, но знал многих, кто бывал, и надеялся, что в тот вечер она передаст его наилучшие пожелания на площади Пикадилли и Лестер-сквер. Они должны идти вперед. До белой линии было, наверное, шагов пятьдесят, и в начале моста была поднята перекладина.

Шагай вперед, Фрэнк. Остальные отпустили ее руки и, казалось, отступили назад, и она услышала бормотание по-русски позади себя и голос чиновника. Она шла. Она не знала, к чему вернется. Мысли вихрем проносились в ее голове. Она подумала о Джонасе Меррике, спасла ему жизнь и отправилась в ИК-2 Явас, думая, что о ней забыли, не зная, почему ее сбросили с койки через несколько минут после попытки свести счеты с жизнью, а теперь везут вместе с “сестрами” к мосту и отправляют в неизвестность. Ее не ждала любовь, и не было семьи, и она ничего не знала, кроме того, что “сестры” будут рядом, и. . . Ее тихо позвали по имени.

Она остановилась, обернулась.

Обнимаем друг друга за плечи, не стремясь обнять ее.

Керрант сказал: “Мы передумали. Здесь чертовски ужасно, но это наш гребаный ужас. Для нас место, где вы живете, - парк Диснея. Мы остаемся здесь, потому что здесь мы можем сражаться. Тебя, Фрэнк, никогда не забудут”.

В Apple заявили: “Мы думаем, покончить с собой было бы трусостью. Мы думаем, что пройти по этому мосту тоже было бы трусостью. Мы сомневаемся, что мы настолько важны, чтобы вы когда–нибудь услышали о нас снова, но помните о нас ”.

Блуберри сказала: “Ты показал нам, как смеяться, и это сделало нас богатыми. Всегда, вместе или нет, мы почти справляемся. У тебя есть наша любовь”.

Словно на плацу, все трое развернулись на каблуках и пошли обратно к контрольно-пропускному пункту на Ивангородской стороне реки.

Чиновник наклонил к ней голову, как будто она была чем-то важным, чего Фрэнк не осознавал. Она подошла к очереди, немного напуганная, но старалась держать спину прямой, плечи расправленными, а голову высоко поднятой – и старый мир рухнул, и она не могла понять, кто работал над этим.

Две машины, обе с черными салонами "мерседес", ждали у дальней стороны пограничного поста.

Ему разрешили выехать на собственной машине со стоянки в Подгорице. Женщина рядом с ним и двое мужчин позади него - и молодой человек по имени Мэтт были зажаты между ними на заднем сиденье, прижимая телефон к уху. Такси из аэропорта последовало за ними, пустое, если не считать водителя. Те, кто держал его, что-то говорили на ухо Скендеру.

Крупный мужчина, мускулистый, сказал: “Не меняй историю, не добавляй к ней ничего и не отнимай от нее. Просто продолжай рассказывать, и все будет в порядке. Не придавай значения деталям ”.

Тот, кто вел себя как офицер, сказал: “Никогда не забывай, Скендер, что мы можем найти тебя. Можем найти тебя и можем найти твою девушку. Не связывайтесь с нами, потому что это неумно. С вами было приятно работать, и мы ценим сотрудничество ”.

Женщина, та самая, которая, как он думал, резала картонку ножом, сказала: “Ты легко отделался, Скендер, и ты должен это понимать. Ты оказался не в том месте не в то время – там, где опасно находиться в любое время. Просто маленький мальчик, который не в себе, осознай это, и ты, возможно, просто выживешь ”.

Они достигли контрольного пункта. Они подняли воротники пальто и приспустили козырьки бейсбольных кепок, а на ней был шарф, закрывавший большую часть ее лица. Тот, кого он не знал, кем был Мэтт, ухватился за его пальто, мрачно сжимая его. Говорил на черногорском языке, который в этом регионе был двойным с албанским. Единственный раз, когда он заговорил, причем с напором.

“ Нам не хватает моего друга Кроппи. Кроппи ведет наблюдение. Он выследил тебя, напал на тебя. Вернулся в свое убежище над вашей деревней, чтобы забрать свое снаряжение – и пропал. Слушай очень внимательно, Скендер. . . если он у вашей семьи, и если хоть волос упадет с его головы, мы возлагаем ответственность на вас. Вас. Мы придем за тобой. Поверь, было бы неразумно не сделать этого”.

“ Из-за этого человека я потерпел неудачу? Что он сделал? - спросил Скендер.

“Ни один волосок не упадет с его головы”.

Ему сказали, что они будут в такси. Когда прозвучал гудок, он должен был пройти паспортный контроль.

Он включил радио, музыку, прокрутил сюжет. Изо всех сил старался не поддаваться замешательству. Попытался также представить лицо и ощущения, запах и прикосновения своей девушки, но потерпел неудачу. Осознал масштаб бизнеса, стоящего перед ним, статус менеджеров, брокеров и юристов в швейцарском городе, организацию, которая доставляла сербских курьеров в его деревню, и глубину кошелька, которым его дедушка расплачивался за семейные услуги.

Он услышал гудок, один звук.

Он поехал вперед. Он знал всех мужчин, стоявших возле "Мерседесов" на дальней стороне контрольного пункта, и главными среди них были двое в звании край, которым доверял его дед, и он не увидел приветственных улыбок на их лицах, когда они затягивались сигаретами. Он снова и снова прокручивал в уме историю своего переживания, цеплялся за нее . . .

Он знал людей у машин всю свою жизнь. В них не было ни любви, ни дружбы, ни уважения. Он оглянулся один раз, но такси исчезло. Его паспорт проверили, вернули, и он поехал дальше, добравшись до них. Его не спросили, подходит ли это ему, но помахали рукой, чтобы он вышел из своей машины и проводил к одному из "Мерседесов", где его посадили в машину для поездки в его деревню.

В кабинку на третьем этаже Thames House позвонили и сообщили о доставке через мост между Россией и Эстонией в городе Нарва. Последовал второй звонок, на этот раз с черногорской стороны границы с Албанией, и в нем также говорилось о доставке. Затем был сделан звонок в помещение независимого банка, подключенный к его залу заседаний, и было сообщено, что "Мустанги" свободны и могут приступать к работе.

Список имен на столе, представляющий сливки силовиков, как если бы это была доска почета в клике вокруг Лидера, действительно включал этого великого человека. Трое взломщиков, возможно, были несколько удивлены масштабом вложений в недвижимость, тем богатством, которое она представляла, и поняли, что это была демонстрация неприкрытого воровства. В мире “обычных” людей к рекламным объявлениям финансовых менеджеров всегда была привязана информация о том, что стоимость инвестиций может расти, а может и падать . ... Гики были за работой, и когда эти люди передали свои средства в руки своего надежного друга, им и в голову не могло прийти, что потеря может быть зарегистрирована как пустой экран, как если бы гусеница, поедающая печатные материалы, пережевала содержимое, выпотрошила его. Некоторые из них поступили в государственные фонды, некоторые - в международные благотворительные организации, собственность некоторых была передана мужчинам и женщинам по бесхитростной программе выбора, имена были выбраны наугад, некоторые просто исчезли. "Троянские мустанги" работали на большой скорости, поглощали бутерброды и курили, включали музыку на полную громкость и не выказывали никаких признаков удовольствия или приподнятого настроения. Делали то, о чем их просили, и не задумывались о последствиях, которые могли возникнуть. Это было формальное толкование . ... на самом деле, никому из троих было абсолютно наплевать на то, что может произойти в результате их туннелирования под, над, вокруг и через такое количество брандмауэров.

И человек, который спланировал этот акт компьютеризированного разгрома, “вечное пламя”, надежно спрятанное в его кабинке, не понял бы ни слова из примененной тактики – понятия не имею. Он почувствовал бы себя брошенным вызовом, если бы Вера потребовала, чтобы он поменял лампочку в их уютном домике, остался бы без руля, если бы Юго-Западная железная дорога изменила свое расписание и отменила рейс 17.37, который ежедневно доставлял Джонаса Меррика домой. Его ценность для тех, кому он служил, заключалась в его способности сосредоточивать внимание на тех немногих, кто знал лучше всех.

Современники с таким же достатком считали Виктора и Наталью золотой парой. У них были деньги, достаточные, чтобы заполнить хранилища, как они верили, но не выставляли это напоказ. Их жизни были прожиты в чрезвычайном комфорте, но со вкусом. Они находились на вершине пирамиды . ... или был им.

“ Деньги пропали, ” сказал Виктор, “ Они исчезли. Я бы не стал проверять счета, кроме как в случае крайней необходимости. Активность оставляет следы. Но я проверил только что. На самом деле видел, как все исчезло, черное сменилось серым, а серое - белым, исчезло. Цифры, балансовые отчеты - все удалено. Мы вдохнули свежий чистый воздух с высоты и преимущества – и теперь мы пали. Сейчас мы находимся среди дерьма, сорняков и насилия и без защиты. У меня была договоренность с другими. Они принесли свои деньги мне на хранение. Они не знают о кризисе, я им не говорил . ... и у него, нового царя, Петра Великого по его мнению и Ивана Грозного среди всех нас, у меня были его деньги”.

- Что мы должны делать? - спросил я.

“Мы можем бежать к границе – что нелегко, и не должно быть легким. Можем пойти в аэропорт и попытаться сесть на самолет до Белграда. Мы можем подняться вместе на вершину Башни Федерация, взяться за руки, закрыть глаза, подойти к окну, затем перекинуть ногу через него, а затем . . .”

-Без девочек?

“Или я могу взять свою машину и поехать в Кремль, попросить аудиенции и сказать ему, что это произошло из-за его гребаной дурацкой войны, и без его гребаной дурацкой войны все, что он украл, было бы в безопасности. Мог бы это сделать”.

Они оба плакали, и у него зазвонил телефон, но он не отвечал на звонки. Затем его домашняя линия, а затем номер Натальи. И темнота сгустилась вокруг них, и они сидели рядом, а за окном были “обычные” люди, которые боролись со своей жизнью и не смотрели вверх, на затемненную комнату наверху, потому что это могло вызвать острую зависть. Они сидели так до тех пор, пока их дочери не возвращались домой.

- Ты знаешь, Виктор, как это произошло, кто это сделал?

- Понятия не имею.

- Ты знаешь, что я могу с тобой сделать?

Кроппи не ответил. Вопрос, заданный ему переводчиком, пожилым человеком, говорившим от имени его босса.

- Ты знаешь, сколько боли я могу тебе причинить?

Не видел смысла в ответе.

- Я спрашиваю тебя еще раз, что ты натворил?

Его воспитали в уважении к правде. Лгать будет трудно, и он сомневался, что сможет лгать убедительно.

“ Вы шпионите за нами, приходите ночью, как паразиты, находите место на склоне холма и наблюдаете за нами. . с какой целью?

И Кроппи задумался, существует ли такое понятие, как “хорошая смерть”. В Полку без колебаний заявляли, что никакая “хорошая смерть” невозможна, если до вас добрались боевики ИГИЛ, или Аль-Каиды, или любого, кто не нравится албанскому клану. Он почувствовал также замешательство человека, не привыкшего, чтобы его игнорировали, знакомого только с теми, кто умолял сохранить им жизнь.

“Вы наблюдали за нами. Вы знаете нас. Ваша камера показывает наши фотографии. Моя внучка - несчастный ребенок, но у нее звериные инстинкты. Она опознала тебя. Знала, где ты прячешься. Ты помнишь ее?”

Вспомнил ее.

“ Ты знаешь ее и помнишь. Возможно, вы также помните, что она часто носит с собой садовые ножницы, и часто лезвия у них сухие и ржавые, а несколько раз они блестят, как будто на них осела свежая краска. Не краска . . . кровь.

“Много лет назад я выбрал Великобританию, чтобы начать расширяться. Я бизнесмен и всегда ищу возможности, а там, где есть пустота, я пытаюсь ее заполнить. Мужчинам в Великобритании нужны женщины, чистые и не слишком дорогие. Они хотят кокаин и марихуану, и это тоже я обеспечил. Великобритания была добра ко мне, и я уважаю ваше общество, но только если оно не издевается надо мной. Если это меня заденет, то я дам свободу своей внучке, и она воспользуется своими ножницами. Ты понимаешь?”

Он видел людей, убитых в Сирии, и видел человека, убитого здесь, – поднялся по ступенькам, с которых его спустили. Выведенный из темноты на свет и горный воздух, истекающий кровью и такой израненный, что на нем могло бы поселиться оцепенение.

“Моя внучка - настойчивый ребенок. Она требует удовлетворения. Ее удовлетворение заключается в использовании садовых ножниц. Говорю тебе, каждый мужчина в деревне – и не без причины – боится ее. Пострадают твои пальцы на руках, а затем и на ногах, и твои яички, и у тебя пойдет кровь, но недостаточно, чтобы убить тебя. Ты это понимаешь?

У оленя была хорошая смерть: один выстрел, и ноги подкашивались под его телом, и ударная волна растерянности, затем беспомощности, затем темноты. Тяжелая смерть наступала только в том случае, если стрелок был бесполезен, или если работники поместья больше интересовались чаем и горячей едой, чем животным, и такое поведение могло быть терпимо в других местах, но не на Арднамурчане. Имело ли это значение, качество смерти, хорошее или плохое?

“Вы всего лишь небольшая часть организации. Люди, ответственные за нее, не знают вашего имени. Один винтик, одна шестеренка, одна гайка. Но я страдаю, и мой внук тоже. Но, мой незнакомец, я должен знать, кто решил сражаться со мной. Ты должен сказать мне. Это необходимо. Кто против меня? Вы из Великобритании, вы пишете на этом языке в своей книге, на вашей одежде британские этикетки. На каком уровне в вашей стране мужчины настроены против меня? Какие правительственные ведомства? Я должен знать. ... не совершай ошибку, не веря мне”.

Старик держал факел, и луч его был направлен прямо в лицо Кроппи. Другой мужчина стоял у него за спиной и, казалось, раскачивался на носках, словно готовый прыгнуть, если Кроппи удастся прыгнуть вперед. В голосе старика слышалась печаль, усталость, иногда его речь была невнятной, иногда его было трудно расслышать, и тогда он начинал кричать.

- Ты хочешь что-то сказать?

Что мог сказать Кроппи? Не мог придумать ничего, что хотел бы сказать, кроме просьбы “запустить шоу в путь", закончить его. Не думал о своей девушке. Не думал он и о грубых и высокомерных людях, которые сменили его в Шамони. Попытался представить себе холмы и почувствовать ветер на лице, и. . .

“Я не восхищаюсь мужчинами, которые считают себя храбрыми и рассматривают это как добродетель. . . это глупость. Говорю тебе, у меня есть опыт, я бы не оказалась в таком положении – я стою, а ты внизу, в своей собственной моче и дерьме, – если бы я не умела разбираться в мужчинах. Честь, ваши чувства к ней, не помогут вам, когда моя Клеа приблизится к вам. Ножницы тупые, и ей приходится сильно щелкать, чтобы отрезать палец на ноге или ваши интимные части. Я пытался помочь тебе, очень старался, а ты не ответил мне взаимностью на мою доброту. Ты ничего мне не говоришь . . . мой ответ, ты скажешь что-нибудь, скажешь многое, когда будешь с моей внучкой. Это мое обещание, и . . .”

Он не договорил. Свет залил подвал. Дверь наверху лестницы была открыта. В дверях стоял мужчина и шипел, призывая старика подойти к нему. Охранник с пистолетом за поясом сделал шаг вперед. Тот, кто был главой клана, раздраженно сплюнул, повернулся и направился к лестнице.

Приехали еще сербы, а с ними и русские, и парковочное место перед виллой было заполнено.

The Шеф был у своих ворот, и вокруг него собрались люди в костюмах, они повышали голос и тыкали пальцами.

Прежде всего, один вопрос: “Что, черт возьми, происходит?”

Сейчас, когда они приближались к его дому, к его деревне, для Скендера это было неважно по сравнению с тем моментом, когда он осознал глубину предательства, масштаб обмана.

У его дедушки были средства, чтобы превратить дорогу в трехполосное шоссе, с резервированием и противоаварийным барьером в центре и высококачественным асфальтовым покрытием на каждом метре: это было бы все равно что выгребать мелочь из кармана брюк. По мнению его деда, ни один приезжий не должен воображать, что община, к которой он ведет, в чем-то примечательна, отличается от любой другой деревни.

Они тащились по изрытой колеями дороге, водитель знал каждую выбоину. В его адрес не было сказано ни слова. Когда он покидал деревню в начале недели, мужчины, которые сейчас были вокруг него, желали ему всего наилучшего и хлопали по спине, но сохраняли необходимую дистанцию уважения, потому что он был будущим: они будут зависеть от его покровительства. Хорошо ли ты добрался, Скендер, до Швейцарии? Не спрашивали. Хорошо ли прошла твоя поездка в Швейцарию, Скендер? Не спросили. Как получилось, Скендер, что ты так сильно облажался? Не спросили. Мужчина рядом с ним, на заднем сиденье, непрерывно курил, но не предложил ему сигарету и не сказал ни слова, а однажды он пошевелился, и его пальто распахнулось, и стала видна наплечная кобура.

Он мог видеть горные вершины, все еще покрытые снегом, высоко над футбольным полем, где он всегда был победителем, всегда забивал голы. Он увидел ярко-красную английскую телефонную будку, доставленную обратно в деревню после того, как с помощью дрели ее освободили от бетонного основания, и грузовик привез ее в деревню как напоминание о том, сколько денег община заработала в этой части Великобритании. Миновали небольшие домики, общим для которых было наличие высококачественных немецких автомобилей, беспорядочно припаркованных снаружи. Увидел стариков, стоящих группами, руки в карманах, сигарета свисает с нижней губы, они молча наблюдали за приближением колонны. Видел молодых людей, сбившихся в кучки, и девушек, глазеющих на машины и брызги, поднимаемые колесами, и детей по дороге в школу, которых матери отводили на обочину. Ни улыбок, ни махания руками, никто из малышей не подбегал к машинам и не выкрикивал приветствия . . . Он был Скендером, у него было будущее. Больше нет.

Они подъехали к площади, и он увидел ворота виллы на дальней стороне, припаркованные машины в ряд и охрану рядом с ними. Из-за копны седых волос деда его было легко разглядеть. Старик был зажат. По крайней мере, с полдюжины человек окружили его, взволнованные и злые. Руки его деда призывали к спокойствию, к хладнокровию, а на него не обращали внимания. Его дедушка обернулся. Скендер увидел его лицо, и машины остановились, открылась дверца, и холодный и влажный воздух коснулся щек Скендера. Он был потрясен. Несколько дней - и его дед изменился. Он думал о нем как о несокрушимом – мужественном и сильном, умеющем контролировать себя – и эти несколько дней опустошили его. Запавшие глаза, тонкие губы, растрепанные волосы и пуговицы его верхней одежды были не в порядке, а очки перекошены. Путешествие предупредило его об изменившейся атмосфере; этому было подтверждение. На конспиративной квартире они посоветовали ему раскручивать ниточку, придерживаться своей истории, использовать свою привязанность к семье, но не сказали ему о том, как будет использована предоставленная им информация. Я не знал этой детали, знал только, что он навлек катастрофу на семью, деревню и клан.

Он вышел из машины. Все взгляды были прикованы к нему.

Он направился к группе – мужчинам с острыми лицами, в темных костюмах, рубашках и галстуках, стеганых пальто, ботинках, измазанных грязью, – и был замечен. Он двинулся быстрым шагом, но его схватили за руки. Пара шагов - и он был скован. По мужчине с каждой стороны от него, и его схватили за рукава. Инстинктивно он взмахнул руками, чтобы освободиться, но их удержали. Скендер замахал кулаками, и реакция была мгновенной. Кто-то сильно ударил его по лодыжке, и боль пронзила его ногу . . . Он думал о своем достоинстве, позволял мужчинам держать его за руки. Его привели к дедушке.

Он улыбнулся, потому что это было то, что ему сказали сделать. Выглядел уверенным, потому что это тоже было необходимо. Посмотрел в глаза старику, ища теплоту.

Дед мотнул головой в сторону виллы. Скендера провели через ворота к приоткрытой двери, и проходить через нее было неловко, потому что ни один из мужчин, державших его, не ослаблял хватки. Прошел через холл к кабинету своего деда. Снаружи, на богато украшенном стуле, сидела его сестра, на коленях у нее были садовые ножницы, и она смеялась так, словно весь мир хорошо к ней относился.

- Это не очень предсказуемо, Джонас, - сказала Вера.

Он позвонил ей на работу, в галерею, где продавались акварели прошлого века, на большинстве из которых были изображены пейзажи с холмами на заднем плане, водой в среднем ракурсе и овцами на переднем плане.

“И вряд ли будет скучно”.

- Ты будешь вести себя благоразумно?

“ Конечно. Надо продолжать.

Он закончил разговор. Он редко испытывал эмоции, но это означало смену направления и область работы, с которой он был незнаком. Он был благодарен своей жене за то, что она не засыпала его вопросами, и несколько часов назад решил, что чем меньше будет сказано, тем счастливее он будет. Заместитель знал, поднял бровь, поджал губы, кивнул, как будто был удивлен, польщен тем, что находится в курсе событий. Его звонки были завершены, и он считал, что мало что осталось недосказанным. Он сделал все, что мог . . . и ответил на другие звонки.

Странная реакция трех русских девушек на подходе к Нарвскому мосту, но понятная и, возможно, ускоренный курс мученичества подошел им больше всего, и Денис Монтгомери направлялся встречать рейс из Таллинна, столицы Эстонии. Двое американцев, идиоты, создавшие трудности, были в воздухе и направлялись к базе ВВС США в Германии. Итак, второстепенное представление было в значительной степени разыграно. Трое хакеров, на которых в настоящее время действует комендантский час в порту Сент-Питер на острове Гернси, будут отправлены обратно на свою базу, но не раньше, чем будут завершены работы, запланированные для Gulfstream. В делах было ощущение “конца семестра”, все собрано, за исключением нескольких незакрепленных концов, которые требовали приведения в порядок. Он позвонил в последний раз, посмотрел на часы и понял, что у него есть всего пара минут до того, как ему следует отправиться в путь. Он отправил Сару домой, думая, что девушка чуть не умерла от волнения. Джонаса Меррика никогда нельзя было обвинить в том, что он внушал симпатию – он отправил ее домой за еще какой-то одеждой и спальным мешком, а потом вернулся. Этот звонок был предсказуем, он должен был принести ему удовлетворение, но это было не в его настроении.

Солли Кравник: Тебе звонит Кравник. Меррик, мне сказали, что ты обладаешь магическими способностями и должен быть повышен до статуса гения, но я отнесся к этому скептически. Твои усилия безупречны . . . Их экраны отключены, кошачья драка вокруг the Krem набирает обороты. Ты звезда, и тебе будут петь дифирамбы. Всего наилучшего, Солли.

Джонас Меррик: Предстоит еще многое сделать, Говори скорее, Искренне, Меррик.

Машина будет ждать его. Будет находиться под бдительным присмотром службы безопасности и, без сомнения, наполовину на тротуаре Хорсферри-роуд, замаскированная двойным желтым. Он достал из ящика стола почтовую открытку, достал ручку и написал свое послание. У него был плохой почерк, но он подумал, что она сможет его расшифровать. Он прикрепил записку к центру ее стола.

“Спасибо, что присмотрел за телефонами. Пошел забрать Кроппи домой”.

OceanofPDF.com

13

Джонас воспользовался подвалом, чтобы покинуть здание.

Спустился по лестнице, которой пользовались только на противопожарных учениях, миновал коридор, ведущий в Почтовое отделение, остановился, чтобы с ностальгией взглянуть на те счастливые и продуктивные дни, которые были для него, затем прошел через открытую дверь в зону отдыха полиции.

Там были и Кев, и Лерой, один с журналом, другой с кроссвордом. Было отмечено, что Джонас Меррик редко выходил через заднюю дверь на Торни-стрит, также было отмечено, что до запланированного им марша к Ватерлоо оставалось целых два часа, и отмечено, что он носил с собой небольшую ручную сумку, а также портфель.

Редкий момент юмора от Лероя: “Добрый день, мистер Меррик, вам что–нибудь нужно на выходные?”

Более серьезный вопрос от Кевина: “С вами все в порядке, мистер Меррик? Можем ли мы чем-нибудь помочь?”

Он помолчал, прикусив нижнюю губу. Не сказал: “Что мне нужно, так это чтобы вы двое в полном снаряжении пошли со мной”, и лучшая помощь, которую они могли бы оказать, была бы, если бы один из них шел впереди него, а другой сзади, и. ... Он пренебрежительно кивнул, ни в чем не нуждаясь, ему не требовалась никакая помощь. Возможно, они бы заметили, что черты его лица были осунувшимися, возможно, даже немного изможденными, что веки опущены, щеки бледны, а лоб нахмурен. Он добрался до верха внутренней пожарной лестницы, остановился и отправил жене сообщение, в котором подробно описал экономию. Уехал на ночь – или две – возьми мою сумку с вещами. Надеюсь, мы наверстаем упущенное за наш отпуск в выходные, путешествия Альфреда и т.д. И сожжение торта. С любовью к тебе и Олафу, Дж. отправил его, но не успел он долететь до последнего рейса, как его телефон завертелся во внутреннем кармане куртки. Он сделал паузу, чтобы прочитать ответ. Джонас, оставайся скучным и предсказуемым, будь в безопасности, оставайся РАЗУМНЫМ, Любимая, Вера ХХХ и Олаф. Он покачал головой, словно отгоняя нервозность . ... ничего не сказал Кевину и Лерою. Если бы он это сделал, были более чем велики шансы, что они загрузили бы большие сумки, которые таскали с собой, и добавили бы еще несколько магазинов для H & K, и были бы уже на пути к гаражу, где была припаркована их машина, и . ... он бы многое отдал, чтобы в ближайшие часы они были рядом с ним. Он вышел на улицу и опередил человека, стоявшего на шлагбауме и контролировавшего съезд, бросив на него свирепый взгляд. Никаких умных замечаний по поводу раннего начала выходных, и он выбрал Брайтон? Дальше по улице вспыхнули фары.

Он подошел к черному "Ягуару". Это был автомобиль с задним бампером . . Гарри открыл для него дверцу. Прислонившись к фонарному столбу, стоял придурок.

- В хорошей форме, Джонас?

- А почему бы и нет?

“Смерть разогрелась, мое подходящее описание твоей внешности”.

- У меня нет шанса сбежать, - сказал Джонас.

“Другие вполне способны выполнить эту работу”.

- Сомневаюсь, - и Джонас выдавил из себя застенчивую улыбку.

– Тогда отправляйся, Джонас, если у основного боевого танка найдется свободное место, займи его и не слезай с него.

Джонас устроился на заднем сиденье. “И, предполагая, что я вернулся вовремя, я надеюсь возобновить свой отпуск, из которого меня вытащили, кричащего и . . .”

