# Охотник на Крокодилов

Джеральд Сеймур

Сеймур Джеральд

Охотник на Крокодилов

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/ohotniknakrokodilowdzheralxdsejmur.shtml

Создан: 24/06/2026, изменен: 24/06/2026, 750k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

Охотник на Крокодилов

Джеральд Сеймур

Об авторе

Джеральд Сеймур провел пятнадцать лет в качестве международного репортера телевизионных новостей в ITN, освещая Вьетнам и Ближний Восток и специализируясь на теме терроризма по всему миру. Сеймур был на улицах Лондондерри днем в Кровавое воскресенье и стал свидетелем массового убийства израильских спортсменов на Олимпийских играх в Мюнхене. Джеральд Сеймур ворвался на литературную сцену с массовым бестселлером "Игра Гарри", который с тех пор был выбран Sunday Times как один из 100 лучших триллеров, написанных с 1945 года. Он работает писателем на постоянной основе с 1978 года, и шесть его романов были экранизированы для телевидения в Великобритании и США. "Охотник на крокодилов" - его тридцать седьмой роман.

Также Джеральдом Сеймуром

Игра Гарри

Славные парни

Зимородок

Рыжий Лис

Контракт

Архангел

С Честью Связанный

Кровавое поле

Песня по утрам

С Близкого расстояния

Хоумран

Состояние Черное

Подмастерье Портного

Человек - Боец

Сердце опасности

Место Убийства

Время ожидания

Линия на песке

Удержание Нуля

Неприкасаемый

Поцелуй предателя

Неизвестный солдат

Крысиный бег

Ходячие мертвецы

Бомба замедленного действия

Соавтор

Дилер и Мертвец

Смерть, Которую можно Отрицать

Чужаки

Жена капрала

Бродяга

Нет Ничего Смертного

Война Иерихона

Чертовски Серьезное Дело

Боевой прицел Нулевой

Безвозвратно

Охотник на Крокодилов

Джеральд Сеймур

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Пролог

Многие другие праздновали, но только не Джонас Меррик. За его спиной раздавались крики групп, направлявшихся в бары на Хорсферри-роуд, а впереди слышалась какофония смеха и пения с корпоративных вечеринок на лодках с выпивкой, курсирующих по Темзе. В тот сырой вечер, с легким морозцем в воздухе, Джонас вполне мог решить, что дату стоит отпраздновать: его день рождения, шестидесятилетие. Не так . ... наименее желанный, на самом деле страшный. Отставка манила, и позже тем же вечером его удостоверение личности для въезда в Темз-хаус будет стерто. Он был бы существом из прошлого, незамеченным и забытым. Они называли его "Вечный огонь на Ветке", но не с любовью или уважением, а с насмешкой: он никогда не выходил на улицу, был прикован к письменному столу, представлял собой энциклопедию имен и лиц и долгое время был лишним, потому что компьютеры выполняли ту же работу.

Он выскользнул через боковую дверь, направился к залитому светом фасаду Здания парламента, пересек лужайки, сверкающие от послеполуденного дождя, и его не волновало, что его ботинки, всегда до блеска начищенные, будут испачканы грязью, когда он вернется на прием, запланированный для него в атриуме. Он чувствовал, как морось стекает по его щекам, а ветер треплет его редкие волосы. Вечеринка, только по названию, была всего в получасе езды. В помещении открытой планировки, которым пользовалось отделение А4, он слышал, как женщина жаловалась: “Боже, неужели нам обязательно идти на прощание к этому придурку?”, а молодой человек сказал, не заботясь о том, чтобы понизить голос: “Просто так скучно, и никогда ничего не добиваешься. ...” а другой пробормотал: “Там война, и он единственный пассажир в самолете А4, который не знает, как выглядит линия фронта – скатертью дорога”. Появлялся помощник заместителя генерального директора, задерживался на десять минут, изрекал банальности и уходил своей дорогой. Формальность. Он сбежал, чтобы убить время до того, как его ожидают унижения, смешки и неискренность происходящего.

Джонас направился к скамейке у стены у реки, большей частью в тени. Его жену Веру не пригласили - охрана и все такое. Он обошел скульптуру "Бюргеры Кале" в центре небольшого парка, подошел к скамейке и сел, почувствовав, как влага просачивается ему в брюки, негромко выругался и понял, что он не один. В темноте рядом с ним произошло легкое движение. Он извинился, но его не услышали.

Он проработал в A4 35 лет, динозавр. Знал цели и адреса, которые отслеживали люди слежки, просто сам не отслеживал, и у него выпирал живот, и он чувствовал ревматизм в коленях и бедрах. Он мало занимался физическими упражнениями, только ходил пешком от дома до вокзала, от лондонского вокзала до Темз-Хауса и ежедневно совершал обратный путь. Он понятия не имел, как сложится его жизнь и жизнь Веры после выходных, когда все эти личности и местоположения больше не будут иметь значения . ... Было бы предоставлено минимальное количество бутылок bottles provided, or cava, а помощник прокурора вяло улыбнулся бы и поблагодарил его за верную службу. Рядом с Джонасом кто-то скомкал и уронил пакетик с хрустящей корочкой, который подул ему на ногу. Еще одно извивающееся движение, и над ним протянулась рука, и он увидел лицо молодого человека, и носилки были подняты, и послышалось слабое извинение. Не волнуйся . ... те, с кем он работал, были в тот вечер на высоте, потому что хорошо видели встречу цели с дополнительным Танго, и это, казалось, связывало две цели наблюдения, что было большим шагом вперед, и это было трудное “слежение”, поскольку оба объекта использовали интеллектуальные процедуры управления. Команда считала себя – он не возражал против легкой вульгарности – “пчелиным дерьмом”. Ему нужно было убить двадцать минут. Рядом с ним лежал пакетик с хрустящими чипсами, а он изучал наручные часы, как будто мальчик, с которым он сидел на одной скамейке, тоже сверялся с расписанием.

Никто из них, вернувшись в рабочую зону после успешной операции eyeball и приложив к ней фотографии, не признал роли Джонаса в хорошем результате . . . Появление помощника прокурора было бы символическим. Его коллеги пробыли бы там минимум времени. Он был ранен, в синяках . . Изменил ли он ситуацию? Ни в чьих глазах. Будут ли по нему скучать? Нет. Ему когда-нибудь отдавали должное? Нет.

Он видел лицо мальчика рядом с собой всего мгновение, но начал глубоко погружаться в ту копилку черт лица и биографий, которые хранила его память. Когда он начинал, они были ирландцами, затем дипломатами времен холодной войны и курьерами из Восточной Европы, но теперь операции "А4" были почти исключительно нацелены на джихадистов.

Первоначально предполагалось, что это будет теплица для самостоятельной сборки. Но до него дошли слухи, что такая покупка превысит имеющийся бюджет: ему вручат ваучер Джона Льюиса в качестве награды за пожизненную службу в Службе безопасности.

Ему было знакомо это лицо, он узнал его. Мог вспомнить имя, адрес матери и возраст.

- Это Уинстон, да?

Он услышал рядом с собой прерывистое дыхание, и голова, которая до этого была низко опущена, резко поднялась. Момент совпал с тем, что фары развернулись в потоке машин и поймали бюргеров на постаменте, задержавшись на лице мальчика, а затем двинулись дальше. Довольно интересный момент для Джонаса . ... Там, где он работал, где оставалось всего несколько минут свободной работы, вид Уинстона Ганна – сына Бена Ганна, водителя грузовика белого цвета, и Фариды из Кветты, уроженки солидного пакистанского происхождения, семья которой сильно распалась в результате беременности от белокожего британца, – вызвал бы интерес. Отца давно не было в живых. Мама воспитывала мальчика, которого считали обиженным, враждебным к окружающему миру, отличным материалом для вербовки. Джонас сомневался, что кто-либо из других аналитиков в рабочей зоне смог бы идентифицировать оливковые черты лица мальчика, не роясь в архиве ноутбука.

- Сбился с проторенной дороги, Уинстон?

И там, на рабочем месте, если бы они знали, поднялась бы организационная давка в присутствии молодого Уинстона, предположительно втянутого в сеть активистов во время отбывания восемнадцатимесячного тюремного заключения за кражу с применением насилия в Пентонвилле, в двух шагах от Вестминстерского дворца, Матери парламентов, бьющегося сердца демократии. . . все это дерьмо. Окруженные теперь зубами дракона, бетонными баррикадами и полицейскими с автоматами H & K в руках, освещенные здания представляли собой важнейшую цель правительства страны . ... Нет никаких шансов, что присутствие Уинстона было невинным. Они вызовут дополнительные подразделения по борьбе с огнестрельным оружием, вызовут службу скорой помощи, предупредят министров, спланируют эвакуацию и потребуют немедленного присутствия команды психологов и экспертов по поведению. Как действовать дальше? Им можно было бы размахивать по кругу, пока тикали часы. Джонас не был ни полицейским, ни парамедиком, ни избранным секретарем, ни психологом или психиатром; он был маленьким человечком с уродливой родинкой на подбородке и в очках с камешковыми линзами, который сейчас выходил из отделения А4, не соответствуя требованиям. Казалось чертовски очевидным. Команда была бы охвачена страхом “ошибиться”: он помнил те дни после зверства, когда было ясно как божий день, что джихадист, достигший цели и совершивший самоубийство, был полностью зарегистрирован как вспышка на радаре. Они будут передавать посылку, надеясь, что решение – каким бы оно ни было – примет кто-то другой. Чертовски очевидно, что делать, и он справится с этим.

“Не беспокойся обо мне, Уинстон, я просто изначальное никто”.

На мальчике был большой анорак, но, насколько Джонас помнил его по снимкам с камер наблюдения, он был худощавого телосложения, без плоти на костях. Куртка, черная, с парой пятен краски на ней, казалась поношенной и готовой к утилизации – как и было задумано. Но мальчик вздрогнул, как будто холодный ветер с реки проник внутрь и обнял его. Его дыхание участилось. Рядом не было никого, кто мог бы взять его за руку. Молодой и напуганный, и слова ободрения, которые они использовали бы, быстро вылетели бы у него из головы.

“ Они вызвали тебя добровольцем, Уинстон? Сказали тебе, что твое имя будут помнить год за годом? Что однажды в твою честь повесят мемориальную доску на стену, и толпы людей будут читать молитвы в этот день?”

На его спокойные, обыденные вопросы ответов не последовало: он не ожидал и не хотел, чтобы они были. Джонас подумал, что лучше всего держать мальчику в ухе капельницу, чтобы подавить его решимость. Он был заинтригован тем, что Уинстон не отреагировал гневно, раздраженный использованием своего старого имени. В досье говорилось, что теперь его зовут Салах, с момента его вербовки. Практически все остальные, кто входил в зону А4 и выходил из нее, испытывали близость к тем, за кем они следили, имели возможность – иногда в течение нескольких часов подряд – наблюдать за их перемещениями. Только не Джонас. У него никогда не находилось времени выскользнуть из Темз-Хауса, доехать на автобусе до Ладгейт-Серкус, забрести в общественную галерею Олд-Бейли и присутствовать на судебном процессе: он придерживался буквы своей должностной инструкции. Теперь с новообретенным озорством он сбросил знакомые оковы. Его знания об Уинстоне, как и обо всех остальных, черпались из того, что он впитывал со своего экрана, а затем сохранял в бумажных файлах, которые вел он один. Дыхание рядом с ним участилось, глаза сверкнули в полумраке, и еще дважды проверили наручные часы. Как и следовало ожидать. Всего за несколько минут до семи часов движение вокруг Вестминстера было почти плотным, а лодки вели хорошую шумную торговлю. Джонас должен быть в атриуме с небольшим количеством коллег и чинно стоять в ожидании прибытия помощника прокурора ... Также в тот час сменилась смена вооруженной полиции вокруг Вестминстера. Из телефонных перехватов стало известно, что мудрость джихадистов заключалась в том, чтобы атаковать защищенную цель непосредственно перед появлением группы помощи и когда концентрация охранников ослабевала.

“Я полагаю, ты снял видео, Уинстон. Обычно требуется несколько попыток, чтобы довести его до совершенства. Я полагаю, они написали это для тебя? Обращаюсь с тобой как с вьючным животным на самом деле. Просто осел, чтобы нести поклажу. Уинстон, когда они тренировали тебя для видео, ты задавался вопросом, почему их собственных детей и племянников, похоже, никогда не просили надеть жилет? Присматривают за своими, не так ли? Иногда они думают, что осел не проедет всю милю и может свалить, поэтому тогда они садятся немного поодаль и наблюдают, и у них есть свой собственный электронный спусковой крючок. Вряд ли они по-настоящему доверяют тебе, Уинстон. Возможно, наблюдают за нами сейчас, возможно, вот-вот. . Не обращай на меня внимания.

Он протянул руку через тень, просунул кулак под застежку анорака на липучке и почувствовал, как мальчик отпрянул от него. Это был момент максимального риска. Мальчик, должно быть, держал руку на кнопке глубоко в кармане. Мог нажать на нее, мог нет. Пальцы Джонаса нащупали путаницу проводов, и его хватка сомкнулась на них. Получение урока по обезвреживанию зверя не было бы частью приобщения мальчика к мученичеству. Тыльной стороной ладони Джонас наткнулся на металлические строительные гвозди, шарикоподшипники и разный хлам для осколочных ранений и похуже. Мальчик не сопротивлялся, пока нет . ... Если бы Джонас не выбрал эту скамейку, Уинстон сейчас шел бы, словно в трансе, к входу в Вестминстерский дворец, где толпилась публика, выходили чиновники и политики и стояла вооруженная полиция. Но он невольно выбрал эту скамейку. Мальчик не сопротивлялся ему, не взрывался, не замахивался на него клинком, просто извивался, его дыхание участилось. У Джонаса в голове не было ни малейшего представления о деталях потенциальной проводки и о том, лопнет ли она, когда он потянет.

“Я думаю о том, как это было, Уинстон, когда они высадили тебя. Привезли тебя из Пекхэма или откуда там ты был в "обратном отсчете". Несколько слов ободрения, но не так много. Легкий шлепок по спине и небольшая лекция о зле крестоносцев. Дверь открылась перед вами, и вы выходите, и она захлопывается за вами, и вы, возможно, просто увидели, как исчезают задние фонари . . . Но один из них, возможно, все еще наблюдает – сейчас он волнуется из-за того, что ты опаздываешь. За исключением того, что здесь разбросаны части твоего тела и моего, вряд ли это имеет большое значение. Но это пустая трата времени и ресурсов, вложенных в тебя, Уинстон.

У него натянулись провода, и он сглотнул. Джонас никогда не предпринимал ничего, что подпадало под категорию Опасного, никогда не рассматривал действия, помеченные как Крайне опасные, и в последний раз, когда он был свидетелем драки у вокзала Ватерлоо, ему и в голову не пришло вмешиваться, а он перешел дорогу, посмотрев в другую сторону . ... Они, должно быть, уже были в атриуме. Просекко было бы откупорено, разложены закуски, и начался бы припев, а ассистент спускался бы на лифте с конвертом, в котором лежал ваучер, и листом бумаги, на котором было написано что-то болеутоляющее . ... Мешанина разговоров и нетерпения. “Маленький засранец, он свалил домой . . . Я не собираюсь слоняться без дела, не собираюсь пинать свою задницу здесь . . . Пустая трата места, никакого представления о реальности обеспечения безопасности на улицах . . . Просто манипулятор курсором . . . Сегодня у нас был блестящий результат . ... вы, наверное, заметили, что от него не было ничего, когда он сидел за своим чертовым столом – ни похвалы, ни насмешек, ничего – насколько грубым может быть парень?” Его вина, что у него там не было друга? Их вина, что он был не в курсе событий? Но, что бы там ни говорила Вера, наплевать.

“ Мне интересно, Уинстон, была ли у тебя возможность позвонить своей маме, или они этого не разрешили? Возможность немного потискаться перед тем, как ты отправишься в Рай, где тебя ждут все эти девственницы. Я думаю, твоя мама была бы по-настоящему расстроена, когда полиция пришла бы ломать ее входную дверь, расскажи ей, что ты натворил, покажи ей видео. Так будет лучше, парень. Я всегда говорю: лучше перестраховаться, чем потом сожалеть. Чтобы мы не попали в аварию ”.

Веришь в это? Не совсем . . . Он потянул. Его рот отвис. Ничего не произошло, за исключением того, что от этого движения мальчик наполовину оказался у него на коленях. Провода оторвались, а вместе с ними и маленькая бытовая батарейка. Его руки задрожали, и мальчик ахнул, но не было ни вспышки, ни раската грома, ни вознесения частей тела по спирали. Из-за уличного движения раздались гудки, и вечеринка на лодке была шумной.

“ Просто подними руки, Уинстон, пожалуйста. Не думай о том, чтобы сбежать туда, откуда ты пришел, потому что они тебя не полюбят. Они будут плохо говорить о тебе. Да, руки вверх”.

Покладистый, послушный. Именно так, давным-давно, солнечным воскресеньем на холмах Суррея, он, возможно, сшил бы кардиган с плеч Веры - без особой надежды на дальнейшие действия. Мальчик поднял руки, и Джонас сбросил куртку. Дождь усилился, воздух был прохладным, и мальчик дрожал еще сильнее. Шнурок с узлом обвязывал жилет вокруг груди мальчика. Пришлось немного повозиться, чтобы ослабить его. Затем Джонас снял жилет и услышал, как загремели гвозди и зазвенели шарикоподшипники, почувствовал запах взрывчатки и поперхнулся ею. Поскольку он никогда не участвовал в осаде или противостоянии, он не знал веса бронежилета, набитого кевларовыми пластинами. Машинально, естественным жестом, он похлопал мальчика по хрупкому плечу, как будто тот был хорошо успевающим учеником. Он встал и направился к низкой стене набережной. Он задрожал, подумал, что может упасть в обморок, поднял его, швырнул. Он услышал всплеск, выглянул из-за парапета и увидел потревоженную воду.

- Давай, Уинстон, отправимся в путь.

Брак Джонаса и Веры Меррик не был благословлен детьми, но он предположил, что говорил тоном и милосердием, которые родители используют по отношению к заблудшему ребенку. Он почувствовал сочувствие к мальчику. Они шли вместе, вдвоем, как будто покидали плохое место, где ни один из них не знал настоящей преданности. Что-то, что давным-давно прочитал классу школьный учитель, слова военного летчика. Тех, с кем я сражаюсь, я не ненавижу, Тех, кого я охраняю, я не люблю . . . Мальчик доверчиво держал Джонаса за руку. Он не испытывал ни ненависти к мальчику, ни любви к гулякам на реке. Они прошли по мокрой траве, вышли на тротуар, пересекли главную дорогу, оставив позади зону обстрела и заряженное оружие полиции, и свернули с кольцевой развязки.

Часто по вечерам, возвращаясь домой, он жаловался Вере на то, что те, с кем он работал, дистанцировались от него, игнорировали и редко хвалили, и она могла вскинуть голову, поморщиться и сказать ему, что “Проблема в том, Джонас, что ты не командный игрок, никогда не был и никогда не будешь, и ты никогда не появляешься до рассвета в кризисное время, и ты успеваешь вернуться в 5.49, независимо от того, рушится ли потолок на улицах Лондона. Ты недостаточно отдаешь взамен. Всегда жертва, никогда не виноват, Джонас, но посмотри в зеркало. Они хотят быть героями, сделать что-то особенное. А ты? Твой чай готов. Впереди виднелся фасад Темз-Хауса.

Он отвел Уинстона в кафе на соседней улице, оставил его там и вернулся на свое бывшее рабочее место. Атриум был пуст, но на столе стояло несколько пустых бутылок. На его столе лежал запечатанный конверт: это должен был быть его подарок на пенсию. Он позвонил дежурному офицеру, представился и коротко сообщил о взрывном устройстве, которое можно было найти на илистой косе во время следующего отлива, и рассказал об Уинстоне Гане, одиноком, напуганном, сидящем в соседнем кафе с чашечкой кофе и нуждающемся в немедленном внимании и доброте . ... На Джонаса обрушился шквал вопросов, но он положил трубку и направился к боковой двери. Его идентификатор доступа будет уничтожен электронным способом, когда он пройдет через него, подобно тому, как тушат пламя, даже Вечный огонь. Герой? Он рассмеялся, что было редкостью для него, и ступил на тротуар.

OceanofPDF.com

Глава 1

Он вышел на дорожку перед домом.