Насколько я помню, ты не мог дождаться, когда тебя освободят от этого. Если потребуется, Гарри сделает все необходимое. Удачного путешествия, Джонас, и не забудь положить полотенце у бассейна. . . О, чуть не забыл. "Янкиз" забронировали безопасный звонок в DDG на завтрашнее утро, что станет настоящим сюрпризом для Его Высокопреосвященства. Не высовывайся, старая чокнутая тварь, и верни его обратно.

“Подойдет, но не могу сказать, в каком состоянии здоровья”.

Джонас хлопнул дверью.

Гарри тронулся с места, влился в поток машин и включил синие огни за решеткой вентилятора. Джонас откинулся на удобную спинку сиденья. Водитель помощника прокурора радовался тому, что сам он никогда не вступал в разговор. Джонас задумался . ... Его телефон сообщил ему, что троянские "Мустанги" могут возвращаться домой, их работа выполнена, и они проделали компьютеризированный эквивалент того, как выдернули чеку, а затем закатили ручную гранату в комнату, где привилегированные и самые богатые стояли плечом к плечу в центре Москвы. Американцев хорошо обслужили, и, скорее всего, утром они хлынут в атаку. Второстепенный участник шоу, Фрэнк, вылетел из Таллина, а Денис Монтгомери был на пути, чтобы встретить рейс, и . ... неловко из-за того, что незакрепленный конец требовал приведения в порядок и ответственность за это лежала на Джонасе, а Вера убеждала его быть благоразумным, и он не знал, достижимо ли это. Многое зависело от того, обладал ли посол достаточным влиянием, чтобы привлечь на свою сторону могущественную толпу людей из далекой столицы: Джонас пообещал ему, что рыцарское звание поможет ему, если ему это удастся, но, возможно, следовало подумать, обладает ли эта “старая чокнутая штука” необходимым статусом, чтобы пускать в ход гонги . . .? Он этого не сделал.

Гарри сказал: “Пятнадцать миль, и в это время это займет около часа”.

Они направились в Нортхолт королевских ВВС – своего рода приключение , потому что Джонас Меррик никогда раньше не летал на самолете . . . но тогда “никогда прежде” на него не давил такой груз личной ответственности. Успеет ли он вовремя? Не знал.

Изо рта у него текла кровь, по подбородку стекала струйка.

Он не был уверен, был ли у него сломан нос или сильно ушиблен.

Кроппи лежал на боку, без сознания и мучимый болью, на каменных плитах подвала. Ему не давали ни воды, ни еды.

Он делил с нами пространство.

Мыши, или, возможно, это были крысы, исчезли. Одну прогнали, а остальные обратили на это внимание. Охранник, подумал Кроппи, был тот же самый, что сопровождал босса, пожилой, с хорошим английским, который уговаривал его и угрожал – и, казалось, натянул его веревки до предела, – как будто Кроппи теперь был сущей мелочью по сравнению с новым грузом неприятностей. Двое мужчин спустились по ступенькам в подвал и принялись пинать и избивать Кроппи. Едва говорил по-английски, возможно, подцепил несколько основных фраз из DVD-дисков или телевизора, но не владел языком, на котором его можно было допросить. Избили его только для того, чтобы причинить боль парню по другую сторону забора, за которым они укрывались.

Охранник сидел там и почти не двигался. В руке он держал погашенный факел. Единственным источником света в подвале была свеча. ... Всю свою трудовую жизнь Кроппи практиковал свою собственную версию Необходимости знать, и на нем это практиковалось: он не сказал бы клиенту на склонах Бен-Хианта, какие другие олени были высоко в предрассветном тумане и с рогами получше, чем у того, которого Кроппи выбрал для убийства. Его офицер и парень из разведки подразделения не сказали бы Кроппи , что касается жизни и смерти человека , за которым ему было поручено наблюдать . . . он не знал, почему он должен был держать сообщество под наблюдением, в чем их обвиняли, когда по ним нанесут удар. Просто выполнил свою часть работы. И решил, что работа подразумевает возвращение, расчистку шкуры, сбор снаряжения – делать все правильно, как будто он бойскаут и у него рукав весь в маленьких значках.

Время от времени охранник курил. Кроппи видел его лицо, когда зажигалка вспыхивала в последний раз, и заметил заряженный пистолет. Кроппи не знал ничего такого, что стоило бы говорить, а время шло, и он не мог оценить, как долго продлится его время.

Он лежал неподвижно и видел свои горы, и голые склоны, и кружащегося в полете орла, и слышал, как море разбивается о скалы, и слышал крики чаек, и видел свою девушку.

“Может, кто-нибудь не заткнет этого гребаного ребенка?.. ” - обратился серб к русскому.

Русский переглянулся с сербом, и шеф, должно быть, услышал и посмотрел на серба, юриста по уголовным делам из Белграда, способного привлечь могущественных друзей, и взгляд шефа был испепеляющим.

“Похоже, что нет”, - сказал русский, а он был наладчиком, работавшим в резидентуре ГРУ в столице Сербии. - Его следовало утопить при рождении.

Скендер услышал эти замечания и увидел реакцию своего деда.

Второй серб сказал: “Мы можем не продолжать это гребаное шоу?”

Скендеру дали стул. Он сел в центре дедушкиного кабинета. Ковер под стулом был персидским, антикварным, вероятно, стоимостью 100 000 евро, подарком благодарного торговца героином за оказанную услугу. Стул, подаренный ему, был брезентовым на трубчатом стальном каркасе. Он понял. Они усадили его в кресло для прислуги, принесенное из кухни, и отправили сообщение.

Второй серб, которого он принял за бухгалтера, спросил его: “Вы ехали из Шамони, ваша история . . . у вас не было никаких дел в Шамони . . . вас перехватили, вашу историю, по дороге в Женеву . ... зачем ты поехал в Шамони?

Скендер ответил: “Присматриваться к собственности, искать инвестиции”.

-Почему именно Шамони? - спросил я.

“У нас уже есть инвестиции в Шамони, я думаю, нам нужен более широкий портфель”.

“ Вы провели там ночь. Где вы остановились на ту ночь?

- Я спал в своей машине, - сказал Скендер.

“Спал в машине, мылся и принимал душ на парковке? Чистую одежду и переоделся в нее на свежем воздухе, затем проверил недвижимость, которую нужно купить, небритый, не мытый и пахнущий . . вы считаете нас идиотами”.

Скендер сказал: “Я не видел никакой недвижимости, но я проверил витрины в агентствах и проникся атмосферой, потому что прошли годы с тех пор, как мы приобрели там первую инвестицию, затем я уехал и направлялся в Женеву, и. . .”

Заданный вопрос и сопровождающая его ледяная улыбка: “... и откуда ни возьмись появляется машина, фургон или грузовик с полицейскими мигалками и останавливает вас, и тогда вы понимаете, что вашу машину угнали, схватили и вы пленник - а посылка, которую вы везете в Женеву, была спрятана в вашей машине ”.

- Именно это я и сказал.

“ Это то, что вы сказали, и ожидаете, что мы поверим. Почему? Потому что вы считаете нас идиотами.

Его дед ссутулился за своим столом, утратив свою властную осанку, и иногда опускал голову на руки, а иногда качал ею, как будто он тоже, плоть от плоти Скендера, видел пробелы в этой истории . . . Он повернулся к своему деду. Два серба и русский сидели поодаль. Один в единственном кресле, двое на диване, и у них был свежий кофе в чашках из костяного фарфора, а Скендеру ничего не предложили. Комната знаменовала успех династии. Портрет маслом собственного деда его дедушки в тяжелой раме висел на стене за письменным столом, а над диваном висела выцветшая, окрашенная сепией фотография отца его дедушки в боевом снаряжении и с немецким автоматом в руках, и в другой рамке была еще одна фотография маслом - его дедушка в день свадьбы, в традиционном костюме, и еще одна газетная фотография разбитого "Рейнджровера", в котором погибли мать и отец Скендера ... А позади Скендера, у двери, на полу, скрестив ноги, сидела его сестра, и все это время она была рядом. напевала свою песенку и не отставала от лезвий ножниц.

- Вы утверждаете, что не сообщили этим людям, которые вас похитили, ничего о местонахождении посылки, которую вы должны были доставить в Женеву и которую вам передали здесь.

- Я этого не делал.

- Вы знали, какая информация была внутри посылки?

- Мне показалось, я не знал.

- А что ты себе вообразил?

“Детали секретных счетов. Счета богатых людей, выходцев из России. Счета, которые были секретными внутри России и за ее пределами, и. . .”

“Достаточно того, что речь идет о конфиденциальных банковских счетах, но вы говорите, что не делились этой информацией с людьми, которые лишили вас свободы?”

- Я этого не делал.

“Как они пытались убедить вас поделиться такой информацией?”

“Из-за шума, доносящегося из наушников. Ни сна, ни еды, ни воды. Напряженная позиция на стене. Ни шанса пописать или посрать. Я был в капюшоне. Я им ничего не сказал.

Еще сарказм: “Героически с вашей стороны. Люди, отправленные в Гуантанамо, восхищались бы вами. Ты сопротивлялся им, да? Сопротивлялся, расстраивал их, раздражал, а потом они тебя отпустили”.

Они отпустили меня. Они вернулись туда, где стояла моя взятая напрокат машина, но ее отвезли в цыганский табор. Ее разобрали и сожгли. Они отпустили меня”.

- Ты им ничего не сказал?

-Ничего.

- Вы не оказали им никакой помощи?

- Помощи нет.

“Мы были готовы скорее лечь в твою могилу, чем сообщить подробности о посылке этим людям”.

- Я бы не предал свою семью, свой клан, свою собственную честь.

Наступила пауза, в комнате воцарилась тишина. Скендер почесал подмышку – понял, что ему не нужно было этого делать все время, пока он был вдали от деревни, и предположил, что это из-за стресса, вызванного допросом. Думал, что справился хорошо, думал также, что его дед проявлял растущее разочарование из-за тона допроса, из-за отсутствия уважения к их имени и статусу. Даже его сестра прекратила монотонное открывание и закрывание лезвий и жужжание. Он подумал, что пришло время атаковать. Он был уверен, что дедушка защитит его. Старику было бы больно видеть, как над ним насмехаются и угрожают. Его дед сказал ему после смерти родителей: “Время, когда ты был защищен, прошло, потому что у тебя нет собственного отца, который присматривал бы за тобой. Я делаю все, что в моих силах, и надеюсь, но ты ответственный и не отступишь ни на шаг. Будь решительным ”. Этот урок запомнился ему навсегда.

Скендер бросил вызов: “Мы деловые люди. Мы не воруем. Мы предоставляем услуги. Оружие, девушек, наркотики, кокаин. Мы продаем. Мы не воруем. Я понимаю, что денежные средства, передаваемые в рамках пакета, - это наличные, полученные внутри России самой влиятельной группой и за счет народа этой страны. Это украденные деньги. Мы всего лишь служба такси. Мы совершаем путешествие, нам за это платят. Я мог бы сказать, что мы честные люди. Мы не жульничаем”.

Он услышал, как дверь в кабинет его деда открылась и закрылась за ним. Он увидел, как его дед согласно кивнул, понял, что говорит так, как хотел бы от него старик, и увидел, что люди, встретившие его на границе, которые имели ранг край в кодексе fis и были обязаны своим влиянием в этом клане его деду, и не испытывали к нему любви, потому что он был будущим, все еще были бесстрастны. Он зашел дальше – слишком далеко, но не осознал этого.

“Я служу только своей деревне, только своим людям. Вы обращаетесь со мной как с дерьмом на мостовой, как с собачьим дерьмом. Вы приходите сюда и спорите о сообщении, касающемся распоряжения украденными деньгами, и вы, без сомнения, считаете нас крестьянами, варварами ... Говорю вам, у нас есть честь. У нас есть кодекс, канун, по которому мы живем. А у вас? Ваш кодекс продиктован жадностью?”

Он услышал, как дверь снова открылась и закрылась за ним.

“Хватит с нас этой игры. . . Я ничего им не сказал. Я выдержал пытки, но почтил свою семью своим молчанием и подчинился нашему кодексу. Я служу своему деду и считаю его человеком, которому нет равных, примером, которым следует дорожить”.

Он увидел враждебность на лицах и в глазах двух сербов и русского.

– Мне нужно работать, а тебе?

Он услышал приближающийся припев песни и звук сталкивающихся клинков, а затем визг, когда их растаскивали друг от друга. Он повернул голову. Он перевел взгляд с дивана на кресло, затем на своего деда – их взгляды встретились, и он поверил, что привлек старика к себе лестью, потешил его тщеславие, – затем перевел взгляд на приспешников сбоку и на "если " . . . если . ... громкое слово, если бы он выкарабкался, то их лица запомнились бы – никогда не забывались, пока не будут наказаны, и. . . его сестра держала ножницы в одной руке, а другой придерживала рубашку за воротник. Он купил ее во время визита в Женеву два месяца назад. Повседневная рубашка бизнесмена, но элегантная и стоит 150 евро. Он надел его, когда выезжал в тот необъяснимый день раньше, чем того требовал его график, и заехал в Шамони, и поцеловал ее, и обнял перед тем, как они вошли в ее квартиру в этом квартале, и прежде чем оно упало на пол, когда он раздевался, он понял, что ее губы испачкали воротничок - коралловое пятно в светлую бежево-зеленую клетку на кремовом. Клеа встала позади их дедушки и осторожно положила рубашку на его стол, и ее улыбка была чистейшим счастьем, и она указала на след, оставленный губами, и Скендер почувствовал Бергитте, увидел ее и попробовал на вкус. А потом она приподняла его рубашку, поднесла ее к носу их дедушки и шумно понюхала, как бы указывая ему путь.

Старик сделал, как она велела, и лицо его исказила боль.

Его сестра, словно в разговоре, сказала: “Он лжет. Мой брат лжет. Все, что он говорит, - ложь. Если он солгал один раз, то все, что он говорит, - ложь”.

Его дед посмотрел на него сначала с легкой грустью, потом со смущением, затем с некоторой агонией, затем с гневом. Девушка теперь торжествующе восседала на коленях старика. Обращаясь к своему народу, с хрипотцой в голосе...

“ Найди это, найди, где есть ложь. Каков уровень его лживости? Найди это.

Следуя за Скендером из кабинета, серб наклонил шею, приблизил рот к уху русского и ухмыльнулся:

“Неловко, беспорядок, который нужно устранить, болезненный, но с осторожностью”.

“Ложь очевидна – экраны мертвы, деньги пропали, их взломали”.

“ У них, у британцев, есть такая фраза– ‘Что сделано, то сделано, отменить нельзя’. Да?

“Коды были взломаны, и наличные исчезли, как будто их никогда и не существовало”.

Этот парк был излюбленным местом семейных летних пикников – тогда от крон деревьев было бы достаточно тени, чтобы защититься от сезонной жары.

Местом встречи Виктор выбрал парк "Березовая роща". Он сказал генералу, что будет сидеть на скамейке на центральной дорожке, которая пролегала с севера на юг через этот рай тишины, успокоения и благоразумия. Для Виктора, который до последних нескольких часов скорее наслаждался неофициальным титулом “олигарх" и который рассматривал санкции, наложенные на него американскими, европейскими и британскими агентствами, как знаки отличия, дилемма заключалась в том, чтобы определить, кому, если вообще кому, он мог бы теперь доверять . ... или, чтобы перевернуть вопрос с ног на голову, кто мог бы довериться ему в трудную минуту. Как сто миллионов долларов, и это была только его собственная потеря, а не списание средств с состояния тех, кто называл его “другом”.

Виктор был один. Генерал пришел со своим начальником штаба, который держался в стороне и не вступал в разговор, а еще дальше за ним шли офицеры личной охраны. Генерал, командовавший ГРУ, выжил, прошел через различные чистки в военной разведке. Ему нужен был совет. С бесстрастным лицом он объяснил детали договоренностей, достигнутых на более низком уровне в организации ГРУ, – бросил тех, кто доверял ему и ни черта о них не заботился, бросил их в топку . ... возможно, генерал знал, что его подчиненные могут соглашаться на внештатные задания, если им хорошо платят, возможно, он этого не делал: этот человек не подавал никаких признаков невежества или причастности к незаконным финансовым переводам. Виктор утверждал – разумеется, – что другие в кругу силовиков наибольшего благоприятствования оказывали на него давление, заставляя действовать в качестве их банковского связующего звена, выкручивали ему руку и пожимали плечами, как бы объясняя, что он был частично невиновной стороной – даже Лидер обращался к нему за услугами.

Ответ пришел, и между голыми деревьями завыл резкий ветер, и никто из матерей не толкал коляски, и никто не призывал собак быстро испражняться, чтобы хозяева могли побыстрее вернуться домой. Никто из детей на велосипедах не обращал на них внимания, генерал курил не переставая, выбросил недокуренную сигарету, а начальник штаба присел на корточки, подобрал окурки и выбросил их в мусорную корзину. Быстро надвигался вечер, и мог выпасть мокрый снег.

Люди утверждают: "Ты можешь убежать . ... ’ Верно, это возможно. Люди заявляют: "... но ты не можешь спрятаться’. Верно, уверенность. Где находится гостеприимная страна, в которой вы могли бы смириться со статусом изгнанника на несколько лет? Иран и священнослужители? Северная Корея и маленький человек? Китай, где нас презирают? Дезертирство - это вариант. Соединенные Штаты, я обещаю это, где вас можно найти? На мой взгляд, только один вариант ”.

- Что именно?

Об этом генерале говорили, что он, возможно, единственный человек во внутренней клике, у которого не было инвестиций в Швейцарии, на Кайманских островах, в British Virgins или в Панаме, и ничего в Лондонском сити. Не пошел по этому пути и жил со своей семьей в скромной квартире с тремя спальнями, предоставленной ГРУ.

“Мой совет, ваш лучший вариант - возьмите со собой смену нижнего белья и носков. Позвони его привратнику. Срочно попросите аудиенции, а по дороге зайдите туда и поставьте свечку, две или три, святой Ольге. Объясните полностью и откровенно – и надейтесь. И вам доброго вечера”.

Гнев жил с ним – печаль, растерянность и раздражение, но все было отброшено. Только фьюри остался с шефом.

Это будет сделано, и вся деревня будет наблюдать. Возможно, местом для этого была площадь перед виллой или на футбольном поле. Степень его гнева измерялась его решимостью дать внучке шанс: не для того, чтобы смерть освободила кого-то из них, а только для того, чтобы потеря пальцев на руках и ногах гарантировала, что ни один из них не обретет освобождения от смерти.

Это было необходимо для того, чтобы привести пример. Режим шефа деревни, клана, сети, раскинувшейся по всему миру, зависел от поддержания его авторитета. У него не было возможности закатывать глаза, пожимать плечами, требовать, чтобы действия не повторялись, успокаивать свою внучку и лишать ее возможности пользоваться своими ножницами, и все это время сохранять власть. Если бы он пощадил мальчика, его бы не стало в течение недели. Если бы его внук был жив, то он сам был бы ходячим мертвецом. Стервятники и орлы, которые сидели высоко на скалах или парили в термальных водах, могли заметить приближение добычи за тысячи футов под собой – и у мужчин из Тираны и Шкодры, Дурреси или Луры были бы такие глаза, такая способность. Он был бы мертв, его деревня сожжена. Его собственный внук ослабил его, и будущее было туманным . ... он не видел ничего дальше, как предать смерти свою собственную кровь и пролить кровь человека, посланного шпионить за ними. Это было необходимо, с этим не поспоришь. Рядом с дорогой, ведущей прочь от деревни, была канава, идущая от английской телефонной будки. Каким бы теплым ни было солнце в разгар лета, в этой канаве всегда была вода, и деревенские собаки ходили к ней напиться или искупаться в грязи. Если шеф не сможет укрепить свой авторитет , его выбросят именно на этот участок рва . ... после предательства следующим самым тяжким преступлением в кануне была слабость.

Он думал, что лучше всего это сделать самому, на глазах у всей деревни, чтобы продемонстрировать свою власть, но после того, как девочке, его любимой Клеа, которой он доверял, был предоставлен ее шанс.

Много раз видел свое отражение, проходя через приемную, зал вылета, зал ожидания, выход на перрон. Как обычно, на нем были фетровая шляпа, плащ, пиджак из твида "Харрис", фланелевые брюки и туфли-броги, рубашка "Таттерсолл" и неброский галстук, а в руках он держал портфель и дорожную сумку со штанами, носками, пластиковой бритвой, зубной щеткой и пастой.

На летном поле стоял небольшой сверкающий самолет. Джонас впервые оказался так близко к представительскому самолету. Два пилота ждали его у ступенек.

Джонас услышал, как Гарри сказал у него за спиной: “Удачи, мистер Меррик, но надеюсь, она вам не понадобится. Мы позаботимся об этом конце”.

Пилоты были молоды, носили белые рубашки с пилотскими погонами и черные брюки с острой складкой и выдавали приветливые улыбки. Американцы с южным акцентом и демонстрирующие теплоту, искреннюю или нет.

- Когда вы закончите, мистер Меррик, мы все будем готовы отправиться.

“ Кто еще на борту? Я опоздал . . .?”

“ Это всего лишь вы, мистер Меррик. Мы пришли забрать именно вас.

Некоторая степень удивления. - Только я?

Они поднялись по ступенькам. Он последовал за ними и сел в кресло у прохода впереди. Заиграла легкая музыка. Можно было перевезти по меньшей мере двенадцать пассажиров. В воздухе пахло каким-то дезодорантом. Его пристегнули ремнем безопасности, сообщили время вылета и расчетное время прибытия, а также подали сэндвичи . . . Не хочет ли он чего-нибудь выпить: джина, пива, скотча? Чашка чая пришлась бы как нельзя кстати.

Двери закрылись, двигатели заработали. Они покатились по взлетно-посадочной полосе, затем поднялись. Было много мест, где Джонас Меррик предпочел бы побывать, чем подниматься над лондонскими огнями, но такая степень ответственности диктовала, где он был и куда направлялся.

Выходя из самолета, она увидела пару полицейских в форме и пару мужчин в костюмах, которые могли бы быть Бранчем. Во время полета она сидела одна, отказалась от еды и питья, держала глаза закрытыми и пыталась заглушить свой разум, погрузив его в забытье. У нее не было ни сумочки, ни багажа, ни запасной одежды, а ИК-2 была уже на расстоянии целой жизни и казалась нереальной. Тяжелее всего было на дороге, пересекавшей реку Нарва, и после того, как ее единственные друзья повернули назад. Никогда еще она не была так одинока . ... сотрудники посольства, холодные и отчужденные, встретили ее у моста, посадили на заднее сиденье embassy Range Rover и отвезли в таллиннский аэропорт. Никакого разговора, кроме предложения “остановиться с комфортом”, в котором она не нуждалась. Она не инициировала разговор, как и они. Юбка, которую ей вернули в лагере для военнопленных, была мала на пару размеров до того, как ее отправили туда, а теперь сидела вполне прилично, блузка была слишком велика, волосы растрепаны и нелепы, кости выступали из-под кожи, и у нее была бледность, вызванная авитаминозом.

Один из костюмов шагнул к ней. Она подумала, достанут ли они наручники. Отрывистое: “Сюда, мэм, все формальности соблюдены”. Ее вывели из очереди других пассажиров через дверь без таблички в коридор. Она поняла, что она больше не Абрикос, и предположила, что Смородина, Яблоко и Черника возвращаются в ту часть архипелага гулаг, которая была выбрана для них, и это был всего лишь эпизод, и она больше не была их частью. По длинному коридору, которым, похоже, больше никто не пользовался, затем через другую дверь, и там был свет и шум. Одна из Сотрудниц Отделения достала пачку бумаг с ее именем. Они подошли к письменному столу, и их вручили женщине, которая томно посмотрела на них, поставила марку на каждой странице и вернула их обратно, ни разу не взглянув на Фрэнка. Встал в очередь, прошел вперед, снова проверил документы и пожал плечами, а затем прошел таможню, декларировать было нечего, и непрозрачные двери открылись.

Ей потребовалось мгновение, чтобы узнать его.

- К вашим услугам, мистер Монтгомери, - сказал один из полицейских в форме.

И кто-то из Отделения сказал: “Это было похоже на чудо, мистер Монтгомери, но все обошлось. Добрый вечер, мэм”.

Он пожал ей руку довольно официально, как ей показалось, и довольно нервно, и она поняла, что и форма, и Ветка оторвались. Она была в зале прилета, и вокруг нее царило оживление аэропорта, а объявления резали слух.

Запинаясь, он сказал: “Добро пожаловать домой, Фрэнк. Тебя передали на мое попечение. Некоторые из нас усердно работали ради этого момента, но на самом деле все это произошло благодаря Джонасу Меррику. Он назвал "вытащить вас оттуда" второстепенной частью более широкой картины того, во что он вовлечен. Отличное завершение его интермедии. Если ты не возражаешь, я немного присмотрю за тобой. Теперь ты в полной безопасности. Пойдем.

Он провел ее сквозь толпу и вышел в вечер, и проложил для них дорогу между машинами и такси, а его собственный скромный автомобиль был припаркован незаконно, и под дворником на ветровом стекле лежал штраф, и он вытащил его, разорвал пополам, а затем на четвертинки, подошел к мусорному ведру и выбросил их, и открыл для нее дверцу, и они уехали.

Она спросила: “А второстепенное представление имело значение?”

“Некоторые из нас думали, что это имело большое значение и было неотъемлемой частью чего-то огромного. Это была большая часть работы, и она еще не завершена ”.

Скендер видел, как многих мужчин поднимали по ступенькам в подвал. В большинстве случаев их руки были заломлены за спину, и они не могли предотвратить падение, когда их бросало вперед. Они отскакивали от каждого из каменных уровней, могли сломать плечо, колено или раскроить голову . ... В подвале люди, обидевшие его дедушку, были “смягчены” и спрошены, требуются ли от них еще какие-либо ответы. Некоторые умирали там, и обычно это происходило потому, что насилие, которому их подвергали, выходило за рамки того, что требовалось, и они либо физически, либо морально уходили из жизни – и это всегда разочаровывало его дедушку, и грубые слова были сказаны тем, кто был ответственен за слишком яростное избиение – и были сомнения по поводу разрешения его сестре войти в подвал с этими гребаными садовыми ножницами, потому что она буквально терроризировала французского агента до смерти еще до того, как начались вопросы. Ей разрешили спуститься в подвал, но не сразу. Большинство выжило на лестнице и в подвале . ... позже их вытащили обратно на свет. Кто-то мог ходить, кого-то нужно было поддерживать. Деревня всегда волновалась, когда человека, несчастного на волоске от смерти, вытаскивали из подвала, и у него была возможность в предсмертной агонии бороться и пытаться унизить тех, кто его держит, и иметь возможность накричать на шефа, человека, который возглавлял клан, и его семью. Если они не дрались и не выкрикивали непристойности, то финальный акт пьесы разыгрывался быстро. Таков был уговор, и его поняли.

Все было так, как Скендер видел раньше, за исключением существенной разницы в том, что он был в центре внимания.

Его руки были связаны у основания позвоночника. На лице виднелись синяки и порезы на коже, распухшие губы, почти закрытые глаза и запекшаяся кровь. Он втянул воздух, чтобы набрать в легкие. Теперь он был один на верхней ступеньке.

Его окружили трое мужчин . ... Больше всего ему навредили сербы, и “профессионал” среди них был жестоким: не уличный боец, не парень из трущоб, но с образованием и квалификацией юриста или бухгалтера, и хуже всего было ближе к концу, когда удар пришелся прямо в его незащищенный пах, и такой силы боли Скендер раньше не испытывал . ... и большую часть времени его сестра наблюдала и слушала, как в него сыпались вопросы, с этими гребаными ножницами в руке и ангельской улыбкой на лице. Никто из мужчин, державших его и направлявших ко входу в подвал, не проявил к нему ни капли прежнего подобострастия, которое требовалось всего неделю назад. . его авторитет был лишен. Что думали жители деревни, собравшиеся на площади? Отклонение от нормы, ошибка, которую следует исправить? Что его сила ушла, чтобы никогда не вернуться? Что его положение знаменовало конец династии, а его дед был стар, и наследование будет кровавым, а их будущее неопределенным. Никто не называл его имени. Никто не аплодировал, но и не насмехался . ... Он был наследником, и мужчины, и женщины, и дети почтительно склоняли головы, когда он проходил мимо, и он стоил безграничных денег. Теперь ему предстояло провести несколько часов в темноте, а затем принять смерть от выстрела.

Он споткнулся и всем весом рухнул вперед. Люди вокруг него могли остановить его падение, но позволили ему выскользнуть из своих рук, и он рухнул лицом вниз, уже окровавленный. Его подняли, дотащили до верхней ступеньки подвала и швырнули вперед, такого же беспомощного, как и любой другой заключенный.

Свет факелов хлынул в подвал.

Он услышал всхлип, как будто из мяча выдавили воздух вместе с ударом.

Кроппи напрягся, стараясь быть настороже, насколько это было возможно, но заснуть ему не удалось. Охранник заставил себя подняться

Мужчину подняли за подмышки, затем бросили вперед, он ударился о плиты и покатился, и в этот момент Кроппи увидел его лицо. Изуродованный, окровавленный, но он узнал его. Знал это, потому что часами изучал его. Теперь видел черты лица жертвы вблизи.

Видел лицо, каждое выражение которого было увеличено в линзах усиленного бинокля; видел его в зеркальце водителя впереди идущей машины, которую он выследил в направлении аэропорта Подгорицы; и в бюро проката автомобилей в Женеве; и на парковке недалеко от подъезда жилого дома в Шамони – и с девушкой. . .

Не сейчас.

Кто-то пнул Кроппи в бедро. Это было сделано не для того, чтобы причинить боль, а чтобы сдвинуть его с места. Он извивался на заднице, и позади него оставалась лужа мочи, и это место было занято парнем, который был принцем, очевидным наследником. В углу был найден еще один отрезок веревки, привязанный узлом к его рукам, скрученным за спиной, а затем к тем же наручникам, которые удерживали Кроппи.

Охранник, присматривавший за ними, показал своим заключенным, что в его пачке осталось всего две сигареты . ... затем устроил спектакль по поиску еще нескольких пачек сигарет, которых ему хватило бы на много часов . . .

Кроппи полагал, что он в долгу у этого человека, и знал его имя, степень его власти и то, как много он потерял. Передал его команде, был уволен после того, как вцепился в хвост Скендеру, и ему сказали, предлагаю тебе пойти немного поспать, съесть большой бургер, переночевать часок, а потом сходить в бар и еще немного, и еще немного, а потом сваливать домой. Работа выполнена, закончена, и мы продолжим в том же духе. И не “свалил домой”, а вернулся за своим набором.

“ Скендер. . .? - Казалось важным, чтобы он заговорил первым.

Ответа нет.

“Вы говорите по-английски, на брифинге я сказал, что вы были в Великобритании. Люди называют меня Кроппи”.

Ответа нет.

“ Это был я. Я поместил тебя сюда.

Мэтт привез переноску для людей, много сидений и много места сзади. Там были сложены сумки из тяжелого полотна с прочными ремнями. Танк сказал, что сам поведет машину, и не стал терпеть возражений. Меч открыл самую большую сумку. Они находились в задней части главной парковки аэропорта Подгорицы, вдали от посторонних глаз, но – один из тех моментов, когда ослабевают колени - сумка была тяжелой от веса автоматического оружия, пуленепробиваемых жилетов и боевых касок.

Застегивая сумку, Меч сказал: “Что-то не припомню, чтобы подписывался на подобное дерьмо. Нечто подобное, о чем я ожидал бы вспомнить, если бы сделал это”.

Мэтт ответил ему: “Мой военный атташе был недоволен. Цитирую: ‘Я не хочу иметь с этим ничего общего – не мое дело. Обязательно верни это чертово барахло обратно’, конец цитаты ”.

Меч сказал: “У меня были основания полагать, что мои дни, когда я сжимал в руках SA80, худшую пехотную винтовку в мире, втискивался в BPV и с ночным горшком на голове, закончились ... Господи, что это за место, куда мы направляемся?”

- Мистер Меррик сказал мне, что будут и другие, - сказал Мэтт. Мы будем сзади.

“Чертовски верно”.

Отдаленный гул в глубине ночи. Одинокий самолет на подлете. Мэтт сказал, что здесь есть протокол о посадке в ночное время, но что мистеру Меррику удалось добиться исключения, но он не знает, как он это сделал. Танк и Меч оставили Мэтта с колесами и огневой мощью, чтобы начать небольшую войну, пересекли автостоянку, поднялись по внутренней лестнице и обнаружили, что они смотрят на перрон из-за зеркального стекла. Все они подумали бы одинаково – босс путешествовал с шиком. Самолет представительского класса, транспорт для человека, который не соответствовал бюджетным ограничениям. И они запомнили бы разговоры с тихим голосом, а не с чрезмерным динамизмом или властностью.

Наполовину проснувшийся, или даже меньше, наземный экипаж подкатил трапы к самолету, когда тот остановился. Дверь открыл парень в форме экипажа. В полумраке салона послышалось рукопожатие, затем в люке появилась одинокая фигура.

Осторожно спускаюсь по ступенькам, держась одной рукой за перила, а в другой держу портфель и небольшую сумку.

“Боже всемогущий, неужели это реально?” - спросил Танк.

“Это Мафусалех, а его костюмер - Оксфам с Хай-стрит”, - внес свой вклад Меч.

“И мы должны отдать должное этому парню, который собрал все это воедино”, - сказал Кресс.

Пришлось поверить в это, потому что это был единственный контакт, который у них был, и больше никто не последовал за ним вниз по ступенькам, и он выглядел чертовски довольным, что добрался до перрона. Он нахлобучил на голову фетровую шляпу и был в плаще, а ветер трепал его брюки. Он направился к зданию аэровокзала, как будто знал, зачем он здесь и куда направляется.

Было несколько минут после полуночи по местному времени. Самым важным днем в жизни Джонаса Меррика был день звонка. Он чувствовал себя запуганным. ... имел на то основания, потому что он ступил на ту почву, куда для него было обычным делом посылать молодых мужчин и женщин. Для него было внове шагать – а не гордо расхаживать – навстречу неизвестности. Короткий разговор с пилотами перед посадкой.

- Ты будешь здесь и будешь ждать меня?

“ Конечно, мистер Меррик. Здесь. Заправлен, готов к полету.

- Благодарю вас.

– Ваш звонок, мистер Меррик, в любое удобное для вас время, и еще пассажиры?

“Мое намерение”.

-А пункт назначения в Великобританию?

- И мое намерение тоже.

- Надеюсь, ваш день пройдет хорошо, мистер Меррик.

- Как и я.

Он предполагал, что это своего рода взаимное поощрение, практикуемое бойцами на острие боя, но нашел его незрелым и не считал себя частью этого мира. Должно быть, тогда он улыбнулся, но слабо, и пилот похлопал Джонаса по руке, как будто требовался небольшой жест ободрения – хватит об этом. Работа, которую предстоит выполнить.

Он спустился по ступенькам в ночную прохладу и направился к фонарям и главным дверям, но навстречу ему вышел чиновник в форме. И в то время, дома в Рейнс-парке, он бы уже позвал кошку и запер заднюю дверь, и его бутерброды были бы в пластиковой коробке, готовой к загрузке в портфель утром, и он был бы наверху, разделся и устроился на своей половине кровати, а Олаф сердито посмотрел бы на него, потому что он потревожил место, которое кошка уже заняла на гагачьем пуху между ними . ... Но его там не было, и у него была работа, и он нес на себе груз ответственности, в шутку известный как обязанность заботиться, прикованный наручниками к его лодыжке.

Он наслаждался своим новым статусом. Уже в банке его ждала поездка с водителем в Нортхолт, полет на Gulfstream G550 и созерцание раскинувшегося внизу европейского пейзажа. Теперь его встретил таможенник. Казалось, он был единственным пассажиром внутри здания из стекла и хрома. Никто не поинтересовался его бизнесом, не поинтересовался причиной его визита, а штамп в его паспорте поставили без проверки. Он последовал за чиновником мимо карусели, ожидавшей багаж следующего дня, и мимо киосков, в которых еще не было персонала. Он предположил, что этого удалось достичь благодаря сочетанию звания помощника прокурора и стараний молодого человека по имени Мэтт . ... но это были только внешние атрибуты, и дневная работа еще не была приведена в действие. Удалось ли этому послу сотворить почти невозможное, еще предстояло выяснить, и будет ли он достоин этого фальшивого обещания посвящения в рыцари, пока оставалось неясным. Джонас похлопал себя по карману куртки, довольный собой. Он делал это в машине, несколько раз на протяжении всего полета, и еще раз, когда отстегивал ремень безопасности и был готов покинуть самолет: и каждый раз, что было “предсказуемо”, пакет из зоомагазина был на месте. Мало что еще было предсказуемо, с чем он столкнется в тот день, и не многое было бы “разумным”, и все было неизбежно. Чиновник оставил его у входной двери, никак не показав, считает ли он Джонаса гостем или враждебно настроенным незваным гостем.

Они ждали его. Он знал их по именам, которые они сами себе дали.

Он рассудил так: Танк будет мускулом, преданным, но не лидером. Меч будет умным, скользким, ненадежным и безжалостным. Кресс будет заботиться о себе, а потом о себе, и о себе после этого. Он считал их выше среднего, и они преуспели, и его вера в них оправдалась . . . Они встретили его градом жалоб и вопросов. Куда они направлялись? Какова их миссия? Когда должна была быть выплачена их премия? Почему в их транспорте находился целый арсенал огнестрельного оружия? Вспомнилась меткая цитата из Железного герцога: Я не знаю, какой эффект произведут эти люди на врага, но, клянусь Богом, они пугают меня. Они бы скулили, но не убегали. Ему всегда нравилось создавать более емкие портреты персонажей. Они привели его в people carrier, и он встретил Мэтта . ... и для него освободили заднее сиденье. Он снял плащ, сложил его как подушку и устроился поудобнее . ... и не знал, что принесет грядущий день.

Он говорил твердо, сам себе удивляясь. “ Все это на утро. Ничего стоящего, чтобы говорить до рассвета. У меня был долгий день, и я был бы рад вздремнуть, заднее сиденье автомобиля меня вполне устроит, и мы трогаемся в путь в 06.30 ”.

OceanofPDF.com

14

В ноздри Джонасу ударил запах носков, а затем другой запах, такой же незнакомый для него.

Он лежал на заднем сиденье и просыпался медленно и без фанфар. Он засек время - минута после 06.00. Они не спали впереди, и его команда развалилась на скамейке перед ним, а снаружи, в нескольких шагах от машины для перевозки людей, был янг Мэтт. Он был источником запаха, который соперничал с запахом носков.

Джонас прислушался. Ему захотелось в туалет, но он мог подождать. Он почувствовал, что ощетинился. Он не стал ослаблять галстук перед тем, как лечь спать, но снял туфли. Они разговаривали, он слушал.

От Мэтта, скрючившегося у переносной газовой плиты с потрескивающей сковородкой. “Я тебе просто так говорю, этот мальчик, этот Кроппи, он отличный парень. Действительно хорош в том, что он делает . ... слишком хорош. Конечно, ему и близко не следовало подходить к этому проклятому месту после того, что случилось, но у него довольно наивное чувство долга. Босс, он там, должен был наложить вето на это. Я имею в виду, кого волнует пара мусорных баков и пара навороченных гаджетов. Он блестящий парень, Кроппи, и серьезно относится ко всему, что делает, хочет делать это без всяких сокращений, и . . .”

Из Sword. “Это не наивность, это гребаный идиотизм”.

От Кресса: “Возможно, ему сказали вернуться и забрать это . ... мы видели его только один раз, когда он указал на цель, и мы предположили, что ему лучше всего работать, когда он мочится домой. Может быть, ему приказали вернуться и вычистить тайник.

Мэтт сказал: “Любой мой опыт работы с системой, пусть и ограниченный, означает, что они действительно стеснены в средствах - за все, что входит в бюджет, им приходится отвечать. Вероятно, это была цена того, что осталось. Знаешь, Меррик, как его называют в его заведении? ‘Вечное пламя". Почему? ‘Никогда не гаснет’ . ... Полагаю, именно поэтому он здесь. Виновен по всем пунктам обвинения. Знает, что он сделал. Хотя, что он собирается принести на вечеринку, я понятия не имею . ... Я имею в виду, приходит сюда с видом сбежавшей из музея . . .”

Танк сказал: “Если он думает, что я поеду туда, в деревню мафии, с SA80, который, вероятно, заклинит на первом круге, – и он прячется в миле позади меня - его ждет грубое, блядь, пробуждение, и . . .”

Джонас громко зевнул. “ Доброе утро, джентльмены, доброе утро, мои дорогие. Я отлично выспался ночью.

И Кресс спасла момент от неловкости. “ Чашку чая, мистер Меррик? Сахар с молоком?

Он сказал, что любит готовить только с молоком, без сахара. Затем его спросили, хочет ли он, чтобы бекон поджарился до хрустящей корочки, и нужно ли переворачивать яйцо. Выпрямившись, он увидел рядом с задним колесом походную плиту с шипящей сковородкой, за которой ухаживал Мэтт. Вера всегда подавала на завтрак кукурузные хлопья и йогурт. На тарелке были бекон и перевернутое яйцо, а также пластиковые нож и вилка и жестяная кружка для чая из термоса. Остальные съели больше, чем он. Даже в отпуске он ожидал бы позавтракать в фургоне и вкусно приготовить бутерброды на обед. Не питаться как бойскаут. Не то чтобы Джонас когда-либо был детенышем или разведчиком, не то чтобы он когда-либо спал, растянувшись на заднем сиденье автомобиля для перевозки людей. Он съел то, что ему дали, с удовольствием, пробормотал невнятную благодарность – и принял решение, что не будет пытаться убедить их в достоинствах своего плана, если его не спросят, позволит ему развернуться. Он выпил свой чай, теплый, освежающий, почувствовал себя готовым встретиться лицом к лицу с любыми каменщиками, которые будут брошены против него в течение наступающего дня, и солнце уже взошло. Кресс проводил его до здания аэровокзала и достал из сумки чистые носки, бритву и миниатюрный тюбик геля для бритья.

В туалетах он присоединился к другим мужчинам, занимавшимся своими делами, и удивил себя, после того как воспользовался кабинкой, подойдя к ряду раковин и сняв носки, надев их, снова надев ботинки и завязав шнурки, затем сложив куртку, сняв рубашку и пустив достаточно горячей воды для бритья, и сделал это осторожно, потому что считал важным выглядеть в тот день подтянуто и изо всех сил старался не порезать верхнюю губу или подбородок. Когда он вышел, то сжимал в руках поношенную пару носков, а Кресс уже ждала его там. Она взяла их у него и выбросила в мусорное ведро, затем посмотрела на него и приподняла бровь.

“ Не думаю, что нам нужно брать их домой, мистер Меррик. Вы всегда можете купить новую пару на расходы.Учитывая, во что обходится эта затея, я бы сказал, что это не разорит банк ”.

Раньше он никогда ничего не списывал на расходы. Ни поездка на поезде в Кентербери, где он поймал мальчика из ИГИЛ, ни химчистка его куртки после купания в Темзе, ни удаление пятен крови с той же куртки на улице Ливерпуля, ни аптечка для ремонта после того, как наемный убийца не смог перерезать ему горло. Он сказал, что подумает об этом. Они пошли обратно к автобусу, время шло, и парковка заполнялась. Он задал ей вопрос.

– Другой мальчик, деревенский, которого ты сломал, расскажи мне о нем.

Она сказала: “Два ответа, и ты сможешь выбрать тот, который подходит тебе больше всего. Цитирую: "Типичный малолетний, избалованный клановец из высших слоев семьи, имеющий все права, и нам пришлось усердно работать, чтобы вытянуть из него необходимую дурь, тяжелая и неприятная работа, за которую мы все ожидаем приличную премию’ . . . Не цитирую: ‘Довольно приятный парень, с хорошей речью и манерами, не соответствовавший ни одному из стереотипов, которые я вижу, когда работаю переводчиком в "Летучем отряде". У нас была прилично выглядящая девушка в Шамони, и он дал нам все, в чем мы нуждались, и мы не знаем почему. Мы применили к нему немного белого шума, стресс-стояние у стены, голод и жажду, немного угроз, но в этом не было необходимости. Сомневаюсь, что мы признались бы в этом, но нам троим было жаль, что он так облажался ”.

Вернувшись в службу доставки людей, он сказал им, во сколько хочет быть на границе, затем откинулся на спинку стула и взялся за телефон. Вопросы о следующих шагах были проигнорированы.

Это был я. Я поместил тебя сюда.

Они спали как могли, прижавшись друг к другу и иногда мочась себе на ноги, их руки распухли, потому что ремни на запястьях за спиной, казалось, затянулись. Час назад сменился охранник. Сменщик был таким же молчаливым, но время от времени плевался, словно желая продемонстрировать свои чувства к заключенным. Каждый раз, сплевывая, Кроппи чувствовал, что Скендер морщится. Времени могло быть мало, и, возможно, нужно было кое-что сказать. Он был уверен, что охранник не говорит по-английски.

“Они называют меня Кроппи. Это происходит от названия Тайного сельского наблюдательного пункта. Это то, чем я занимаюсь, из-за того, откуда я родом. Я служил в армии и занимался разведкой . . . но я из горной местности и выслеживал оленей для стрельбы. В армии это было связано с наблюдением за целями ”.

- Я был мишенью?

“ Вроде того, но не для убийства, а для наблюдения. Посмотрим, куда ты нас заведешь.

Маленькая свеча отбрасывала слабый свет, но придавала интенсивность новой и неистовой работе паука: он наблюдал за его трудолюбием.

- Из-за того, откуда я пришел?

“За то, куда ты пошел, что ты нес”.

Ирония, почти смех, но пустой. “Тогда не личное, а то, что я взял с собой в Женеву?”

“ Ничего личного. Они взяли меня с собой из-за моего понимания местности, особенно гор.

“ Здешняя дикая природа? Цветы?

“ Все это... ... они думали, что я буду хорошо спрятан там, наверху.

- У нас есть орлы, и у нас есть медведи, кабаны, волки и дикие кошки. Там, откуда ты родом, их нет.

“ Только орлы. Мишенью были вы, и я последовал за вами из деревни, перешел за вами границу и сел в самолет – был в Женеве, был с вами в Шамони . ... потом пришли другие люди, потому что я их позвал. Это моя вина”.

Он ясно видел это. Маленькая муха попала в паутину. Сам паук почти не двигался, но, должно быть, заметил добычу, которая замахала тонкими крыльями. Возможно, подождал бы, возможно, ожидал, что вторая муха попадет в ловушку и ее накормят получше.

- Для тебя это была настоящая работа.

“Работа ради работы, за которую мне платят. . Я люблю горы”.

- Много денег заплатил?

- Не так уж много...

“Вы занимаетесь этим, и вам плохо платят?”

“Мне сделали предложение, я не стал спорить. Меня мало интересуют деньги, и. . .”

“ Но ты вернулся. Почему? Кажется, я знаю. Вернулся, чтобы забрать снаряжение. Что касается меня, я бы оставил это”.

- Было бы непрофессионально оставить это место.

Он сказал это ровным голосом, как будто понимал, в какое нелепое положение попал. Паук был в движении и наступал на муху, которая теперь перестала сопротивляться, была истощена или готова быть съеденной.

“ Ты живешь просто, Кроппи. Можно мне называть тебя так?

-Благодарю вас. ДА. Зови меня Кроппи.

- Можешь называть меня Скендером, таково мое имя.

Его голос затих. И Кроппи подумал, что это взаимно, на этот раз сказано достаточно. . . Паук начал пожирать маленькую муху, убил ее и проглотил. Может быть, за ступенями в подвал налетел порыв ветра с новой силой и пронесся рядом с ними и вокруг них, и пламя свечи задрожало, и тени запрыгали, а вместе с ветром пришел холод. Он вздрогнул, ничего не мог с собой поделать.

Охранявший их мужчина, сидевший по другую сторону от свечи, пошевелился.

Скендер зашипел на него: “Ради всего святого, Бресник, шевелись. Освободи нас, забудь эту гребаную игру. . . Я говорю тебе, Бресник, сделай это. . . без меня ты ничто, ничто – ты ничто”.

Ему не ответили.

Сквозь тонкие занавески пробивался свет. Фрэнк проснулся, потянулся, ему было тепло, потом заворочался в постели - и проснулся.

Узор на занавесках был из распустившихся красных роз. В течение нескольких месяцев, в течение зимы, ее сгоняли с двухъярусной кровати в темноте, когда с углового потолка над спальней свисали лампы, и вокруг нее раздавался шум протеста, кашель, а иногда и крики. Если был дневной свет, значит, она каким-то образом пропустила принудительную эвакуацию из общежития, физическую зарядку во дворе, завтрак и, что хуже всего, самое страшное преступление, опоздала на свое рабочее место и запустила швейную машинку – и не была со своими друзьями, и . . . Она услышала над собой низкий неровный гудящий звук. Услышала, как проехала одинокая машина. И пение птиц.

Она открыла шкаф, сделанный из тяжелого старого дерева. Он был пуст. На обратной стороне дверцы висел халат, в который она влезла. Накануне вечером она не хотела засиживаться допоздна и не могла побеспокоиться о том, чтобы обсудить какие бы то ни было “правила и условия”, которые она была обязана соблюдать. Она попросила Бима отнести наверх сэндвич с помидорами, ветчиной и маринованным огурцом, который все еще стоял на прикроватном столике вместе с нетронутой кружкой какао, и ей показали, где находится ванная. В машине не было никаких разговоров, потому что она закрыла глаза и заснула. Теперь она пошла на гудящий звук, поднялась по узкой лестнице с лестничной площадки и просунула голову в то, что было немногим больше люка.

Он был там. Денис Монтгомери, старший сотрудник отдела России в VBX, склонилась над столом, и шум, который она услышала, был похож на грохот маленьких электропоездов . , , Он сказал, что это реконструкция линии Сомерсет-Дорсет, участка между Батом, Грин-Парком и Рэдстоком (Север) – Shoscombe и Single Hill Halt - и его модель двигателя была точной копией BR Class 5. Это было невнятно сказано, и она поняла его застенчивость в ее присутствии. Он сказал ей, что его мать умерла, смутно рассказал ей о своем новом положении на работе, сказал, что живет один, сказал, что ее не собираются арестовывать и что в деле нет никаких обвинений, сказал ей, что ее свобода была получена благодаря второстепенному выступлению параллельно с крупной операцией. Сказал ей, что в нескольких минутах ходьбы находится торговый центр, что он взял выходной на работе и что в холодильнике есть кое-что из съестного на завтрак.

Она снова спустилась по лестнице. Учитывая разницу во времени, она предположила, что Черника, Смородина и Яблоко уже в разгаре и, возможно, уже забыли о ней.

Виктор позвонил по телефону, используя ограниченный номер, который знали очень немногие и которым неохотно делились. Его подключили к частному коммутатору и соединили с помощником. Он не очень хорошо сформулировал свою просьбу, хотя то, что он скажет, было неоднократно отрепетировано. Помощник выслушал его краткое объяснение – возник вопрос, требующий внимания Его превосходительства, – и его почтительно попросили подождать на линии, которая затем была соединена с привратником, подметальщиком землетрясений и мелочей.

Он объяснил еще кое-что. Необходимо обсудить "Финансовый вопрос”. Срочно? Он предположил, что необходимость обсуждения действительно является неотложной. Позже тем утром ему назначили время, выделив пятнадцатиминутный перерыв. Он униженно поблагодарил, и звонок был прерван.

Ему потребовался целый час, чтобы подготовиться к просьбе, и он нуждался в поддержке Натальи – Ради всего Святого, Виктор, продолжай в том же духе – прежде чем собраться с духом. Он не потрудился обзвонить остальных участников процесса. Накануне вечером его дочери вальсировали с вечеринки в районе Арбат, теперь облагороженном и опекаемом детьми друзей Виктора и Натальи: это была их игровая площадка, где правили деньги. Ни один из родителей не счел нужным успокоить их, рассказать ставшую домашней правду и ее последствия.

Многое напугало Виктора в то утро, не в последнюю очередь вопрос о его собственной надежности. Что, если ему не поверят? Критично. Что, если бы все вообразили, что он, Виктор, выкачал средства, которые сейчас пропали и пропали из поля зрения? Что, если бы подумали, что он, блядь, обокрал их, украл у Лидера, обокрал внутренний круг? Что, если в это поверят? Он пошел готовиться к путешествию к боковой двери Кремлевского дворца.

Скендер тихо заговорил, нарушив долгое молчание.

- Ты понимаешь, Кроппи, что значит вырваться?

“Немного – нелегко”.

В другом конце подвала, на жестком стуле, с пистолетом за поясом, сидел Бресник. Скендер знал его всю свою жизнь. Он научил его ездить на велосипеде, он научил водить машину, он научил его стрелять и драться . . . а Бресник был любимцем своего дедушки.

“Покинуть деревню и семью – и уйти из жизни”.

“Трудно”.

“Мой отец был убит машиной из РПГ-7, а моя мать. И моя сестра была с ними, но в тылу и каким-то образом выжила, даже не пострадала, но подверглась психологическому воздействию. Я стал наследником своего деда. Все было подготовлено для того, чтобы я мог управлять кланом нашей семьи. Продолжение существования клана зависело от меня, и от деревни, и от сети, которую создали мой дед и его отец. Меня не спрашивали. Конечно, нет. Меня бы не спросили, где я хотел жить, это диктовали бы дела клана. Меня также не спросили, с кем я хотел бы провести свою жизнь. Для меня нашли бы жену, но это потребовало бы стратегического союза или объединения нашего клана с семьей, которая занималась делами, которых мы не касались – героином, мигрантами, наемниками в Африке. Так предполагалось”.