Он миновал клумбу с розами, всего три куста, затем прошел между припаркованной машиной и фургоном и вышел на тротуар. Он наклонил голову, не оборачиваясь, но этого жеста было бы достаточно, чтобы Вера поняла, что он благодарен за бутерброды, которые она приготовила для него в пластиковой коробке на дне его портфеля, зажатой между бумажными папками. Он нарушил правила Темз-Хауса, касающиеся выноса документов за пределы здания и доставки их домой, но, похоже, теперь к нему применялись лишь немногие правила на его рабочем месте. Фургон выглядел хорошо и пережил зиму в приемлемом состоянии, лакокрасочное покрытие в хорошем состоянии. Они с Верой только накануне вечером обсуждали , стоит ли раскошелиться и купить новую плиту или еще год обойтись нынешней , которой пользовались последние восемнадцать лет . ... Если бы он ушел на пенсию тогда, когда предполагалось, 34 месяца назад, то новая плита стояла бы на первом месте в их списке покупок.

Через два дома от нас уезжал сосед из Дербишира, который продавал стеклопакеты для зимних садов.

- Доброе утро, Джонас.

- И тебе доброго утра.

Он небрежно улыбнулся и пошел дальше. Другие парадные ворота на этой пригородной улице южного Лондона с щелчком открывались и закрывались. Джонас Меррик знал большинство своих соседей в лицо и мог обменяться банальностями: о растущей стоимости топлива, количестве выбоин на дороге, все более неустойчивом движении тележек с мусором или прогнозах погоды на ближайшие выходные. Они знали о нем мало, почти ничего. Они считали, что были знакомы с Верой, были с ней в чем-то лучшем, чем дружеские отношения, но не были близки. Легко представить, какие сплетни ходили на улице, когда подавали рождественские напитки или от летних барбекю поднимался дым над задними заборами. “Забавный старина коув, никогда не знаешь, о чем он думает . . . Возможно, ни о чем не думающий, возможно, такой скучный, каким он выглядит . . . Никогда не был с ним в его доме, никаких приглашений, никогда не принимал ни одного от нас . . . С ней все в порядке, тихая и порядочная, но он настоящая мокрая тряпка . . . Я сочувствую ей, не понимаю, почему она с ним не расстается . . . Ты знаешь, что он делает? Нет, я не – распространяет газеты в Уайтхолле, но это только предположение . . . Да поможет нам Бог, блядь, если такие, как Джонас Меррик, заботятся о наших пенсиях или о чем-то еще . ... ” Он оставался для них загадкой и предполагал, что они рассматривают его как источник легкого развлечения. Хорошо, что они мало знали о нем и о характере его работы, и Вера всегда была дисциплинированной и застенчивой, когда другие жены приставали к ней с расспросами о том, где он работает и чем занимается. Это было то время года, когда в садах перед двухквартирными домами в стиле псевдотюдоров на улице начинали распускаться нарциссы, в некоторых распускались крокусы, а в доме № 49 подснежники все еще сохраняли свою форму и цвет. Он всегда шел вдоль улицы, в любое время года, выходя из дома каждое буднее утро в одно и то же время, в 48 минут седьмого. Шел снег, шел дождь, дул шторм или было прохладно, и он шел пешком, никогда не предлагая Вере отвезти его на станцию. И какими бы ни были условия, он придерживался того же дресс-кода – ни элегантного, ни повседневного, ни формального, ни скромно одетого. Этим ранним весенним утром на нем были серые фланелевые брюки и темно-коричневые туфли, рубашка в мягкую клетку, галстук шерстяной ткани, пиджак в мелкую крапинку, на нем был тяжелый макинтош, старомодный, но все еще изрядно поношенный, с застегнутым поясом, а на его редких волосах была фетровая шляпа, которая теряла форму, но была достаточно хороша, чтобы сохранить его щеки сухими или лицо в тени. Он шел быстрым шагом, потому что у него был график, и он не собирался отклоняться от него.

Поскольку плащ был ему слишком велик, рукава полностью закрывали запястья. Они спрятали часы на его левом запястье, а также металлическую застежку на правом запястье, от которой тонкая цепочка тянулась к ручке его портфеля. Уступка в том, что ему должно быть разрешено забрать домой секретные документы, была сделана при очень строгой гарантии того, что цепочка всегда будет на месте, когда он путешествует. Эта практика вызывала неодобрение у лиц старшего ранга, но была разрешена, и никому из остальных орд, которые каждое утро толпились в Темз-Хаус, не была предоставлена подобная привилегия, за исключением, возможно, помощника заместителя генерального директора AssDepDG и горстки мужчин и женщин, составляющих основу власти в здании. Этот портфель – подарок Веры, в то время его невесты, – принадлежал ему 34 из 38 лет, которые он проработал в Службе безопасности, носившей латинское название Regnum Defende. Задача защиты королевства была, по общему признанию тех, кто интересовался подобными вещами, примерно такой же чертовски сложной – в тот день, вчера, завтра, каждый час каждой недели, каждого месяца, – какой она была в любое время с тех пор, как он поступил на Службу в звании младшего клерка. Когда он сворачивал со своей улицы, оставляя позади последние деревья, на которых распускались почки и которые, если холода скоро ослабнут, могли бы зацвести, Вера закрывала за собой входную дверь, оставляя ее только в присутствии их обоюдно любимого малыша – норвежского лесного кота, спящего на кухонном стуле. Вера работала в небольшой галерее в Мотспур-парке, где продавались акварели прошлого века. Она тоже несколько месяцев назад собиралась уйти на пенсию, отменила свое увольнение и осталась.

У Джонаса был сезонный абонемент. Он сядет на поезд в Рейнс-Парке, который доставит его до Ватерлоо за 26 минут. Путешествие займет столько же времени, сколько и более трех десятилетий назад, когда они с Верой наскребли задаток за свой дом: с тех пор они не переезжали, и расписание поездов не менялось. Обычно он мог рассчитывать на то, что ему достанется место в этом поезде, в пятом вагоне, и, возможно, ему придется использовать локти, но в большинстве случаев по утрам ему удавалось протиснуться сквозь толпу ожидающих пассажиров на платформе. Одновременно на станцию прибыло по меньшей мере с полдюжины других пассажиров с его улицы, но он никого из них не узнал. В вагоне будут знакомые лица, с некоторыми из которых он путешествовал бок о бок четверть века, но он будет держать голову опущенной и полагаться на то, что путешествие даст возможность поразмыслить. Он знал развивающиеся достопримечательности по пути следования, через Уимблдон, где началась давка, а затем Клэпхэм, знал каждое новое здание, втиснутое в минимум места, и хотя в вагоне всегда было жарко, он не снимал макинтош, а правый рукав скрывал цепочку из закаленной стали, прикрепленную к запястью, и старый потертый портфель, на котором не было этикетки и уж точно не было знака отличия EII выцветшим золотом. Он был анонимом, неизвестным. Джонас Меррик нес огромную ответственность на своих довольно сутулых плечах, и он не носил униформы, и никто из тех, кто теснился вокруг него, не понял бы, что они находятся рядом с человеком, на котором тяжким грузом лежат ответственность и бремя . ... Его работой было обеспечивать их безопасность, а угроза росла с каждым днем и никогда не уменьшалась . ... Было приятно провести немного времени в тишине, чтобы подумать, представить себя в их сознании, предугадать их шаги.

Он подъехал и припарковал фургон на поросшей травой обочине.

Позади себя он услышал шепот, нервное хихиканье и вздохи предвкушения. Он заглушил двигатель, открыл окно. Вокруг них воцарилась тишина.

В документах значилось, что это Кэмерон Джилкс, 25 лет. Среди фотографий были те, на которых он был ребенком, затем подростком в школе, и одна, сделанная почти четыре года назад у выхода на посадку в аэропорту. Для своих бывших друзей он был Ками аль-Британи. Для своей мамы, которую он любил, которая была источником утешения в годы его отсутствия, с которой он не разговаривал и не писал с тех пор, как поднялся в воздух, он был Кэмми.

Он достал сигарету из пачки в нагрудном кармане. На пачке были изображения свирепствующих раковых заболеваний, которые, как предполагалось, должны были отпугивать курильщиков. Где был Кэмми, и что он видел, и что он сделал, и какую цену он заплатил, разрушительные последствия неизлечимой болезни были второстепенными. Позади него группа, которую он привез из Бордо, вылезала из фургона и потягивалась; казалось, они уловили его настроение, их голоса звучали приглушенно, а дети притихли. У Кэмми была старая зажигалка, которая давала всплеск пламени, когда топлива было много, но сейчас его запас был почти исчерпан. Ему пришлось обхватить пламя свободной рукой от ветра и поднести зажигалку поближе к груди, рискуя подпалить куртку и щетину вокруг рта, а также места, где солнце выжгло участки, где волосы едва росли, и места, где холод еще больше подстриг их. Он затянулся сигаретой, а затем выплюнул пары никотина. Он представил, что позади него они тесно прижались друг к другу, их волосы треплет ветер, а одежду развевает ветер. Возможно, тогда они поняли бы, что итог их путешествия был ничем по сравнению с тем, с чем они столкнулись сейчас; то же самое было и с Кэмми.

Он путешествовал почти год. Они были в разъездах – так ему сказали - половину этого времени. Кэмми приехала из точки на Евфрате, где проходила граница между сирийской и иракской территориями. Они начали из иранского города Тебриз, расположенного далеко к северу и востоку от Тегерана. У них обоих была цель.

Он курил и смотрел в окно. Они были еще за первыми лучами солнца. Путешествовать ночью было разумно. Они были в 500 милях от Бордо, и он проделал это путешествие в три этапа. Они были привязаны к нему, могли быть прикованы к нему цепью, казалось, они боялись, что внезапно потеряют его из виду и он исчезнет. Все началось в кафе у доков, на другом берегу Гаронны, и его деньги были израсходованы, а документов у него не было. Он был в кафе, потому что там было тепло, а он замерз и проголодался. Покровитель поднимал шум, собираясь вышвырнуть его вон. Если бы крепко сложенный менеджер средних лет положил на него руку, если бы была предпринята попытка подтолкнуть его к двери и вышвырнуть на улицу, тогда он, вероятно, оказал бы сопротивление: если бы Кэмми сопротивлялась, была большая вероятность, что он ударил бы мужчину тыльной стороной правой руки в шею и парализовал его, возможно, убил. Для него было нетрудно лишить человека жизни, если бы он захотел.

Они толкнули дверь. Это были иранцы. Двое мужчин, две женщины, двое детей. Мигранты, которые добрались до Франции и нуждались в помощи, чтобы приблизиться к тому, что могло бы стать "точкой отсчета”. Когда продавец в кафе бросил ему вызов, иранцы сидели за соседним столиком, и детям дали меню, а на столе лежала пачка евро. Ему бросили вызов . . . Заказывал ли он кофе, алкоголь, еду? От Кэмми ответа не последовало. Как ему сказали, кафе не было ночлежкой на трамвайной остановке . . . Он выплюнул в ответ, негромко, но отчетливо, по-английски, что этот человек может “идти нахуй”. Высказался один из иранских мужчин. Кэмми должна была быть включена в их счет . . . Почему? Он говорил по-английски. Он водил машину? Он умел водить: мог управлять мотоциклом, автомобилем, пикапом, бронетранспортером, мог управлять трактором, к которому была приварена стальная обшивка толщиной в полдюйма. Да, он умел водить.

Он обратил внимание на ветер и почувствовал, что дети дрожат, и страх, возможно, соперничал с холодом. Они рискнули. Это было бы как-то связано с его внешностью: суровой, незамысловатой, опустошенной, и как-то связано с ясностью его глаз, и с тем фактом, что он не моргал и не отводил взгляд, а удерживал их взгляд и смотрел прямо в их собственные глаза, и как-то связано с медленной, уверенной и обаятельной улыбкой. Предложение было сделано. Отвезет ли он их на север? Он сказал, что да, именно туда он тоже направляется.

Один из мужчин сказал: “Но мы должны перейти границу хитростью, а не каким-либо законным путем, и . . .”

Кэмми сказала мягко, без драмы: “И я”.

Недоумение. “Но ты возвращаешься в свою страну. Зачем тебе ехать так, как едем мы?”

Слегка пожимаю плечами, им необязательно знать ответ. Ему сказали, что у них есть контактное лицо на севере, на побережье, человек, который облегчит переправу, если ему достаточно заплатят. Кэмми обедала с ними. Он сказал им, что они должны быть на углу улицы через 25 минут, и оставил их. Поехал на парковку, подключил горячую проволоку, вернулся с фургоном, у которого были раздвижные двери и два ряда сидений позади водителя. Отогнал их подальше от Бордо и поехал второстепенными дорогами, где какая-либо система распознавания автомобильных номеров была маловероятна.

Дул сильный ветер. И сила ветра имела значение.

В тот момент Кэмми игнорировал своих иранских попутчиков. Они были ему полезны. У них были деньги, они двигались в одном направлении. Но он отказывал им в привязанности или дружбе . . . Они ничего не знали о нем, если только не строили обоснованных предположений, но явно благоговели перед ним. Они соответствовали его целям. Они стояли у него за спиной. Он был один. Единственные люди в его недавней жизни, которым он отдавал свою верность, любовь и уважение, ушли. Их было шестеро, и всех забрали. Когда его гнев был горячим, он взрывался в его голове, а когда он был холодным, тогда он мог планировать, что он будет делать, продумывать программу этого и осмысливать случившийся хаос. Возможно, из-за силы ветра, налетевшего с моря, примявшего траву на дюнах и засыпавшего песком его глаза, или из-за гнева и потери, от которых увлажнились его щеки. Он бросил сигарету. Там были он сам и его шестеро друзей, а также эмир, который был их номинальным командиром, но предоставил им полную свободу действий. Он ушел первым в прорыв после того, как стало ясно, что битва проиграна.

Они вшестером и Кэмми должны были выступить следующим вечером, но их эмир уехал еще до наступления сумерек.

Он был Руханом, иракцем, искушенным в жизни, он взял эту отброшенную группу под свое крыло.

Теперь среди иностранных боевиков пошли разговоры о последней битве. Аламо, расположенный на западном берегу великой реки Евфрат, или кусочек Кастера. Мужчины хвастались тем, как они пали в бою, а их женщины в черных плащах подстрекали их к тому, что они славно умрут во имя дела, и в промежутках между непрекращающимися воздушными ударами дети обезумели и кричали от страха или голода. Общим для всех них в группе было обожание острых ощущений боя, восторг от их новой свободы, братства и высеченная из твердого старого камня вера в то, что пострадают только “другие”.

Ими были Томас и Питер, Микки и Дуэйн, Станислав и Ульрике - и негласной первой среди равных была Кэмми. Они покинули свои дома так далеко друг от друга, как канадские Алгонкинские озера и северные оконечности Эстонии, и пришли сражаться под черным флагом. Сначала это была серия побед, почти в сфере развлечения, затем последовали серьезные бои, которые стали испытанием для каждого из них, затем поражения и отступления. Как будильник на наручных часах, это казалось подходящим временем, чтобы найти другой угол для борьбы . . . оставь фанатиков на мученическую смерть или позор капитуляции. Рухан двигался среди них, и были поцелуи, и объятия, и похлопывания по спине, и разговоры о воссоединении, но не о том, где. Йемен, Афганистан, Ливия? Везде, где братьям были рады.

Ситуация изменилась. Самолеты прилетали снова и снова, возвращались на авианосец или взлетно-посадочную полосу для дозаправки и перевооружения и прилетали снова. В анклаве не было еды, не было возможности оказать медицинскую помощь, и раненые кричали по ночам . . . Время двигаться дальше. Они были бы вместе, могли бы зависеть друг от друга, были бы братьями.

Они считали Рухана непревзойденным бойцом, доверяли ему и верили в него. Он был старше их, научил Кэмми всему, что знал о ведении боевых действий небольшими подразделениями, о безопасности и о том, как оставаться в безопасности как от бомбардировщиков, так и от ублюдков из внутренней безопасности, которые патрулировали, чтобы предотвратить дезертирство, но никогда не были на передовой. Рухан сказал, что “когда-нибудь” состоится встреча в баре, “где-нибудь”, и это может быть пятизвездочное заведение с Chivas Regal или old malt в Мексиканском заливе . . . В свое время он был суровым человеком. Теперь его интересовала только победа, и у него не было времени на то, чтобы быть согнанным в анклав у реки. Говорит другим продолжать сражаться, говорит своим младшим братьям отправляться в путь. Сам он собирался домой, в город Анбар, к своей жене и детям. Он был неуязвим с тех пор, как получил место в охране Саддама Хусейна, когда-то был полковником разведки ВВС. Был эмиром, командовавшим батальоном иностранных боевиков. Он рассказал им, куда они должны пойти следующим вечером, насколько безопасно в этом секторе периметра. Как он любил их, говорил им также, что они дерьмо и без него не знали бы, как подтереть свои задницы, и Ульрике смеялась не меньше мальчишек, и падали большие бомбы, и артиллерийский обстрел был постоянным. Они смотрели ему вслед.

Еще одна ночь. Еще один день. Еще одна стопка подтверждающих сигналов о том, что маленький уголок у реки обречен. Еще одна безнадежная охота за едой и водой.  Еще несколько часов ожидания, пока раненый умрет и заткнется нахуй.

Они заберут все боеприпасы , которые смогут унести . ... Мог бы просто уйти в сирийскую пустыню и сражаться там бок о бок с умными парнями, которые бросили женщин, детей и сопровождающих в лагере, и начали бы все сначала, но в более сдержанном тоне. Мог бы . ... Рухан подробно рассказал о маршруте, по которому они должны были пройти через линию фронта, и о том, где, по словам разведчиков, враг был немногочисленным.

Пробираясь через бункеры, окопы и воронки, держась подальше от горящих пожаров. Хуже, чем что-либо раньше. Подходящее время уходить. Эта потерянная часть мечты.

Кэмми был в центре линии, Микки - перед ним, Ульрике - позади, Питер, Томаш - впереди, Станислав - замыкающим. Они следовали маршрутом, указанным им Руханом, продвигаясь вперед в темноте. Обошел ребенка, безмолвного и умоляющего, который еще не был мертв, но был выпотрошен, и прошел мимо женщины, которая прижимала к себе младенца, и оба были мертвы, но без опознавательных знаков. Офицер умирающего халифата кричал им, чтобы они шли налево, где траншеи нуждались в укреплении, а другой требовал, чтобы вперед доставили больше боеприпасов. Все это проигнорировано . ... они отправились туда, куда их проинструктировал Рухан.

И они подошли к нему, узнали его.

Рухан отличался жестокостью, но любил эту банду неудачников и доверял ей. Много лет назад он избежал смерти на эшафоте в тюрьме Абу-Граиб, потому что у его побитого "Пежо" спустило переднее колесо. Он установил его на обочине грунтовой дороги, а затем поехал по пальмовой аллее. Вертолеты "Блэк Хоук" загружались, готовясь к взлету, и он мельком увидел этого крупного мужчину, человека, которого он должен был защищать. Еще один телохранитель беглого президента был схвачен, подвергся суровому допросу и выкашлял из грязи убежище Саддама. Если бы шина не опустела, Рухан, скорее всего, сам попал бы в сетку: ему нравилось рассказывать эту историю. Он больше не жульничал.

Когда-то у него было волевое и впечатляющее лицо, выступающий подбородок, крепкие кости, подстриженная борода и глубокие глаза. Он всегда носил с собой отделения для ремней, в которые могли поместиться восемь, даже десять заряженных магазинов к его винтовке. Оружие и боеприпасы ему не помогли, и его лицо было искажено из-за того, что ему засунули в рот . ... Его камуфляжные брюки были спущены до лодыжек, серые трусы - до колен, а пах представлял собой месиво из засохшей крови, и насекомые уже пировали.

Сказала Кэмми хриплым шепотом, и Микки пропустил ее вперед, а Ульрике - позади: “Но он не был нами.  Мы идем вперед, мы остаемся сильными. Мы вместе. Мы есть друг у друга”.

Они были типичной семьей, жившей в поместье высоко на холме над деревней Старри, откуда открывался вид на сельскую местность Кента, откуда открывался потрясающий вид на башню Кентерберийского собора. Это было то время утром, когда все они направлялись на работу или в колледж. Папа был помощником бухгалтера, выполнял тяжелую работу, которой избегали партнеры. Мама сдавала наличные в кассу магазина кормов для домашних животных по дороге в город, и однажды ее признали Работником месяца. Брэдли был их старшим ребенком, и у него была работа на стройке, пока он ждал ответа, примут ли его в Королевский военно-морской флот и будут ли обучать оружейной электронике, а их младшей была Карен, которая училась в шестом классе колледжа и хотела стать медсестрой-стоматологом. Они отсутствовали весь день, вернулись домой измотанными, но попытались организовать семейное мероприятие в выходные. Они были Охотниками и в финансовом отношении опережали почти все Управляющие домохозяйства в кирпичных двухквартирных домах под ними, спускающихся с холма. Успокаиваться не на чем, кроме как хорошо справляться с трудными временами.