“Меня отправили в армию, потому что клиент, которого я пригласил убить оленя, похвалил мое выслеживание. Отказаться невозможно. Я был в Ираке и Сирии, и из-за меня были убиты люди и их семьи. Я хотел уйти, это было нелегко. Но не так, как ты бы сделал”.

“Обычная жизнь, то, чего я хотел”.

“Для меня это самая обычная жизнь”.

Когда Скендер отправился в Лондон, в первую неделю своего пребывания там с ним был Бресник, который показал тем, кого он встретил там, из его собственной деревни, что он находится под защитой шефа, главы клана. Бреснику не понравилось время, проведенное в Эссексе и восточном Лондоне, и он был бы рад сесть на обратный рейс в Албанию, к своей жене и ее стряпне, но большой человек попросил его попутешествовать, и этого было бы достаточно. Из всех мужчин в деревне Бресник был тем, кого Скендер ценил больше всего, он был бы для него ловцом пуль.

“ И деньги не нужны. Тебе нужно есть один раз в день.

- Тебе нужны деньги, чтобы оплачивать счета.

“Не нужны деньги на золотые краны, когда краны можно сделать из хрома”.

- Но просто поговори, Скендер, и разговоры ничего не стоят.

“Разговоры дешевы, и жизнь дешева”.

- Ты имеешь право ненавидеть меня, Скендер.

- И это помогает мне?

“ Я не знаю, что помогает тебе, мне – нам. Сейчас. . что, если вообще что-нибудь, поможет нам?

“ У меня нет причин ненавидеть тебя, Кроппи. Это был бизнес, это были деньги, это касалось того, как я живу.

В конце любого дня. Это был бы дедушка шефа, который сказал бы Бреснику, чего от него хотели, пистолета или ножа. Никогда не разговаривая, позволяя тишине погреба обволакивать его, но с острым концом ствола и предусмотрительностью, впивающейся в поясницу, и никогда не задумываясь о том, что приказ не будет выполнен.

- Когда они это сделают, Скендер?

“ Сегодня. Они сделают это сегодня. Не знаю, в какое время, но сегодня. Они устроят из этого шоу. Сделать это с тобой, потому что ты зашел на территорию клана. . . Сделай это со мной, потому что я потерпел неудачу и, потерпев неудачу, показал слабость клана. Я не знаю, в какое время, но сегодня”.

Он думал обратиться к Бреснику с просьбой разрезать стяжки на запястьях, но не сделал этого. Он думал, что это унизило бы его, а также думал, что шансы на успех были равны нулю – чертовски равны нулю. Имя Бресник означало “верный”, которым он и будет, верный дедушке Скендера.

Джонас чувствовал себя на удивление хорошо.

Был почти расслаблен. Насладился своим “непредсказуемым” завтраком, тщательно побрился, прослушал телефонные сообщения и немного потренировался.

Выбор времени был важен. Он не хотел околачиваться в месте встречи, и те, с кем он встречался, не были бы счастливы припарковаться на стоянке, только не в этом районе. Он указал Мэтту точку на карте и спросил, в какое время они должны пройти пограничные формальности, чтобы быть там в 10.30 по местному времени. С кем они встречались и каков будет результат, он команде не сказал. Они находились в паре сотен метров по черногорскую сторону границы. Погода стояла сухая, и Джонас покинул заднее сиденье "пипл кэрри" и отправился на прогулку, на целых двадцать минут. Гонял кровь по кругу и, за исключением пары раз, когда он мог оказаться неразумно близок к тому, чтобы его переехал большегрузный грузовик с прицепом, наслаждался этим. Это был его способ разыграть два этапа буднего дня, когда он топал на станцию "Рейнс Парк" и обратно, а затем с лондонского вокзала и через реку в Темз-Хаус.

Он не был уверен, что ждет его впереди.

Команда провела тренировки с огнестрельным оружием, разобралась с Мечом, а Танк показал Крессу, как работает оружие пехотинцев SA80. Сделали это в укрытии от посторонних глаз, где их не могли заметить проезжающие машины в обе стороны. Джонаса спросили, желает ли он также получить урок или у него уже есть опыт обращения с огнестрельным оружием. С некоторым достоинством, как ему показалось, он отклонил предложение. Он никогда не держал в руках заряженного боевого оружия, не говоря уже о том, чтобы стрелять из него. Какую роль они должны были выполнять, спросила его Кресс, но он пожал плечами, посчитав, что загадочный ответ лучше, чем собрать воедино целое ведро потенциальных клиентов. Что оставалось неизменным, так это его приверженность, несмотря на препятствия, возвращению Кроппи домой или в процессе работы . . . лучше не исследовать.

Он посмотрел на часы - делал это слишком много раз.

Получил одно сообщение от AssDepDG. Твоя задница все еще лежит на полотенце у бассейна? Не ответил. Пришло еще одно сообщение: Твое ведро с консервами и гоником держится? На это тоже не ответил. ... и оценил это как поздноватое время для того, чтобы поворачивать назад.

Джонас сказал: “Тот момент, когда всем слабонервным разрешается выйти. . . Ни одному? Спасибо. Мы можем уйти, пожалуйста?”

Он увидел, как Танк, сидевший теперь на водительском сиденье, легонько ударил Мэтта по плечу. Увидел рядом с собой, что Кресс, сидевший на скамье перед ним, поднял руку Меча и сжал ее так крепко, что побелели костяшки пальцев . ... Он был один на задней скамейке, предпочитал, чтобы так было, и не знал, как это будет. Они направились на таможенный досмотр, формальность, затем въехали в Албанию и доехали до перекрестка, на который он указал Мэтту, – и выключили его телефон.

Может быть, успеет, может быть, нет. Возможно, сможет повлиять на события, возможно, нет.

- А я нет, - сказал Кроппи.

- С таким же успехом ты мог бы, - ответил ему Скендер и кивнул своему человеку.

Охранник вышел вперед, достал пачку сигарет, сунул одну в рот Скендеру и собирался отдать одну Кроппи. Он отвернулся. ... он ненавидел сигареты, немного из-за фактора здоровья, в значительной степени из-за того, что запах был стойким, висел в воздухе и выдавал его присутствие. Он поднес сигарету к губам. Дважды блеснула зажигалка.

Кроппи вырвало, затем он закашлялся. Скендер глубоко затянулся и выпустил дым. Кроппи подумал, что в его ситуации отказываться от сигареты чертовски глупо. Лицо мужчины, Бресника, было по большей части в тени, но Кроппи решил, что тот увидел неподдельную боль, и мужчина, вероятно, рисковал навлечь на себя неприятности, если бы стало известно, что он сделал, сделал этот жест доброты.

- У тебя есть девушка, Кроппи? - спросил Скендер, когда пепел осел на его сигарету. - У тебя есть девушка, Кроппи? У тебя есть девушка, которая не курит?”

- У меня есть девушка.

“Вы живете вместе – как в Англии это называется?”

- Нет... Я на крайнем северо-западе, в Шотландии. Она в Лондоне.

“Это и есть большая любовь?”

“ Для меня - да. Для нее, я думаю, да. Мы собираемся . . . я что, дурак? ... Мы собирались восстановить руины на полуострове, который вдается в океан. Новая крыша, новый пол, новая сантехника, все новое, и живите там своей жизнью. Это отдаленное, дикое место. . .”

- Как здесь.

Мужчина, Бресник, поднялся со стула, достал их сигареты, стряхнул пепел и положил их на место.

“ Нравится здесь и не нравится здесь. И у очень немногих людей много денег. Он снова кашлянул. “В деревне целую неделю говорили бы, если бы местный житель ездил на новом ”Мерседесе", и удивлялись, как он может себе это позволить".

И слегка рассмеялся, как будто это было действительно забавно.

“ У каждого мужчины в этой деревне может быть "Мерседес". . Расскажи мне, Кроппи, о своей девушке.

Мог представить Сару в своем воображении. Он не считал важным, какого цвета у нее глаза, или форма носа, или ширина рта, или стрижка и цвет волос, или что она носит, кроме джинсов, кроссовок, свитеров и анораков. Думала, что улыбка – это все, что для него имело значение, и она улыбалась в основном, когда делала что-то, что удивляло ее саму, - разговаривала с ним о том, какой экскаватор им понадобится на стройплощадке, или о типе выгребной ямы, которую они выроют в щели между заглубленными гранитными камнями, и о том, где дешевле всего купить кровельные балки, а затем перевезти их по долгой дороге из Форт-Уильяма в Килчоан, 52 мили, более двух с половиной часов для грузовика. Он сурово говорил, что у нее все получилось, и она улыбалась – потом они обнимались, потом их охватывала застенчивость, и, может быть, она краснела, и, может быть, он обнимал ее еще немного и прижимал крепче, и . ... и думать о ней было больно, но ему нужно было поделиться.

“Она милая девушка, из большого города, но хочет быть там, где идет дождь и дует ветер, и вокруг тебя дикие существа, и у людей простые потребности, но они не глупы. Деревня заботится о себе, где может, вносит свой вклад и помогает. Мы собираемся пожениться ... Я еще не сказал ей, но я уже выбрал шафера, и, полагаю, она присмотрела платье, которое могло бы ей понравиться. Мы будем жить в фургоне на стройплощадке, пока достраиваем крышу над этим коттеджем, пока копаем колодец и подключаемся к электросети. У нас будет собака, скорее всего, один из тех сумасшедших спаниелей, и я надеюсь, что у нас будут дети. Я не сказал ей всего этого, а она не сказала мне, что это то, чего она хочет. Но это очевидно. Что я уже решил, так это то, что я никогда больше не отправлюсь в подобное путешествие – которое заманило тебя в ловушку, Скендер, – никогда больше. Но немного поздновато для этого, не так ли? Очень поздно”.

И Бресник вернулся, его лицо омрачила печаль, и он вынул у них изо ртов хворост, и потушил тлеющие угли ботинком о каменную плиту, и снова сел.

- А как ее зовут? - спросил я.

“Сара”.

- Красивое имя.

“У нее нет денег, и у меня нет денег. Люди помогут, если смогут – немногие могут. ... В сезон я буду вывозить клиентов, и мы отберем оленей, которых нужно убрать. Мы не говорим "убивать", но используем глупое слово "отбраковывать", а потом чувствуем себя от этого лучше. Мне нравится убивать оленей, которые не могут жить нормально, избавлять их от страданий. Сара бы это поняла. Как только у нас будет крыша и все необходимое, и мы поселимся на этой ферме, как они там называют коттедж, тогда мы будем разводить костры и играть в настольные игры, или, может быть, просто смотреть на пламя . ... Я думал, мы проведем там остаток наших жизней.

- Они пришли искать не тебя, Кроппи, не твоих людей.

“Не так это работает”.

“Как это работает, по вашу сторону баррикад?”

“Они выбрали меня. Выбрали меня, потому что меня нельзя отрицать. Не солдат, не полицейский, не ведьмак. Это означает, что им не придется начинать мои поиски. Между мной и вами, мы вдвоем и вместе, мы дали им то, что им было нужно, достаточно для получения большого приза, и нас спишут как потери. Такова цена, Скендер, отрицания. . Боже, неужели я произнес эту речь? Я был настолько напыщен? Прости меня, Скендер.

“Правду всегда прощают, и это моя речь. Не напыщенная, Отрывистая. Я приношу извинения, приношу извинения за многое. Могу я рассказать тебе о моей девочке?”

- Мне бы этого хотелось.

Скендер поморщился.

- Она чиста.

-Конечно.

- У нее нет судимости.

-Конечно.

“Судимости нет, никогда не арестовывалась. Она не преступница. Она не отмывает деньги, не сводит девушек, не занимается перевозкой наркотиков. Она продает недвижимость. Она нормальная девушка, и женщины, которых я встречаю в своей жизни, ненормальны. У нее бизнес-образование, она прошла полное школьное обучение. Никто не собирался стрелять в ее родителей российской противотанковой ракетой, и они живут в маленьком домике с собакой и ее младшей сестрой, где-то на юге Германии. Она не могла привезти меня домой, не могла сказать, что встречалась с албанским парнем из организованной преступности, который стоит много миллионов, который является – был – наследником клана, за которым следят – но безуспешно – Интерпол, Европол, ФБР, ваше Криминальное ведомство. Они были бы в ужасе. Но я люблю ее, и я верю, что она любит меня, и что наше будущее – было – вместе. Ты же видел ее, Кроппи.

- Я видел ее, очень хорошенькая девушка.

- Ты видел нас вместе.

“Прятался, используя свое обучение, которое должно быть видно, но не замечено, наблюдал. Вот в чем моя вина”.

“Мы бы уехали, возможно, на север Германии, к датской границе. Таково было намерение. Я не знаю, возможно ли сегодня и в этом мире исчезнуть. Не оставлять следов – без удостоверения личности, без налогового номера, номера социального страхования, медицинского номера, водительских прав. Я не знаю, как это было бы возможно. Если бы у меня были эти вещи, тогда был бы вероятный исход . . . Меня бы застрелили, и возможный исход заключается в том, что Бергитте была бы застрелена вместе со мной. Если не застрелен, то в машине с бомбой под водительским сиденьем. Если я уйду, они придут за мной – они будут охотиться за мной. Что это за жизнь? Всегда оглядываешься через плечо. Всегда задавался вопросом, кто этот незнакомец в конце улицы. Всегда беспокоился о машине, о людной улице, о живой изгороди, достаточно высокой, чтобы спрятать мужчину. Она поняла, сказала, что приняла это. Стоило бы жить такой жизнью, Кроппи?

- Но ты вернулся сюда.

“Слушал свой народ. Верил тому, что они говорили. Внутри и снаружи, и до того, как на нас обрушилась катастрофа. Русские здесь, сербы здесь. Похоже, Кроппи, что идея заключалась в том, чтобы снять большие суммы со счетов известных россиян, убрать их с экранов, взломать их. Они потеряли миллионы, много миллионов, достаточно миллионов, чтобы разозлиться. Вот почему я здесь, вот почему ты здесь . ... Девочка моя, могла бы у нас быть нормальная жизнь, если бы мы убегали и прятались?”

- Я не знаю.

“Мне дали все, чего я когда-либо хотел. Все . . . кроме нее. Я не могу быть с ней. Мы обычно сидели в церкви рядом с ее квартирой. Церковь Сен-Мишель. Это было хорошее место, чтобы сходить. . . Ты был с нами, Кроппи? В церкви?

-Видел, как вы вошли, а потом передал другим людям.

- У тебя была реальная возможность жить после этого места, моей деревни, - сказал Скендер. У меня ее не было. У тебя была бы хорошая жизнь с твоей девушкой. Для меня это просто сон – и сон заканчивается, когда я просыпаюсь, и ты просыпаешься, и обнаруживаю себя здесь, в этом гребаном месте”.

Он решил, что наговорил достаточно или слишком много, и закрыл глаза, и услышал дыхание Кроппи, и подумал, сколько еще осталось – часы или минуты, точно не знал.

Помощника прокурора вызвали на пятый этаж.

Он почувствовал напряжение в воздухе. Был встречен помощниками, но его хладнокровно попросили подождать в вестибюле, он видел, как любимые сотрудники спешат туда-сюда и пересекают вестибюль из комнаты DDG в апартаменты генерального директора.

Так же хорошо , как и они могли бы . ... вполне мог бы задуматься, почему в шесть часов утра по вашингтонскому времени США высокопоставленный сотрудник Агентства хотел поговорить – один на один – с Брайаном. Словно в глубокой тени, его проинформировали бы о том, какой кризис в настоящее время беспокоит любимого друга в мифологии "особых отношений’. Был вызван помощник прокурора. У меня была идея, хорошо продуманная, но я держал ее при себе. Его не пригласили сесть, он прислонился к стене, на которой висели обычные фотографии в позолоченных деревянных рамках, на которых Брайан встречался с великими, хорошими и наиболее влиятельными представителями мирового сообщества контрразведки, а также с небольшим количеством президентов и канцлеров, и стоял в очереди, ожидая пожатия королевской руки. Молодая женщина-сотрудник подняла трубку, когда зазвонил телефон, выполнила все формальности, передала ее Брайану и передала пульт ассистенту.

Заместитель директора выслушал и довольно лихорадочно работал над “оправданиями”, которые могли потребовать применения.

“ Брайан слушает, приятно поговорить, Ларри. Ужасный час для тебя, так что считай, что это срочно.

– Мне приятно прикоснуться к тебе, Брайан - дело действительно неотложное и стоит того, чтобы я надел носки в это проклятое время суток.

На том этапе AssDepDG не стал бы читать голос, определяя, прозвучит ли в нем обычная слабая и довольно саркастичная похвала Агентства, или же это предвещало предельно вежливую и предельно жестокую взбучку за провал в Великобритании.

“Что является неотложным?”

- Ты меня хорошо слышишь, Брайан?

-Очень хорошо, все внимание.

“Хотел сказать вот что, и эта точка зрения широко распространена в этом здании с тех пор, как стали очевидны события прошлого вечера . . . Хотел сказать, что ваш корабль, которым так хорошо управляют, вызывает восхищение у всех, кто знает о Безопасном депозите. Отличное кодовое название, и далее вываливает дерьмо им в лицо. Нам понравилось, что за чувство юмора, Брайан. В любом случае, наши инвестиции в эту операцию кажутся минимальными по сравнению с вознаграждением, и мы хотели бы от всего сердца поздравить вас. Там, на Москве-реке, их по-настоящему жарят на вертеле. Это означает, что они еще больше набросятся друг на друга в жестоких боях, которые нам действительно нравится наблюдать, и большой мальчик будет еще больше ослаблен. Так приятно видеть с трибуны тот хаос, который им устроили. И я искренне восхищаюсь тем, Брайан, как ты отвел главную роль в этой операции этому превосходному оперативнику, твоему Джонасу Меррику. Хотелось бы, чтобы у нас было несколько человек с такими способностями, как у этого человека, с его яйцами и его сверхъестественной способностью заглядывать далеко в будущее. Брайан, ты мог бы подумать о том, чтобы позволить нам отправить нескольких наших ярких молодых людей в Великобританию на долгие выходные, послушать несколько лекций Меррика. Он потрясающий, но и ты тоже, Брайан, за то, что дал ему полную свободу действий. В завершение, то, что мы видим на данный момент, - это уничтожение основного богатства ряда очень неприятных личностей, и мы радуемся этому, и мы будем анализировать это в течение нескольких недель. С Божьей помощью, Брайан, а сейчас я отправляюсь приготовить себе достойный завтрак, но сначала хотел бы лично поздравить вас. Спасибо за вашу помощь и сотрудничество ”.

Помощник прокурора оглядел комнату и увидел лицо, которое сильно раскраснелось, вышло за рамки обычного, приобрело более глубокий красный цвет, оттенок мерло.

– Что он натворил, этот чертов коротышка, и где он?

“ Не совсем уверен, но что-то связанное с албанскими гангстерами, но не уверен. Помощник прокурора часто лгал в защиту Джонаса и превратил ложь о нем в форму искусства. “Где он? Мне кажется, он в отпуске, за границей.

-Я, блядь, этого не приму.

- Согласен, Брайан, и такая степень массажа самолюбия со стороны “кузенов” на самом деле не приветствуется, хотя неплохо бы иметь ее на будущее, в Надежном банковском сейфе.

Помощник прокурора поднялся на третий этаж, в S / 3 / 12, и прервал брифинг Эгги Бернс, нашел девушку в кабинке Джонаса, одну и, похоже, без сна, еды, кофе и надежды, и ему сказали, что телефон мистера Меррика выключен.

Он вышел, задержался в коридоре, пробормотал: “Глупая старая попрошайка, во что ты ввязалась?” – и отправился на поиски тележки с напитками, чтобы принести ей большую чашку кофе, по крайней мере три пакетика сахара, два пирожных и плитку шоколада - и представил себе ситуацию в горной долине на дальнем краю Европы, которая была хуже, чем чревата, намного хуже.

-Куда это папа собрался? - спросил я.

Вопрос к Наталье от их младшей дочери. Девушка была одета в тонкую ночную рубашку и бродила по квартире босиком, а центральное отопление было включено на такую мощность, на какую она привыкла.

“Он едет в Кремль”, - ответила ее мать.

– В этом костюме - правда?

- Да, в этом костюме.

В холле Виктор услышал этот разговор, и девушка наверняка заметила, как Наталья прижалась к мужу за мгновение до того, как он взглянул на часы, поняв, что пора уходить. Обсуждался вопрос о том, какую одежду следует надеть Виктору. Не костюм от Армани, а что-нибудь обычное. Они договорились, что он не должен путешествовать в своем лимузине с шофером, а воспользуется ее машиной, которая была бы более скромной, обычной.

Он выехал из их подземного гаража на улицу и свернул на полосу, отведенную для важных мужчин и женщин, а также их жен и мужей. Город ехал на работу, и он проскочил обычные очереди на дорогах. Дважды полицейские на мотоциклах притормаживали рядом с ним, затем замечали значок сбоку на ветровом стекле, отдавали честь и отъезжали. У боковых ворот он был остановлен президентской охраной и сверил его документ, удостоверяющий личность, со списком тех, у кого назначена встреча. У другой охраняемой двери он оставил свою машину, и его провели внутрь помещения с двойными воротами, аркой металлодетектора и рентгеновским аппаратом с лотком, в который его попросили положить свои наручные часы стоимостью около 100 000 долларов, очки, бумажник, телефон и ремень. Он прошел через арку, придерживая брюки. Ему вернули его вещи, но в конце коридора у него взяли мазки изо рта, которые затем проверили на болезнь, которой так боялся большой мальчик. И продолжил свой путь, пока не достиг приемной начальника штаба, и подсчитал, что он уже миновал минимум десять вооруженных людей в форме, и с долей озорства подумал о такой еретической мысли, кто гарантирует лояльность самых близких к нему людей, кто проверяет их благонадежность. Когда ранее он встречался с Лидером, это было на неформальных вечеринках на дачах в лесу, до паранойи, порожденной войной. Он встретил адъютанта, молодую женщину в облегающей униформе, которая спросила его, чем он занимается, но он отказался отвечать, и она пожала плечами, как будто такого ответа ожидали, затем снова, и еще одна дверь, и еще больше оружия, защищающего ее, и лица мужчин, державших их, показались Виктору безжизненными. Он встретился с начальником штаба, и его коротко спросили, чем он занимается. Он нерешительно начал объяснять. Затем ему предоставили стул и листы бумаги с заголовками президентской канцелярии, освободили угол стола и предложили ему кратко изложить свои опасения по поводу инвестиций, которыми он занимался. Затем ему предложили сесть в конце зала, где лежала стопка нераспечатанных газет, сказали, что он должен подождать, и принесли стакан воды.

Довольно сбивчивый вопрос: как сегодня чувствовал себя его превосходительство?

Резкий ответ, отказывающийся от дальнейших объяснений: “Касается военных вопросов, тех, кто находится на линии фронта”.

“Это больше похоже на то, что я хотел увидеть”, - сказал Меч.

Позади него Джонас Меррик достал телефон и сообщил, как добраться до Танка. Они ехали по проселкам, были высоко и могли видеть внизу однопутную дорогу.

“ Как будто Рождество наступает рано, ” бросил Танк через плечо. То, что осталось от солнца, засияло на металле тарелки.

Закурилось еще больше сигарет, что было верным признаком в мире двух армейцев и женщины, которые отправились на “подъем” с Летучим Отрядом, что это ближе и реальнее, и что у них будет серьезная компания, приближающаяся к “острому концу”.

“Это невероятно, иметь их на борту. ”Мое мученичество" возвращается на полку", - сказал Кресс.

То, что они увидели, было стоянкой, заполненной неуклюжими и уродливыми формами трех внедорожников Hummer H1, которые произошли от "Хамви", возможно, подержанных или третьих, но тяжелых из-за бронированных листов, и Танк оказал честь, описав их технические характеристики.

Машины были видны менее чем за полминуты до того, как они снова оказались на крутых поворотах и приблизились. В это время все они повернулись и уставились на Джонаса Меррика, но он никак на них не отреагировал.

Это будет сделано во второй половине дня, и деревня будет наблюдать за этим. Он отдал приказ. Край обеспечил бы это, а боссы подгрупп позаботились бы о том, чтобы каждый дом в деревне опустел, за исключением нескольких человек, прикованных к постели. Никакие оправдания не принимаются. И это будет сделано на площади перед его виллой. Первым был незнакомец, который пришел шпионить за ними . ... на вид вполне приличный молодой человек, но он последует к своему Богу за французом, который тоже наблюдал за деревней и обманул ее. Ему вспомнилась история, рассказанная ему собственным отцом: в последние дни Отечественной войны немецкий младший офицер попал в плен и его собирались расстрелять, и он спокойно подошел с улыбкой на лице к каждому из мужчин, которые должны были составить расстрельную команду, и хотел пожать каждому руку, но родной отец шефа плюнул немцу в лицо и предотвратил это, чтобы его собственный народ не испытывал никакой симпатии к врагу, не помнил его хорошо.

The Шеф был один в своем кабинете. Его жена заперлась в своей спальне в передней части виллы. Русские или сербы, кем бы они ни были, уехавшие, не стали бы свидетелями личного горя человека, который считал себя преданным, преданным неудачей, неудачей своего внука. Он почти задернул занавеску, и в комнату проникало мало света, предназначенного для того, чтобы показать великолепие гор за его письменным столом. Его не интересовали виды, или роскошь его виллы, или богатство, хранящееся на его счетах, и власть, которой он обладал. Ничто не помогло бы ему достичь невозможного. Его внук должен был быть убит. Он так распорядился. Он курил медленно, размеренно, курил третью сигару, и в комнате висел туман, как на рассвете над полями долины. Это было бремя власти. Он потерял бы всякий авторитет, если бы спустился в подвал, освободил своего внука, поднял его по ступенькам, пожал ему руку, посмотрел, как Скендер выходит из деревни и спускается по неровной дороге, которая приведет его в Шкодру и дальше, а затем застрелил шпиона. Невозможно показать такую слабость . Шефу было 74 года, и это было бы подходящее время для коронации его внука, чего-то столь же символического, каким когда-то было восхождение Зога на албанский трон. Летом он довольствовался бы шезлонгом с видом на дальний конец долины, куда летом прилетали гуси и где орлы слетались покормиться, а зимой собирался бы с другими стариками, играл в карты, пил кофе из наперстковых чашек, рассказывал о былых временах и знал, что его династия в безопасности.

Этого не могло случиться . . он считал себя хирургом, который обнаружил раковую опухоль и удалил ее, не колеблясь. Без внука, но с сохранившейся силой, он проживет еще несколько лет, а потом . . .? Головная боль, которая поглотила его. За дверью в его кабинет сидела его внучка: он слышал ритмичный стук открывающихся и закрывающихся лезвий садовых ножниц. Возможно, в другой семье был мальчик–идиот - мальчика и его внучку можно было бы отвести в церковь и провести церемонию, после чего их бросили бы вместе, и другая семья взяла бы на себя управление его собственным кланом. В остальном будущее было таким же мрачным, как зимние штормы, бушевавшие над деревней. В противном случае будущее было бы наполнено спорами, разногласиями, убийствами и крахом, и, вероятно, его собственная могила была бы растоптана, а надгробие снесено бульдозером. Вскоре, еще до наступления полудня, он разрешал Клеа спуститься по ступенькам в подвал, чувствуя, что это ее долг. Это был бы плохой день, но шеф не знал другого выхода.

Дверь в подвал открылась.

Ее платье было свежевыглажено, и она вприпрыжку вошла внутрь, и ее песня зазвенела и эхом отразилась от стен подвала.

Он почувствовал, как Скендер вздрогнул. Увидел, что охранник поднялся со стула и попятился в темный угол, куда едва доставал свет свечи.

Она села на стул. Она сказала, сколько времени дал ей дедушка. Сказала, что ей незачем спешить, потому что ей дали два часа . ... и между каждым куплетом этой мерзкой песенки Клеа громко смеялась. Ржавые лезвия ножниц соприкоснулись, и свеча замерцала.

Голова Кроппи находилась в дюйме от головы Скендера.

- Что нам делать? - спросил я.

“Что–нибудь ... когда сможем... ... но не знаем, что ... что–нибудь”.

Джонас поправил галстук.

Он пригладил волосы, затем надел фетровую шляпу. Он достал из кармана брюк носовой платок и небрежно промокнул им ботинки, затем застегнул единственную пуговицу на своем пиджаке из твида Harris. Дул пронизывающий ветер, но никаких признаков дождя. Он велел им подождать, и Кресс пересела на переднее сиденье, чтобы он мог пройти мимо нее. Джонас вышел из задней двери автобуса для перевозки людей.

Он посмотрел вперед. Прислали двадцать человек и женщину, которая, как он предположил, была постоянным переводчиком в силах РЕНЕА, буквально албанском департаменте по нейтрализации вооруженных элементов. Их девиз: Tueri vitam cum nostrum ipsorum vitam, “Защищаем жизнь ценой нашей собственной жизни”. Также им было присвоено название Подразделения 88. Они были увешаны оружием, снаряжением, сумками, подвешенными к ремням и сбруе, имели БПВ и униформу тускло-оливкового цвета. Его отделяло от них 25 ярдов асфальта. Он выпрямился, попытался увеличиться в росте, затем поднес руку ко рту и издал пронзительный свист, втянул воздух в легкие и позвал.

- Трицикл, иди сюда... Трицикл, бисквит.

Бедлам во втором "хаммере". Лай и царапанье. Открылась тяжелая дверца. Вышла собака, огляделась и, казалось, была сбита с толку и немного раскачивалась, потому что у нее не хватало передней лапы, ампутированной по локоть. Он прочитал об их талисмане и сказал послу, что был бы благодарен, если бы животное присутствовало. Оно обнаружило его. Некрасивый зверь, маленький и худой, но с тщательно ухоженной шерстью, смешанным белым и коричневым мехом, короткими ушами, купированным хвостом. Он мчался с поразительной скоростью. Он хотел собаку, думал, что она ему нужна. Спустя некоторое время, словно поздно вспомнив о хороших манерах, собака села. Пластиковый пакет в кармане Джонаса был разорван, и оттуда извлекли вкусное печенье в форме косточки с подливкой на вкус . ... Мужчины отнеслись бы к нему с подозрением, как и следовало быть, а он посчитал это способом растопить лед, создать первоначальное тепло. Они могли умереть, могли пострадать от совершенного насилия, могли что-то изменить в их жизни, и поэтому имели право доверять ему.

Раздались разрозненные аплодисменты. Вперед вышел офицер . ... Джонас всегда с подозрением относился к любому бойцу, принадлежащему к тому, что условно называлось элитными силами. Предположительно, эти мальчики были обучены по стандартам Херефорда, и офицер должен был провести там некоторое время. Собака Трицикл, прихрамывая, вернулась к своим людям. Брутального вида мужчины; он не мог прочитать выражения их лиц, так как все носили балаклавы, но они смеялись. Не хрипло, но негромко, затем снова хлопки в ладоши. Офицер протянул руку, поправил маску на лице и, все еще смеясь, сказал, что у него звание “майор капитан”, и объяснил.

Друг нашей собаки, наш талисман, - это наш друг. Им нравится ваша внешность, сэр. Они называют вас милорд Вустер. Программа очень популярна на телевидении. На время операции вы будете милордом по радиосвязи. Ко мне обращаются "Капитан", потому что мы не пользуемся именами. Вы должны понять, милорд Вустер, что моим людям приходится нелегко в сегодняшней Албании. Нас лишь иногда задействуют против организованной преступности, которая – как и в Италии – является осьминогом, вашим словом, октаподом на нашем языке. Она питается коррупцией, ее щупальца проникают во все уголки. Если бы вы воспользовались правильными каналами, тогда весь мир узнал бы о ваших намерениях. За наше сотрудничество ваш посол пообещал нам – отправил прямо в наши казармы – минимум двадцать пять снайперских винтовок с завода Accuracy International, и это предложение ценится и принимается. Всего этого, что бы это ни было, никогда не было. Мы понимаем друг друга. Мы в долгу перед вами, потому что нам очень редко выпадает шанс выступить против такого серьезного преступного клана, как этот. Они защищены. Очень редкие, и мы наслаждаемся шансом поразить их. Ты поедешь со мной. . . у тебя есть боевой опыт?

- Немного, - беззаботно ответил Джонас.

“Мне это нравится, скромному человеку и немногословному, очень нравится”.

Внезапно капитан поднял руку Джонаса и высоко поднял ее. Он прокричал по-английски, затем по-албански: “Ему нравится его имя, милорд Вустер, очень нравится. И у меня есть его слово, что подразделение получит тридцать пять винтовок Accuracy International . ... Мы идем на работу и трахаем их по-крупному”.

Джонаса посадили во второй фургон, собака села к нему на колени и обнюхала пакет в его кармане, а его собственные люди заняли место в хвосте, и конвой двинулся с такой скоростью, как будто времени было мало и шансы на неожиданность были ограничены.

OceanofPDF.com

15

Джонас сидел тихо, и собака обслюнявила его.

Капитан пользовался рацией, а также мобильным телефоном. Сигареты были повсюду, окна были закрыты, а вентиляция была недостаточной. И капитан часто разговаривал с человеком, который, как предположил Джонас, был его старшим сержантом, и у него на коленях лежала раскрытая карта.

Стадо овец с чувством выживания . . . их встретил конвой, возможно, человек сто, и они заполнили дорогу, а за ними последовали пастух и его собаки. В этой сцене не было ничего романтического или библейского, поскольку "хаммеры" продолжали движение, а овцы разбежались. Приходилось засыпать канаву с одной стороны или съезжать с другой, рискуя скатиться с откоса. Скорость колонны не снижалась. Не сбавил скорость, когда появился трактор и ему пришлось съехать с обочины. На крышах горели огни, но сирен не было, а дорогой салун остался стоять, прижавшись к стволу дерева. Джонас думал, что понимает, и предположил, что в Великобритании бывали случаи, когда полицейская операция ставилась под угрозу из-за того, что она продвигалась слишком медленно, чтобы вызвать удивление. Он смог проследить, где они находятся, потому что палец капитана указал на карте их местоположение. Он не был включен, и беседа велась на их родном языке: наступал момент, когда дебаты становились всеохватывающими, и тогда он настаивал на определенной процедуре – или пытался это сделать.

Выглянуло солнце. Было холодно и уныло, до наступления весны оставался целый месяц. Лучи света пробивались низко сквозь голые и склонившиеся деревья и иногда ослепляли, но были места, куда солнце не доходило, и дорога, казалось, погружалась в туннель тьмы. Это не имело значения ни для их водителя, ни для тех, кто ехал впереди или сзади, кто продолжал двигаться с той же скоростью. Вода стекала со склона, падала и пенилась, затем отводилась в водопропускные трубы, затем вываливалась наружу, и местами от их колес поднимались стены брызг. Джонас думал, что сблизился с собакой, и полагал, что это поможет ему найти хорошее место, когда ему нужно будет самоутвердиться.

Минутное затруднение: вел ли он, Джонас Меррик, имеющий скромное звание аналитика и временно прикрепленный к Почтовому отделению Темз-Хауса, себя “разумно”, разыгрывал ли ”предсказуемую" роль? Был ли он все еще в режиме “напыщенности”? Всего мгновение, и сомнения рассеялись. Сидеть с трехногой дворнягой, пытающейся прогрызть дыру в его кармане, признавая, что груз обязательств привел его на эту горную дорогу, ехать слишком быстро и объезжать выбоины, ощущая запах оружейного масла в ноздрях, ощущая наготу из-за того, что на нем не было пуленепробиваемого жилета, и гадая, не опоздал ли весь этот фарс и не будет ли он встречен занавесом и финальными титрами . ... Он не чувствовал никакой бравады, был очень напуган.

Они доехали до Т-образного перекрестка. Затормозили, из-под шин брызнула грязь. Все было согласовано еще до встречи с ним. Объяснений не требовалось. Он мог видеть на карте, что главная дорога резко сворачивала вправо, а меньший маршрут уходил влево, не намного больше, чем колея, но со знаком, написанным буквами, которые он не мог разобрать, и в любом случае он был изрезан пулевыми отверстиями. Здесь нужно сделать дело. Оружие заряжено. Ритуальный скрежет металла о металл, когда оно взводится, проверяются предохранительные рычаги. Эгги Бернс сказала бы, что это “время, когда дерьмо перестает быть законным платежным средством”, а дома Вера сказала бы: “к сожалению, это указывает на серьезный поворот событий”. Остановка, которая длилась минуту, не больше, и еще больше сигарет, зажженных с такой настойчивостью, как будто они могли быть последними выкуренными. Черная мысль, от которой Джонас не мог отделаться. И они снова отправились в путь, и все бессмысленные разговоры, подшучивания прекратились.

В его голове было два решения. Во-первых, посол в Тиране получит удар плашмя по плечу, выиграет или проиграет, или сведет счет вничью, и может попасть в шорт-лист Пекина, Парижа или Вашингтона. Во-вторых, с этого завода снайперских винтовок, кустарного производства Accuracy International, HMG пожертвовала бы подразделению RENEA щедрую сумму за оказанные услуги.

Их швыряло вперед и в стороны, дергало и трясло, палец двигался по карте, и он увидел долину, группу зданий и близкие колеблющиеся линии окружающих крутых склонов и понял, что они близко.

И вспомнил, с чего все началось.

Спешит с юга на север по Ламбетскому мосту, привычно шлепая ботинками, и слышит, как выкрикивают его имя. Джонас Меррик. Пожалуйста, Джонас. Минутку. И, кисло обернувшись, увидел Дэниса Монтгомери, Шестерку из их Отделения в России, и мужчину, спешащего поймать его, и самого себя, жалующегося, что у него график и нет времени на сплетни, и сделал выговор. Она спасла твою жизнь, Джонас, один раз - от утопления, а в следующий раз – от покушения, сделала все, что могла, - больше раз, смею предположить, чем большинство людей. Чтобы вытащить ее из их проклятого гулага, нам нужен рычаг воздействия. Он у меня есть. Я даю это вам, потому что только у вас в наших Спецслужбах может хватить кровожадности и упрямства, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Богатство олигархов обслуживается системой курьерской доставки. Прервать поток, а затем по-крупному взяться за него было бы многообещающим предприятием. И они – эти ублюдки – захотели бы его вернуть, если бы – всегда “если” – он был нашим, очень хотели бы вернуть их курьера ... Мы бы, само собой разумеется, убрали их, но мы также потребовали бы возвращения Фрэнка . ... Ради Бога, Джонас, не мог бы ты не опаздывать к своему кофе и своей чертовой выпечке и не слушать, чем я размахиваю у тебя перед носом. Он послушал, счел уместным назвать это второстепенным представлением, и теперь все было сделано и вытерто, все закончено, за исключением этого небольшого недочета . ... Они очень гордились тем, как устроили интермедию, и надеялись, что у них получится что–то изменить в жизни - наверху, на чердаке, с декорациями к поезду.

Он закрыл за собой входную дверь. Она бросила сумки на ковер в холле.

Он предположил, что визит в торговый центр прошел успешно, но у Дэниса Монтгомери не было опыта работы в розничной торговле. За завтраком, перед тем как они ушли, он объяснил – с запинками – свои намерения и свои надежды и увидел, как на ее лбу прорезалась все более глубокая морщина. Он потратил, по его подсчетам, 1000 фунтов стерлингов ... Они остановились у витрины магазина верхней одежды, и она вошла внутрь, а он последовал за ней, и стала искать стеганое пальто, и он подумал, что до официальной весны остался месяц, но он послушно заплатил за это.

Они сели за кухонный стол. Фрэнк глубоко вздохнул и заговорил медленно, словно на иностранном языке.

Она сказала: “Невозможно сказать это вежливо после того, что вы сделали для меня, мистер Монтгомери, и я искренне благодарна вам за ваш вклад в мою свободу . . . Ноя здесь не останусь. Есть только один человек, с которым я хочу быть. Видите ли, я Абрикос, а она Груша. Вам не обязательно это понимать. Груша находится в Исландии, и я хочу быть там, жить там. Прошу прощения, мистер Монтгомери, и я верю, что так будет легче для всех. Спасибо вам за то, что вы сделали”.

Он ответил: “Джонас назвал тебя второстепенным выступлением. Важное, но второстепенное по сравнению с главным событием – да, второстепенное”.

Для Скендера несколько минут выдыхались медленно, а некоторые проходили вперегонки.

Свеча догорела и оплывала, когда сильный ветер задувал под тяжелую дверь, ведущую вниз по ступенькам.

Его сестра села на освободившийся стул и, как автомат, взялась за садовые ножницы, сложила лезвия вместе и медленно раскрыла их, позволив скрежещущему звуку эхом отдаться в подвале. Он был уверен, что его дедушка сказал ей, что она может сделать и когда. Когда-то он любил ее и защищал.

- Это важно, Кроппи, - мягко сказал он, - чтобы ты помирился. У тебя есть с кем помириться? Сделай это, потому что время работает против нас. Ты пойдешь первым, Кроппи, потому что так лучше для тебя. Нехорошо, что ты должен ждать и наблюдать, когда меня заберут. Но я скажу тебе кое-что еще, и это противоречит тому, что я сказал тебе только что. Ты слышишь меня, Кроппи?

-Слушаю тебя.

“Ты можешь сказать: покончи с этим, уходи с достоинством, а не я. К черту правильные поступки. Нахуй оставлять людей говорить, что он прошел хорошо, показал яйца, а не я. Моя цель - довести тебя до конца, а потом поднять крышу. Дерись, пинайся, кусайся, кричи. Это не поможет мне победить, но это то, что я сделаю. Это я. А кто ты?”

-Какимобразом?

“ Когда эта сука, моя сестра, подойдет близко. Они не видели, как мы двигались. Думаю, нам конец. Выбей из нее все дерьмо. Я ничего не чувствую к ней, она настолько плоха, насколько это возможно. Ничего не чувствую. Я рискую ”.

- Какой шанс?

“ Охранника зовут Бресник. Он верен моему деду, но верен и мне. Я надеюсь, что он не застрелит меня. Я в это не верю. Не я . . .”

-А потом?

“ Освободимся. Возьми его оружие. Поднимайся по ступенькам.

-Тогда...?

“Не знаю, что мы найдем. Бежать – бежать изо всех сил”.

-И... ?

“ Не знаю, Кроппи. Не знаю. Поэтому я сказал тебе, что ты должен помириться. Сделай это.

“ Я пытался. У меня не очень хорошо получается. Только моя девочка, больше никто – и мне особо нечего ей сказать. . .”

“ Ты не один, Кроппи. Я с тобой, и... ... Я одинок, как и ты, но если представится случай... . .”

Скендер подумал, что ему больше нечего сказать, и не знал, произнес ли он какую-то тарабарщину. Их общая ситуация означала, что у них было много общего, слишком много, достаточно для настоящей дружбы . ... они были вместе, плечом к плечу, запахи их тел сливались, и ни один из них не мог ясно видеть мужчину, который их охранял, который, возможно, не стрелял, и девушку, которая звенела ножницами и с удовольствием отрезала бы им пальцы на руках и ногах . ... и больше нечего сказать.

Громким голосом шеф клана организовал. Это был его путь, которому его научили отец и дед: если он хотел, чтобы что-то было сделано по его вкусу, то делал это сам. И, по его мнению, в то позднее утро готовились к публичному убийству его внука и иностранного шпиона. Вся деревня будет свидетелем. Он знал каждую семью, живущую в деревне. Был на их свадьбах, присутствовал на вечеринках по случаю рождения их детей, ходил на похороны стариков и держал за руки их детей. Речь шла о силе, авторитете и укреплении лояльности . ... Без этой преданности он был так же слаб, как собака, которая потеряла ловкость задних лап или не могла есть, потому что у нее были гнилые зубы.

В сотне метров от темной дыры, где были ступени в подвал, он наблюдал за укладкой широкого листа пластика, на котором их жизни должны были закончиться. Жители деревни должны были выстроиться в три шеренги, спереди и по бокам, оставляя открытой сторону со ступеньками. Он выбрал людей, которые спустились бы в подвал и извлекли его внука и иностранца, и, вероятно, к тому времени они потеряли бы сознание от боли, и их пришлось бы оттаскивать к пластиковой пленке. Выбрала мужчину, который по его сигналу спустится по ступенькам и скажет своей внучке, что она может пользоваться своими садовыми ножницами. На вилле, прежде чем выйти на улицу под низкие солнечные лучи, отбрасывавшие на площадь затяжные тени, мальчик, помогавший по хозяйству, начистил свои черные ботинки на шнуровке, так что они приятно блестели, а экономка отгладила его брюки, и он выбрал неброский галстук, и он сбрыз лаком волосы, чтобы они оставались на месте независимо от ветра, дувшего по всей долине. Жители деревни будут наблюдать, будут осуждать его внука и незнакомца, им будет позволено оскорблять их. Будут аплодировать, когда они умрут. Будут подбадривать его . ... у него не было альтернативы, если бы он хотел сохранить свою власть, свой авторитет и иметь возможность положиться на лояльность сообщества. К тому вечеру он был уверен, что по всей Албании разнесется весть – в Тирану, Дурреси, Эльбасан и Влору, с севера на юг, в горы и прибрежные равнины, – что у шефа этого клана хватит целеустремленности искоренить слабость и предательство, где бы они ни проявились, что он человек железной воли.

Это было бы хорошим посланием, и когда настанет день, когда он сможет отпустить свою внучку с гарантией сохранения ее чести и достоинства, тогда – только тогда - он сможет обрести покой от бремени руководства. Альтернативой было умереть в канаве, которая проходила рядом с дорогой, ведущей из деревни к дороге, соединяющей его дом с городом Шкодра и черногорской границей. Завтра ему нужно было во многом разобраться, включая отношения с гребаными русскими и гребаными сербами и их гребаными деньгами. Было бы необходимо спуститься в подвал под его собственной виллой и достать кое-что из более тяжелого оружия, которое хранилось в его личном арсенале, РПГ-7, крупнокалиберные пулеметы, 81-мм минометы, и выдать их его главным лейтенантам из "край" для защиты их общины, если гребаные русские и гребаные сербы пришлют свои банды. Он был уверен в себе. Он прошел вдоль выстроенных им рядов и остановился, чтобы поговорить с женщинами и их мужьями, поцеловал нескольких младенцев, улыбнулся и притворился, что в настроении у него была стальная решительность.

К нему подошел мужчина, тронул за руку.

Он повернулся, раздраженный тем, что его прервали.

Мужчина, почти съежившийся оттого, что он посыльный, рассказал ему о звонке фермера, живущего выше по дороге, в нескольких километрах от устья долины, который видел, как три полицейские машины мчались к деревне и ...

Предупреждение оставлено без внимания. Шеф рявкнул: “Полиция не будет проблемой. Вся полиция принадлежит мне. Если бы мне нужно было беспокоиться, меня бы предупредили. Они все мои ”.

Все взгляды были прикованы к нему, потому что это было близко к графику, который он установил для нанесения увечий своей внучке, а затем убийств.

- Мы могли бы стать друзьями, Кроппи.

- Могло быть и так, Скендер.

Слишком долго молчали, и, возможно, оба почувствовали свою изоляцию.

“Сдал другую комбинацию карт”.

“По разные стороны линии”.

- Но мы - жители гор, точка соприкосновения.

“Смотри, как солнце всходит над горой и опускается за одну из них”.

“Там, откуда я родом, горы обычно скрывает дождь”.

“Или снег, вот здесь...”

И оба рассмеялись, что Кроппи показалось смешным, и сестра Скендера продолжала в том же ритме открывать и закрывать ножницы, а Бресник, от которого теперь могла зависеть их жизнь, не издавал ни звука, не двигался, едва дышал, а свеча отбрасывала еще меньше света.

- Было бы хорошо, если бы наши девочки встретились, - пробормотал Скендер.

- Оба хотели спасти нас, хотели мы этого или нет, - сказал Кроппи.

“Измени нас и забери отсюда”.

“Простые места. Никаких наркотиков, никаких женщин на продажу”.

- И никаких войн на другом континенте.

“ Хорошая шутка, Скендер, и ты имел на нее право. . . Но не наше дело сражаться вдали от дома. Ни для кого из нас.

- Знаешь что?

“Что я знаю или не знаю?”

“Мы будем драться, драться, как гребаные кошечки”.

“Если представится случай ...”

– Ошибаешься, Кроппи, когда представится шанс - когда.

Кроппи сказал: “Теперь мы ведем себя тихо, как будто сдались, и опускаем полотенце на ринг. Ведите себя тихо”.

Он вынашивал образ. Столик на траве возле отеля в Килчоане, его Сара и Бергитте Скендера с наполненными бокалами, нащупывающие путь к общему месту – и двое мужчин, не разговаривающих, но с весельем в глазах ... Или место могло быть на месте для пикника на берегу Кильского канала. Просто образ, мечта.

Они ждали. Какая-то часть его, помня дни службы в Полку, ожидала, что "Чинуки" приблизятся с грохотом своих винтов, но он их не услышал, он больше не был частью Полка и считал себя недостаточно важным, чтобы требовать спасения. Очевидно, что у сестры хватило терпения тянуть время, пока ей не дали свободу. Он не мог бороться. Никогда не дрался кулаками, зубами, ботинками; его обучение было в том, как уклоняться от боя. Скендер знал бы, что такое драться, и знал бы, как побеждать.

Джонас похлопал капитана по руке, прервав его разговор с сержантом, и они замедлили ход, карта была свернута, а впереди из труб поднимались маленькие спиральки дыма.

Он сказал: “Итак, мы понимаем друг друга. Я здесь из-за своей ответственности за британского мальчика. Я заберу его домой. Я благодарен за необходимую поддержку, которую вы предлагаете, но я не могу прикрываться вами. Это понятно?”

- Понятно, милорд, но я сомневаюсь, что это приемлемо.

И пожатие плеч капитана, и печальная усмешка Джонаса.

- Вам нужен жилет, милорд?

Своего рода ответ: “Вы слышали о многих жалобах производителям?”

В мешанине слов, которые Джонас не мог понять, повторились вопрос и его ответ, и салон "Хаммера" наполнился хриплым смехом. Он знал, что эти люди были добровольцами, были по его сторону любой преграды, подвергли бы свои жизни риску. Двери были открыты. Он вышел в свежее утро, почувствовал на лице дуновение ветра и свежесть воздуха и увидел рядом с ними канаву, по которой текла вода. Он протянул руки, и на них был надет BPV, который упал ему на грудь, а рука помощи застегнула его. Джонасу он показался чертовски маленьким и оставлял довольно большую часть его тела незащищенной. Нужен ли ему шлем? Он не хотел. Он сделал то, что обычно делал, когда нервничал: поправил галстук, чуть повыше подтянул брюки, выпрямил спину. И почувствовал дополнительный вес жилета. Его команда – немного “зеленых на помине”, как сказала бы Вера, – была за ним.

Джонас повернулся к капитану. “Он мой мальчик, это моя работа”.

Его собственная команда не носила защитной одежды или шлемов, что решило вопрос. Танк сделал это за него, расстегнул застежку на груди, снял его с плеч Джонаса и вернул обратно. Джонас щелкнул пальцами, издал негромкий хрустящий звук, сунул руку в карман своего твидового пиджака, достал угощение и двинулся в путь. Пес бежал за ним по пятам, казалось, вполне справлялся на трех лапах и казался довольным. Джонас думал, что он тоже хорошо ходит, но был напуган до полусмерти . . .

Они достигли поворота на дороге, канава тоже изогнулась, и впереди показалась деревня, а над ней возвышалась вилла. Он увидел яркий цвет телефонной будки, сувенира статуса, и увидел толпу людей в форме подковы и стоящего перед ними пожилого мужчину с копной седых волос, одетого в костюм. Джонасу показалось неуместным медлить. В его голове засела мысль, что, может быть просто возможным вытащить своего мальчика, ловко развернуться на каблуках и убраться отсюда пулей. Доказано, что беременность была короткой – мужчина выбежал из очереди вокруг площади и понес курносое оружие лидеру деревни. Он обернулся, увидел свою команду и одобрил. Танк и Меч носили плащи, перекинутые через руки и свисающие достаточно низко, чтобы скрыть пехотные винтовки, которые они несли: Джонас заметил сомнения относительно эффективности их оружия. На плечи Кресс было накинуто пальто, и ее SA-80 тоже был спрятан.

Джонас сказал: “Хорошо это или плохо, но мы начинаем. Если я получу пулю, это будет несчастье. Если моего друга пса ударят, не говоря уже о том, чтобы убить, то я представляю себе ответную резню. Лучше шагнуть вперед ”.

Он шел. Ноги налились свинцом, но были слабыми.

Он представил себе, что к этому времени капитан уже разделил своих людей веером, и они выбрали цели. Главным среди них был бы старик, и в двух или трех оптических прицелах были бы видны скрещенные волосы на его груди, на выстиранной рубашке и элегантном галстуке, а также на ближайших к нему мужчинах. Собаке, казалось, было комфортно, она держалась рядом. Очень скоро Джонас будет достаточно близко, чтобы сделать свое заявление, и он надеялся, что дело можно будет уладить, и быстро.

Из-за спины раздается голос Кресс. “ Пока она идет, мистер Меррик, без резких движений. Сохраняйте спокойствие.