Трейс отвезет Брэдли на строительную верфь, где он узнает о строительных лесах, затем Карен в колледж, и последним будет Дэйв, который высадит его на автобусной остановке на главной дороге в город, а затем она отправится на парковку магазина кормов для домашних животных. Всегда опаздывает, всегда немного не в себе - и Дэйв задерживает их сегодня, потому что не может найти свой телефон, и . ... затем он оказался в машине, и Трейс выехал из гаража, но ему пришлось резко затормозить, потому что соседка через дорогу, тащившая за собой корзину с покупками, не заметила их. Трейс затормозил. Они все уставились в окно. Сэйди могла быть в миле отсюда, или, возможно, наполовину спала, или, возможно, так и было . ... Как всегда говорил Трейс, в юности Сэди, должно быть, была очень красивой девушкой и обладала таким прекрасным лицом, но, Боже, время обошлось с ней не лучшим образом. Дэйв всегда говорил, что им следовало приложить больше усилий к Сэйди, потому что много лет назад она была лучшей, самой популярной и надежной няней, которая у них когда-либо была.

Дэйв опустил окно. “ Доброе утро, Сэйди, что-то я тебя нечасто видел. У тебя все в порядке?

Трейс перегнулся через него. “ Сейчас немного неспокойно, Сэйди, но когда мы все уладим, ты должна зайти на чашечку кофе . ... Опоздал, извини – скоро увидимся, Сэйди”.

Они были вознаграждены отстраненной улыбкой, которая почти не выдавала ее мыслей, и легким пожатием плеч. Затем они прибавили скорость, и их соседка преодолевала последние ступеньки к своей входной двери, ступая по высокой траве. Они всегда называли ее Сэди. Не знал, была ли она миссис Джилкс или мисс Джилкс, знал не намного больше, чем ее имя Сэди, и что ее жизнь была тяжелой, на долгую милю тяжелее всего, что довелось пережить Охотникам. Она всегда выглядела так, словно ее подвергли кастрации: краска сошла с ее лица, плоть отлила от тела, а взгляд стал отсутствующим.

“Мы должны приложить больше усилий”, - сказала Карен.

“Один сын разбился, у ее дочери передозировка”, - сказал Брэдли. “Я не знаю, о чем мы раньше говорили . ... Что касается Кэмерона, что ж, он...

“Мы постараемся быть немного более общительными – ее жизнь - не ложе из роз. Этот парень, что он с ней сделал . . . - Сказал дэйв.

Разговор продолжился, и образ Сэди Джилкс, тащащей свою сумку с покупками по дороге, был отодвинут на задний план, с глаз долой и из сердца вон. Есть о чем еще поговорить. Не было в то время, не тогда, когда ее младшая дочь – Кэмерон - собрала на их маленькой дороге весь аппарат Службы безопасности и Контртеррористического командования.

“... что касается этого ребенка, крошки Камерона – извините за выражение – скатертью дорога, черт возьми. То, что он сделал со своей матерью, было постыдно”.

Дом на Темзе, расположенный на северном берегу Темзы, был построен 90 лет назад из чистого портлендского камня и гранита. Теперь в нижних окнах установлены усиленные стекла, защищающие от взрывчатки и высокоскоростного огнестрельного оружия, и закрыты ставнями; на верхних окнах установлены жалюзи, сквозь которые проникает тусклый свет, но лиц тех, кто внутри, никогда не видно. Это здание защищено законодательными актами и находится под усиленной охраной. Это рабочее место тех, кто находится на передовой линии обороны королевства. Там были как хорошие дни, так и плохие . ... Были ошеломляющие реакции, когда “враг” побеждал, и бомбардировщики атаковали поезда метро, концерты, автобусы, рестораны и бистро, и разгром был жестоким, а расследования открытыми и жестокими; и были также успехи, о которых мало кто трубит, когда катастрофа была предотвращена. Среди психологов, которые патрулируют коридоры и дают советы, приветствуются они или нет, говорят, что уровень стресса внутри крепости такой же высокий, как и на любой линии фронта, где идут прямые боевые действия. У защитников есть своя частная армия , обеспечивающая отдельный уровень безопасности вокруг Темз - Хауса . . .

Кевин и Лерой были новичками в полицейском отряде охраны, прикомандированном к зданию штаб-квартиры Службы безопасности одним зимним вечером три года назад. Им легко это запомнить. Это должен был быть не вызывающий восторга прощальный напиток в атриуме с одним бокалом дешевого испанского или итальянского шампанского, максимум с двумя, вручением прощального подарка и любезной благодарственной речью, которая была бы быстро доведена до конца. За исключением того, что уходящий так и не появился, и гости, окруженные прессой, разошлись по своим делам, и атриум опустел; было тихо, безлюдно, когда появился сам парень, немного косноязычный из-за объяснений, и свалил на них работу. Жалкий маленький негодяй сидел в кафе за углом, и они должны были прибыть туда как можно скорее и взять его под стражу. Они наблюдали за ним, как ястребы, и их указательные пальцы никогда не были дальше сантиметра от спусковых крючков своих H & K. Парень вышел из здания, а потенциальный джихадист закрыл лицо руками в наручниках, возможно, заплакал, смялся и потерпел поражение, и Кеву и Лерою не было дано никаких объяснений, кроме того, что “все улаживается”. Парень вышел через внутренние ворота, ввел свой идентификатор доступа, замигал красный огонек и зазвонил зуммер – знак того, что карточка была уничтожена электронным способом, – и он растворился в ночи. Появился взволнованный дежурный офицер, и это вряд ли можно было забыть. И – удостоверение личности парня было аннулировано, у него не было доступа в здание, но он вернулся через несколько часов, как раз перед окончанием их смены, и . . . так и не дождавшись объяснений. Они узнали, Кев и Лерой, что могут установить свои часы к тому времени, когда этот парень придет на работу. Прошло совсем немного времени, около четырнадцати минут, ни в дождь, ни в солнечную погоду, ничего не менялось.

Ничем не примечательный парень, вряд ли его можно было назвать весельчаком. Примерно раз в неделю с него снимали улыбку. Никогда не слышал его имени и никогда не видел, чтобы кто–нибудь приветствовал его - за единственным исключением того первого утра после отмены удостоверения личности, когда Дейдре на ресепшене сняла трубку, как только он прошел через внешнюю дверь, и позвонила наверх, и один из полицейских с верхнего этажа выскочил из лифта, чтобы поприветствовать его, и проявил большое очарование – и парень, казалось, был едва ли благодарен. Нелегко забыть, но они по-прежнему ничего не знали ни о нем, ни о том, в каком отделе он работал. Кев был капралом в парашютно- десантном полку, а Лерой дослужился до сержанта в стрелковом батальоне, и оба побывали в Афганистане, и каждый считал себя хорошим знатоком людей: ни один из них не мог прийти к единому мнению об этом парне . . .

Он всегда приходил рано, опережая основную гонку: если бы он опаздывал, то в этом были бы виноваты сигналы или точки на трассе. И еще одной вещью, которая отличала его, был браслет на правом запястье и цепочка к портфелю, которые нанесли кровавый ущерб арке металлодетектора. Всегда приятно видеть это довольно знакомое лицо, хотя ни один из них не имел ни малейшего представления о том, что он делал внутри здания.

В тот день точки были хорошими, сигналы работали, и поезд пришел вовремя. Джонаса Меррика вынесли из вагона и посадили на платформу, и ему пришлось быстро идти, иначе он был бы сбит с ног в давке, чтобы убраться подальше от Ватерлоо. Никто не удостоил его взглядом. Он спешил, крепко держась за потертую ручку своего портфеля, и цепочка блестяще свисала с рукава его рубашки.

Каждый рабочий день мы ездили по одному и тому же маршруту. Если бы тротуары не были сделаны из потрескавшегося от непогоды бетона, а дороги, которые он пересекал, не были сделаны из выщербленного асфальта, там был бы узор из его следов . ... вниз по ступенькам главного входа на станцию, мимо места, где грабитель поездов когда-то ограбил цветочный киоск, вниз по Ламбет-Пэлас-роуд, опустив голову и целеустремленно, слишком поглощенный своими мыслями, чтобы взглянуть на здания больницы Святого Томаса. Он не заботился о здоровье, казалось, чувствовал себя хорошо, и у Веры не было никаких проблем, о которых она удосужилась бы поговорить с ним. К тому времени, когда он увидел Ламбетский дворец, он почувствовал неповторимый острый запах реки, доносящийся из-за Ламбетского моста.

Ветер пронесся мимо него. В воздухе висел дождь, и он обжигал ему щеки. Свободной рукой он придерживал свою фетровую шляпу, не желая видеть, как она слетит у него с головы и будет поглощена рекой или упадет на палубу баржи. Он думал о своем дне и не обращал внимания на присутствие тех, кто был рядом с ним, кто также направлялся в Темз-Хаус: Джонас знал очень немногих из них. Он держался особняком. Здание было прямо перед ним; его рабочий стол находился на третьем этаже, рядом с замаскированным окном.

Если бы не события той ночи, его отправили бы на пенсию, и этот поход со станции стал бы частью его прошлого. Не то чтобы Джонас присутствовал на рождественских обедах для вышедших на пенсию сотрудников, где Генеральный директор кратко излагал проблемы, с которыми столкнулась Служба в предыдущем году. Разумеется, ничего секретного.

Его память была сильна, он ясно помнил ту ночь. Он поехал домой. Сел в поезд позже обычного. Шел по своей улице мимо дома Дербишир, из которого доносился рев телевизора, открыл собственную дверь. Вошел внутрь. Столкнулся лицом к лицу со своей женой.

Как все прошло? Джонас пожал плечами.

Была ли хорошая аудитория? Он поморщился.

Приличная речь от большого человека? Сделал жест, означавший, что он не может ответить прямо.

Были ли сказаны правильные вещи? Просто приподнял брови.

Что они ему дали? Тридцать пять лет работы, каким был подарок? Он пробормотал, что не знает, что это за подарок на пенсию, его не было там, когда его следовало преподнести, а затем отвернулся от нее, как будто этот допрос его раздражал.

Что случилось? Где он был? Были ли какие-то “трудности”? Плащ снят и висит на крючке, браслет на запястье отстегнут, портфель, пустой, если не считать коробки из-под сэндвичей, убран под столик в прихожей, а шляпа надета поверх пальто. Объяснений не последовало. За исключением того, что он довольно устал и ему нужно прилечь, а чашка чая была бы не лишней. На полпути вверх по лестнице он остановился. Он не повернулся к ней лицом, но заговорил уголком рта. “Это был забавный старый вечер, дорогая. Непредсказуемый вечер, и из-за него расписание стало немного абсурдным. То, что было запланировано, не произошло. Я расскажу тебе, что произошло, но это будет ‘однажды", не завтра. Думаю, лучшее место для меня - это постель. Она не приставала к нему. Он разделся, надел пижаму, почистил зубы и плюхнулся на кровать, уставившись в потолок, размышляя о прошедшем вечере и своем контакте с Уинстоном Ганном. События прокрутились у него в голове, и он помнил каждый удар сердца в груди, когда взял жилет, перебросил его через подпорную стенку и услышал, как он упал в воду. Все еще бодрствуя, когда Вера поднялась, он видел, как ее тень двигалась, когда она складывала одежду на стул и надевала свою обычную длинную ночную рубашку, а потом скользнула в постель, отвернулась и, казалось, заснула или пыталась заснуть. Никакого разговора, ничего не сказано.

Часы в церкви к западу от центра Рейнс-парка пробили час. Она плохо притворялась спящей . ... она была хорошей женой для человека, работающего на Службе, и не ожидала, что ее проинформируют о секретной работе, которую он выполнял в Темз-Хаусе. Проблема заключалась в том, что он проснулся гораздо бодрее, чем когда ложился в постель, и последнее, что его беспокоило, был ли выключен будильник. На следующее утро ему не нужно было вставать без десяти шесть, а Вере не нужно было быть на кухне, готовить ему бутерброды и наполнять фляжку . . По дороге ползла машина. Ему показалось, что машина остановилась у Дербишира, затем двинулась вперед, затем замешкалась. Он услышал, как открылась дверь и послышался гул голосов. Он хорошо распознавал речь. Он включил ночник у кровати, велел Вере оставаться наверху, спустился вниз, отпер и распахнул входную дверь. Помощник заместителя генерального директора приближался к нему. Было уже больше четырех. Джонас чувствовал себя отвратительным, вялым и лишенным энергии. Он всегда считал, что ассистент скорее презирает его, возможно, именно он был инициатором насмешки над Вечным огнем, и речь в атриуме была бы короткой - минимум, которого требовала вежливость.

На коврике у двери ему сказали: “Прими мои самые искренние поздравления, Джонас. Ты в некотором роде пример для всех нас, мы у тебя в долгу. Что особенно впечатляет, так это то, что вы сделали устройство безопасным, когда обычная процедура потребовала бы массовой эвакуации Вестминстера, парламента, всех тех шутников, которые там слоняются. И вдобавок ко всему был бы карантин, в то время как маленький мастер Ганн был бы окружен стрелками и имел бы шанс обратиться к Богу, как любой добрый мученик. Вместо этого он жив и поет во всю мощь голоса канарейки . . . Не найдется ли какой-нибудь возможности выпить чашечку чая для меня и Гарри? Я недооценивал тебя, Джонас, и мне стыдно в этом признаваться. Сегодня вечером ты продемонстрировал инстинкт реагирования, с которым мало кто в этом огромном здании мог сравниться. Я обращаюсь к тебе с довольно скромной просьбой, Джонас. Сейчас суровые времена, как ты чертовски хорошо знаешь – я хочу, чтобы ты был там. Хочу, чтобы ты вернулся за свой рабочий стол. Извини, слишком ценный, чтобы его отправили на пенсию . ... Иными словами, если бы этот маленький попрошайка взорвался, репутация Службы была бы подорвана, доверие к ней исчезло. Пострадало бы целое поколение офицеров. Возвращайся за свой стол, Джонас, пожалуйста. Извините, что спрашиваю снова, но выпейте чашечку чая, если это возможно, для нас с Гарри. ” Именно тогда Джонас понял, что Вера была внизу лестницы, и она сказала что-то о том, что с его стороны было невежливо не приглашать гостей внутрь.

Они сели за кухонный стол. Вера заварила чай и положила на тарелку немного печенья. Гарри был водителем бассейна и промолчал, а Вера только поинтересовалась, добавляют ли к чаю молоко и сахар, а Джонас прикусил нижнюю губу и вспомнил насмешки и издевательские оскорбления, но, конечно, согласился.

Позже Джонас сказал: “Они хотят, чтобы я вернулся, чтобы отменить выход на пенсию. Это из-за того, что произошло сегодня вечером. Они хотят, чтобы я продолжал работать”.

Вера сказала: “Слава Богу за это”.

Они еще разговаривали, и кот пришел через клапан, и сигнал уже ушел наверх. Он принял душ, побрился и оделся, Вера приготовила для всех тосты и хлопья, а Джонас рассказал о своей системе хранения документов, ее ценности и о том, что он ищет. ... В то утреннее время мы быстро добрались до Лондона, и в машине было комфортно и гладко с Гарри за рулем. Но Джонас Меррик, верный своей форме, сыграл наоборот и позволил им отвезти себя только до станции. Он отправился на Ватерлоо в своем собственном стиле и в свое время, со своим портфелем и полной коробкой сэндвичей. Внутри здания, на внешнем столе, его ждало свежее удостоверение личности.

Теперь, почти три года спустя, Джонас Меррик проскользнул в кафе у боковой двери Темз-Хауса и заказал свой латте и датское печенье. Он попробует их и, возможно, прогуляется по саду дальше по Хорсферри-роуд, прежде чем предъявить свою визитку и отправиться на работу. В повестке дня ничего не говорилось о том, когда он может ожидать этого запоздалого выхода на пенсию . ... По его собственному мнению, уровень угрозы был самым высоким, какой он мог припомнить за все годы Службы.

Это была бы его третья сигарета. Он щелчком отбросил окурок, выкурив только половину.

Будь моим хранителем и наставником.

Выражение его лица, если бы они могли это видеть, было кислым, обиженным, переполненным ненавистью. Кэмми печально усмехнулась. Он подумал, что это тот молодой человек, который начал петь.

И услышь меня, когда я позову.

Кэмми пел про себя; в первую ночь, когда они ехали по второстепенным дорогам, ведущим на север от Бордо.

Не позволяй моим скользким шагам скользить.

Расслабленность на его лице была мгновенной. Группа присоединилась.

И обними меня, чтобы я не упала.

За дюнами паром пересекал Ла-Манш из Франции в Великобританию. Чтобы сесть на паром, Кэмми понадобились бы паспорт и билет; его группе потребовалось бы то же самое, а также действующие визы. У него не было ни того, ни другого; у них тоже. Он как бы взял это на себя, чтобы переправить их через Ла-Манш. Так отличается от того, когда он двигался в обратном направлении. Он совершил набег на жестянку из-под печенья своей матери, хранившуюся под ее кроватью, где она хранила наличные на “крайний случай”, съездил в Гатвик, вылетел рейсом в Вену. Это было бы примерно на высоте 10 000 футов над белыми скалами и узким каналом, а затем над французскими пляжами и дюнами – там, где он сейчас стоял. Не было никакой радости в том, чтобы прийти сюда и смотреть на море, зная, что дом, последний этап его путешествия, находится совсем рядом.

Обитают мир, плоть и сатана.

Все они пели. Он предположил, что это был его любимый гимн. Айзек Уильямс, 1802-1865, умер молодым по сегодняшним меркам ожидания, за исключением того места, где была Кэмми - когда он был Ками аль-Британи. Там, при штурме Кобани, ожидание могло растянуться на несколько часов. Это превратилось в мясорубку для иностранных парней, поскольку все начиналось в Баргузе еще до того, как они, он и его кровные братья, покончили с этим недугом. У Кэмми был хороший голос, недостаточно хороший для стандартов, установленных ранее в его жизни, но приятный. Слова Айзека Уильямса взяты из "Гимнов древних и современных", номер 116. Она нравилась ему больше всех тех, которые он когда-то знал наизусть.

По тропинке, по которой я ступаю.

Он тихо напевал себе под нос, когда ехал на север из Бордо, и голоса позади него подхватили гимн. Вначале нервничали, а затем обрели уверенность и запели твердо, хотя и не в лад, но, наконец, хором. И объяснили . . . они были христианами. Они почувствовали изоляцию от преследований. Они бежали из своей страны, полагая, что мужчины среди них столкнутся с преследованиями, арестами, пытками в физической и психологической форме, затем с тюремным заключением, детям будет отказано в высшем образовании, а женщинам, возможно, грозит арест или изгнание из их домов и голод. Удивительно, но они знали слова гимна. . . если бы он не напевал эту мелодию и не произносил эти слова одними губами, они бы не признали свою веру. Теперь зазвучал припев, и ветер взметнул траву на дюнах.

О, спаси меня от сетей ада.

Кэмми пел, когда был с братьями, когда маленькое подразделение было нерушимым, неприкасаемым и безопасным; когда они были далеко от ушей и досягаемости полиции безопасности в масках, одетых в черное, тех, кто не участвовал в боевых действиях, как он и те, кто был с ним. Это была хорошая мелодия, и слова были важны, и они подводили итог их существованию, поскольку они были отброшены назад и в конце концов обосновались на берегах Евфрата. Громким словом были “силки”, похожие на тонкую проволоку, затягивающуюся вокруг лодыжки, предназначенную для того, чтобы задушить кролика, выбирающегося из своего норы. Деревня Баргуз и анклав были “ловушкой”, и она превратилась в “ад”, поскольку бомбардировщики лениво кружили безнаказанно, а затем сбросили груз, и беспилотники прочесали небо крест-накрест, и артиллерия осыпала их снарядами, как это было в тот вечер, когда они ушли, и нашли тело их наставника, эмира, убитого охраной периметра в наказание за дезертирство. Все они были потрясены тем, что этот мужчина, сильный и боец, был пойман и убит, его яички и пенис были засунуты ему в рот так, что его щеки раздулись, он попал в “ловушки ада”.

Ты оживляешь мертвых.

Он прикусил губу и заглушил свой голос. Они начали следующий куплет позади него, но он не лидировал, и к третьей строчке их голоса запнулись и смолкли.

И если я склонен ко греху,

А внешне все очень сильно . . .