Вокруг него царила тишина. Жители деревни собрались с единственной целью - увидеть демонстрацию его власти. Шеф небрежно держал оружие - пистолет-пулемет "Ингхэм". Большую часть недель он ходил с несколькими ближайшими к нему людьми и стрелял по камням, а иногда устанавливали мишень размером с человека. Они устраивали соревнования и заключали денежные пари, но он всегда выигрывал. Он не знал, был ли он таким же хорошим стрелком, как полвека назад. Он с удивлением посмотрел на фигуру, которая приближалась к нему. Он знал о собаке. Большую часть месяцев животное фигурировало на фотографии в правительственной газете, когда его выставляли напоказ вместе с группой RENEA, и он сожалел, что не приложил больше усилий, чтобы завоевать их лояльность.

Он мог бы договориться с значительно превосходящими силами – батальоном регулярной армии или удвоенной численностью полицейского подразделения, которое широким фронтом продвигалось к деревне. Этот престиж зависел от того, чтобы он не терял авторитета, и он знал важность своей внешности. Мужчина, шедший ему навстречу, был посмешищем, одет в стиле, который исчез бы примерно в то время, когда он взял на себя управление кланом, – и за ним стояли двое мужчин и женщина, которые прятали огнестрельное оружие. Мужчина был англичанином, никем другим и быть не могло. С каменным лицом он решительно шел вперед. Он взглянул на ступеньки, ведущие вниз, в подвал, и увидел, что там столпились мужчины. Престиж, по определению шефа, было чем-то труднодостижимым, что легко потерять. Он говорил по-английски всего лишь несколькими банальными фразами, и переводил бы ему Скендер, но Скендер был . ... и женщина позади него теперь стояла за плечом мужчины, а двое других мужчин казались военными, но старыми для этого, и он знал, что у них есть оружие. Группа остановилась примерно в тридцати шагах от него, в конце дорожки, там, где начиналась канава. Он размахивал Ингамом, и вся деревня наблюдала, что он будет делать.

- То, что на вас надето, мистер Меррик, - мягко сказал Меч, - окончательно их заденет. Они не поймут, из какого цирка мы вышли. Лучше не дразнить их. Он и его руководители в замешательстве, и им нужно знать, чего мы хотим. Так что скажите им, и мы надеемся, что они смогут нам это дать. Медленно и аккуратно, с добавлением кресс-салата.

Вклад Танка: “То, что они сбиты с толку, отчасти хорошо, отчасти опасно. Это означает, что они непредсказуемы. Они ищут определенности в том, как они будут действовать, но у них их нет. Будьте просты, когда говорите им, что вы ищете. Никаких угроз, кроме очевидной огневой мощи позади нас, которую они могут увидеть сами”.

“ Короткими предложениями, мистер Меррик, чтобы я могла перевести, - сказала Кресс. Если он уже мертв, мы требуем его тело. Если он все еще жив, мы хотим заполучить его сейчас – без споров, без задержек. Я не вижу способа, которым они могут выйти из этого с неповрежденной репутацией, но это их проблема. Дерзай”.

Джонас уставился на мужчину. Вообразил, что тот стоил бы, если бы его банк оставался открытым, а инвестиции - в порядке, миллиард американских долларов. Но теперь не уверен в себе. Почти неприличная сумма . . Джонас и Вера жили в двухквартирном доме на три кровати с садом в 100 футов за домом и жили на зарплату государственного служащего среднего разряда. Ему сказали поторопиться с деловым завершением – и он так и сделал.

“Я Джонас Меррик. Чиновник правительства Великобритании. . .”

Позволил Кресс переводить и подумал, что у нее приличный голос, и она не бормотала и не запиналась.

“Вы удерживаете молодого человека , посланного с миссией наблюдения . . .”

Он решил, что не будет потакать обычным процедурам запугивания без имен и без честности. Говорил оживленно и авторитетно – как мужчина мужчине, что-то вроде чепухи, но уместно.

“ Я здесь, чтобы забрать его. Он должен быть передан на мое попечение. . .”

С каждым предложением перевода Кресс он ощущал растущее изумление лидера клана, видел, как впервые моргнули его глаза, слышал рычание среди жителей деревни и мог видеть расстеленный позади него лист пластика, удерживаемый по углам тяжелыми камнями.

“Это не завтра, не какая-то дата в будущем, а сейчас. Я хочу его сейчас, и мне не нужно объяснять вам последствия отказа . . .”

Мужчина сплюнул, сделал это с бравадой, но мокрота не попала на Джонаса. Это был жест, неумный, но ожидаемый. Собака спокойно сидела у его левой ноги, и он подумал, что трехногое животное - полезный театральный реквизит, демонстрирующий напыщенность ключевого человека в империи, бросающей вызов правоохранительным органам.

“ Я сказал сейчас. Если мы столкнемся с последствиями, вы будете уничтожены, и ваша деревня, и ваши люди, и начнется схватка врагов, чтобы забрать то, что когда-то принадлежало вам. Больше нет – так что, пожалуйста, не могли бы мы покончить с нашими делами? Отдайте мне моего мальчика, и я уйду с ним. Сейчас же.

Все это, конечно, блеф. Он ждал, предчувствуя взрыв. Лицо покраснело, на щеках и над ушами, казалось, выступили вены, а рычание за спиной продолжалось, и, возможно, рак сомнения начал разрастаться. Его руки были сложены на груди, но теперь Джонас порылся в кармане и скормил собаке лакомство в форме кости. Он подождал, не раскроют ли его блеф. Перевод Кресс был выполнен полностью. Раздался взрыв, настоящий поток.

The Шеф сделал жест автоматом "Ингхэм".

“Кто ты? Кто такой Джонас гребаный Меррик? Кого он представляет? Почему он здесь? Кто он такой и какое право имеет приходить сюда, в мою деревню? Одеты как старик, ходят как старик, прикрываются оружием. Ты думаешь, я напуган? Я покажу тебе, Джонас гребаный Меррик, что такое власть – то, что есть у меня, чего нет у тебя. Я покажу тебе.

На шеф взял свой телефон из внутреннего кармана пиджака, и его пальцы метнулись ключи, как он закричал на злоумышленника и нарушителя сопровождение.

“ Вы посылаете человека шпионить за нами. Вы думаете, он достаточно умен, чтобы оставаться незамеченным. Я говорю тебе очень откровенно, Джонас гребаный Меррик, что это моя внучка нашла его. Ей одиннадцать лет, и она видела его. Вы послали некомпетентного, бесполезного человека, а теперь хотите его вернуть ... Вы можете хотеть, можете хотеть до завтра, до следующей недели, до следующего месяца. У тебя нет власти надо мной. . . так что просто иди, убирайся нахуй. Вперед. . .”

The Шеф позвонил по номеру телефона, который всегда лежал в кармане высокопоставленного чиновника Министерства юстиции, имеющего связи с внутренними органами, а еще больше - со штаб-квартирой полиции в столице. Шеф платил полмиллиона американских долларов в год за то, чтобы на этот номер всегда отвечали. Это был человек, который имел право отменить любую операцию полиции против него и отменить судебный ордер на обыск или арест. Это никогда не попадало на записанное сообщение. На него никогда не оставалось ответа. Это означало, что за границей уже распространился слух о том, что высший эшелон российского общества доверял ему, и это доверие не было заслуженным. Шеф сделал еще две попытки дозвониться до людей помельче, но ни один из них не ответил. Он почувствовал сомнение, похожее на дрожь по спине. Но прониклась теплотой к его тираде.

“ У нас есть твой человек. Он был бесполезен. Если это лучшее, что ты можешь найти, то у тебя есть лишь часть моей силы. Ты хочешь его, тогда умоляй. Умоляй. Ты стоишь на коленях, Джонас Меррик, и приползаешь к моим ногам, умоляя меня проявить милосердие к твоему мальчику. Он похож на какого-то извращенца, который наблюдает ночью за освещенными окнами, чтобы увидеть, раздеваются ли люди, обнажаются ли они сами. Ты послал его? Ты хочешь, чтобы он вернулся? Ты должна умолять за него.

Новый опыт для шефа . . . и тревожный. Никто никогда не смотрел на него в ответ, не устанавливал зрительный контакт, не пытался отвести взгляд. Глаза смотрели на него в ответ, не дрогнули, были яркими даже в тени полей его шляпы. Шеф отшатнулся и повысил голос - и начал сомневаться в лояльности своей деревни, своей аудитории. Насколько они были впечатлены? Он требовал, чтобы его просили, но мужчина не ответил.

“Я скажу вам кое-что, я скажу вам, кто я. Я бизнесмен. Люди чего-то хотят, и я это предоставляю, они платят и они это получают. Это бизнес. Если вы чиновник, то вы не знаете, что такое бизнес. Люди требуют, а я предоставляю. . Благодаря мне эта деревня богата. Мы комфортные люди, но вы пришли преследовать меня, потому что я веду бизнес в вашей стране. Много других стран, и хороший бизнес. Ты мочишься на ветер, если думаешь, что я отдам тебе твоего мальчика, когда ты даже не начала умолять”.

Взгляд Джонаса по-прежнему был прикован к головешефа, но ему удалось вытащить из кармана еще одно печенье, и он опустил руку, а пес потянулся и осторожно взял его.

Едва шевеля губами, Меч сказал: “Высокооктановая дрянь. Но у нашего старого нищего все хорошо”.

- И должен продолжать преуспевать, - прошептал Танк.

- Это спектакль на премию “Оскар”.

“Должно быть”.

“В вашей стране, Джонас Меррик, если людям нужен аспирин, я предоставляю его им. Если им нужна линия кокаина, я его предоставляю. Пришлю им килограмм, если это то, что они попросят, самого лучшего среза, самого чистого и незаметного. В вашем знаменитом лондонском сити у меня прекрасная репутация за оперативную доставку, за лучший продукт. Почему вашим людям нужно покупать кокаин у меня? Неужели их жизнь настолько подавлена, что им нужен кокаин, чтобы прожить день? Говорю вам, если бы в моей деревне был кокаин, я бы лично убил поставщика и изгнал всю семью потребителя . ... Но в вашем обществе это приемлемо, желательно, и поэтому я обеспечиваю это – это бизнес”.

Он знал, что его внучка ждет сигнала, будет держать в руке ножницы, увидит пальцы на руках и ногах его внука, человека, которого стащили с горы над деревней. Позади Джонаса Меррика стояли двое в накинутых пальто, а в 200 метрах позади стояли бойцы тактического полицейского подразделения. Людей, которых он не покупал, не думал, что это ему нужно. И еще больше повысил голос, почувствовав боль в горле.

“ Я расскажу тебе больше о бизнесе. Какие у тебя женщины? Нравятся собаки? Толстые и уродливые собаки? Почему ваши собственные мужчины отвергают ваших собственных женщин и требуют, чтобы они ложились в постель с девушками, которых я привожу из восточной Европы? Красивые девушки и эксперты, а ваши мужчины стоят в очереди у двери, чтобы их впустили и дали шанс трахнуть этих девушек. Можно ли винить меня за то, что ваши собственные мужчины отвергают ваших собственных женщин и просят меня дать им то, что они хотят? Это моя вина, что ваши собственные женщины не могут удовлетворить ваших собственных мужчин? Вы это мне говорите? Им нужен героин, и я буду продавать им героин. Они не хотят платить налоги, поэтому я дам им юристов и инвестиционных агентов, которые смогут отмывать их деньги и содержать их в чистоте вдали от ваших доходов. Ты готова умолять? Если ты хочешь своего мальчика, тогда тебе нужно приползти ко мне. Или ты хочешь услышать его крик? Я не из терпеливых. Каков твой ответ?”

The shefпочувствовал, что его авторитет ослаб. Увидел, что теперь на крыше одного из "хаммеров" установлен ручной пулемет, увидел также два места, где солнце – низкое и яростное, без зданий или деревьев, загораживающих его, – попало в переднее отверстие снайперского прицела: один человек на трассе, другой на дальней стороне канавы, и стволы направлены на него. Увидел, что руки парней за спиной женщины-переводчицы спрятаны под пальто и там должно быть оружие, защелки, вероятно, сняты, а патроны в казенной части. Видел, что среди его собственных односельчан царит смятение, и знал их всех, знал их имена, знал их слабости. Увидел толпу людей на ступеньках подвала и увидел сбоку от того места, где он стоял , лист пластика, который был придавлен камнями и который трепал ветер . ... и он взмахнул рукой, в которой держал Ингхэм.

Танк сказал: “Близок к точке разрыва”.

- Прижмись к нему вплотную, - сказал Меч. Вот-вот ударит по вентилятору.

Джонасу показалось, что старик почти утратил самообладание. Каков был его ответ? На самом деле у него его не было, он нуждался в нем. Сказал то, за чем пришел. Все остальное привело бы его в область дебатов, куда он не собирался заходить. Он видел скопление людей в пустоте, где, вероятно, ступени вели вниз, в подвал под складским помещением, и счел разумным предположить, что именно там был Кроппи, возможно, живой, а возможно, и нет.

Гнев перед ним бурлил безудержно, и он подумал, что они близки к моменту опасности. Иногда старик махал стволом прямо в грудь Джонасу, а иногда и в обе стороны. Все более иррациональный, с бульканьем в горле и потерей связности. "Неплохо разыгрывается", - подумал Джонас, и ствол снова поворачивается к нему, и вспышка, и отдача, и рука, держащая оружие, взлетает вверх, и удар.

Джонас почувствовал, как на него обрушился огромный вес, и его отбросило в сторону. Собака последовала за ним. Они сказали, что ты никогда не сможешь увернуться от выпущенной пули, это чертовски очевидно . . Он упал в канаву и не мог двигаться, не мог видеть, не мог слышать. Его жизнь быстро пронеслась перед ним, как тогда, когда Фрэнк стащил его с моста и Темза поглотила его. Когда девушка в Ливерпуле нависла над ним с занесенным ножом, и когда убийца, посланный отпилить ему голову, пригвоздил его к траве у крыльца фургона . . . Увидел Олафа, который был его котом, и Веру, которая была его женой, и. . . больше ничего.

Капитан отдал приказ своим снайперам, пулеметчику и всем остальным, кто мог прицельно стрелять.

“ Не открывайте ответный огонь. Я хочу, чтобы этого подонка забрали, надели наручники, а не превратили в мученика в гребаном мешке.

- От него будет вонять, - сказала Кресс. Я тоже. И собака тоже.

Танк сказал: “Хороший момент поджать задницу. Здоровяк не выдержал”.

- Пролетел примерно в полумиле над его головой и напугал нищего до полусмерти, - сказал Меч. Ты в порядке, Кресс?

- Таким, каким я когда-либо буду.

В тот момент, когда Клеа захлопнула лезвия, раздраженная тем, что сообщение до нее еще не дошло, она услышала выстрел и вздрогнула.

Бресник послушался, вытащил из-за пояса пистолет и взвел курок.

И Скендер так и сделал, и Кроппи тоже.

Собака забилась под ним.

Джонс почувствовал, как чьи-то руки вцепились в его куртку.

Он открыл глаза, а ветер все еще дул, и солнце все еще светило, и столбы дыма поднимались из труб, и толпа все еще была там, но ряды были менее упорядочены, как будто жители деревни переместились и были настороже. Увидев крупного мужчину, его сгорбленные плечи и опущенный на грудь подбородок, пытающегося воспользоваться телефоном, Джонас, по правде говоря, подумал, что он мертв - по крайней мере, без сознания. Он предположил, что в него попала пуля, что источником ранения была боль, пульсирующая боль, более подходящая для описания, в пояснице.

Кресс схватил его, вытащил из канавы и начал без церемоний тащить обратно по дороге, достаточно далеко, чтобы оказаться позади Меча и Танка, которые опустились на колени и прицелились. Медленно пришло осознание, что это Кресс ударила его коленом в спину и столкнула в канаву, и он оказался сверху на собаке, а потом она - на нем. Это было бы рефлекторным действием с ее стороны, чтобы прикрыть его. Теперь Джонас вернулся в мир, где реальность, правда были выставлены напоказ. Она подвергла себя опасности, чтобы обеспечить ему лучшую защиту, а он даже не потрудился начать с ней разговор. Он немного больше понимал тех, ради чьей безопасности играл в Бога. У него болела спина. С него стекали грязь, слякоть, вода. Собака подошла к нему вплотную, с удовольствием посмотрела в лицо Джонасу, затем энергично встряхнулась, и грязь брызнула наружу.

- С вами все в порядке, мистер Меррик? - спросила она.

- А почему я мог бы им не быть?

- Судя по вашему опыту, мистер Меррик, это была деревенская канализация? - спросил Танк, не отводя взгляда от человека, который теперь был согнут, как будто чувство выживания покинуло его.

Он предположил, что они подшучивали над ним, более фамильярно, чем даже Кев и Лерой проявили бы к нему, и почувствовал некоторую гордость, как будто его приняли. Затем напомнил себе: они были в никуда, ничего не достигли.

Он встал, и под ним медленно собралась лужа грязной воды. Он посмотрел на ступени, которые вели вниз, в темноту, и почувствовал холод на спине. Часть толпы отхлынула, и ряды были разорваны, но не те люди, которые стояли наверху лестницы. Если бы Вера была там, а, к счастью, ее там не было, она описала бы их как преторианскую гвардию клана, и сказала бы ему, сколько у них будет когорт, а затем, возможно, подсказала бы ему, что ему делать дальше – слава Богу, что ее там не было.

Просто пара незакрепленных концов, которые нужно было связать, - это был Кроппи и последние обязанности по его обязательству. Он сделал первый шаг к предполагаемому входу в подвал, и команда сомкнулась вокруг него . ... судя по запаху, ударившему ему в ноздри, он вполне мог оказаться в деревенской канализации.

OceanofPDF.com

16

Джонас услышал крик. Почувствовал тяжесть возраста, усталость и голод, и ему захотелось глотнуть чистой воды. Понял, что его работа далека от завершения.

Не визг кролика, когда Олаф схватил его за горло в живой изгороди, не крик боли, как если бы человек был в ужасе. Это был крик ребенка, которому отказали. Крик своенравного, распутного, избалованного ребенка. Он достаточно часто слышал это в поезде, подтверждая все худшие опасения, которые он, возможно, питал относительно отцовства, испытывая облегчение от того, что государство никогда не посещало его. Ребенок, воющий, вопящий, визжащий, потому что ему помешали. Казалось, это доносится из-под земли. Охранник перед ним напрягся и оцепил верхнюю ступеньку.

За спиной Джонаса раздался голос человека, с которым он столкнулся лицом к лицу. Спокойнее, чем когда произносил свою тираду, но громче, как будто он вспомнил, кто он такой, и свою потребность в доказанном достоинстве. Понятия не имел, что он сказал, пока Кресс не оказалась напротив него, обняв его за плечи и упершись кулаком в подмышку.

“Ангел мой, дитя мое, уничтожь их. Сделай это, сначала чужеземец, потом моя собственная кровь. Убей их, ангел мой”.

Старика ударили дубинкой. Это сделал Танк. Короткий удар прикладом винтовки размером с пинту. Он пошатнулся, ему понадобилась рука, чтобы не упасть. Полицейские столпились вокруг него, и низкое солнце осветило металл наручников. И никакой реакции со стороны жителей деревни, все еще собравшихся в форме подковы вокруг пластикового покрытия.

Нерешительность наверху лестницы, и они потянулись за оружием. И команда полицейских, подкрадывающихся ближе с поднятыми винтовками и нацеленными автоматами. Как в тот момент, когда рассвет еще не наступил, а ночь еще не прошла. Противостояние, пока стражники и люди РЕНЕИ оценивали друг друга. Джонас не знал, что ему делать, и ничего не предпринимал. И собака вернулась к своим людям.

И снова крик донесся, словно из недр земли. Не только Джонас, который не знал, как реагировать: и стражники не знали, и капитан, и Меч, и Танк застыли. Он считал себя способным на разумное поведение, но больше не знал, как быть, и, оглядевшись вокруг, увидел только нерешительность, и...

- Закричал старик. Он упал на колени, империя денег и влияния утекала, как песок между его пальцами, возможно, это был его последний жест власти.

“Сделай это, поторопись, мой ангел, и...”

Его ударили кулаком в перчатке. Удар был достаточно сильным, чтобы выбить пару зубов. Джонас считал, что высшее унижение – зубная пластина.

Джонас крикнул ему в спину, чувствуя себя маленьким и жалким: “Я не знаю, что делать, но кто-то должен что-то сделать”.

- Не в моих правилах спускаться туда, - сказал Меч.

Танк сказал: “Лучше оставить им, их крику”.

Кресс сказала: “Нужно знать, что это такое, прежде чем ты сможешь это сделать”.

Крики наполнили подвал. Свеча догорала. Скендер услышал своего дедушку и мольбу к сестре. Услышит ли она? Она, черт возьми, услышит . ... Он был непреклонен к английскому мальчику, своему другу.

“Один шанс...”

- Возьми это.

“Она кричала, потому что Бресник не позволил ей добраться до нас с ножницами, сказал, что она должна подождать. Она сейчас свободна, скоро придет”.

Его сестра встала со стула, раскрыла ножницы, закрыла их и снова раскрыла, и в достаточном количестве света свечи было видно ее лицо, мокрое от слез разочарования. Но с этим было покончено, и она встала, покачиваясь на ногах, и отблеск пламени свечи отражал счастье на ее лице.

Она услышала второй крик своего дедушки, и этого было для нее достаточным подтверждением. Скендер знал, что на скотобойнях некоторые шли послушно и знали, что их ожидало, а некоторые были в бешенстве, брыкались и брыкались, и их приходилось загонять на сужающиеся перила, которые удерживали их достаточно крепко, чтобы убить. Он не был бы послушным.

Его сестра наслаждалась каждым шагом, приближаясь, и ее лицо расплылось в улыбке: они были неразлучны до того дня, когда ее увезли с их отцом и матерью в Дурреси, а его оставили в деревне, и она прильнула к нему . ... все изменилось, когда она вернулась и была одета в то же платье, что и сейчас. Она была счастлива, когда у нее были ножницы и перевязанная жертва, но ни разу не смеялась с тех пор, как въехала в деревню за катафалком, который вез два гроба, и оба были легкими, потому что не многие трупы пережили попадание из РПГ-2, и все, у кого было мнение, говорили, что это чудо, что она выжила. Она была, но изменилась, и ее не узнали, и она стала “ангелом” своего дедушки.

Его ноги не были связаны. Ноги должны были действовать как руки. Если он будет двигаться, то английский мальчик должен двигаться вместе с ним, как если бы они были парой танцоров.

Его сестра посмотрела на него сверху вниз, и клинки зазвенели, и ее голос превратился в обрывки лишенной мелодии музыки, а его тело изогнулось. Пришлось выбирать момент; слишком рано, и они были выебаны, слишком поздно, и они были выебаны, и не знали, как выбрать.

Она ничего ему не сказала.

Он ничего ей не сказал.

Взгляды встретились.

Скендер предположил, что она была настолько знакома со своей собственной силой и влиянием, что была расстроена тем, что Бресник удерживал ее, но подчинилась ему, потому что он говорил с властью, данной ему стариком.

Она была достаточно близко . ... Скендер вытянул ноги, стараясь сделать движение настолько внезапным, насколько был способен, за исключением того, что его голени и ступни были сведены судорогой, а усилие далось ему с трудом, и ему показалось, что она почти рассмеялась, когда его ноги тяжело качнулись к ней, и она отскочила в сторону, а он промахнулся, и момент был упущен . ... поскольку теперь ей придется потрудиться, чтобы перехитрить его, она была подавлена.

Кроппи нанес удар своими собственными ногами сзади по коленям, шок отразился на ее лице, и она упала на землю.

И одна ее рука лежала на рукоятке ножниц, другая защищала лицо, и гребаная песня замерла у нее в животе. Скендер пнул ее.

Кроппи никогда не применял насилие к женщине.

Кроппи поймали на склоне горы, следовало бы пристегнуть ее ремнем. Но воспитание и инстинкт удержали его. Тогда, не сейчас.

Увидел возможность, понял, что Скендер ее упустил. Нанес удар ногами, единственным оружием, которое у него было, и крепко схватил ее. Момент, когда на ее детском лице отразилось крайнее замешательство, как будто был написан новый сценарий, и счастье ушло, и холод исчез, и неверие в то, что она сломлена и лишена контроля.

Следующий удар нанес ее брат.

Милосердия не проявлено – с чего бы ему быть?

И все это бессмысленно, если только ребенок не был сначала обезоружен, а затем выведен из строя, и его могли убить, и у него могла быть сломана конечность, и по ее милому и гладкокожему личику могла течь кровь. Следующим пошел Кроппи, ударив ее каблуками по голове. Увидел лицо Сары, шок, боль и удивление, которые выказала бы его собственная девочка . ... и все это не имело никакой ценности, если только человек, стоящий в глубокой тени, не был готов выйти вперед и пренебречь тем, что сказал ему его босс, освободить их и позволить им подняться по ступенькам – к чему?

На занятиях по побегу и уклонению всем войскам рассказали о необходимости полной беспощадности при попытке прорыва. Очень немногим представился бы шанс доказать истинность этого. Кроппи находился в подвале албанской горной деревни с заблудшим ребенком, охранником с пистолетом и сыном местного шефа. Он мог только брыкаться, и делал это сильнее, и чувствовал себя изменившимся человеком, и стыд охватывал его. Все, кого он знал в деревне Килчоан, отвернулись бы, как будто не хотели узнавать его, если бы увидели, что он сделал. Он и Скендер оба пытались вытянуть ноги достаточно далеко, чтобы зажать ее между своими бедрами, обхватить ими талию ребенка и подтащить ее к себе, протащить ее по плитам, а затем навалиться на нее всем своим весом, чтобы она потеряла способность двигаться. Она была трудным ребенком. Видел, как она в плохую погоду поднималась по склону холма со своей собакой и козами, и в своем невежестве проникся к ней сочувствием и неправильно истолковал опасность, которую она ему несла.

Он ударил ее снова, то же сделал и ее брат, и ее пальцы все еще крепко сжимали рукоятку ножниц.

Вопрос, который Скендер настойчиво задал человеку, которого он назвал Бресником, который поднял пистолет, но не двинулся с места в своем углу.

Конечно, Кроппи не понял слов, но почувствовал их значение.

Бресник, верный Бресник, исполненный долга Бресник, услышал, что приказалшеф.................

Ангел мой, дитя мое, уничтожь их. Сделай это, сначала чужеземец, потом моя собственная кровь. Убей их, ангел мой.

Слышал это и поверил в это. Он никогда не нарушал приказов своего шефа, не рассматривал бы такой возможности.

Он взвел курок пистолета.

Бресник надеялся, что, когда Скендер станет лидером клана, возможно, через год, он будет удостоен должности главного защитника для него . ... не со всей бумажной волокитой с визами, когда они выезжали за границу, но с главным человеком, где бы они ни побывали в Албании. Он путешествовал рядом с ним, говорил, когда к нему обращались, проявлял полное почтение, но был под рукой, чтобы дать совет, когда требовалось его мнение. Он не сомневался, что за эти годы накопил достаточно мудрости, чтобы внести свой вклад, довольно преуспев, как ему казалось, в оценке характера . ... за исключением того, что он потерпел неудачу в этом решающем испытании нового человека, и это было – что причиняло ему сильную боль - девочкой Клеа, которая опознала тайник, где иностранец шпионил за ними, а затем донесла на своего брата. Тогда он задавался вопросом, будет ли у него самого какое-нибудь будущее, когда старый порядок рухнет.