У Кэмми не было достижений в образовании. Позади него сидели школьный учитель и мужчина, который работал психологом в главной больнице Тебриза. Женщины не были увядшими фиалками, они хорошо говорили по-английски и, казалось, были осведомлены об основных принципах международной политики, а дети были смышлеными, щебечущими и постоянно задавали ему вопросы. Он ничего не сказал о своей роли командира взвода в международном батальоне под черным флагом, не сказал, где находится его дом, не сказал, почему он попытается пересечь Ла-Манш вместе с ними и что он намеревался сделать, когда прибудет. Они были умными людьми, и он считал их мягкими и достойными. Кэмми не считал себя ни умным, ни нежным, и у него не было достоинства, о котором он знал . ... Ему показалось, что, когда они посмотрели на него, мрачное настроение отразилось на его лице; они испугались его и притихли.

Он отошел от них. Они попятились. Он углубился в дюны, земля пошла под уклон, и они потеряли бы его из виду. Они не последовали за ним и боялись бы раздражать, разозлить его, а также знали бы, что без него они не пересекли бы Ла-Манш. Его гнев был невыносим, и он был одинок.

Джонас коротко кивнул паре вооруженных полицейских, стоявших на тротуаре, затем вытер лицо и убедился, что к губам не прилипло ни крошки.

Он прошел через ворота безопасности и направился по коридору, который вел в атриум, где он должен был находиться в свою прощальную ночь . ... Если бы он был там тогда, ему вручили бы талон из универмага: он его так и не получил, вместо этого неделю спустя была доставлена теплица в плоской упаковке, и Вера оценила это. Гарри привез его в Рейнс-парк и установил на каменных плитах, собранных в садовом центре. Джонас поднялся на лифте. Он умел стоять в людном месте и избегать зрительного контакта, не говоря уже о необходимости говорить. По коридору в рабочую зону – третий этаж, южная сторона, 3 / С/12.

Ему был выделен излюбленный уголок. У него было окно с видом на реку, одна сборная стена из матового стекла, собственный ряд защищенных картотечных шкафов и собственный письменный стол. Искаженный экран отделял его от дюжины или около того людей, занимавших это пространство. Номинально этот конец коридора – комнаты 12, 13 и 14 - был территорией Филиала, который вел наблюдение . ... У Джонаса в его личной вотчине нашлось место для рабочего кресла, а также для складного брезентового сиденья, на котором он мог подремать днем. Электрическим чайником пользовались чаще, чем ноутбуком, предназначенным для обслуживания. На работе он постоянно пил кофе, но электронике предпочитал бумагу, а его банк знаний хранился в картотечных шкафах.

Джонас часто первым заходил в комнату 12 и обычно первым выходил оттуда, спеша успеть на поезд в 5.49, когда вечер только начался . ... осенью, зимой и весной большая часть работы команды проводилась под покровом темноты. Личности, представляющие Большой интерес, за которыми они наблюдали, за которыми следили, против которых строили заговоры, предпочитали укрытие в часы между закатом и рассветом. Для Джонаса Меррика это не составляло труда: он вставал рано, уходил домой в назначенный час и отрабатывал отведенные ему еженедельные часы.

На тот вечер был запланирован штурм. Те, кто работал в 3 / S / 12, будут задействованы на передовой.

Если бы подозреваемый находился в своем доме, среди террасных улиц девятнадцатого века к востоку от железнодорожного вокзала, там была бы форма, собаки и огнестрельное оружие для поддержки, а также изрядный переполох для 3 / S / 12 человек на месте происшествия. Он предположил, что это чувство похоже на выброс адреналина, который может испытать его кошка, огромная и сильная, когда выслеживает полевку, землеройку или мышь и приближается к добыче для убийства: она получит не еду от добычи, а чувство удовлетворения от обезглавливания маленького существа, раскроя ему череп, затем бросит труп и вернется к задней двери, а Вера отнесет ее на кухню, чтобы посмеяться над кошачьим кормом из супермаркета. Мужчина, за которым они собирались охотиться в тот вечер, смешанного сомалийского и эритрейского происхождения, позволил бы их возбуждению угаснуть. Они ворвались бы в дом в спешке, но возложение рук оставили бы полицейским в форме, и крики были бы оглушительными, и фонари освещали бы улицу, и оружие добавляло бы драматизма, и собаки натягивали бы поводки. Хорошее шоу, но не рассчитанное на большую отдачу.

Джонас знал немногих полицейских. Его выбор. Он не был знаком с культурой детективов. Однажды он слышал фразу, сказанную о сотруднике Филиала, который работал против первых активистов Временной ИРА пятью десятилетиями ранее. Мужчина был физически невпечатляющим, с круглыми плечами, тонкими руками, похожими на когти, и носом в форме клюва попугая, и носил очки с толстыми линзами: говорили, что детектив-инспектора перевели в Особый отдел, потому что он был несравненным "ловцом воров“. Хорошая фраза, полезное описание. У него было бы такое чувство, куда идти и где искать, когда действовать, а когда отступить и позволить цели убежать: человек, который мог бы чувствовать местоположение и контакты, используемые целью.

Американец, пришедший в "Темз-Хаус", открытый и откровенный, редко нарушавший партийную линию, рассказал о масштабных усилиях по электронной слежке, предпринятых для выслеживания Заркави, главной цели "Аль-Каиды" в Ираке. Американская разведка назначила награду в 25 миллионов долларов за его голову, живого или мертвого. Иорданский шпион завоевал доверие американцев; его пригласили войти, он подошел к большой карте на стене и ткнул пальцем в город, который и близко не подходил к провинции, контролируемой беспилотниками и их камерами: именно там они убили Заркави, заложив 500-фунтовую дорожную бомбу в его дымоход. Все дело в инстинкте и нюхе . . .

Тот, за кем они собирались охотиться в тот вечер в Лутоне, был облапошен Джонасом. Всего три недели как вышел из тюрьмы, отсидел минимальный срок за радикализацию и работу курьером, а теперь, возможно, занимается перевозкой прекурсоров для изготовления бомб по всему бедфордширскому городку, а может, и нет. Было принято решение поднять его, изводить, расспрашивать, позволить ему вспотеть и съежиться и, возможно, выболтать какую-нибудь полезную деталь. Если бы Джонас Меррик отказался поддержать swoop, этого бы не произошло. Он пожал плечами: человек, которого они должны были снять, был второстепенным игроком.

Были другие, которые значили больше.

Были те, о ком он знал, те, о ком у него было подозрение, и были те, о ком у него было скудное представление, и он не знал, где они были, что они планировали, или насколько велики были их сети; это были те, кто пугал его . ... не то чтобы Джонас Меррик когда-либо проявлял личный страх. Поскольку команда, работавшая за круглым столом с экранами в центре, была на работе до рассвета, их линейный менеджер разрешил им прийти на работу поздно. Джонас ценил тишину, царившую вокруг него. Он хорошо думал в поезде до станции и на обратном пути, и мог выстраивать идеи, пока шел от Ватерлоо и через Ламбетский мост, и ему было хорошо дома, когда кошка лежала у него на коленях, наполовину погребенная под папками и скрытыми фотографиями. Мальчик , которого они должны были арестовать сегодня вечером , не имел большого значения; арест попал бы в заголовки газет , потряс бы всю клетку и еще больше затруднил судебный процесс . . .

Важнее было то, что молодые люди возвращались домой. Они были в движении, возвращаясь к тому, что они знали. Поглощенный ненавистью и гневом, чувствующий себя комфортно при жестоком насилии.

Слишком многих, кого он не мог назвать, и слишком многих, к которым у него не было привязки. Он достал папки, а ящики его шкафов были открыты. Он был старомоден и использовал методы, которые давно были выброшены в мусорное ведро, но он верил, что у него есть нюх, и он поддержит собственное суждение. Вот почему заместитель директора теперь поддерживал его, стоял на своем. Он мыслил нестандартно, был нетрадиционен и нуждался в поддержке защитника, старшего по званию. У них не было общих черт, они были мелом и сыром, но теперь Джонас был благословлен тем, что за его спиной присматривали. Каждый питался от другого, но ни один из них никогда не говорил об этой связи. Джонас Меррик не считал бы себя уникальным в своих навыках, и по всему зданию были разбросаны другие люди, которые с трудом справлялись с подобными проблемами и у которых мог быть лучший показатель успеха, а мог и нет. Он мог только поддерживать себя и надеяться, что был прав в сделанных выводах. Если бы он и другие были неправы, то их оппоненты оказались бы в тени, и результаты были бы катастрофическими . ... Каждый день хуже предыдущего, и каждая неделя и месяц более отчаянные, чем предыдущие.

Он услышал шаги.

Размеренные шаги, открывающаяся и закрывающаяся дверь, а затем легкий стук по стеклу и ворчание Джонаса. Его защитник разыскивал его, часто разыскивал, и хотел, чтобы это было откровенно, без мягкого мыла.

- Доброе утро, Джонас.

В ответ я склонил голову.

- Есть что-нибудь свежее, что мне следует взять?

- Пока нет.

“Ни с того ни с сего?”

“Откуда это всегда берется”.

“ И пытаться сделать невозможное – каждый раз быть счастливым. Чего не может быть. Как поживает этот кот?

“ С котом все в порядке. . . Он всегда падает с ясного голубого неба. А потом мы должны бежать, и бежать быстро”.

“ Рад за кота, Джонас . . .”

И он ушел, а Джонас вернулся к своим файлам, и вокруг него снова воцарилась тишина, и только идиот мог поверить, что тишина означает, что улицы вокруг здания, и в их главных городах, и по всей стране окутаны миром. Джонас Меррик не был идиотом.

OceanofPDF.com

Глава 2

Время для обеденного перерыва, которым Джонас Меррик наградил себя сам.

Нет необходимости ходить в столовую и стоять в очереди. Вера приготовила бы для него что-нибудь к тому времени, когда он вернется домой ранним вечером, а пока оставались бутерброды, которые она приготовила, и фляжка, которую она наполнила.

Нотки нетерпения пробежали по его перегородке. В этом отделе Филиала они были в некотором роде дисциплинированной компанией, но в тот полдень время шло медленно, и они хотели, чтобы стрелки настенных часов двигались быстрее . ... Были ломтики холодной свинины с намазанным на них маринадом, и он жевал, рассматривал и грыз помидор, выращенный рано в теплице, за которой присматривала Вера, а потом получал свою фляжку, маленькую плитку шоколада и яблоко, которое брезгливо чистил. За пределами его непосредственной орбиты, за перегородкой, когда они натягивали защитные жилеты или проверяли каналы связи (на том основании, что сбои в работе связи мешали большему количеству операций, чем любая другая отдельная причина), они бы знали, что у него нет ни малейшего шанса выйти из своего логова и пожелать им всего хорошего, сказав, что искать. У него было новое имя. Среди них он теперь был известен как Вобби. Старое, которое относилось к нему с презрением, Вечный огонь, было выброшено.

Он знал, что его шатает, слышал это, когда сидел за своим столом и ненадолго сладко вздремнул, и они бы предположили, что за перегородкой он спит. Он был не в себе из-за описания, данного ему заместителем прокурора. Должно быть, это было на следующее утро после того, как его привезли обратно в Темз-Хаус, день выхода на пенсию отменили. Крупный мужчина, небритый, в той же рубашке, что и накануне вечером, и съехавшем набок галстуке, очевидно, зашел в 3 / S / 12 до того, как поезд добрался до Ватерлоо, или когда он все еще проходил мимо Ламбетского дворца, позже обычного, щелкнул пальцами, привлекая внимание. На этом этаже жила женщина, которая чинила неисправные компьютеры, и она была там, и у нее было такое же пристрастие к отдыху на колесах. Она рассказала ему. Редкость для такого рода обмена мнениями в Thames House, но любовь к стоянкам для караванов оказалась решающим фактором. Команде сказали, что Джонас Меррик вернулся и присоединится к команде. Были хмурые, вытянутые лица и фырканье, но здоровяк продолжал работать. “То, что произошло прошлой ночью, не для сплетен и не будет распространено, но это было важно. Джонас отсутствовал на вечеринке по случаю выхода на пенсию по очень веской причине. Правда в том, что у меня сложилось впечатление о его работе таково, что он превосходно проникает под кожу целей, лучше, чем любой из нас. Этому таланту нельзя научить, он врожденный. Я переоценил его ценность и больше не желаю слушать дерьмо о тупом маленьком подонке, который ничего не знает о том, что ждет за углом. У него будет больше ответственности и больше вклада. Он старая мудрая птица ”. Которая застряла. Старая мудрая птица, но неуверенная.

Вопрос здравого смысла и понимания оппонента. Его картотека сказала ему больше, чем банки компьютеров, от которых зависела Служба. . Однажды сомневающийся бросил ему вызов. В ответе Джонаса не было раскаяния, потому что он не желал уступать: он рассказал о младшем армейском офицере в первые дни существования Ольстера, который сделал себе имя как эксперт по обнаружению вражеских тайников с оружием. Просто здравый смысл, просто вопрос расстановки маркеров, которые помогли бы курьеру приехать за товаром. ... ворота фермы в стороне от переулка, сухое дерево, оставленное в поле, и линия между ними доходила до живой изгороди, где, по-видимому, лиса вырыла логово – копайте дальше и находите две винтовки Armalite и полдюжины заряженных магазинов. Двухквартирный дом в самом сердце яростно националистического жилого комплекса на продуваемом всеми ветрами холме над городом Ньюри и участок улицы, где стояли телефонные столбы и фонарные столбы, и было одно место, где они находились точно напротив друг друга. Встаньте на одной стороне улицы, расставьте столбы в ряд и следуйте по этой линии к дому с бетонной плитой перед порогом. Офицер был там, неохотный гость Парашютно-десантного полка, встал на плиту, ритмично двигал бедрами и, обнаружив, что плита качается под его весом, велел взводным поднять ее . . . больше оружия, больше журналов и лучшая находка, которой добился Para Regiment за четыре месяца службы. То, что предложил Джонас, - здравый смысл.

Удар, к которому направлялась команда за матовым экраном, был нанесен ему. Своего рода прорыв. Упала сладкая бумажка. Упаковка для какого-то надувательства. Этот сорт сладостей продавался у кондитера, конкретного кондитера, а не в супермаркете. По соседству с этим магазином было кафе. Он сказал им, что именно там они должны установить наблюдение. Пешие наблюдатели, и две машины, и камера над навесом магазина напротив, и объект средней ценности зашел в кафе и выиграл время, и парень был опытен в процедурах противодействия слежке – но мошенники обманули его. Не нужно, чтобы одноразовый Вечный огонь покидал Темз-Хаус. Его не хвалили, он и не ожидал, что его похвалят . . Более десяти лет он делился своими небольшими идеями с командами, работающими вокруг него. Достаточно часто на них действовали, и успех сиял на всю команду, и отдельные люди ставили себе в заслугу предложение, а не говорили о нем как об источнике. Он не жаловался, не отстаивал свою точку зрения, смирился с этим. Теперь, когда у него была поддержка заместителя прокурора, его, по крайней мере, выслушали.

В перегородку постучали. Голос молодого мужчины. Удобно ли было с ним разговаривать?

“Нет, это не так. Я обедаю. Я закончу обед в два часа и тогда увидимся”.

У Джонаса был хороший слух. Мужской голос: “Сумасшедший старый попрошайка, почему он был таким грубым из-за своего гребаного обеда?” Женский голос: “Все говорят, что он никогда не менялся и никогда не изменится, и переход на работу к нему - серьезный дерьмовый момент”. Мужской голос сказал, громко и с излишней иронией, что ему очень жаль прерывать обеденный перерыв и он вернется в два часа. Острый слух означал отказ заботиться ни о вежливости, ни о чувствах оскорбленного. Ему платили за то, чтобы он думал, вглядывался сквозь облака и туман в хрустальный шар, предвидел. . . Неудача была бы разрушительной, а несколько ущемленных самолюбий были незначительным осложнением. Ответственность, не то чтобы он хотел это показать, давила на него тяжелым грузом.

Игрок среднего рейтинга будет снят в тот вечер. Возможно, позже, если команда вернется до “закрытия”, состоится короткий сеанс в баре рядом со зданием. Джонас искал более важных игроков, и их поиск тяготил его. Он смахнул крошки с колен. Невозможно быть Мудрой Старой Птицей каждый день, быть Неуверенной каждую неделю и каждый месяц, и ответственность, казалось, с каждым часом становилась все тяжелее. Не "волки-одиночки” из родных графств, Уэст-Мидлендс или Северо-Запада, не местные некомпетентные люди из британских городов; нет, Джонас Меррик боялся тех мальчиков и девочек, которые возвращались с войны, закаленные тем, что они видели и где они были. Он налил кофе из фляжки и закрыл глаза, до двух оставалось 38 минут, и он мог бы поспать . . . и не забыть фотографию в его портфеле.

- Я сейчас вернусь, - сказала им Кэмми.

Если бы кто-нибудь из них поверил в это, он был бы удивлен. Он подогнал фургон к краю парковочной площадки Природного парка; там был подлесок и своего рода уединение, предназначенное для отдыхающих, чтобы наблюдать за множеством чаек, которые слетались к дюнам и пляжам. Они столпились поближе к машине. Стало светлее, и сквозь них пробивался слабый солнечный свет.

Кэмми сказала: “Не разговаривай с людьми, не уходи. Я принесу молока, хлеба и немного сыра”.

Он протянул руку, и ему в ладонь вложили несколько евро. Дали достаточно наличных, чтобы купить ужин в ресторане и литр домашнего вина к нему. Он был скрупулезен на каждой остановке, чтобы показать, что он купил на их имя, и отдать им сдачу. Взять деньги и сказать, что он купит, вероятно, было недостаточно, чтобы успокоить их страх, что он бросает их. У них были сведения о "связном", который мог бы завладеть пачками наличных, которые они везли, и который помог бы им сесть в шлюпку для переправы через Ла-Манш.

“Вы поговорите со своим контактом, но я проверю их и приму решение по ним. Я вернусь”.

Он оказался в Бордо не случайно. Ему сказали быть там. Теперь Кэмми была ценным товаром. Он двинулся вперед с той же предусмотрительностью, которую применил бы специалист по игре в шашки, отправляя фигуру дальше на “вражескую” территорию на доске. Тем подразделением старой системы безопасности, которое теперь контролировало его, был Амайет аль-Харджи – глубоко спящие жители европейских городов, которые не подавали признаков пробуждения. Они собирали разведданные вдали от зон боевых действий в Сирии и Ираке, перемещали игроков, искали новые слабые места, которые можно использовать, и требовали готовых людей. У них был Ками аль-Британи, и они осознали глубину его ненависти. Телеканалы не знали бы ни его имени, ни цели, против которой он выступит. Когда он прибыл в Бордо, его путешествие было спланировано дополнительно.

Кэмми считала неизбежным, что иранская семья теперь поверит, что он собирается их бросить; они уже научились зависеть от него.

“ Я вернусь. Я тебе обещаю.

Он возвращался к ним, потому что был один. Раньше он был с Томашем, который ценил силу их группы иностранцев: Лучше держаться вместе, а не по отдельности – его коронная фраза, и за это его любили. Питер, неизменно жизнерадостный, когда этому не было оправдания: Никогда не оглядывайся назад, никогда не гонись за прошлым, какими бы мрачными ни были перспективы, и линия обороны прогибается, и воздушные атаки с ревом приближаются. Был с Микки, суровым, но сильным: Жизнь коротка, проживи ее, никогда не делая шага назад в перестрелке. Дуэйн, канадец, забавный и сухой, который использовал цитату из the Marx gang: Все станет намного хуже, прежде чем станет еще хуже, и однажды, когда вокруг них потрескивал огонь из стрелкового оружия, а американские рейнджеры были против, все они покатились со смеху, когда он сказал это с неглубокого дна самодельного окопа. Станислав, мечтатель, чувствительный парень, который мог заставить их остановиться и подумать: Я хочу поймать закат и удержать его, и все они, каким бы ужасным ни был день, посмотрели бы на запад и увидели, как солнце садится, небо становится багровым, и увидели красоту. И был с Ульрике, женщиной, которая сражалась вместе с ними, убивала вместе с ними, путалась с ними и принесла в партию то, что все они называли немецкой логикой: Сохраняйте спокойствие, кризиса никогда не бывает, и все они ей поклонялись. Был со всеми ними, одна битва за другой, одно отступление следовало за последним, и все они выживали вместе, как будто их руки были связаны. Он был один. Никогда раньше не был один, где бы он ни был, что бы ни стояло перед ним в очереди как вызов, что бы ни сбивало его с ног.

Быть одному было все равно что попасть в ловушку гимна “сети ада”.

У него был полный карман телефонов, которые ему дали в Бордо. Инструкция заключалась в том, как пользоваться и выбрасывать. Парень отказался от дополнительных денег, но дал ему телефоны. Встреча на улице Этранж, недалеко от старых немецких загонов для подводных лодок. Он ждал у нерушимых бетонных стен, а парень приехал на новеньком сверкающем скутере Peugeot. Сказал Кэмми, где он должен быть и когда, дал ему график возвращения в Англию и намекнул, что оборудование уже в пути. Как он мог добраться туда без проездных документов или наличных? Парень пожал плечами, это не его проблема. Кэмми думала, что парень, вероятно, знал продолжительность своей жизни, подсчитал, что он не стоит больших денег, и что у него будут навыки и ресурсы, чтобы добиться того, чего ему было поручено, и придерживаться графика.

Он не мог видеть моря, но ветер взъерошил его волосы и обдул холодом лицо, а в нос ударил его запах, когда начался прилив и понес его дальше по пляжу, ближе к дюнам. Он видел людей в углублениях в песке, небольшие группы мужчин, которые смотрели на него с подозрением, но он не смотрел им в глаза, а за спинами некоторых мужчин прятались их женщины и маленькие дети. Он думал, что это будет рынок продавцов для людей, у которых есть лодки, маленькие ялики ... Он войдет в воду вместе с иранцами, с которыми подружился. Он был один; он нуждался в них.

Номер, по которому он звонил, был заблокирован внутри телефона; ему нужно было нажать только одну клавишу. Он намеревался пересечь Ла-Манш на маленькой лодке, потому что говорили, что маршруты движения грузовиков и паромов, а также туннель теперь слишком тщательно охраняются полицией, чтобы у него были шансы на успех.

Раздался звонок. Было также сказано, что после распада структуры халифата подделка паспортов больше не входила в стандарт, необходимый для проверок в Кале или Дувре, в Остенде или Зебрюгге, Феликсстоу или Портсмуте.

На звонок ответил женский голос, неуверенный и осторожный. Он назвал свое имя, Ками аль-Британи. Сказал, где он, и на что надеется, какое расписание . . Она прервала его, пробормотала что-то в ответ, затем отключила связь . . . Теперь у него был почтовый индекс и время, когда нужно быть там. Он не знал, откуда она говорила, в каком городе или какой стране. На обочине дороги он нашел переполненный мусорный бак, пошарил в нем рукой и спрятал телефон на самом дне. Вдалеке перед ним был круглосуточный магазин. Он пошел купить молока, хлеба и сыра для своей группы. Хорошие времена остались позади, и только жажда ненависти и гнева поддерживали его, придавали ему цель.

Через две недели Виктории исполнилось 24 года. В материальном плане ее это мало заботило, поскольку ее муж Гэвин большую часть отпущенного Богом времени работал в автосалоне в северной части города. Ее дом представлял собой двухквартирный дом с тремя спальнями в тихом районе в приличной части Кентербери. В качестве жеста мира и для того, чтобы дома не разгоралась злоба, она забирала их ребенка из детской, а затем шла к своей свекрови, брала там бутерброд и чашку чая, а затем отправлялась к ним домой. Это была уступка, на которую она пошла, компромисс.

Большая часть жизни была для Вики компромиссом.

Она носила одежду из бутика. Удобная обувь для этого времени года и погоды, приличная юбка, теплый пуловер и куртка-анорак от качественного бренда, защищающая от дождя и холода. Она подписалась под условностями брака с продавцом из автосалона, но не была с парнем, у которого не было постоянной работы, никаких ценных активов, которые кто-либо признавал, и негде было жить, кроме комнаты в доме его матери на холме над деревней Старри. Однажды он сказал ей, что они должны пойти вместе, убраться ко всем чертям. Куда? Нужно было убраться ко всем чертям и уйти, и не имело значения, где они окажутся. Что делать? Не имело бы значения, делали они “что-то" или “ничего”; они бы захватили мир, заставили его работать на них – как будто вместе они могли бы прокатиться на радуге. Целью ее мужа было “улучшить себя и создать хороший дом для нее”.

Он ушел несколько лет назад.

Она добралась до детской. Собирались другие мамы, и ясли вот-вот должны были опустеть. Она задавалась вопросом, сколько женщин вокруг нее – некоторые уже обзавелись другой на подходе – были довольны своей судьбой: у скольких из них сохранились воспоминания о мальчике из прошлого, который возбуждал и приводил в восторг. Скольким, подобно ей, не хватило смелости принять то, что предлагалось, вместо этого они пошли на компромисс и отвернулись от представившейся возможности.

Он пожал плечами, сказал, что когда-нибудь увидится с ней, как будто их пути снова пересекутся.

Свадьба сорвалась. Гэвин был достаточно приятным человеком. Приходил забирать ее со смены спасателя, работавшего неполный рабочий день, по дороге домой с работы или по пути туда, и всегда был в костюме, галстуке и начищенных ботинках на шнуровке, и часто с розой в петлице. Ее собственная семья была безразлична к нему, за исключением выражения облегчения от того, что он не был тем парнем с холма, от которого были одни неприятности и от которого она была далеко. Мать ее мужа ясно дала понять, что Виктория недостаточно хороша для ее сына. Она вышла замуж. У нее был ребенок и достаточно уютный дом, и она каждый день жаждала снова ощутить смех и волнение мальчика, который бросил ей вызов.

У нее был малыш, она аккуратно пристегнула его ремнями в коляске. Не остановилась поболтать и посплетничать. Направлялась в дом своей свекрови и выслушивала поток похвал в адрес Гэвина, не сводя глаз с фарфоровых уточок на стене, чтобы ничем не выдать себя.

За две недели до свадьбы к ней пришли из контртеррористической полиции. Он когда-нибудь говорил о том, куда направляется? Нет. Проявлял ли он когда-нибудь интерес к исламской вере? Нет. Восхищался ли он когда-нибудь террористической армией на Ближнем Востоке? Нет. Контактировал ли с ней Кэмерон Джилкс в течение последних трех лет? Нет. Она приходила к своей свекрови домой, ела бутерброд и выпивала чашку чая, вела вежливую светскую беседу, закусывала губу, чтобы подавить крики ... Любила его и тосковала по нему с каждым днем все больше.

Тристрам, уставившись на кабинку Джонаса Меррика, сказал: “Я не собираюсь приходить рано и получать такой кислый ответ – надолго?”

- Без трех минут час, а в прошлый раз, когда ты спрашивал, было четыре минуты, - сказала Иззи.

- Это большой розыгрыш короткой соломинки?

Команда ушла, и Тристрам и Иззи остались одни в рабочей зоне 3 / S / 12. Они были новичками, только что назначенными, на испытательном сроке. Что привлекло их в подразделение Службы А, так это разнообразие работы и опыт работы на передовой, который они должны были накопить. Он был на три года моложе ее, только что окончил университет; ее путь туда пролегал через центр социальной помощи. Он выглядел таким же несчастным, как собака, загнанная в конуру, когда остальная часть подразделения выбежала в коридор с тяжелыми жилетами на плечах и связистами, висящими на ремешках, и шипением нервного возбуждения. Действие манило. Не для Тристрама и Иззи, которые ждали, когда стрелки часов выпрямятся и пробьет час.

“ Говорят, у него самый острый ум в коридоре. Она скривилась.

Тристрам получил образование в независимой школе, имел высшее экономическое образование и считал, что репетитор охотился за его головой. Он занимался благотворительностью в Африке и покупал "Еду на колесах" в бедном районе Типтон в Уэст-Мидлендс, где в резюме были отмечены хорошие отметки. Он считал себя определенным кандидатом на быстрое продвижение, но в первые дни пребывания в Темз-Хаусе попал в то, что он называл “свинцовой атмосферой”: окончательная победа невозможна, война без конца . ... Они были выделены “придурку”, парню, который был “как клещ от Удаления”, и прыщ у него на подбородке чесался.

“Забавный способ показать это – мы ведем обратный отсчет”.

Она сказала: “Как мне сказали, это хорошая возможность, которую можно предоставить”.

В детстве Иззи жила в муниципальной многоэтажке. Она была первым членом своей семьи, поступившим в признанный университет, возможно, первой из этой башни поступила в любой университет, а затем стала социальным работником. Ее отца давно не было в живых, ее мать была заперта на верхнем этаже с агорафобией, ее сестра работала в ресторане быстрого питания навынос, а брат водил мини-такси. Придя в Службу безопасности, она считала себя в значительной степени знаменитостью. Но на самом деле место было довольно скучным . ... Она прибыла в свой первый рабочий день, делая заявление с фиолетовой прядью в волосах; старая сука с кислым лицом посоветовала ей вымыть волосы во время ланча или ожидать, что она будет работать в столовой. В ее социальной сети не было ни одного мальчика, хотя бы отдаленно похожего на Тристрама, и он ей скорее нравился, и она чувствовала некоторую взаимность . . . и чувствовала также, что обоим было трудно найти общий язык. И им дали Джонаса Меррика в качестве наставника.

– И сидеть весь день внутри - фигня с Вечным огнем?

Она сказала: “Боюсь, это начинает повторяться, Трис . . .”

“Извини”. Это было искреннее извинение и в довершение ко всему склонение головы. Тристрам не собирался сжигать лодки там, где дело касалось Иззи. Скорее, она ему нравилась. Другое воспитание, другие преимущества, другие амбиции, а также россыпь веснушек на ее щеках, короткие золотистые волосы и йоркширский акцент - все это привлекало его. Что-нибудь с этим сделал? Боже упаси. “Встал и готов идти”.

Час пробил. Он сделал полшага вперед, но ее рука легла на его плечо и удержала его.

Она понизила голос. - Ты слышал о приходившей почтальонше пару месяцев назад?

-Нет?

“ Внутренняя почта, что-то о его пенсии. Дело было в том, как был адресован конверт.

-Какимобразом?

В нем были указаны этаж, коридор, комната, его имя. А после ‘Джонас Меррик’ стояли инициалы QGM. Знаешь, что это значит?

“ Это что, награда? Что, за долгую службу?

“ Попал в точку, Трис. QGM - Королевская медаль за отвагу. Акт немалой храбрости. ... Не усилия другого Педераста и не усилия многих педерастов. Это от чрезмерной смелости. Я стонал, но моя карта была помечена. Кажется, никто не знает, что он сделал, но он что-то сделал . . . Его не любят, он не поднимается по лестнице популярности. Вряд ли подходит к Вечному огню, но на конверте была медаль королевы за доблесть. Забавный старый мир, Трис . ... Давай пойдем и посмотрим, что нас ждет.

Он постучал. Преувеличенное ожидание, затем им сказали пройти за перегородку. Тристрам счел его уродливым, невпечатляющим и без какого-либо веселого или приветливого взгляда. Стульев не было, так что они с Иззи предпочитали стоять. Он сделал жест, почти щелкнул пальцами в сторону Иззи, указал на фотографию на своем столе и рулон скотча, затем указал на место на стене позади себя.

– Только туда, пожалуйста, где есть свободное место.

Джонас указал пальцем. Там, где он хотел разместить фотографию, было большое изображение фургона, над портретом кошки, большой, бледной и с серьезным хмурым видом, и под картой артиллерийской разведки, на которой был изображен участок побережья Дорсета и на которой были цветные значки с указанием любимых мест для кемпинга.

Пару вечеров назад Вера листала журнал – старое издание National Geographic, купленное в благотворительном магазине, – и он услышал ее смешок и, подняв глаза, увидел, что она показывает ему фотографию крокодила во всю страницу. Он увидел впадины в его ноздрях, ряды зубов, выступающих из верхней и нижней челюстей, неодинаковой длины и выглядящих злобно острыми, а также темные глаза, выпученные из-под тяжелых век, которые скрывали настроение существа. Он уставился на нее, почесал редкие волосы на затылке, моргнул, и между его губами с шипением вырвалось дыхание. Он сказал ей, чего хочет, и она пошла и сделала это, воспроизвела рисунок на принтере в столовой и удвоила его размер. На следующее утро снимок был отправлен в его портфель. Она не просила его объяснить свой интерес, у нее вошло в привычку не совать нос в его мысли и его идеи, позволять ему выполнять всю тяжесть своей работы без ненужных расспросов. Никто, глядя на фотографию, не мог не отметить дикость этого существа, его способность и намерение убивать, если оно раздражено или голодно, опасность, которую оно представляло.

Иззи потянулась, закрепила фотографию на месте, оторвала необходимые куски скотча и прикрепила ее к стене.

Он сказал: “Крокодил. Может быть африканский, может быть австралийский, не важно. Если бы вы увидели этого зверя в такой позе, вытащенного из воды и незащищенного, вы бы определили его угрозу. Я выбрал этот образ, потому что осознаю масштаб этих зубов, успешное вооружение, и если их выпустить на свободу среди невинных – тех, за защиту которых нам платят, – то результаты будут катастрофическими. Это может вызвать зону поражения. Увидев крокодила в этом обличье, вы, скорее всего, сможете пойти и схватить человека с винтовкой: проблема решена. Или позовите парня , который ловко с этим справляется , и он будет знать , как усмирить его хитростью , а затем перевяжите эту смертоносную челюсть и сведите на нет воздействие этих зубов . ... Что делает крокодил, когда раздражен?”

Ни один из них не произнес ни слова. Джонас был новичком в наставничестве, ему не нравилось, когда новобранцев-стажеров бросали к нему на колени, но плюсом было его личное закрытое пространство и возможность думать, искать руководства в хрустальном шаре, быть выслушанным, уважаемым. Оба могли вообразить, что попали в сумасшедший дом. Его не перебивали.

“Здесь есть место для другого изображения. Вы найдете его для меня сегодня днем. На самом деле, это довольно напряженный день, потому что я договорился о встрече с вами. На картинке, которую вы найдете, будет изображено водное пространство. Где-то жарко, вода стоячая и отражает подлесок на берегу, дрейфующие сорняки, плывущие по течению. Олень может прийти попить, или болотная птица спрыгнет с ветки и попытается насадить рыбу на копье. Хищник остается невидимым, но тот факт, что его или ее не видно, не означает, что голод или раздражение уменьшились: напротив, они усилились. Возможно, зоркий человек, охотник на крокодилов, опознает убийцу. Если он этого не сделает, то погибнет олень или птица, невинный человек - или пловец-турист, или фермер. Хищник обладает большим терпением, особенно когда поведением управляет пустой желудок или раздражение. Он погружен . . . тело длиной десять футов, или пятнадцать футов, может быть и двадцать, находится под водой. Он использует все доступные природные средства, чтобы оставаться скрытым, он может использовать мусор в реке. Вода темная, непроницаемая, и очертаний его тела не видно. Значит, этого нельзя увидеть и, следовательно, нельзя помешать? Нет. . . неправда.”

Никакого ответа, за исключением того, что оба уставились на фотографию, и ему показалось, что они сосредоточились на полном рту тяжелых, острых, белых зубов и представили себе их способность оторвать ногу или руку так же верно, как осколки любого самодельного взрывного устройства.

“ Ему нужно дышать. Ему нужен воздух. У него есть легкие, которые обслуживаются ноздрями. Он не может дышать, если ноздри не находятся выше линии воды, и, какой бы камуфляж ни использовался, ноздри видны. Их можно увидеть, если охотник знает, что он ищет. Он должен видеть. У него глаза, расположенные почти на макушке чешуйчатой головы, которые можно принять за заболоченное сухое дерево, но иногда от глаза исходит свет, отражение, и это может выдавать его присутствие. Ноздри и глаза могут находиться на полдюйма или дюйм над поверхностью, и вам придется хорошенько поискать, чтобы их обнаружить . . . Мы должны. Если мы этого не сделаем, то невинные будут убиты, и мы потерпим неудачу. Я ясно выражаюсь?”

- Думаю, да.

-Понятно.

Джонас сказал: “Меня не интересуют те глупые девчонки, которые стекались в Сирию и раздвигали ноги, а теперь хотят вернуться к комфорту и безопасности нашей страны. Они не имеют отношения к делу. Также меня не очень интересуют мальчики, которые бросили колледж, прослушали ускоренный курс изучения ислама, которые, возможно, отрубили бы пару голов, но затем убежали так быстро, как только позволяли им худые ноги, когда начались настоящие бои, сдались и теперь заявляют, что хотят ‘справедливого суда’: скучные маленькие создания. Я забочусь о крокодилах. . . Были бойцы британского происхождения, которые отправились в Сирию, и они не связались с девушкой и с сопляками. Они не сдадутся, но они жаждут мести, они вынашивают ненависть. ... Они были подвержены отступлению и потерпели неудачу, их задницы бомбили с рассвета до заката, их отслеживали беспилотники и войска Специального назначения, и теперь они возвращаются, и у них будет намерение причинить нам вред . . . Мы должны искать ноздри и глаза. Почти насквозь . . . Куда они отправились этим вечером, это не та лига, которую я описывал. Я имею дело с теми, кто возвращается, с возвращенцами, с крокодилами, которых мы едва видим. Погружаемся под воду, пока они не нападут. Мы смотрим в то, что кажется мирными водами, и должны видеть ноздри или глаза . . .”

Он увидел, как подбородок молодого человека дрогнул, словно он собирался произнести фразу, но колебался, стоит ли ее произносить.

- Могу я задать вопрос, мистер Меррик?

- Ты можешь, а я обычно Джонас.

“Если это уместно - QGM у вас. Могу я спросить, при каких обстоятельствах?”

Джонас отнесся к этому пренебрежительно. “Они появляются автоматически, как выигрыш в лотерею, когда пин-код вводится в список имен. И о них не сплетничают. Мы не одобряем сплетни.

Он повторил изображение, которое, по его мнению, они должны были найти, а затем распечатать – ноздри и глаза – и сказал им, где они должны быть и когда. Возможно, у них были светские мероприятия, но его взгляд испепелил их, и никто из них не произнес ни слова. Они, спотыкаясь, вышли, не в силах уйти от него достаточно быстро.

Об этом не должно было быть известно, это должно было быть внутренним секретом. Это стало известно из-за ошибки в адресе конверта. Медаль лежала у Веры на дне ящика для белья. Она не была во Дворце во взятом напрокат костюме, но побывала в некотором уединении в загородном доме королевской особы, никаких фотографий не делала. Не было сделано ни объявления для внутреннего пользования, ни чего-либо для широкой публики: тех немногих, кто шептался, изолировали, затем высмеяли и предупредили о последствиях . ... Также не было выдвинуто уголовных обвинений против Уинстона Ганна.

Он долго смотрел на изображение крокодила. Представил себе зверя, наблюдающего, выжидающего, плывущего по течению воды и приближающегося к цели – умного и смертоносного.

Начался прилив, ветер посвежел, и стена прибоя придвинулась ближе. Взгляд Кэмми метался между водой, белыми шапками волн, бегущими за прибоем, и далеким горизонтом.

Он был в Марселе, познакомился с человеком в жилом районе, с мрачными башнями на холмах над аэропортом, и этот человек был тем человеком, который подтолкнул его к Бордо. Разговор между ними был о Канале. Пожатие плечами, кашель, плевок на тротуар, когда они проходили за баррикадами, которые защищали комплекс от вторжений полиции. Переправа была “вероятно” возможна на небольшом надувном судне, шансы на успех были “возможно” вероятны. Этот человек кое-что знал о маленьких лодках, зарабатывал на жизнь организацией поставок, которые приходили морем из Марокко, хороших товаров и продавались в башнях, между которыми они проходили. Мужчина сказал, что плохая погода - это хорошо, а хорошая погода - это плохо. Ожидалось, что лодки не придут со своим грузом, когда на море поднялась зыбь и власти утратили бдительность. Потом были дни и ночи, когда ветер стихал, а порывы стихали, и прохладный бриз оставлял поверхность моря спокойной, и тогда патрули были в полном составе, и их радарное сканирование работало хорошо, и им было легко идентифицировать судно, способное перевозить полтонны каннабиса. Плохая погода была хорошей, но когда прибыли лодки с запасом наркотиков класса С, ими управляли опытные моряки. Из того, что он слышал, сказал мужчина, люди, которые загружали суда для перехода через Ла-Манш, проходили лишь часть пути по самым оживленным судоходным путям в мире, затем они бросали своих клиентов, пересаживались на следующее судно, желали им всего хорошего, махали рукой и отворачивались. ... Он посмотрел на Кэмми так, словно смотрел на уже осужденного преступника, и хлопнул его по плечу.

А деньги? Были ли деньги для Кэмми? Короткий смешок, почти хихиканье . ... и еще советы, данные ему в Бордо, и телефонные звонки, но снова жест беспомощности, когда его спрашивали о деньгах, и предложение. “Иранцы лучшие, дерзайте на иранцев, у них есть деньги”. Он сражался с иранцами.