Заговорил Скендер, задыхаясь от напряжения, вызванного тем, что они сделали с “ангелом” лидера. По мнению Бресника, его голос не подходил для роли лидера. Они одурачили девушку, что удивило его, но не могло обмануть, и он услышал сладкие слова.

“Мой хороший друг Бресник, мой лучший друг. Ради моей любви и вечной благодарности, не могли бы вы разрезать эти путы на моих запястьях и на запястьях иностранца. Спасибо. . .”

Мужчины в деревне, занимавшие более высокое положение в клане, чем он сам, те, кто обладал большим авторитетом, сказали, что Скендер солгал о женщине, с которой он спал в Шамони, немке, что было двойным оскорблением для его семьи после того, что было сделано во время нацистской войны. Солгал своему деду и позволил, как гласила его история, “похитить” себя, отвезти в Женеву и где-то держать, но он не знал, где. Сказал, что документы были им “потеряны” и что в результате у русских, которые хорошо заплатили клану за безопасность курьерской доставки, были украдены огромные суммы денег. Это было предательство. Тем, кто предал клан, не могло быть дано никакой лицензии. Простой и понятный всем в деревне и понятный ему.

“Приди, Бресник, приди и сделай это. Вспомни все хорошие времена, вспомни, когда мы... ... Бресник, поторопись”.

Он обдумал то, о чем его попросили. Он никогда не считал, что семья покровительствует ему. Не отрицаю, что в европейских городах случались запои с алкоголем, когда его знакомили с другими организованными группами, и именно он вытащил Скендера и отвез обратно в их отель, снял с него обувь и раздел его, и дважды ему пришлось повозиться с фигурой обнаженной девушки, уже лежащей в постели. Он поддерживал репутацию семьи за то, что держал язык за зубами. Он счел оскорбительным, что теперь ему говорят, что делать, когда это делать, но не зачем. Предполагалось, что он откажется от лояльности, которую проявлял всю свою жизнь, наплюет на доброту, проявленную к нему шефом, повернется ко всему этому спиной . ... а потом? Он понимал это, двое мужчин заберут у него пистолет, оставят его притворяться, что его одолели, а сами взбежат по ступенькам, прорвутся через оцепление и помчатся по дорожке. Тогда лояльность других подверглась бы испытанию, а его собственная потерпела неудачу. Он сомневался, что доберется до собственного дома, а также что ему придется объяснять по поводу изуродованного тела Клеа. Он думал, что Скендер недооценил его.

... Сделай это, сначала чужеземец, потом моя собственная кровь...

Он всегда был осторожен со своим пистолетом. Он принадлежал его отцу. Немецкий, взятый у офицера транспортной части и бережно хранимый. Бресник уделял ему такое же внимание, как и его отец. Его не заклинивало, о неисправности не могло быть и речи. Он так хорошо следил за этим, потому что всегда верил, что если его проверят, если угроза будет реальной, он сможет противостоять любому человеку, стремящемуся навредить его шефу. Этого не случилось. Если бы Бог был добр к нему, этого бы не случилось. Но он хорошо заботился о пистолете.

И пошел вперед.

... сначала иностранец ...

На мгновение он оказался перед свечой, и его тень накрыла их, когда они сгрудились на каменном полу. Он слышал голоса наверху, как будто отдавались приказы, и ему казалось, что у него осталось мало времени, чтобы выполнить данное ему указание. Теперь девушка дергалась на земле, ее платье задралось, и он мог видеть линию ее брюк, и ему было противно, что он это увидел. И это вызывало у него не только отвращение, но и боль.

“Ради всего святого, Бресник, освободи нас. Сколько еще гребаных раз я должен это сделать. . .”

Скендер извивался, таща чужеземца за собой, но не мог освободиться, и чем больше он пытался, тем сильнее затягивались путы на его запястьях.

Его руки дрожали. Он никогда не отличался качественным броском, но на тренировочном полигоне был достаточно хорош.

... иностранец . . .

Он прицелился как мог. Это помогло бы, если бы Скендер не извивался так сильно – затем на него снизошло осознание, которое могло быть ударом по лицу Скендера и выражением недоумения. И Бресник подумал, что, черт возьми, пришло время мальчику, которому никогда не суждено было стать лидером, чья дружба не имела ценности, узнать правду.

Скендер не верил своим глазам, и Бресник мог видеть торс иностранца и его голову. Клеа стояла сбоку, и ей не причинили бы вреда. Его руки дрожали, и тогда ему было трудно успокоиться.

Он выстрелил первым, услышал удар о основание стены, затем свист рикошета, и его пистолет, покачиваясь, нацелился в спину Скендеру. Головы и груди иностранца не было, он не видел их. Он выстрелил снова. Пули попали в Скендера, казалось, подняли его, прежде чем он обмяк. Он корчился, как будто его пронзила сильная боль, и у него потекла кровь. Бресник не мог оторвать палец от спускового крючка и сжимал его до тех пор, пока мягкий металлический щелчок не сообщил ему, что магазин опустошен. Он сделал шаг вперед, не зная почему, потому что смерть под ним была такой очевидной, что он ничего не видел . ... Клеа замахнулась на него ножницами – но поняла, когда ржавое лезвие пронзило его спину, вошло глубоко, раздробило кости, пробило стенку живота, разрезало вены ... И не поняла бы.

Сказал Меч, выходя из камеры: “Не позволяй старику спускаться туда – не надо”.

- Никогда не видел ничего настолько ужасного, - сказал Танк, щурясь от дневного света. Тебя тошнит.

- Это как склепная, - сказал Кресс. У копов будут сумки, и мы сможем убираться к чертовой матери. Не может быть, чтобы это было достаточно скоро, только не после этого.

Он путешествовал на "хаммере". Почти не разговаривал с капитаном, и тишина устраивала Джонаса.

Они добрались до стоянки, куда всего несколько часов назад он приехал на машине для перевозки людей и встретился с полицией, а собака Трицикл снова забралась к нему на колени и ткнулась носом в карман. Лучше всего, что он промолчал, потому что все еще чувствовал першение в горле и во рту.

Никогда не прислушивающийся к советам, Джонас настоял на том, чтобы спуститься в подвал. Проигнорировал предложения своей команды о том, что было бы лучше, если бы он пропустил этот опыт. Он пожал плечами, и они отошли в сторону. Он на мгновение задержался наверху и заметил, что площадь позади него теперь опустела, старика увезли в "Хаммер", а люди, стоявшие наверху лестницы, ускользнули. Он осторожно спустился по ступенькам. Они были крутыми и неумолимыми, и он мог видеть на них следы ног, которые выделялись, потому что подошвы ботинок, эти замысловатые узоры, наступали на лужи крови в подвале и переносили пятна на ступени. Он начал оглядываться по сторонам и почувствовал, как боль пронзила его желудок, а затем его вырвало. Вряд ли это достойное вступление в должность верховного защитника общества после победы огромной важности над силами организованной преступности и международным отмыванием денег, спонсируемым государством, и создания хаоса и неразберихи в верхнем эшелоне общества олигархов. Факелы показали ему эту сцену, и он повернулся, зная, что не успеет добежать до ступенек и оставить все это позади. Ни одна из отборных фраз никогда больше не сорвалась бы с его губ и не была бы терпима в его присутствии, если бы их произнесли другие: Разве ты не знаешь, что нельзя приготовить омлет, не разбив яиц? Не то чтобы в желудке было что-то такое, от чего его тошнило, но это усугубляло его страдания. Его вырвало, снова вырвало, и теперь он чувствовал тошноту, а желудок был свободен. На самом деле я чувствовал себя чертовски ужасно. Медик – коп с нарукавной повязкой Красного Креста – с довольно грубым пренебрежением к его чувствительности проверял охранника из подвала, и под телом виднелся ствол пистолета, а из спины торчали садовые ножницы, которые были брошены с такой силой, что одно лезвие все еще торчало. Он видел тело ребенка и не был уверен, слышал ли он хныканье, но вокруг него были люди , движение и блуждающие факелы. Он не видел Кроппи, но у дальней стены виднелись какие-то фигуры, и именно там все еще текла кровь. Он кашлял, его трясло, чьи-то руки схватили его и бесцеремонно подтолкнули к двери и лестничному пролету. Он стоял наверху, и его снова тошнило. Команда никак не отреагировала, не напомнила ему, что он поступил “неразумно”, рискнув осмотреть подвал.

Через десять минут они покинули деревню.

Джонасу казалось, что теперь он стал лишним весом и от него мало толку на заднем сиденье капитанской машины. Он понизил свой ранг, возможно, ему пришлось бы сделать это еще раз или два, но другие взяли на себя это бремя. Они мчались по извилистым дорогам на большой скорости, и он мотался вперед, назад, вбок на сиденье и цеплялся за собаку.

В пассажирском вагоне было бы тесно, ведь все они направлялись в Великобританию со своим снаряжением, и его глаза затуманились, а зрение ухудшилось, затем пришло время прощаться.

- Нам было приятно встретиться с вами, милорд Вустер, - сказал капитан. - Приятно участвовать в операции, контролируемой вашим предприятием. Мы бы заявили, что сегодняшний день принес нам значительную победу над криминальным дерьмом, и подразделение может снова быть награждено Золотой медалью Орла . ... и я хочу заверить вас, что пятьдесят снайперских винтовок Accuracy International, которые получают силы РЕНЕА, найдут наилучшее применение в наших руках. Мы не забудем вас, милорд, вы навсегда останетесь в наших мыслях.

Он был не в состоянии произнести благодарственную речь.

Его подняли, прижали задом к теплому металлу капота "хамви", ноги свесили через решетку радиатора между фарами. Собаку посадили ему на колени. Отряд аккуратно выстроился вокруг него: кто-то на коленях, кто-то стоя, кто-то позади него. Командная фотография. Неуместно? Конечно. Безвкусица? Конечно. Были подняты кулаки и оружие. Его лицо, вероятно, все еще было измазано грязью в канаве, его фетровая шляпа была помята, а куртка висела на нем мокрой, грязной и бесформенной – и это имя было выкрикнуто яркому солнечному свету, заливавшему небеса. Милорд . . . Милорд . . . Милорд . ... И то, что осталось от угощения, было оставлено собаке, и ей помогли спуститься, и она медленно подошла к переноске для людей, и ее подтолкнули, чтобы затащить внутрь.

За рулем сидел Танк. Йонас огляделся. Спутниковый навигатор показал маршрут через границу к аэропорту Подгорицы. Он понял, что мало что понимает из того, что произошло в подвале. И заметил, что одежда Кресс была такой же измятой, как и его собственная, а ее лицо таким же грязным, и увидел, что куртки, которые были на Танке и Мече, застегнутые наглухо, были темными от еще не засохших пятен крови.

- Теперь вы в порядке, мистер Меррик? - спросила Кресс.

“ Лучше не бывает. Разбуди меня, когда мы будем в пути.

И его глаза закрылись, и наступила темнота . ... и он сомневался, что это было реально – собака под ним, канава с дождевой водой и, вероятно, нечистотами и довольно красивая женщина, сидящая на нем верхом.

Виктор читал о своей ситуации.

Это был фильм Эрвина Роммеля. Была достигнута своего рода сделка.

С ним были двое мужчин, они пересекли фойе отеля и ненадолго остановились у стойки регистрации, где ему дали лист бумаги на подпись. Номер, который он “забронировал”, был оплачен заранее, и ключ был передан ему. Какое-то время он держал карточку в руках, но затем мужчина слева от него забрал ее у него, улыбнулся девушке и резко повернулся, как и его спутник. Виктора отвели к ряду лифтов.

Предполагалось, что Роммель позаботится о выживших членах семьи – в случае Виктора это были его жена, две дочери и ее родители. Такой выбор зависел от доверия. Было дано обещание, в которое ему нужно было поверить в следующие решающие минуты своей жизни.

Номер, выбранный для него, находился на 14 этаже, так что путешествие было долгим, и, словно для того, чтобы усугубить его страдания, ему пришлось ждать, пока не приедет пустой лифт, поскольку его опекуны сочли необходимым, чтобы они путешествовали одни.

Считалось, что фельдмаршал с репутацией компетентного человека и харизмой – ни тем, ни другим Виктор не обладал – был связан с неудавшимся заговором против жизни фюрера. Известному как Пустынный лис, вустенфукс, и боготворимому войсками Африканского корпуса, ему был предоставлен выбор. Общественный суд и определенный смертный приговор, а его семья отправится в тюрьму за соучастие в мошенничестве или инсценированное самоубийство и обещание, что его семья не подвергнется преследованиям, не вызовут никаких обвинений. Но его смертный приговор был неизбежен.

Он должен был доверять невысокому мужчине, которого видел за длинным столом. Его восьмиминутный отчет о ситуации в швейцарском городе Женева, насколько ему было известно, и о том, сколько денег исчезло с экранов и не может быть найдено из-за того, что хакеры проникли в зарегистрированные активы, которыми управляют банкиры, бухгалтеры, юристы, был выслушан. Он назвал имена коллег-инвесторов, которые поощряли его распоряжаться их состоянием, когда уголовные санкции западных правительств стали такими жесткими. Лицо человека, ссутулившегося на дальнем конце стола, по большей части было бесстрастным. Виктор, конечно, не предполагал, что причиной санкций, необходимости соблюдения секретности, необходимости такой сложной защиты средств была сумасшедшая война в Украине. Наконец, он задекларировал сумму денег, принадлежащую человеку, к которому он обращался, которая ушла в эту, казалось бы, бездонную яму. Мужчина пожал плечами, как будто это было пустяковым делом, и легким взмахом руки показал, что встреча окончена. Его сопроводили из Кремля на автостоянку, где он оставил автомобиль своей жены, и там ему было сделано соответствующее предложение.

Он коротко поговорил по телефону со своей женой, сказал ей, что любит ее, сказал, что любит своих детей, и телефон у него отобрали. Ее машину пригнали к отелю, и он предположил, что камеры в вестибюле, лифте и коридоре на 14-м этаже будут отключены на короткое время. В некотором смысле сделка с Роммелем казалась щедрой и, безусловно, предпочтительнее ожидания приговора, вынесенного по прихоти одного человека.

Он вошел в комнату. Там был балкон с прекрасным видом на город.

Балконная дверь открылась.

Один из его сопровождающих, положив руку Виктору на плечо, сказал: “Вы знаете историю из вестерна о человеке, который прыгнул с десятиэтажного здания, и люди на нижних этажах слышали, как он сказал, проходя мимо: ‘Пока все хорошо’? Знаешь это?”

Они сделали это мастерски, как будто уже делали это раньше.

Двери открылись, вошел Фрэнк, они закрылись, и она ушла.

Целую минуту Дэнис Монтгомери смотрел на них. Когда они снова открылись, чтобы пропустить еще пассажиров, он больше не мог ее видеть. Они вызывали рейсы, и самолет из Рейкьявика ждал, пока последние пассажиры поторопятся улететь. На самом деле после обеда у нас не было особых разговоров.

“Благодарен за то, что вы сделали, но я ни за что не собираюсь оставаться в Лондоне. Место, куда я направляюсь, находится там, на севере, недалеко от Полярного круга. Оставаться здесь, жить в этом доме - это не входит в уравнение”.

Это была надежда всей его жизни с того дня, как умерла его мать, и она рухнула.

“Я что-то не так понял? Это был твой план поселить меня в какой-нибудь спальне, как будто я дежурю, доступная в любое время, когда ты захочешь?" Ты ведь так не думал, правда?

Он повернулся и пошел прочь, как, по его мнению, пошел бы подросток, страдающий от любви, направляясь к своей машине.

“ Так вот из-за чего было все это дело, мистер Монтгомери? Дестабилизировать больших плохих медведей, прервать потоки денег, нарушающих санкции, уничтожить ОПГ высшего ранга? И все это для того, чтобы вытащить меня и уложить в старую кровать твоей мамы? Отнести чай на чердак и наблюдать за тобой с набором для поезда? Это все?

Он возвращался домой, выходил из машины, а затем садился на поезд и возвращался в офис.

“ Что ж, прошу прощения, если все дело было именно в этом. Затащил меня под свою крышу, и я сидел там весь день, и мы притворялись, что я все еще часть организации, а не угроза безопасности, не шпион. И офисные посиделки, когда женам и партнерам разрешается появляться, и кто будет со мной разговаривать? Ты хоть представляешь, на что это было похоже в той тюрьме – любой . . .?”

Его телефон мог бы рассказать ему о событиях дня, о том, чем закончились последние фрагменты интермедии, но он поставил автоответчик на беззвучный режим и оставил его в кармане куртки. Он вежливо помахал рукой женщине по соседству, которая рано утром лакомилась розами, и знал, что по улицам разнесся слух о том, что мистер Монтгомери, уроженец Уайтхолла, над которым при жизни доминировала его мать, принимал дома женщину, довольно изможденную, затем забрал ее в тот день и вернулся, выглядя довольно подавленным. В конце концов она смягчилась.

“Я был бы вашим другом, мистер Монтгомери, но вам пришлось бы прийти ко мне, где я буду Абрикосом, а она - Грушей. Это обещание, но не здесь”.

Он сошел с поезда в Воксхолле, перешел дорогу и прошел по тому участку тротуара, где Джонас Меррик сидел под дождем, пока не было получено необходимое разрешение на въезд за скромную пятерку, и обошел их всех, и назвал Фрэнка предателем. Он предъявил свой пропуск, и служба безопасности отнеслась к нему с уважением как к важному человеку.

“Приезжай посмотреть на тупиков и китов в Исландии”, - сказала она и рассмеялась, как будто не было ни малейшего шанса, что он бросит свой поезд.

Он прошел в свой кабинет. Там было открытое пространство, и его стеклянная дверь находилась в дальнем конце. Он вошел, и вся комната встала, все молодые турки, которые работали у него в отделе по России, и аплодисменты казались спонтанными и неподдельными, и на столе стояла пара бутылок шипучки, и его пригласили наверх на 17.00. Он прочел записку, успел прочитать ее до того, как у него затуманились глаза.

Это совершенно оправданно, Денис, потому что Safety Deposit дала им пинка под зад и поняла, что ты - прародитель операции. Фантастика, поздравляю – мы очень гордимся тобой.

Он сел за свой стол и начал читать телеграммы и сообщения, документы и анализы - все необходимое, если у него была хотя бы слабая надежда вернуть себе какую-то цель в жизни.

Заместитель ждал входящего звонка. Он был раздражен, расстроен, но проглотил это.

Он отправил одно сообщение. Гарри, своему водителю, человеку несокрушимого терпения, надежному и безропотному. Гарри, пожалуйста, заправь большого зверя топливом и смазкой, что ему еще нужно. Не знаю, куда мы направляемся, потому что мистер М. еще не сказал мне. Это будет самое неудобное место – топливо, масло, сэндвичи и джин. Спасибо. Только одно сообщение, но за ним последуют другие, когда жалкий маленький человек-жаба, Джонас Меррик, вернется с обратной стороны Луны.

Он не испытывал любви к Джонасу; на самом деле мор питал к нему глубоко укоренившуюся неприязнь. В Темз-Хаусе были люди с опытом общения с “жабой", которые расспрашивали его о том, почему и как он мирился с пренебрежением в свой адрес. Он мог бы ответить им, что привязанность вряд ли помогает выполнять работу. Он работал с Меррик не для того, чтобы иметь более дружелюбного собутыльника. Не знал, как Вера, порядочная женщина, мирилась с ним, человеком столь же неприятным, как кровавый кот, которого боготворили в доме в Рейнс-Парке, но его чувства к Меррик были тривиального значения. Грубость была приемлемым противовесом накопившимся результатам, и награда за успех перевешивала эти раздражения и фрустрации. Бывали случаи, когда он возвращался домой по вечерам и разбрасывал банки с тоником по кухне, потому что на звонки никто не отвечал. Он не знал бы, как объяснить в двухсложных словах то явное возбуждение, которое этот несчастный человек испытал, усевшись к нему на колени. И это было признаком полной власти, данной Меррику, что он никогда, почти никогда, не соглашался на комментарии, текущие или статичные, хорошие новости или апокалиптически плохие.

Он позвонил на Почту и сказал девушке, что сообщит ей новости, когда они дойдут до него.

Джонас проснулся. Начал работать его телефон.

Возвращаю Кроппи домой . . .

Мэтт дал ему мятную конфету, а Меч передал бутылку воды.

... все немного перепутано, но завернуто. . .

Не так ясно, как ему хотелось бы.

... Нам понадобится вырытая могила и священник ...

Джонасу все было достаточно ясно, и он продолжил перечислять другие транспортные средства, которые ему понадобятся, а также расписание, когда и где и как он намеревался возобновить свой отпуск после того, как неделю назад его забрали из аэропорта Гластонбери, и с участием Веры, его кошки и Сары, его помощницы. Если бы он был в состоянии организовать все сам, то охотно сделал бы это, но его положение в разъездах и стремительно приближающийся день не позволяли ему совершать собственные звонки, находясь за пределами юрисдикции Великобритании . ... и следует подумать о кандидатуре посла – запоздало подумав, он сообщил заместителю Министра иностранных дел, что он обязался Его Королевское правительство подарить снайперские винтовки Департаменту по нейтрализации вооруженных элементов, подразделению, базирующемуся в албанском городе Шкодра.

Не в характере Джонаса Меррика позволять другим задавать вопросы о его требованиях, поэтому он отключил свой телефон и обратился с соответствующей просьбой к остальным пользователям сети people. Мэтт сказал им, когда они пройдут пограничный контроль, и знал, когда меняются смены, когда соображения суверенитета имеют наименьшее значение. Это означало ехать на небольшой скорости и на полчаса отключиться от основного движения. Мэтту предстояла работа в аэропорту, на таможне и в бюро эмиграции, но Джонас был уверен в себе. Он был рад, что в машине было тихо, слышались только звуки дыхания, иногда тяжелого, и испытал облегчение от того, что бесполезная болтовня прекратилась.

От него воняло. Кресс вонял, все они были грязными. Он воображал, что оставил хаос позади себя и впереди, и был вне контакта, и другие могли волноваться и выкрикивать оскорбления – мысль об этом поднимала его настроение.

OceanofPDF.com

17

Джонас неуверенно спросил: “От меня очень плохо пахнет?”

Пилот сказал: “По сравнению с теми, кто работал в нашей службе такси, мистер Меррик, вы просто прелесть”.

- Благодарю вас.

– Мне сказали, что один из ваших пассажиров из Полка - этого достаточно.

Самолет посадил их в темноте на аэродроме к северу от прибрежного шотландского города Обан. Раздался рев обратной тяги, и Джонас вцепился в сиденье перед собой, когда они резко остановились, оказавшись на краю взлетно-посадочной полосы. Когда вертолет подлетал, над холмами на востоке забрезжил первый луч солнца. Им пришлось подождать, пока его заправят, а затем подняться на борт. Очевидно, что это были военные, пилот и второй пилот, без знаков различия на плечах или с именами на летных костюмах, но у них действительно была эмблема флага Союза на плечах размером со спичечный коробок. Это было в значительной степени то, о чем он просил, и помощник прокурора проворчал что-то такое, что указывало на то, что он ничего не будет обещать, сделает все, что в его силах. Ему сказали, что это был самолет SA 365 Dauphin 2, который должен был прибыть из Херефорда и, вероятно, занять три-три с половиной часа. То, что он оказался здесь, было связано с Кроппи и его связью со Специальным разведывательным полком. Он предположил, что это войдет в их планы полета как “учения”, а диспетчерской вышке и официальному персоналу будет приказано пойти и приготовить чашку чая. Пилоты наблюдали, как люди Джонаса послушно вышли из самолета и пересекли перрон, а затем поднялись на борт и перенесли свой груз в кабину вертолета. Некоторые из них были грязными, один довольно хорошо одет, все зевающие и мрачные, а Джонас последовал за ними, и ему предложили откидное сиденье впереди.

– Не возражаешь, если я спрошу - не староват ли ты для того, чтобы валяться в грязи?

Он ответил: “На самом деле в деревенской канализации, кто-то стрелял в меня, и мои коллеги сочли правильным сбросить меня в канаву”.

“Разумно”.

“Обычно стараюсь быть разумным”.

Они бы многое знали о нем. Если бы это было не так - несмотря на все усилия AssDepDG и связи Кроппи, – они бы до сих пор спали в своих домах на расстоянии плевка от лагеря в Стерлинг Лайнз. Первые машины дня прибыли на аэродром, когда они включили двигатели. Ему выдали наушники. Два двигателя, каждый мощностью 830 с лишним лошадиных сил. Был сообщен маршрут и время полета. Он заметил, что на их вертолете были обычные буквы и цифры позывных, но они были окрашены практически в тот же цвет, что и фюзеляж, – так что протокол был соблюден, но идентификация сведена к минимуму. Они поднялись в воздух и полетели над морем, материк справа и остров слева. Ему сказали, что у них была связь по мобильному телефону с “парнем из spooks” в пункте назначения, и они предположили, что это AssDepDG, и что подготовка к их прибытию “в значительной степени ведется”. Он не любил давать комментарии, никогда не любил, поэтому снял наушники и осторожно положил их между ног. На коленях его брюк был клок собачьей шерсти, большая часть которой была заляпана запекшейся грязью. Казалось, то, где он был, и то, что он видел, было ледниковый период назад. Ему трудно было поверить, что в 2000 милях отсюда все еще существует деревня, и огромная вилла как доказательство того, как оплачиваются преступления, и английская телефонная будка, и ступеньки, ведущие в подвал, где были бы пятна на плитах, и догоревшая свеча, и россыпь гильз, и, вероятно, следы его собственной рвоты . . .

Они взлетели на узкую полоску воды, где рыбацкая лодка сбавила скорость и подняла носовую волну, и он увидел мир полей, низкие утесы и воду с белыми шапками. Они летели низко над поверхностью, примерно в сотне футов, прикинул он. Ветер дул над водой, вертолет немного подпрыгивал, и он представил, что их обычными пассажирами были бы спецназовцы, мужчины и женщины, которых Джонас отправлял по темным углам, не слишком задумываясь о том, что происходит, какое право он имел на это. Он прикинул по циферблатам перед собой, что они, возможно, набирают скорость 150 миль в час, и фермер на материковой стороне, пасший скот и собаку, небрежно помахал своей кепкой.

Его почтительно дернули за руку. Рука указала вперед.

Джонас увидел деревню, дом Кроппи. Увидели причал и ожидающие машины, паром, приближающийся к причалу, увидели пару парусных лодок, гору, возвышающуюся над ними с правой стороны, и они снизились над лентой домов, обращенных к морю, и увидели солнце, отражающееся от линии ветровых стекол далеко на севере. Они пролетали над небольшим обнесенным стеной кладбищем, и на них смотрели лица, а пятящийся экскаватор с желтым корпусом оставлял свежую прямоугольную яму. Одеяния священника развевались на сквозняке от клинков. А дальше по единственной дороге, поросшей травой, где было больше скота и беспокойная лошадь, он увидел неуклюже припаркованный фургон, который, черт возьми, почти блокировал его, и увидел свою жену, и подумал о шквале допросов, с которыми ему предстоит столкнуться, и они повернули назад, а помощник жестикулировал и махал им в сторону поля, к востоку от кладбища, и поинтересовался, как чувствует себя Олаф после такого долгого путешествия.

Она обшаривала взглядом горизонт голых склонов холмов. Она слышала, как их кошка выла в клетке. Отнес его к двери фургона, открыл ее, и со скудным достоинством и вспыльчивым нравом он вырвался наружу и направился к смеси камней, упавшего папоротника и следов цветущего вереска. Его высокая точка обзора на тепловизоре и сила его зрения позволили бы орлу определить добычу. Птица увидела месиво из шерсти на теле и хвоста, которого хватило бы на целый день, и спикировала – и чувство выживания пришло к Олафу поздно, и он побежал, а Вера кричала и пыталась подбежать к нему, но вертолет пронесся мимо, и птица отклонилась. Кошка нашла убежище под фургоном. Она вздохнула с облегчением и пошла навстречу мужу, сомневаясь, что станет спрашивать, был ли он благоразумен, где бы он ни был.

Они приземлились, двигатель заглох. Винты лениво вращались. Утро было приятным, солнце стояло прямо над горой и отбрасывало длинные тени. Дверца люка распахнулась, и второй пилот легко спрыгнул вниз.

Из пассажиров Джонас вышел первым.

Он покачнулся на ногах. Помощник прокурора направлялся к нему.

“ Боже, Джонас, ты выглядишь ужасно. У тебя что, совсем нет чувства времени и места?

Джонас предположил, что у Эгги Бернс нашелся бы подходящий вульгарный ответ. Он этого не сделал, поэтому повернулся спиной к единственному человеку в Темз-Хаусе, от которого зависело его выживание.

“Молодец, старый хрыч, адское зрелище – солнце светит из твоей задницы”.

Но его не было в Темз-Хаусе. Он был здесь, среди тихой красоты холма, над морским берегом, где волны играли узорами брызг на камнях, где горизонт был сглажен взрывами и конвульсиями давних вулканов, и где ветры расчищали землю, а дым из трубы фермы поднимался почти горизонтально, и он чувствовал свежесть на своем лице. Он изменился, знал это, но опасался, что может пожалеть об этом.

Его команда последовала за ним: Танк, Меч и Кресс.

Он лаконично обратился к помощнику прокурора, как будто это был необходимый тон, чтобы предотвратить перспективу допроса. “Это моя команда. Они сломали мишень, вот как все сложилось. Она, Кресс, переводила и вчера днем уложила меня в канаву, чтобы защитить от того, что Меч назвал "наступлением". Они негодяи и гениальны. От меня немного несет, потому что канава служила деревенской канализацией ”.

В ограниченном пространстве было сложно маневрировать сумкой. Парни из кабины держали передние углы, а Меч и Танк - задние. Они поднялись вместе, затем подождали. Следующей вышла высокая светловолосая женщина, с которой Джонас коротко переговорил, когда самолет приземлился в аэропорту Женевы, и она присоединилась к ним, и они пробыли на земле ровно столько, чтобы заправиться.

Он сказал: “В мешке Скендер, внук босса клана и наша цель. Я убил его так же верно, как если бы набросил ему на горло удавку и затянул ее на трахее. Она гражданка Германии, и они со Скендером были любовниками, планировали сбежать и попытаться начать новую жизнь. Его семья, то, что от нее осталось, считает его предателем. Мы подумали, что будет правильно взять ее с собой . . . не часто приходится ждать, чтобы сделать то, что "правильно", но в этот раз сделали – для разнообразия. Его похоронят здесь, без оформления документов, но я надеюсь, что вы с этим разберетесь.

Джонасу показалось, что помощник прокурора посмотрел на него так, словно он потерял рассудок или просто устал и поэтому эмоционален. Нести сумку было для них тяжелой работой. Мужчины у кладбищенских ворот сняли кепки и шапочки, женщины принесли букеты цветов, и он увидел, что Вера была там и нашла время собрать букетик первых весенних цветов, маленьких и хрупких. Женщина шла рядом с мешком, и ее рука покоилась на холсте. Он не знал, что ей сказать. Они подошли к воротам кладбища. ... ему было интересно, какой стимул был предложен приходскому священнику для скромного представления, но спрашивать он не стал.

Он увидел, как Кроппи спрыгнул вниз . ... Он почти не разговаривал с мальчиком, ему было бы трудно подобрать слова. На самом деле только два предложения имели отношение к собственной жизни Кроппи; одно было библейским пересказом в духе большей любви нет ни у кого, а другое, вероятно, вбил бы в голову мальчика учитель английской литературы то, что я делаю, гораздо, гораздо лучше, чем я когда-либо делал, и гораздо, гораздо лучше, чем это . ... Два аспекта самопожертвования, и Джонас не знал, подошел бы ли когда-нибудь какой-нибудь из них ему самому.

Цель прикрывала Кроппи, так что низкоскоростные пули попали в его собственное тело, а не в тело Кроппи. Он задохнулся при виде мальчика, которого привел домой. Кроппи откинулся назад, вытянул руки, и ребенок расслабился в них. У нее было белое лицо, и она была одета в тунику военного покроя, слишком большую для нее. Кресс сказала ему, что, по ее мнению, произошедшее в подвале помогло ей оправиться от травмы, полученной в результате убийства ее родителей. Она казалась уязвимой и боялась всех вокруг. Кресс сказала, что ребенку незачем оставаться в этой деревне, потому что она станет местом конфликта . . Кроппи опустила ноги на траву. Он взял ее за руку и медленно пошел с ней вслед за колонной.

Джонас пропустил их вперед и последовал за ними.

Словно выжившие после катастрофы, природной или рукотворной, все они направились к воротам на кладбище, к открытой могиле. Он увидел Сару. Она не бросилась вперед, не обвила руками шею Кроппи, не заявила на него права, а отступила назад. Ей объяснят, когда придет время, кто был этот ребенок, почему она была важна . ... И с него было достаточно этого.

Он подошел к воротам, где его ждала Вера. Жители деревни, экипаж вертолета и пассажиры были все у могилы, священник читал нараспев, и до Джонаса донеслись обрывки слов: " ... незнакомец, который пришел к нам и нуждался в нашей заботе, и мы его приняли " . ... что, вероятно, было правильным решением.

Вера коснулась его руки. - Ты цел, Джонас?

-Конечно.

- Ты не хочешь побыть здесь еще немного?

- Не думаю, что понимаю.

Она взяла его за руку. Они вместе пошли прочь с кладбища. Набежала туча, спеша заслонить восходящее солнце, и он почувствовал, как холод пробирает его до костей. Он думал, что узнал достаточно о пехотинцах, за которых нес определенную ответственность, – ему это не нравилось, и он чувствовал, что это задушит его. Они добрались до фургона, и кошка спала в своей клетке. Джонас сел бы за руль, если бы это было необходимо.

Он сказал: “Я думаю, что если я останусь здесь еще немного, это уничтожит меня. Если вы беспокоитесь о том, кто живет, а кто умирает, кому причиняют вред, а кто проходит через это, какова конечная цель игры и кто получил выгоду, то вы никогда ничего не добьетесь. Они скажут, Вера, что у меня нет морали и каменное сердце. Что я не готова сдаваться, слишком эгоистична, чтобы заботиться о других . ... кроме тебя, кроме Олафа. Поскольку я действительно неприятный человек, я в состоянии выполнять свою работу. Но, я полагаю, именно так заявил бы любой низший чиновник ”.

Она не стала с ним спорить, что принесло облегчение.

Цветы, которые она несла, были оставлены на обочине. Она сказала ему, что это гиацинты и колокольчики, несколько самых ранних колокольчиков, малиновка рваная и болотный чертополох, лучшее, что она смогла найти. Он проехал сотню ярдов вверх по дороге, нашел ворота, ведущие во двор фермы, довольно хорошо дал задний ход и успешно развернулся, после чего поехал обратно по дороге, и ему пришлось осторожно объезжать ряды припаркованных машин из-за ширины фургона. Сбавив темп почти до пешеходного, он позволил себе в последний раз взглянуть на кладбище и успел увидеть, как опускают мешок и бросают вслед за ним цветы, и девушку, прижавшуюся к ноге Кроппи, и Сару, и немку, и его собственную команду, и экипаж вертолета, которые целеустремленно смотрели вниз, сохраняя достоинство. На первом перекрестке он крутанул руль и повел машину и фургон на восток, к главной дороге, которая в конечном итоге выведет его с полуострова.

Это было сделано.

-Джонас, зачем ты притащил меня сюда?

Работа закончена.

“Я испугался, что они могут схватить меня, развратить всей этой чепухой о долге заботы и ответственности, не захотят этого. Мне нужно было, чтобы ты был здесь, со мной, чтобы растоптать это.

Грифельная доска, начисто вытертая.

- Куда мы направляемся, Джонас? - спросил я.

Он рассмеялся. “Просто хочу показать тебе пару мест, которые доставили мне немного удовольствия. Стоит запомнить, пока я не стал слишком скучным”.

Через два часа после отъезда из деревни Килчоан на полуострове Арднамурчан они остановились у моря и подождали небольшого парома, который перевезет их через озеро Лох-Линхе. В то время как Вера подпрыгивала от возбуждения, увидев далекий всплеск и водоворот, когда выдра пробиралась через пролив, Джонас прошел по водорослям, выброшенным на берег после высокого прилива, снял куртку и рубашку, вымыл тело в холодной воде, шлепнул себя и поразил бы всех, кто с ним знаком. Окунул куртку в воду и отскреб грязь руками. Подумал, что очистился от запаха и пятен того места, где побывал, – и услышал гул мощного двигателя, или пары из них, и одному Богу известно, какой мощности, и “мальчики”, должно быть, увидели фургон, узнали его, или, возможно, его заметили пассажиры, и его фюзеляж закачался, как будто это был жест приветствия. Он не хотел видеть их снова, не хотел этого, и он не был “человеком с острым концом”, и считал, что принес мало пользы, и заботился слишком сильно.

Через два дня после отъезда с кладбища участники мемориального тура Джонаса Меррика добрались до маленькой деревушки к югу от Английского Озерного края, и фургон, неумело припаркованный, оказался возле автостоянки старой, обветшалой церкви. Деревня находилась над Келлетом, церковь называлась Святой Катберт. Когда он вышел из машины, потянулся и поинтересовался, где Олафу можно выделить место для короткой прогулки, его снова спросили, что было неизбежно: “Какое отношение имеет это место?” Она была вполне обоснованна в своем вопросе. Он сказал, что это произошло из-за ситуации, которая принесла ему гордость и удовольствие, и он протянул руку и взял Веру за руку, и образ “сварливого старого ублюдка”, которым его так часто наделяли, сменился этой довольно нервной улыбкой: как будто он слишком много выдавал себя. Он пустился в свой монолог о ценности “маленьких” людей, таких же маленьких, как он сам, – не академиков, не ”мозгов" контрразведки и не простофиль, развалившийся в кожаных креслах лондонского клуба, который не суетится, просто закатывает рукава и полон упрямой решимости все просеивать, сортировать и фильтровать . ... Он собирался рассказать Вере о заслугах тех, кто обеспечивает своевременное движение поездов, о чиновниках, когда его прервали.

“Это не место для пикника. Ночевки строго запрещены”.

Джонас не слышал приближения велосипедиста.

“ И держи свою кошку подальше от наших певчих птиц и их гнезд. Кровожадная скотина.

Лицо пожилого мужчины было искажено подозрительностью и враждебностью.

“ И церковь заперта. Так что тебе лучше встать и отправиться восвояси.

Все встало на свои места. Подозрительность и враждебность, заметив китайскую газету на сиденье автомобиля, его водитель, отправившийся навестить могилу бабушки и дедушки, и давно вышедший на пенсию охранник с соседнего завода, на котором производились Eurofighter Typhoon, и делающий телефонный звонок с возмущением, ожидающий немедленной миссии по поиску и уничтожению из–за того, что он увидел, - и ничего не слышащий, и никогда не получающий благодарности. Информация попала на стол Джонаса Меррика, и, возможно, за этим последовал величайший переворот британских агентств против китайского шпионажа. Поздравил ли он этого человека? Нет. Объяснял ли он что-нибудь о своей собственной роли в "триумфе"? Конечно, нет. Он кротко сказал, что они уже в пути, и Олаф, стоя у двери фургона, нахмурился.

“Это не туристическое место, а молитвенный дом”.

Джонас уехал, его фургон тащился за ним, и к тому времени, когда они вернулись на автостраду, он уже хохотал.

Их следующей остановкой, до которой они добрались ближе к вечеру, должен был стать тихий жилой район в Ливерпуле, где Джонас хотел проверить, был ли городской совет уже заделал выбоину на конкретной дороге, и посмотреть, осталась ли еще маленькая дырочка размером с карандаш в асфальте, оставленная второй пулей двойного попадания полицейского стрелка. По дороге он мог бы рассказать Вере о храбрости марионетки, работающей агентом Управления по борьбе с наркотиками в районе, питаемом притоком Амазонки. Мог бы даже рассказать ей о высочайшем мужестве офицера под прикрытием, которому удалось привлечь к суду преступные кланы из этого города и на севере Испании . . а мог и нет. Мог просто стоять самостоятельно на том месте, где была выбоина, и, скорее всего, все еще была.

И несколько остановок, через несколько дней, будут у живой изгороди на узкой дорожке, где он остановится, ниже безжалостно крутого склона Гластонбери-Тор, где могущественный епископ плохо кончил на вершине, и там возобновит свой прерванный отпуск, надеясь увидеть, как харриеры избивают беспомощных уток.

Через две недели после похорон на полуострове, которые состоялись без оформления соответствующих документов, легкий самолет приземлился на северном побережье Исландии.

Денис Монтгомери не мог утверждать, что прием был восторженным. Он сказал им: “Это было просто второстепенное представление, чтобы вытащить Фрэнка из того места, и это могли быть остальные женщины, и мы сожгли лодки, чтобы сделать это, и обманули людей из ГРУ. Больше так не повторится. Но второстепенное представление имеет значение, потому что оно посылает сообщение ”.

Он плохо представлял, где находится. Машина подобрала его на взлетно-посадочной полосе, провезла через пару голых горных перевалов и высадила на стоянке, разделяемой с полудюжиной автобусов круизных лайнеров, и они осторожно приблизились к нему. Фоном служил водопад, но карта подсказывала ему, что водопад, по-видимому, обязателен для каждого национального парка на острове. Он был новым начальником резидентуры в Исландии, а у предыдущего жильца случился нервный срыв, он “сошел с ума от переполоха”, и в Отделе кадров приветствовали замену, и его дом должны были сдать, а люк на чердак и в Сомерсет-энд-Дорсет, Шоскомб и Сингл-Хилл-Холл был заперт на висячий замок.

“Я видел Джонаса пару дней назад, и он шлет мне добрые пожелания. Он дошел до предела, чтобы вернуть тебя домой, Фрэнк, до предела – как будто нужно было погасить долг. И в процессе он в огромной степени повредил их структуре власти. Тамошнее правительство сейчас находится ниже ватерлинии из-за потерянных денег. Сражения не имеют значения, как и потери в их окопах, но потеря денег - это больше, чем они могут вынести, это настраивает их друг против друга . . . вплоть до Джонаса Меррика. Конец речи”.

Дэнис Монтгомери довольно серьезно пожал им руки. Та, что называла себя Грушей, легонько поцеловала его в щеку, но Фрэнк этого не сделал.

Он сказал: “Я буду в Рейкьявике, так что заезжай ко мне, пожалуйста. Не откладывай это надолго. В качестве второстепенного шоу это было чертовски круто ”.

Сказать больше было нечего, и он вернулся к своей машине. Над ним бесконечный поток воды низвергался по тысячелетним слоям вулканической породы. Оно того стоило? Он полагал, что так, уровень политики достигнут, и при низких затратах, каким и должно быть любое полезное мероприятие.

Две недели спустя часть кладбища была закрыта.

Место захоронения в Новодевичьем пользовалось большим спросом и было местом упокоения многих, кто славно служил Кремлю в советские времена, во времена Ельцина и сейчас, в период сумеречного правления, а также музыкантов, скульпторов и художников, получивших одобрение. По иронии судьбы, для Виктора был найден небольшой участок внутри стен и ограждений. Гроб не могли открыть для последнего обряда, поскольку устранение повреждений на его голове было выше навыков гробовщиков. О нем говорили хорошие вещи. Он был верным другом, преданным слугой государства, и многим было за что быть благодарными, находясь в его обществе. Все те, кроме одного, кто потерял деньги из-за своих предприятий, присутствовали, но Лидер прислал личный венок из мрачных цветов. ... Были улыбки и объятия, и взаимная ненависть изобиловала в игре обвинений из-за ущерба, нанесенного лидерам элиты, и часы нельзя было повернуть вспять.

Незнакомцы приезжали в деревню, проклинали состояние колеи в подвесках своих автомобилей Mercedes и проезжали мимо кладбища, где они легко могли не заметить холмик земли и глины, обозначавший недавно засыпанную могилу. У них на уме были бы более неотложные дела, чем размышления о смерти Бресника, верного и преданного слуги другого режима. В деревне правили новые лица, новая власть – и их принимали, потому что это был путь к выживанию, хорошо отработанный на протяжении многих веков. Цены на кокаин по всей Европе не упадут, а цены на девушек с каждым часом или ночью будут расти. В костре за виллой сгорели вещи бывшего жильца, и среди пепла должны были остаться остатки пары садовых ножниц.

Через два месяца после того, как Джонас уехал с голых холмов Арднамурчана, DepDG “попросил” помощника DEPDG сопровождать его в экскурсии по различным районам Темз-Хауса, которые редко посещают.

Почему? Из-за Меррик.

До сих пор в здании не было дисциплинарной драмы в зале суда, но кенгуру все еще были доступны, и помощник прокурора подумал, что они, должно быть, клюнули на удила. В свете выдающихся похвал, которыми Агентство за океаном осыпало Пятерок, было сочтено, что Меррику была допущена некоторая небрежность ... На нее нельзя было полагаться, потому что критика фриланса глубоко укоренилась в люксах пятого этажа. Они встретились у лифта на третьем этаже с южной стороны. Там были различные офисы, которые они могли бы посетить в первую очередь, за исключением того, что DepDG направился мощным шагом к закрытой двери под номером 12. Остановилась, постучала по ней и, не дожидаясь ответа, открыла . . Эгги Бернс проводила брифинг. Короткая пауза, и она продолжила. Ее аудитория из наблюдателей секции А, сливки команд наблюдения, подняла глаза, заметила посетителя и вернулась к слушанию. Заместитель генерального директора задержался и разрешил заместителю генерального директора беспрепятственно пройти к закрытой двери кабинки в углу с видом на Темзу и Ламбетский мост, по которому Джонас Меррик переходил дважды в будний день – а сейчас ему перевалило за 70, и он имел право претендовать на выход на полную пенсию. Дверь была открыта. Начальник отдела, Брайан и его друзья – если там были кто–то, кроме амбициозных, - вошли внутрь. Заместитель знал, потому что он проверил, что найдет только набор для уборки, швабры, веники, тряпки для вытирания пыли и разбрызгиватели для полировки и мытья окон, а также вешалки с одеждой, которая требовалась отделу "А" в зависимости от того, где они работали, когда компьютера не было, а стены были голыми. За спиной ассистент услышал фырканье, требующее его внимания . . . Эгги Бернс поймала его взгляд и указала головой на стену за своим столом . ... ее новая ценная фотография в позолоченной рамке. Там был надетый жилет из отдела выбоин городского совета Ливерпуля, хорошо заметный, если не считать темного пятна крови, которое так и не смылось, когда его носил Джонас Меррик, и нападавшего, застреленного вооруженной полицией. Появился новый имидж – и он был ответственен за то, чтобы у нее был он.

Ему показали это на экране телефона в баре отеля, причем существо с такой сомнительной репутацией, какую мог нанять только Джонас Меррик, по кличке Меч, которого оценили как трахающегося и ползающего по женщине в команде. Он скопировал это, чертовски уверен, что скопировал, и его бока были близки к тому, чтобы расколоться.

Эгги Бернс сказала, когда Джонас показал ей книгу: “Я бы отдала правую грудь, чтобы иметь копию этого”.

И вот оно. Помощник прокурора не хотел бы, чтобы Брайан видел его лицо. Замечательная фотография. Группа мужчин, которых лучше всего охарактеризовать как хулиганов или охотников-убийц, выстроилась вокруг капота боевой машины для командной стрельбы, нагруженной смертоносным снаряжением, а трехногая дворняга, выглядевшая так, словно когда-то была хорошей крысоловкой, сидела на коленях Джонаса Меррика на почетном месте. Окровавленные колени Меррик. Сварливый старый ублюдок, покрытый грязью, в одежде и с перекошенным лицом, в шляпе набекрень, с обожанием на лицах у них и у собаки, и ему почти удается улыбнуться, и, как сказал ему Эгги, очевидно, его новые лучшие друзья назвали Милордом.

Он резко оборвал генерального директора Dep. - Куда теперь, Брайан?

- Я думаю, в Почтовом отделении.

- Да, конечно, почему бы и нет.

Вниз на лифте, затем по лестнице, затем мимо гаража, где должен был ждать водитель помощника прокурора – Гарри, которому, казалось, почти все годы приходилось тащить фургон из одного конца королевства в другой, и у которого, казалось, всегда находилось время отремонтировать для Веры Меррик кое-что электрическое или механическое, на что ее муж был неспособен. Мимо зоны отдыха вооруженных полицейских, где Кевин и Лерой пили чай, но поспешили отвернуться, потому что дважды за неделю до этого им удавалось задержать транспорт DepDG, когда они вытаскивали Джонаса с Ламбетского моста и переходили проезжую часть. И дальше, и в Почтовую комнату.

Заместитель прокурора сказал: “Ты помнишь, Брайан, аплодисменты, которые мы получили в этом здании от наших американских союзников, наших коллег? Помните кровопролитие в Кремлинвилле? Пинок швейцарского правительства, из-за которого кучке юристов и бухгалтеров пришлось покинуть город? И стенания города по поводу нашего вмешательства и того, что лучше оставить в покое? Помнишь все это? Я погрузил Джонаса в своего рода спячку. Его текущая работа, без всяких сюрпризов, заключается в сокращении отходов в здании, их сокращении, экономии денег, сохранении ресурсов ”.

-Превосходно, и...?

Он сказал с непроницаемым лицом, что было нелегко: “Он охотится за скрепками. Металлическими скрепками для бумаг. Гастролирует по секциям, посещает этаж за этажом, охотится за ними. Я слышал, дела идут хорошо.

Было неясно, в какой степени DepDG осознавал, что его дергают за член. Они вошли внутрь. Почти десять лет заместитель генерального директора не посещал Почтовое отделение, за исключением ознакомления с планировкой, пока к ним не присоединился Джонас. Работа прекратилась. Мужчина покраснел. Его никто не поприветствовал. Огляделся вокруг, прошелся взглядом по стеллажам, держателям папок и канцелярским принадлежностям, столам, пультам, экранам и клавиатурам, надежным металлическим шкафам и обнаружил свою цель. Наполовину скрытый в углу за барьером из шкафов, защищавших его, был Джонас. Все еще в том окровавленном пиджаке из твида Harris, и, должно быть, в химчистке поработали на славу, чтобы вернуть его в игру. Они направились в его сторону.

Заместитель директора тихо сказал: “Я бы также счел нужным напомнить нам самим об этом . ... Меррик из тех парней, которых хочется иметь рядом на случай дождливого дня - или когда событие с большой буквы E – сваливается из ниоткуда, без предупреждения. Что бы ни вызвало это, событие или обрушение небес, он нам пригодится. Со мной, Брайан?”

Не то чтобы ответа ожидали.

DepDG стоял за стулом, который занимала сгорбленная фигура. Олаф, норвежский лесной кот, был понижен в должности . ... Заставка на компьютере Джонаса показывала разрушенную ферму на склоне холма с заляпанным грязью экскаватором, застрявшим в изрытом колеями болоте, и девушку в шортах, футболке и резиновых ботинках, ее волосы были завязаны сзади шарфом, она подтягивала балку крыши к лестнице, на вершине которой балансировал жилистый молодой человек. Позади нее была груда таких же балок, и работа казалась потрясающей, и все это на фоне серых облаков цвета оружейного металла.

Тоном, который он мог бы использовать при посещении дома престарелых, помощник прокурора спросил: “Как продвигаются дела, Джонас, с поиском ненужных скрепок?”

На него сердито посмотрели. На столе лежали прозрачные пластиковые пакеты, в каждом из которых были скрепки, а на полу рядом с портфелем стояло черное пластиковое ведерко, наполовину заполненное скрепками. На лице Джонаса Меррика было написано, как прочитал генеральный директор AssDep, “тупая наглость”, но война с отходами была тотемом эффективного управления, священной иконой, и над ней нельзя было смеяться.

“Удивлен, насколько перекуплены товары – даже на пятом этаже. Вы были бы поражены”.

“Я уверен, что был бы поражен . . Продолжайте в том же духе”.

В Thames House существовал протокол, согласно которому персоналу не разрешалось вывешивать личные фотографии, использовать скотч или клейкую ленту, потому что это повредило бы дорогостоящим цветовым схемам, требуемым консультантами по дизайну интерьера. Рядом с экраном на стене висел монтаж фотографий: жизнерадостного вида спаниель, только что вылезший из грязевой ванны; выдра, расчленяющая гигантского краба; и две фотографии девочки-подростка, одетой в белую блузку, черную толстовку с капюшоном и черную юбку, и сжимающей в руках охапку книг.

“ Я хотел бы поделиться этим с тобой, Брайан, - сказал помощник прокурора, когда они вышли из приемной. О Меррик. Я рад, очень рад, что он на нашей стороне, а не на их. Да, очень рад этому”.

И Джонаса Меррика оставили в покое, и ему не пришлось бы снова идти в магазин канцелярских товаров и покупать очередную пачку скрепок, и он мог бы заниматься тем, что ему больше всего нравится, работая за своим экраном и клавиатурой, получая подсказки, утечки и фрагменты и осмысливая их, и находя то, на чем может сосредоточиться скромный аналитик.

____________________________________________________________

© Сеймур Джеральд. Обязанность проявлять должную осмотрительность

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/objazannostxprojawljatxdolzhnujuosmotritelxnostx.shtml

Создан: 25/06/2026, изменен: 25/06/2026, 818k

Роман: Детектив, Приключения