Они сражались с иранцами и парнями из "Хезболлы", сирийскими войсками и военизированными формированиями в форме режима, а также с русскими; и были времена, когда они участвовали в боях против сил специального назначения, возможно, были британцами или американцами. Кэмми боролся со всем миром, его не волновала политика, кого он поддерживал, а кому противостоял. Все они были одинаковы. И хороши в том, что делали . ... команда братьев. Станислав, стрелок, но разрушительный в движениях при зачистке здания или бункера; Томас, который понимал траекторию полета 81-мм миномета в момент его запуска и факторы ветра и мог поднять в воздух три бомбы до того, как первая упала; Микки, который делал взрывчатку и мог изготовить грубые нажимные мины-ловушки и обезвредить их; и Питер, который был снайпером, и Дуэйн, которые дважды мастерски управляли дронами российского производства, захваченными у сирийских десантников, и запустили один в разбитое окно защищаемого фермерского дома, и с модификацией, которая сбрасывала бомбы. две активированные ручные гранаты; и Ульрике, которая была им матерью, которая латала раны и укрепляла их боевой дух, и которая подавала пулеметную ленту. Он, Ками аль-Британи, должен был быть вооружен большим оружием, 50-го калибра с чудовищной поражающей силой. Все они были выжившими. У нее были раны, и она их зашивала, у нее были гниющие стопы и кишки, и она, казалось, могла раздобыть необходимые противоядия, однажды она высосала змеиный яд, имплантированный в ногу Томаса. Поскольку она была одной из них, она также была братом. Их собственный эмирРухан завидовал им и распределил их по другим подразделениям. Они нанесли сильный удар, вернулись вместе, не выказывали страха, были влюблены в опасность, всегда были рядом и поддерживали друг друга. Кэмми слышала фразу “один за всех и все за одного” и подумала, что это подходит им . . . Теперь он был один.

Он напрягся, чтобы лучше видеть. Ливень шел с юга, над Дюнкерком, и он достигнет того места, где он сидел, в течение получаса. Когда начинался ливень, видимость терялась.

Еще несколько минут солнечный свет играл на воде, отражаясь от белой пены, и он заметил танкер, направляющийся на север, свет подчеркивал громадность его надстройки. Но он не смотрел ни на воду, ни на корабли, а сосредоточился на горизонте и не был уверен в том, что видит.

Между линией моря и темнеющими облаками могло быть пятно тени. Там были бы не белые скалы, а часть побережья, где море встречалось с галечными пляжами, где он бывал на школьных экскурсиях.

Возможно, это была всего лишь тень, которая показала ему, куда прилетали чайки, чтобы взять холодные чипсы с пластиковых подносов, где продавали мороженое, и где вдоль эспланады выстроились симпатичные пляжные домики, и где были автобусные остановки с расписанием рейсов до Кентербери . . . Он не был уверен, что видит тень, и его глазам было больно вглядываться вдаль с такой интенсивностью. Он пролетел над тем местом, где, как ему казалось, была тень, и, наконец, достиг Вены. Из Вены было автомобильное сообщение со Стамбулом, а затем автобусы и автостоп, и мужчина в кафе пошел с ним под покровом темноты и показал ему, где он может приподнять забор, опуститься на четвереньки, проползти под ним и тащить за собой рюкзак. Не оглядывался назад, ни на каком этапе. Не задумывался, оставил ли он после себя безразличие или боль.

Ветер переменился, налетев с севера, и песок взлетел вверх, пробиваясь между стеблями травы и покрывая глаза волдырями. Тогда ему показалось, что он увидел вдалеке тень земли. Мог видеть, а мог и нет, но хотел верить, что видел тонкую, как карандаш, полоску, но его глаза слишком болели, чтобы он мог посмотреть еще раз. Смена ветра изменила высоту волн, и ему показалось, что белые шапки стали шире и настойчивее.

Он заставил себя подняться, затем взял пластиковый пакет с хлебом, сыром и молоком и направился обратно к стоянке, где должны были находиться иранцы . . .

Его встретят, когда он вернется домой, объятиями, поцелуями и, возможно, слезами, и он задержится еще на какое-то время, прежде чем двигаться дальше. Он установил контакт, и с ним встретятся на заключительном этапе его путешествия. Крепкие объятия, крепкие поцелуи и разговоры о любви, которые поддержат его, когда он снова ускользнет от них, его моральный дух поднимется, чтобы сделать последний шаг к своей цели. Он скользнул между зарослями дюн и услышал рокот моря, разбивающегося о песок; сила ветра усилилась.

Его не будут ждать ни в его родном городе, ни там, где он начнет свою атаку; он будет неизвестен и невидим; в этом он был уверен.

Он услышал легкий стук по дальней стороне перегородки и увидел искаженные очертания. Джонас Меррик натягивал плащ, на голове у него была фетровая шляпа, и он собирался застегнуть застежку на своем портфеле. Это был тихий день.

Легкое раздраженное шипение, затем он позвал молодого человека пройти за угол, который ограждал его рабочую зону.

В руке Тристрам держал две большие фотографии. Позади него маячила девушка по имени Иззи. Ему показалось, что она выглядит неуверенно, и он попятился. Мальчик вздернул подбородок, как будто это могло придать ему уверенности.

Это был спокойный день, потому что перед ним не оказалось ни крупицы разума. Большую их часть он спрятал, копаясь в папках, которые держал запертыми в своих шкафах, и две из них теперь лежали в портфеле вместе с пустой коробкой из-под сэндвичей и термосом.

Ему вручили две фотографии. Обе цветные, на обеих изображено водное пространство.

Задачей Джонаса Меррика в его перевоплощении в "Темз-Хаус" было просмотреть поступившие записи и найти свидетельства возвращения джихадистов: армия мужчин и женщин, возвращающихся домой с кипящим негодованием. Он сел на свой обычный поезд и приехал на работу на следующее утро после взрывов бомб, нападений с применением огнестрельного оружия в Манчестере, Париже, Лондоне, Брюсселе. Он знал то общее чувство отчаяния, которое охватило здание, каждый его этаж, от тех, кто был наверху, до парней, которые чистили машины в глубине подвала, и видел, как мужчины и женщины слабели под тяжестью нападок со стороны политиков и СМИ, когда поступали сообщения о невозможности перехвата . ... То, что осталось от боевиков в Сирии и Ираке, теперь, как правило, составляло твердое ядро боевых групп "черного флага". Они могут быть в Афганистане, или Ливии, или к югу от Сахары и, возможно, направляются в убежище филиппинских джунглей, чтобы перегруппироваться, или они могут возвращаться домой . . .

Он взял фотографии. Ему показалось, что он прочел на лице молодого человека короткую нервную ухмылку. Девушка Иззи отвела взгляд и старалась не встречаться взглядом с Джонасом, словно отгораживаясь от него.

... или они могли быть мертвы. В хаосе последних дней существования халифата существовала большая вероятность того, что боевики были обуглены авиаударами, разорваны в неопознаваемые клочья шрапнелью от ракет беспилотных летательных аппаратов, были уничтожены. Мог быть похоронен, мог быть поспешно установлен памятный камень на краю кургана, мог быть растерзан лисами, крысами и стервятниками. Никто не торчит в стороне в последние дни борьбы, не роется в кармане в поисках блокнота, не достает карандаш из-за уха и не гадает, был ли на трупе жетон: ни единого шанса.

Он взглянул на фотографии. Когда-то в списке было несколько сотен имен. Это были профили тех, кто уехал, отрекся от своей верности Британии и сражался или перерезал глотки во имя самого ложного Бога, какого только могли придумать Джонас и Вера Меррик . . . нечасто об этом говорили, но соглашались. В лагерях временного содержания теперь были группы дознавателей из the Sixers, из офисного здания на другом берегу Темзы. Первоначальный список был заперт в его сейфе, и большинство имен теперь были вычеркнуты: некоторые были КИА, а некоторые были схвачены и удерживались курдами или сирийцами, да поможет им Бог, или иракцами, и имели все шансы оказаться в ловушке в багдадской тюрьме. Следователи проверяли тех, кто предстал перед ними, и, возможно, угрожали, и, возможно, уговаривали, и, возможно, предлагали стимулы, которые вряд ли были выполнены, и пытались выяснить о тех, кто еще не был привлечен к ответственности. Видели ли их мертвыми, сидели ли они в клетке, бежали ли они, когда бомбежки усилились? Эти несколько имен в списке были помечены как UAF: неучтенные. Те, кто были ВСУ, и это был не просто интеллект Старой Мудрой Птицы, обладали способностью составлять сливки среди его потенциальных противников: те, кто продержался дольше всех после военного краха дела, были самыми опасными, вероятными крокодилами в болоте.

Ему нужно было успеть на поезд. Всегда садился на один и тот же поезд.

Фотографии были цветными, и на них были изображены темные, непроницаемые воды без малейшей ряби. Он поднял глаза на стажера и уставился на него, и мальчик прикусил нижнюю губу, чертовски сильно, чуть не до крови, и полчаса назад это могло показаться забавной идеей, теперь же было сопряжено с риском. Ему стало интересно, учился ли Тристрам в такой школе, где шутки и придурки считались забавными. На первом снимке, сделанном бегло, было видно место, где выдавались ноздри, и линза уловила блеск глаза. Вряд ли это сложно - очевидно. Джонас отшвырнул ее за спину, так что она упала на стол, и у него не было времени убрать ее, но на следующее утро она висела на стене рядом с головой и плечами зверя и под картой кемпингов Дорсета. Изучение второго снимка было кратковременным.

Джонас редко употреблял ненормативную лексику; не сказал: “И не трать больше мое гребаное время, ты, маленькая дерьмовая морда”. В этом не было необходимости. На снимке было изображено водное пространство, которое могло быть взято из лесов Амазонки или из парка дикой природы на севере Австралии. Симпатичная картинка с разноцветной бабочкой, парящей на веточке тростника. Ни ноздрей , ни глаз . ... Дешевый трюк; вызвал бы смех у всей команды, когда они были в саду за Темз-Хаусом, чтобы покурить, расправившись со Старой Мудрой Птицей Вобби. Он разорвал картину пополам, затем разорвал половинки еще на несколько кусочков, а затем бросил кусочки так, что они упали на пол рядом с ботинками Тристрама. Румянец на щеках мальчика был пунцовым, и его несчастное пятно выделялось. Джонас смирился с непопулярностью: не был уверен, активно ли он добивался этого, или же его характер, манера поведения, ограниченные коммуникативные навыки создали ему такой имидж.

“ Приятного вечера, - сказал он. Позволил себе холодно улыбнуться им обоим и вышел. Всегда садился на поезд в 5.49 от Ватерлоо и добирался до Рейнс-парка на 26 минут позже, а затем быстрым шагом шел по своей улице и домой пить чай. Пересекая атриум, он пристегнул браслет к запястью, потянул за цепочку, чтобы убедиться, что звено прочное, и вынес свой портфель из здания.

Это был тихий день, а тихие дни больше всего нервировали его.

OceanofPDF.com

Глава 3

Карта занимала половину стола.

Одним из нескольких навыков, которые Джонас Меррик усовершенствовал за свою профессиональную жизнь, было умение распределять свои дни и вечера. Но в тот вечер он принялся за еду, за пирог, который Вера купила бы у местного мясника, за фирменное блюдо и любимое блюдо, и его сосредоточенность на карте была вынужденной. Обычно он ел бы с энтузиазмом и почти с волнением набросился бы на детали карты. На нем был изображен участок побережья южного Девона, участок от мыса Берри-Хед до прибрежной тропы, которая тянулась к Кингсуиру и Дартмуту, а затем подходила вплотную к устью реки, где Солкомб служил защищенным убежищем для лодок.

Он был встревожен, и его суждения казались сомнительными: он сам виноват.

Попытки, которые она предпринимала, чтобы подбодрить его, в основном провалились, но ее усилия были искренними, и он почувствовал себя невежливым из-за того, что не мог ответить с тем энтузиазмом, с которым она была обязана. Старым моментом, который, казалось, всегда облегчал его, была его способность давать задний ход с прицепом, зацепленным за фаркоп. Всегда какой-нибудь несчастный мужчина, страдающий от семейных неурядиц, который запер фургон за своей машиной и не мог справиться с маневром; часто тогда Джонас подходил бочком и тихо предлагал заняться бизнесом. Никогда не торжествует, обычно немного оправдывается тем, что “только что был на дистанции и сумел набрать скорость – довольно сложно – и то, где этот идиот припарковался, не помогает”, и она напоминала ему об успехах. Удалось рассмеяться, легкий смешок между ними . ... К востоку от Эксмута была стоянка для караванов, где земля размокла после двухнедельных дождей, и он перевернул шесть караванов подряд, и благодарные хозяева могли бы выпить пива на месяц, но не согласились, а просто пожали плечами. “Рад быть полезным, всегда сложно, когда поле деятельности переполнено”. Она пыталась вернуть его к действительности, упомянув тот день, но была вознаграждена не более чем слабой улыбкой. Они планировали свою следующую экскурсию. Нужно было спланировать свою следующую экскурсию, потому что, если решения не будут приняты в ближайшее время, лучшие места будут полностью забронированы. Им понравилась возможность получить новое место за пределами "Сток Флеминг" и еще одно в "Харбертонфорде", но он не мог сосредоточиться.

Старая пословица нашла отклик в "Темз Хаус". "Пятеркам" должно было повезти каждый раз, сопернику - один раз. Заявление Ирландской республиканской армии, провизионалов. Джонас не возражал против их заявления очевидного, и это была правда . ... столь же несомненной, как смерть и налоги, была также гарантия того, что “им” однажды повезет.

Он отодвинул тарелку. Извинился взглядом и легким жестом руки, попытался подвинуть карту поближе к своей тарелке и сделал замечание о достоинствах участка в Бигбери-он-Си, где они были четыре года назад. Она взяла тарелку, отнесла ее в корзину для пищевых отходов, а он достал из кармана телефон. Он нашел свой контакт, самый новый в списке, нажал кнопку. Джонас не мог вспомнить, когда в последний раз прерывал трапезу с Верой. По крайней мере, кошка получит мясо, от которого он отказался. Он напечатал сообщение, отправил его.

Он не видел ни ноздри, ни глаза.

Что, если бы они были там, на картинке, что, если бы он их не заметил? Он считал, что двое молодых людей, присланных к нему для наставничества, оба стажеры, намеревались ущипнуть его за нос, проявить немного озорства. Возможно, то, что он счел их распечатку фотографии чем–то средним между наглостью и нахальством, свидетельствовало о давлении, которое он испытывал - наложенном на себя лично. Он сделал редкий жест раздражения, разорвав изображение на куски.

Кот тявкнул у него за спиной, благодарный за дополнительную порцию. Что, если бы он пропустил и ноздрю, и проблеск открытого глаза? Что, если густая темная вода скрыла неровное скопление верхних и нижних зубов?

Сообщение было отправлено. Он ничего не мог поделать, пока на него не ответили. Она принесла водяное печенье и скандинавский сыр, а он разложил перед ними карту, и они снова поговорили о достопримечательностях Сток-Флеминга и Харбертонфорда и достоинствах Бигбери-он-Си. . . .

В прежние времена, до того, как он снял с Уинстона Ганна жилет, он отправлял свои отчеты, ожидал минимального ответа и много раз чувствовал, что его игнорируют. С тех пор как заместитель министра прибыл ночью, чтобы отменить его отставку, к нему прислушались, и его идеи приобрели большую актуальность. Насмешки поутихли . ... Не то чтобы его больше любили, не то чтобы он был частью команды. Ответственность давила сильнее, иногда почти ломала его . . . Двое условно осужденных развлекаются за счет самопровозглашенного охотника на крокодилов. Были ли видны ноздри и глаза на фотографии, которую он отклонил?

Вере, казалось, понравился Харбертонфорд, и она сказала, что виды там приятные, и это недалеко от вересковых пустошей, и до Тотнеса достаточно близко на полдня пути, а в устье реки Дарт есть виноградник. Он не стал ее разубеждать.

Он гадал, сколько времени пройдет, прежде чем на его сообщение ответят, и его телефон заерзал на скатерти.

Это было согласовано. На следующий день в обеденный перерыв он звонил на сайт в Харбертонфорде и пытался забронировать столик, предпочтительно с бетонной подставкой и в пределах легкой досягаемости от магазина.

Она убрала со стола, обычно это была его работа, и он сел в свое кресло, а она включила радио, по которому тихо играла музыка, и он достал одну из папок. Это был список мужчин и женщин, которые ушли с черными флагами и которые теперь были рассеяны. Незарегистрированные смерти, не внесенные в списки захваченных, не те, кто умолял о “еще одном шансе” и блеял о совершенных ошибках – всегда жертва и никогда не виноваты сами; они были теми, кто царапал его в тот вечер. Это был плохой вечер, и они приходили все чаще. Это досье обладало непререкаемой силой, и любому из людей, чьи имена были на единственном листе бумаги в две колонки, должно было повезти только один раз.

В многовековом доме на северной стороне собора, в самом сердце Кентербери, в общежитии для маленьких мальчиков разразился бедлам. Домохозяйка, пытаясь сохранить выражение возмущения и ужаса, ворвалась в комнату и призвала к тишине, вернуться в свои постели и пробормотала что-то о “позорной переноске”. Немного смущенные, но не всерьез, мальчики ретировались. Им было одиннадцать или двенадцать, они пели дискантами в хоре собора. Использование таких голосов занимало центральное место в христианской музыке с самого начала организованного богослужения. Книги валялись на полу общежития вместе с одеждой и постельными принадлежностями. Домоправительница изрядно постаралась передать гнев, но это был неубедительный поступок. Они были звездами каждой вечерней службы, столь любимой взрослыми, привязанными к собору, и посетителями. Они были публичным лицом истеблишмента, стоявшего в центре всемирного религиозного авторитета. В тот вечер они прекрасно спели. Когда они гуськом покидали зону получения услуг, с заполненных скамей рядом с ними донесся одобрительный гул. Представление было выдающимся . . . Но мальчики, появившиеся в облике ангелов в своих пурпурных и белых халатах, с вымытыми лицами и аккуратно причесанными на прямой пробор волосами, были похожи на неизлечимо больных. Их время приближалось. Немногие из них понимали медицинские подробности наступления половой зрелости в своих телах, но все знали, что приближался завершающий этап. Их голоса срывались. Они стали бы излишними для требований этого уровня. Из-за того, что их чествовали, что они были в центре внимания, они бы исчезли, и их голоса стали бы в лучшем случае полезными, а в худшем - неприятными . ... Они были розами в саду при соборе, которые расцветали, а затем увядали. Больше не были предметом восхищения. Персонал школы, которая предоставляла стипендии певчим, пытался смягчить неизбежную боль. В предсказуемый момент голос изменится. Кто-то воспринял бы это как должное и продолжил бы петь с любителями, другие занялись бы более обычной школьной рутиной, кто- то рухнул бы морально, а в некоторых проявилась бы бунтарская жилка . ... Некоторые справились бы лучше, чем другие – некоторые не смогли бы смириться с отказом. Они покидали величие собора, где история таилась в каждом камне, где были могилы принцев-воинов и обезглавленного архиепископа, где стоял алтарь с горящими свечами в знак того, что каменная плита, на которой рыцари короля зарубили другого архиепископа, где крайнее насилие смешивалось с молитвой. Для очень немногих мальчиков последствия изменения их голоса были бы катастрофическими.

Чайки кричали и кружили, а ветер усилился, когда Кэмми вернулась на парковку. Он слышал море, не мог укрыться от его шума. Он нашел их, почувствовал их облегчение. Они отправились на пикник.

Учитель задал ему вопрос. “Мы почти поверили, что ты нас бросил”.

“ Я не бросал тебя. Я обещал вернуться.

“ Это вопрос доверия. Ты не сказал, куда направляешься.

“ Это всегда вопрос доверия. Я ходил за едой. Я же тебе говорил.

“ Тебе потребовалось много времени. Вот почему мы думали, что ты покидаешь нас. Ты много знаешь о доверии?

“Что я знаю о доверии, так это то, что его следует давать лишь изредка – и то с определенной целью”.

“Почему мы должны вам доверять? У нас нет вашего имени. Пожалуйста, почему?”

- Потому что тебе больше некому доверять, - сказала Кэмми. - Никому.

Не то, что они хотели услышать. Взрослые ели и обменивались взглядами . ... дети нашли футбольный мяч среди дюн. Спущенный, но все еще пригодный к использованию. Они положили камни, чтобы забить гол. Кэмми увидела это, а также то, что рядом с их машиной были новые следы шин, а также то, что там были окурки, потушенные, но свежие . ... Ценой своей жизни он доверил бы Станиславу, Микки и Томасу, Дуэйну, Питеру и Ульрике: оказал бы им всем свое доверие . ... Он уставился на окурки, позволяя им видеть, что он смотрит на них. Взгляды, которыми они обменивались, выдавали вину. Он оторвал кусок хлеба от буханки и отломил неряшливый краешек сыра.

Его жена пнула психолога в лодыжку.

“Каковы ваши обязательства перед нами?”

“Обязательство - это удобство. Я привел тебя сюда”.

- У нас было контактное лицо, номер телефона, которые помогли бы нам разобраться.

Кэмми тихо сказала с набитым ртом: “Я не хочу. Ты хочешь. Я бы хотела пойти с тобой”.

Знали ли они теперь, что он боец, возвращающийся домой? Знали это или считали его преступником? Независимо от того, боец он или преступник, рассматривали ли они, какое насилие он мог совершить? От кого . . .? Он считал их порядочными людьми . . .

Психолог моргнул, тяжело вздохнул, готовясь к признанию. “У нас был контакт, мы встретили мужчину. Он пришел с сообщниками”.

- Тебе следовало подождать, пока я вернусь.

Учительница сказала: “Мы не знали, что ты вернешься”.

Психолог сказал: “У нас был номер, и мы позвонили по нему”.

- Этот человек приходил?

“Пришел с суровыми людьми”, - сказал учитель.

Они были порядочными людьми, и у них не было защиты. Считал их невинными, не испытывал особой преданности, помогал бы им на каждом шагу до тех пор, пока это путешествие помогало ему, Кэмми Джилкс.

Кэмми спросила: “Какую сделку ты заключил?”

Мужчины по очереди отвечали. “Вы должны понимать, что было трудно привезти деньги из Ирана”.

- Почти все, что у нас было, осталось там.

“Мы не могли сказать друзьям или родственникам, что планируем уехать”.

“Мы привезли кое-какие драгоценности, но оставили наши дома и все, что в них было. Просто заперли двери и выбросили ключи в мусорное ведро”.

“Там был кот, мы все любили его. Мы раскладывали еду, и в задней части у него был люк, через который можно было проходить. Покончив с едой, он мог пойти к соседу, мог одичать, мог быть задавлен на улице. Мы оставили это, постарайся не думать об этом”.

“Мы бросили мать моей жены. Мы не могли ей сказать. У нее нет чувства самосохранения. Мы бросили ее так же, как они бросили кошку.

“Оставил тех студентов, которым мне все еще разрешалось преподавать”.

“Бросил пациентов, которых они позволили мне лечить – никогда не было ни лучшего, ни худшего времени. У нас осталось мало денег, может быть, достаточно, а может и нет. Каждый, кого мы встречаем, забирает наши деньги . . . Я приношу свои извинения. Ты этого не делаешь”.

“ Мы сомневались в вашей доброте, думали, вы нас бросили. За это я приношу свои извинения.

В последние месяцы, перед окончательным побегом из Баргуза, Кэмми и его братья были с колоннами беженцев, которые направлялись к следующему месту, обозначенному как “последняя битва”, или место назначения мучеников. Женщины, дети, предполагаемые бойцы с расшатанными бомбежкой нервами, раненые, которые ковыляли самыми медленными. Но братья были боевой единицей, элитой, и предполагалось, что они задержат продвижение сирийской пехоты или заделают брешь в периметре, когда появится шанс, что курды прорвутся. Они не тратили свое время, беспокоясь о перспективах девушек, приехавших из Европы, и не помогали им или их детям. У него не было никакой ответственности перед этими людьми, иранскими христианами, и все же . ... Сыр был готов, как и хлеб.

Кэмми спросила: “Мужчина, который приходил сюда, сколько он хотел?”

- Он чеченец.

- Это важно? - спросил я

“У чеченцев есть репутация”.

“Какова репутация?” Кэмми могла бы сама ответить на его вопрос. Сам он не сражался по указанию аль-Систани, боевика из Чечни, который был известен своей жестокостью, тем, что использовал в качестве мучеников больше заблудших детей, чем любой другой командир. - Сколько он запросил?

Повисло молчание. Психолог отвернулся, учитель опустил голову, а две женщины заерзали, но промолчали. Младший из ребят, которому наскучил футбол, оглянулся на Кэмми, и у него задрожала челюсть, а затем последовал отрывистый ответ.

“Они попросили по четыре тысячи долларов за каждого из нас, четыре тысячи американских долларов. Это от продажи каждого украшения, которое есть у моей матери, у наших друзей и их матерей. Это золото, кольца и ожерелья. Это все. Если они заберут двадцать четыре тысячи долларов, то у нас останется только та одежда, в которой мы окажемся на противоположной стороне. Они говорят, что у них есть лодка, что мы можем плыть, и это цена, и они говорят, что не будут спорить о цене. Это фиксированная цена. Мы не можем вернуться назад. Мы можем идти только вперед . ... Ты такой же, как мы?”

Кэмми протянул руку. Парень не дрогнул. Он положил ладонь ему на голову, затем запустил пальцы в волосы и потянул за них. Он сказал, что он такой же, сказал, что ему тоже остается только идти вперед. Он сказал, что поговорит с чеченцем и с его соратниками. Раздались легкие, почти трогательные аплодисменты. Он забирался в машину, садился на водительское сиденье, надвигал кепку, закрывал глаза и пытался уснуть. У него не было денег, он не мог заплатить за свое место в лодке. Иногда ветер поднимал волны песка над дюной и засыпал ветровое стекло; он слышал шум моря и думал, что оно стало еще злее.

“ Твой Джонас чертовски хороший парень, храбрый, как загнанная в угол кошка. Не то чтобы я когда-либо встречался с ним, но мы разговариваем по телефону. Работая на него, ты счастливчик. Я проведу для тебя ускоренный курс: кто они, почему возвращаются, чего нам следует опасаться – и этого достаточно ”.

В унылом коридоре верхнего этажа здания Королевского колледжа, где располагался факультет военных исследований, Тристрам и Иззи искали номер двери. Большинство студентов разъехались на весь день, и к вечеру в Лондоне осталось лишь несколько сотрудников.

“ Ты не первая, кого он прислал ко мне, и не будешь последней. На это есть причина .  Джонас сказал бы, что ваша банда вряд ли будет мыслить нестандартно, предпочитая оставаться в зоне комфорта. Это означает, что дети, возвращающиеся домой пешком, были завербованы в качестве иностранных боевиков после того, как получили дозу ислама от проповедника местной мечети и по-крупному увлеклись этой религией. Хотели стать мучениками, останавливаться в садах, где ждали девственницы, – слишком банально и слишком удобно, – и те, кто соответствует этим требованиям, большинство, - это не те, кто нас волнует.

“Дети, у которых религия вышла из-под контроля, будут поднимать шум и могут время от времени совершать зверства, но они не умны, и у них редко бывает мотивация продвигаться далеко вперед. Те, кто пугает меня, и я подозреваю, что это первые точки на всех радарах, которые использует Джонас, - это те, кто лишен религии и имеет иную мотивацию . . Позвольте мне поделиться с вами мыслью. Пока у нас кипела война в Афганистане, и по Вуттон-Бассетту регулярно проезжали процессии катафалков, и по телевидению транслировались программы о всех искалеченных солдатах, пытающихся вернуть себе жизнь после того, как они были подорваны самодельными взрывными устройствами, показатели набора в армию росли неплохо. Затем мы вывели войска из Афганистана, и вербовка резко пошла на спад. Я говорю, что молодые люди, о которых стоит беспокоиться, - это те, кто вступил в армию, не имея представления об основных принципах мусульманской веры. Они пошли сражаться. Понял меня?”

Они постучали, услышали далекий призыв войти. Открыли дверь и увидели зад и часть туловища, свисающие из окна, затем столб дыма. Материализовалось чье-то лицо, а на подоконнике была затушена наполовину докуренная сигарета. Это был Дуг.

“Некоторые пришли бы в восторг от возможности заполучить в свои руки снайперскую винтовку Barrett 50 калибра, которая убивает на расстоянии более двух километров – это мог быть пулемет, могла быть скрытая до этого способность стрелять из минометов. С этим волнением приходит дух товарищества. Мы говорим о рыбах в реке, которые тяготеют к одному виду. Как школа, как колледж. Схожие умы и схожие мотивы ... Мушкетеры или любая другая банда головорезов. Каждый человек в такой группе, сражающийся на передовой катибас – это батальоны иностранных рекрутов – теперь имеет элитный рейтинг, ценится и считает себя немного выше уровня пчелиных яиц. Он - звезда . ... Я сомневаюсь, что он перерезает глотки, а также сомневаюсь, что он помогает сбрасывать гомосексуалистов с крыш, и я считаю маловероятным, что он будет забивать гвозди для распятия предполагаемого информатора. Как боец, на мой взгляд, он более опытен, чем те, кто просто шел по улице и в основном мешал курдским войскам на другой стороне. Я ценю его и боюсь”.

Моложе Иззи, примерно того же возраста, что и Тристрам, и излучающий уверенность. Нашел способ превзойти технологию борьбы с курением, заложенную в потолок. Маленькая комната с заставленными полками и столом, заваленным бумагами, которые окружали клавиатуру и экран. Он не побрился, и его рубашка казалась поношенной . ... Он указал им на два жестких стула, но сначала им пришлось сбросить на пол еще бумаги. Ни извинений, ни кофе, ни печенья, а вода в бутылке казалась протухшей.

“Этот человек одинок. Он столкнулся с некоторым неприятием – семейным, эмоциональным, академическим. Видит, что мир настроен против него, но в Сирии нашел – среди всего тамошнего дерьма – то, что ценит. У него есть своя команда, и он верит, что они непобедимы. Это хорошо. Он не выкручивается, пока команда держится вместе, но он движется дальше. Они будут разношерстными, разрозненными, но будут поддерживать друг друга. Так оно и будет, сдерживаемое, насколько мы можем судить, до тех пор, пока не обрушится крыша . . или я могу сказать это по-другому. Приходит человек и впрыскивает яд в осиное гнездо. Убивает их. Ты платишь ему и считаешь, что можно спокойно устроить пикник и съесть сэндвичи с джемом. За исключением того, что одна оса опоздала вернуться в гнездо, она сильно раздражена и, несомненно, как ночь, ужалит, и ей наплевать, извините меня, на последствия. Все хорошо, пока не обрушится крыша”.

Никаких вопросов, никаких перебиваний.

Волнение и драма поддерживают неугомонного человека в скучном мире, и его окружают друзья, а затем его мир рушится. Не спрашивай меня, как. Удача иссякает, так всегда бывает. Группа рассеивается, ее бомбят, ее заглушают, не имеет значения, почему и как. Все, что держало их вместе, вылетело в окно, с этим покончено. Куда идти?”

Дуг сделал паузу, закатил глаза и замахал руками. Ни одному из них не нужно было отвечать. За окном, все еще открытым, чтобы рассеять остатки дыма, слышались веселые крики пешеходов, и гудки автомобилей, и рев разгоняющихся двигателей, и визг тормозящих колес, и Иззи подумала бы, что все это так нормально, а телефон Тристрама – без звука – извивался у него на коленях.

“Мы думаем, что для своей последней осанны он хочет вернуться домой. Сейчас он находится за пределами зоны комфорта своей секции. Ни друзей, ни лучших приятелей, и достаточно зол, чтобы хотеть, чтобы люди – ты, я и the great unwashed – страдали. Хочет быть жестким человеком, парнем без страха. В этом его презрение и ненависть ко всем нам. Хочет уйти с треском, чтобы его запомнили. Все это часть их довольно ужасного тщеславия. Я хочу сказать, что нам не нужны ни умные люди с высшим академическим образованием, ни лучшие психологи, ни сочувствующие имамы, чтобы читать его. Просто нужно знать, что он озлоблен, обижен, как та одинокая оса, и он хочет причинить боль. Довольно просто, за исключением проблемы . ... Ты должен найти его”.

“Благодарен за ваше мнение . . . Мы побеждаем? Это финальная игра?”

“Боже, нет”. Дуг рассмеялся. “Конечно, нет – просто держу оборону. Каждого, кого мы опускаем, поднимает другой. На самом деле, они перегруппировываются. Твой возраст – он позволит тебе дожить до пенсии . . Прости, ты не ожидал это услышать.

Сеанс был завершен. Тристрам и Иззи остались тихими, контуженными, им пришлось переварить то, что так сильно отличалось от чуть более позитивного "Учения по книге о доме на Темзе”. Все так просто и начинается снизу, на уровне водосточного желоба. Они обменялись коротким рукопожатием, и Дуг уже вернулся к окну, высунувшись наружу, и в этот момент он увидел вспышку зажигалки, затем дым, а затем приглушенный голос, который эхом разнесся по комнате.

“ Итак, только одна проблема. Удачи тебе. Ты прихлопнешь осу, но сначала ты должен найти его.

Они вышли в вечер. Перед ними была величественная церковь. Позади них текла река во время прилива. Переполненные тротуары, пробки на дорогах, толкающиеся люди.

Тристрам проверил свой телефон.

“ Это Вобби. Хочет еще раз посмотреть фотографию, ту, которую он порвал. Хочет, чтобы я отметил на нем необходимое, ноздрю и глаз, то, чего он не увидел, когда смотрел на него в первый раз, и теперь сомневается в собственном суждении. Возможно, у него сдают нервы. Может быть”.

Стол был убран, на кухне шумела посудомоечная машина, по радио передавали концерт, и их разговор потек незаметно. Джонас держал перед собой блокнот, записывал мельчайшие детали того, что требовало проверки, и размышлял . . .

Пора проверить шины фургона – вероятно, их нужно заменить.

Цель, к которой команда стремилась в ту ночь, была ближе к “умеренному риску”, чем к “сильному риску”, но заключалась в том, чтобы попасть в сетку, потому что теперь они боялись позволить потенциальной опасности оставаться на свободе на улицах. Мужчины и женщины, которые почти не скрывали своих чувств к нему, теперь будут находиться в автомобилях или пешком, отслеживая изображения с камер. Это было время, когда Объект интереса, СоИ, обычно выходил из дома своего шурина, шел пешком по трем улицам, затем возвращался по своему собственному адресу. Они сидели бы в своих машинах, прислонившись к затененным дверям магазинов, а фотографии отбрасывали бы тусклый свет в кузов фургона . ... а полицейские команды по огнестрельному оружию готовили бы свой набор смертоносных средств, которые повышали уровень стресса.

Пора спешить с бронированием, потому что любое приятное место будет занято уже за четыре месяца до летних каникул, высокого сезона.

Открывается входная дверь, двое мужчин – оба пакистанского происхождения и оба родом из пограничного города Кветта – прощаются, обнимая друг друга на пороге. Заводящиеся двигатели и выхлопные газы, выбрасывающие пары сигарет из открытых окон, и люди, ведущие наблюдение за пешеходами, проглатывающие остатки шоколадки или выплевывающие хорошо прожаренную жевательную резинку, и ночной “босс”, смотрящий изображения и держащий в руке кнопку микрофона, и вены, выступающие у него на лбу: всегда важный момент. Поступали сообщения о том, у кого из них, рядом с SoI, был хороший глазомер.

Пришло время решить, поедет ли кошка в этом году с ними или ее оставят у соседей; Вера отказалась рассматривать возможность отправки норвежского леса в питомник.

Крик был “Вперед”. И повторился. “Вперед” отозвалось в дюжине наушников. Джонасу никогда не казалось важным быть там, но команда, каждый из них до единого и каждая команда, работающая в филиале "А" Thames House, казалось, получали большое удовольствие от пребывания там: предполагалось, что это будет похоже на то, как если бы лису выгнали, гончие начали визжать, а лошади понеслись быстрее. Для Джонаса это было Несущественно, но именно его презирали как Вечный Огонь, а теперь неохотно приняли из-за инициалов после его имени. Парень быстро шел по тротуару, по большей части пряча голову в толстовке с капюшоном, руки в карманах. Команда сомкнется вокруг него, быстро приближаясь, две машины спереди и две сзади, и оружие наготове. То, чего они все хотели, - выброса адреналина, но для Джонаса это мало что значило.

Пора решить, сможет ли Вера взять с собой помидорные саженцы, вынести их из теплицы и спланировать, где они будут храниться во время путешествия.

Жилая улица в западной части Лутона преобразилась. SoI был отброшен вперед первым, кто добрался до него из машин. Двери были открыты. Прицелились пистолеты-пулеметы. Мишень распласталась. Воздух наполнился почти истерическими криками, потому что оружие стремилось доминировать, и все они гипервентилировали воздух, жили моментом и верили, что то, что они делали, было “спасением нации”. Его запястья заломили за спину и затянули путы. Руки пробежались по его телу, нащупывая отверстия, в которые могли просунуть пальцы в перчатках. У цели были бы огромные глаза-блюдца, и она тяжело дышала бы, еще не до конца осознав реальность своего положения: дайте ей десять минут. Потрескивание раций, затем скрежет металла о металл - оружие приводили в порядок. В парадных загорается свет, и лица выглядывают из-за занавесок, и команда и вооруженные копы кричат им, чтобы они убирались к черту с глаз долой. Целью был Джонас, Вечный огонь, который никогда не гас, в этом не было необходимости, и который мог отказаться от театральных представлений. Был ли парень вооружен? Его не было. Был ли у парня шанс взорваться из-за жилета со взрывчаткой? Не был . . . но это была справедливая статистика, чтобы посадить его в клетку.

Цель поднимали, ставя ее вертикально на ноги. Вокруг него образовывался круг мужчин и женщин, все огромные в своих колющих или пуленепробиваемых жилетах. Права жертвы будут зачитаны ему на ухо, не то чтобы он понял, по крайней мере тогда. Жестокость ареста отчасти объяснялась необходимостью быть в безопасности и не дать парню ускользнуть, но также страхом, с которым жила вся команда и все другие команды, и ужасом от необходимости столпиться у телевизора и наблюдать за кровавой резней в прямом эфире, и знать, что через несколько часов полицейские будут рыться в архиве в поисках того, кто прокололся, ища возможность обвинить. Снаружи был жестокий мир .  Машины с ревом мчались прочь, на крышах вращались синие огоньки, мишень была зажата на заднем сиденье, а оружие возвращалось в чехлы. Кто-то из команды должен был написать отчет о подъеме, а остальные направлялись в паб, где выпивали и подчеркивали важность . . . и мало что решали. Еще один разровненный пластырь.

Дом на колесах был одной из моделей поменьше, Toyota HiAce с поднимающейся крышей, но был идеального размера для пожилой пары, База и Мэгс, и управлять им было намного легче, чем если бы они буксировали фургон. На нем были британские регистрационные номера. Они стояли в дальнем углу парковки за заправочной станцией в северной части Кельна. В навигационную систему автомобиля были загружены маршруты автобанов E314 и E40, а через Ахен и Маастрихт они направлялись в паромный порт Зебрюгге. Они сидели в темноте и ждали, когда к ним приблизятся фары машины.

- Как думаешь, есть хоть какой-нибудь шанс пописать?

- Лучше не надо, Мэгс, лучше подождать и, если сможешь, скрестить их.

Между ними раздался легкий смешок. Для поездки был нанят дом на колесах. Они приобрели его на севере Англии, добрались на пароме до немецкого города, провели там два дня, осматривая достопримечательности – “Чертовски скучное место, Баз, не в моем вкусе”, и получили в ответ “Не могу с тобой не согласиться, любимый”. Они выполнили базовый минимум из того, что требовалось в путеводителе, и им сказали, что они должны полностью сыграть свою роль, сохранить обложку живой. Они выехали из Кельна ранним вечером и ехали медленно, в самом центре очереди пригородных поездов на главном маршруте, ведущем на северо-запад, оставили Рейн позади, свернули на заправочной станции, заправились, припарковались в этом отдаленном уголке и стали ждать. Это был комфортабельный автомобиль, который обычно они не смогли бы ни арендовать, ни купить . ... Но времена шли на лад, и для них это был новый отъезд, который обещал увеличить их финансы.

Фары не освещали их. Подъехали другие машины и припарковались, но не близко.

Им не полагалось курить в машине, но они курили, не открывая окон, курили, и, как и следовало ожидать, между ними возникло напряжение. Это был первый раз, когда они выполняли курьерскую доставку такого масштаба и с такой наградой, которая висела перед ними. И обещание большего в будущем. У них были почти чистые досье, ничего такого, что могло бы выскочить из обвинительного заключения и зацепить их, и было трудно понять, почему дома полиция или таможня должны беспокоиться о них: был бы зеленый коридор, и приветственный взмах чиновникам в форме, и еще одно свидание на другой автостоянке, а потом они были бы на пути домой, и толстый коричневый конверт был бы у него в заднем кармане или на дне ее сумочки. “Проще простого”, как они описали его друг другу, когда им его подали.

Он снова взглянул на часы. - Ладно, Мэгс, думаю, пора расставлять все по местам.

Он переместился в заднюю часть фургона. Он поднял скамейку, на которой они сидели, когда устанавливали складной стол. Именно туда они положили запасные одеяла на случай, если погода станет холодной. Под одеялами лежали аккуратно сложенные листы фольги, которые они купили в немецком скобяном магазине; это была мера предосторожности, фольга, из-за необходимости замаскировать запах, исходящий от груза, который они теперь ожидали. Но было многое , чего Баз и Мэгс не знали . ... не знал, насколько узнаваемый запах будет издавать Ручной противотанковый гранатомет 7. К нему прилагались шесть гранат, которыми можно было стрелять из гранатомета РПГ-7, оснащенного PG-7 HEAT, - все это годилось для противотанковых операций и действий против обороняемых зданий. Длина пакета, которого они ждали, составляла метр, а общий вес гранатомета и гранат - 40 фунтов. Они не знали ни запаха, ни того, что оружие отслеживалось национальной безопасностью Хорватии с того момента, как посылка покинула боснийскую территорию по первому маршруту из захваченного города Мостар. Затем за этим издалека “наблюдали” словенцы, затем австрийская внутренняя разведка. И они понятия не имели, что стоянка, на которой сейчас был припаркован дом на колесах, находилась под наблюдением подразделений BfV, немецкой контртеррористической организации . ... Баз и Мэгс ничего этого не знали.

Линзы усилителя ночного видения были направлены на них , но их невежество было блаженным . ... Взволнованные возгласы, когда фары выхватили фургон, ослепили их, затем блеск погас. Ничего не было сказано. Машина подъехала вплотную. Из нее выскочили двое мужчин, и быстро. Боковая дверь дома на колесах заскрипела, когда ее распахнули. Пакет, плотно завернутый в жиронепроницаемую бумагу и обмотанный клейкой лентой, был брошен внутрь, и Баз едва успел его поймать. Дверца захлопнулась, машина уехала, и воцарилась темнота. Баз положил пакет в укромное место, разровнял фольгу и накрыл ее, затем сложил одеяла и закрыл скамейку.

- О чем я думаю, старушка, так это о том, что мы, возможно, заслужили выпивку, - сказал Баз.

- Чертовски большую, если я буду наливать, - сказала Мэгс.

Выпив, они не рискнули бы сесть за руль, но им нужно было убить несколько часов до отхода парома из Зебрюгге, и они не знали, что при обмене посылки сработали затворы камер . . .

Машина подъехала ближе. Звук был приглушен порывами ветра. Естественный свет давно погас, и Кэмми увидела слабый свет боковых огней.

Шум двигателя был резким, скрежещущим. Это напомнило ему пикапы, которые возили его и его братьев по полям сражений в Сирии. Может, они доберутся до места назначения, а может, и нет . . В его заднем кармане лежала отвертка, которую он достал из сумки с инструментами в багажнике автомобиля, на котором он приехал из Бордо. Его куртка была достаточно длинной, чтобы прикрыть рукоять и узкое лезвие. Он не позволил никому из иранцев увидеть, что взял его. Он также не высказал своего мнения о сделке, которую, по их мнению, они заключили со своим контактом . . . Если бы он стал спорить, он бы сломил их решимость и не смог бы начать вместе с ними. Он мог бы поспорить из-за стоимости и погодных условий: он промолчал.

Машина загрохотала по изрытой выбоинами колее. Он предположил, что этим парням, чеченцам, которых обычно не хвалят за их милосердие, будет все равно, как далеко зайдет в Канал судно, прежде чем оно наберет воду . ... может перевернуться на волне, может быть перехвачен французским патрульным катером и спасен, или может быть подброшен носовой волной контейнеровоза. ... Им было бы все равно, у них были бы деньги, и они взяли бы столько же за другое судно на следующую ночь.

Одновременно с приближением машины он услышал завывание ветра и рокот разбивающихся волн. Кэмми подумала, что это их лучший шанс.

Шины автомобиля врезались в рыхлый гравий. Он подумал, что иранские мужчины, учитель и психолог, теперь надеялись, что он возьмет инициативу в свои руки, возможно, опасаясь того, о чем они договорились. Они бы услышали о погоде. Женщины прижимали детей к своим юбкам.

Он знал репутацию чеченцев. Их боялись, ненавидели сражавшиеся с ними курды и сирийские войска из-за их жестокости по отношению к тем, кто был взят в плен. Но у них также была репутация неуверенных в себе людей, когда шли бои с ополченцами "Хезболлы " или иранцами из сил Кудс: они первыми бежали, когда наносились авиаудары противника, оставляли свои позиции в линии фронта . ... Не ему было рассказывать этим добрым богобоязненным людям, что он сражался против их соотечественников. Политика была вне его компетенции, как и религия. Он определял бы себя по своим действиям.

Двигатель заглох. Трое мужчин выбрались из кабины пикапа. Кэмми узнала фигуру, прикрытую брезентом, на заднем сиденье. Он взял психолога за локоть. Подержал его, отвел назад. Другой рукой он мешал учителю. Он устанавливал правила, он был впереди. Была зажжена сигарета, которая была ценна для Кэмми. Пламя зажигалки, прикрытое ладонью для защиты, осветило ему лицо молодого человека, затем переместилось на мужчину постарше, у которого изо рта свисала сигарета, а нестриженая борода была седой, затем на третьего мужчину, которому едва исполнился подростковый возраст. Скорее всего, отец и двое сыновей. Кэмми шагнула вперед.

Общим языком будет английский. К нему обращались гортанным и хриплым голосом.

“ И вы пассажир? Тот, кого они берут с собой. Вы хотите отправиться сегодня вечером? Сегодня вечером, или завтра вечером, или на следующей неделе? Вы отправляетесь с ними? Да?

Он ничего не сказал, просто кивнул и подошел ближе. Он был уверен, что это сыновья: у одного на лице была дизайнерская щетина, а у другого - просто пушок. Он заметил это, когда они затянулись сигаретами. Голова мужчины постарше была гладко выбрита, но волосы мальчиков развевались на ветру.

“Вы хотите отправиться на воду сегодня вечером? Вы говорите от имени этих людей? Цена согласована. Цена не меняется. Ты знаешь это?”

Он не ответил.

“ Мы привезли судно, которым вы будете пользоваться. Пройдя немного, мы проводим вас на глубину. . . Если вы заберетесь далеко, то позвоните британским властям, и они пришлют за вами лодку, они вас заберут. Другая сторона - это формальность . . . несколько недель в общежитии, и ты свободен. Они спасают тебя, они очень добры. Хочешь пойти сегодня вечером?”

Кэмми хранил молчание и вглядывался в тени на лице мужчины.

“ У вас есть деньги – то, о чем мы договаривались, – и мы даем вам хороший подвесной мотор, полный бак и запасной бензин. Мы все это делаем”.

На лице Кэмми, возможно, была холодная улыбка. Эту улыбку узнали бы его братья, а не те, кто знал его ребенком.

- Я хочу посмотреть на лодку.

- И я хочу сначала увидеть деньги, которые мне заплатят.

- Лодка, во-первых, это лодка.

Для чеченца, отца ребенка, было бы необычно уступить в обсуждении условий сделки. Он щелкнул пальцами у себя за спиной, и мальчики сняли подвесной мотор, а затем разрушенную форму ребра. Он сказал, что ему нужно увидеть, как его взорвут, затем нужно убедиться, что двигатель работает, и тогда они поговорят о деньгах. Возможно, это его развеселило . ... возможно, чеченец сомневался, что кто-нибудь выйдет в море в такую погоду в ту ночь. Возможно, ему было холодно, возможно, он был голоден, возможно, у него была шлюха в Дюнкерке, которая ждала его возвращения, возможно, ему просто было скучно. Еще один жест . ... был использован насос, борта раздулись, и судно приобрело форму. У одного из мальчиков был телефон, чтобы осветить шлюпку. Они запустили двигатель, что заняло некоторое время, но в конце концов он заработал, и у них был пластиковый контейнер для топлива, вмещавший два галлона и казавшийся полным.

- А деньги? - спросил я.

Фонарик телефона светил ему в лицо. Но рука Кэмми уже потянулась к карману на бедре, взяла отвертку и засунула ее рукоятку в рукав. Заплатил бы он 24 000 долларов за привилегию выйти в море в темноте на судне, от которого отказался бы любой достаточно обеспеченный турист, если бы за него взяли больше 2400 долларов, включая топливо и двигатель? Он бы не стал. Стал бы он торговаться? Он бы не стал. Прислушается ли он к мольбам иранцев– стоящих у него за спиной, которые не понимали мощи моря, разливающегося по всей ширине Ла-Манша, и которые, как ни странно, отчаянно стремились добраться до его страны? Он этого не сделает. Свет телефона уловил бы его улыбку; в ней не было прежней ледяной холодности, она казалась искренней. Чеченец всю жизнь учился бы подозрительности, использовал бы ее большую часть своего бодрствования, а когда он был со шлюхой, у него под рукой был бы заряженный пистолет . ... Улыбка расслабила его, и его мальчики утратили бдительность, а Кэмми пошла вперед, словно для того, чтобы поближе рассмотреть надутую шлюпку.

Его улыбка исчезла, зубы сжались, губы сжались, отвертка была приставлена к горлу чеченца, а другая рука держала правую руку чеченца высоко за спиной, заставляя его покачиваться от боли. Там, на всеобщее обозрение, было лезвие отвертки и вмятина на коже за бородой, а также шок, отразившийся на лице чеченца. Все застыли, как статуи, на мгновение, которое потребовалось чеченцу, чтобы осознать свою ситуацию, и двум его мальчикам, чтобы прочитать ее, а иранцам, мужчинам, женщинам и детям, чтобы оценить это.

Он отдавал четкие приказы. Мальчики чеченца посмотрели бы в лицо своего отца, на то, что они могли бы в нем увидеть, поняли бы сигнал по выражению его лица, возможно, также заметили бы, что он намочил джинсы спереди. Иранцы были христианами, беженцами в бегах, они верили бы в подставление щек, в воздержание от насилия. Увидели бы, что от их имени капля крови просочилась на бороду человека, который лишил бы их богатства, и смотрели бы, как они уходят навстречу своей смерти. Отец заговорил уголком рта, и мальчики попятились. . . если бы у них было оружие, оно было бы у отца за поясом. Кэмми подозвала одного из иранских детей, сказала ему на ломаном английском, что он должен делать, и его поняли. Руки обхватили мужчину за талию, и он задрожал, отчего порез на его коже стал глубже. Был найден пистолет. Не "Вальтер PPK", а "Макаров ПМ" - и нож с коротким лезвием. Он сказал парню бежать и выбросить их обоих. Школьный учитель и психолог должны были поднять лодку, а женщины вдвоем должны были принести подвесной мотор. Дети должны были принести сумки из своего автомобиля.

Кэмми повела их через дюны, между колышущимися травами. Он сказал чеченцу, что его сыновья должны оставаться в машине, которую они забрали, и сказал ему, что если они вмешаются, то у них не будет отца. Его голос не допускал возражений. Кэмми держала отвертку у горла чеченца, поближе к трахее.

Они пересекли дюны и высокую траву, вышли на мягкий песок вне досягаемости прилива. Волны барабанили впереди него. Большую часть своего времени в последние годы он пожимал плечами, когда шансы складывались неудачно. Вспомнил моменты, когда он обнимал Ульрике или Питера, Микки или Томаса - или Дуэйна, который обычно говорил, что больше всего на свете боится “клаустрофобии конформизма”, – и двигался дальше вместе с ними. Теперь он был один, а за ним по пятам следовала банда, которая едва могла ему помочь. Они шли по мокрому песку, и волны набегали ровными рядами. Он велел учителю и психологу спустить лодку на воду и подержать ее, а женщинам велел закрепить двигатель на месте . ... Он поднимался и опускался, вода плескалась на них, попадала им в глаза и в носы, и они переходили вброд.

Кэмми поставила чеченца перед ним, дала ему указания. Убрала отвертку от его горла. Отпустил руку, державшую его за локоть.

Они были по пояс. Были переданы деньги – 2400 долларов. Дети лежали на полу лодки. Женщины прижались к бортам, подобрали юбки и перебросили ноги. Затем мужчины . ... Шлюпка брыкалась и вздымалась, вокруг нее разбивались волны, и кто-то закричал.

Был заведен подвесной мотор, и маленький пропеллер забарабанил по воде, и был момент между набегающими волнами, когда шлюпку сместило вперед.

“Ты вернешься”, - крикнул чеченец. “Вернулся сюда, выброшенный на берег, утонувший. Это несомненно”.

Кэмми ухватился за канаты сбоку, погнал шлюпку вперед до тех пор, пока его ноги больше не коснулись морского дна, затем оттолкнулся и забрался на борт. Следующая волна подбросила их, и двигатель заработал, когда судно оторвалось от воды, и они упали, потеряв из виду пляж и жесткие белые линии там, где разбивался прибой.

И всего на мгновение он вытянул шею, наклонил голову, словно для того, чтобы лучше слышать – сила привычки. Он услышал шум волн и кашляющий рокот двигателя и напрягся, чтобы расслышать другой звук, который был журчанием беспилотника, пролетавшего высоко над ним. Там, откуда он прилетел, беспилотник и угроза, которую он нес, – ракеты, свисающие с его крыльев. Если бы это был американский самолет, то им управлял бы пилот на крайнем западе Соединенных Штатов, а если бы это был британский самолет, то пилот находился бы в кабине на базе Королевских ВВС на востоке Англии. Дроны и их экипажи были главным врагом . ... он часто слышал их в Сирии или Ираке, но теперь слышал только плеск волн, гул двигателя и негромкие взвизги страха.

Артиллерийские карты западной части страны с изображением побережья южного Девона были сложены и стояли обратно в книжном шкафу. Кружка какао Джонаса была выпита. Вера стояла бы у кухонной двери, а кошка бродила бы по периметру сада, обнюхивая цветочную клумбу, слишком ленивая, чтобы перелезть через забор и пойти дальше.

Радио было выключено, и запищал его телефон.

Джонас и Вера Меррик жили в тихом уголке на окраине Лондона: месте мира и гармонии. Обычные улицы создавали атмосферу спокойствия. Он сомневался, что кто-либо из его соседей, идущих утром на работу, отвозящих детей в школу, направляющихся в супермаркет, работающих в сфере образования, по найму или вышедших на пенсию, чувствовал угрозу: Джонас чувствовал. Никогда не был свободен от этого . . . Он думал, что они пришли, оппозиция, по конвейеру. В основном грустные и отнесенные к категории неудачников, и большинство из них можно было бы прижечь. Они могли бы, самое большое их количество, быть подняты в качестве мишени в тот вечер, но лента покатилась бы дальше, и нашелся бы другой, кто наступил бы на нее. Это были не те, кто в настоящее время интриговал Джонаса и кто пугал его. Он вдохнул, как будто ему нужно было напрячь мышцы. Потянулся за телефоном. Вера загнала кошку обратно в дом и открывала для нее банку с едой.

Он пристально посмотрел на изображение, которое прислали ему Тристрам и Иззи. Это могла быть река или лагуна, не подверженная быстрым приливам, или озеро в болотистой местности. Он увеличил изображение. На его экране были отмечены два грубых круга размером в минуту. Он приблизил изображение к каждому из них, и снова приблизил. Внутри одного круга была полоска более мягкого серебра, возможно, там, где солнечный свет проникал сквозь нависающую листву, и в центре ее была темная точка. Он перевел взгляд на второй круг, и свет здесь был заблокирован, а вода была темной, за исключением единственной точки, где, казалось, сиял драгоценный камень. Ему показали единственную ноздрю и один глаз затопленного крокодила.

Задняя дверь теперь была заперта, и кошка ела. Вера увидела бы, как нахмурился его лоб, когда он отнес свою кружку к раковине, затем ополоснул ее, и не стала бы его прерывать . . .

Бывали моменты, когда давление, казалось, раздавливало его, становилось невыносимым бременем, и бывали моменты, когда он справлялся с этим. Но, какой бы тяжелой она ни была, Джонас никогда не был свободен от того, что считал своей ответственностью. Она поднимется наверх первой, а он выключит свет и последует за ней, и он сомневался, что хорошо выспится этой ночью.

OceanofPDF.com

Глава 4

Джонас лежал на спине, не сводя глаз с абажура, подвешенного к центру потолка, и подперев голову руками.

Его роль заключалась в том, чтобы мыслить вне рамок условностей. Не быть особенно умным, почти наоборот. Использовать здравый смысл и доверять инстинкту: он всегда так делал. Перемена в его жизни произошла в тот сырой вечер, когда он выпил постыдный напиток на пенсии, прогулялся вдоль реки, немного ниже по Миллбэнк от Темз-Хаус, и случайно встретился с Уинстоном Ганном. Рядом с ним тихо дышала Вера, не мешая его мыслям. Возле их дома горел уличный фонарь, и потребовались бы качественные плотные шторы, чтобы погрузить спальню в полную темноту. Сквозь него просочился свет, и он заметил паука, медленно ползущего по потолку к светильнику.

В течение многих лет Джонас Меррик, как Вечный Огонь, сидел за своим рабочим столом, всегда отдельно от главного круглого стола, за которым работала команда. Составил свою картотеку, мини-библиотеку биографий, ухаживал за ними с той же заботой, с какой Вера ухаживала за своими помидорами в теплице, и писал отчеты. Все это было связано с оценкой рисков. Он думал, что паук рискнул, сделав ставку на выживание, установив свою территорию там, на потолке. Утром, если паук все еще был там, Вера вытирала его тряпкой, относила к окну спальни и выбрасывала на улицу . . . Джонас оценил риски и попытался разобраться с выбором приоритетов. Он наблюдал за перемещением паука вверх ногами по потолку.

Прежде чем лишить Уинстона Ганна его снаряжения для самоубийства, Джонас проанализировал информацию, лежащую на его столе, поискал прогнозы, представил выводы . ... его едва заметили. Он никогда не оспаривал кажущееся отсутствие интереса к его материалам, не требовал аудиенции у старших сотрудников, когда его имя и вклады были размалеваны его коллегами во времена незначительного триумфа. Как и в случае с ирландскими мишенями, а затем шпионами времен холодной войны, он выявил тех, кто, казалось, представлял главную опасность: сделал то же самое с джихадистами. Не то чтобы Джонас когда-либо ходил в колледжи, где предположительно учились молодые парни, где была распространена радикализация, и не околачивался на тротуарах перед мечетями, где преподавание было фундаменталистским. Он разговаривал по телефону и читал. Он был ненасытен в потреблении информации и на основе этого делал выводы. Но инцидент с Уинстоном Ганном все изменил.

Первым шагом со стороны AssDepDG было изучение каждой рекомендации, опубликованной Джонасом Мерриком из 3 / S / 12. Стало очевидно, что частота его ударов была высокой, и по крайней мере один инцидент с поножовщиной и теракт в автомобиле можно было бы предотвратить, если бы были приняты меры в отношении мыслей Джонаса. И они изучили его ирландские дела, а затем его понимание методов работы шпионов Восточного блока – лучше всего на чехов и венгров.

Итак, к его мнению обратили внимание. Его суждения были услышаны. Темз-Хаус имел доступ к самым сложным компьютерным программам, мог совершить научный прорыв в манипулировании мобильными телефонами, мог мобилизовать блестящие умственные способности, но в департаменте здравоохранения важное место отводилось человеку, который казался бездарным, не мог постоять за себя в спорах, казался скучным – так оценивал себя Джонас Меррик. Роль 3 / S / 12 заключалась в том, чтобы предсказать возвращение британских новобранцев, которые перешли на сторону черного флага, завербовались, сражались и теперь возвращаются домой. Выследить их и нейтрализовать. Легко? Нет. Если бы Вера не спала, если бы он поделился с ней своими тревогами, что было бы грубым нарушением безопасности и никогда бы не произошло, он мог бы сказать в уединении их постели: “Дело в том, что те, кого мы ищем, самые опасные. Они закалены, прошли через тяжесть артиллерийских и авиационных бомбардировок, потерпели поражение на поле боя, потеряли новую семью, которая приняла их в свои объятия. Они люто ненавидят нас, тех, кто каждый день тащится на работу, а по вечерам смотрит сериалы, и потягивает пиво в пабе, и для кого самая большая катастрофа в мире - это если какая-нибудь чертова футбольная команда проигрывает в выходные, или если парень трахает другую женщину. Они ненавидят нас, думают только о том, как бы вернуться и стереть самодовольство с наших лиц. И они опытные и. . . Ты много знаешь о крокодилах, Вера? Нет, не думаю, что ты понимаешь . . .” Не сказал этого и лелеял тревогу в одиночестве.

Пустоту перед шлюпкой нарушали два слабых огонька, которые могли принадлежать маленькой лодке, траулеру. Кэмми была сзади, держалась за рычаг подвесного мотора и пыталась направить их вперед, но волны высоко подняли их, а затем сбросили вниз.

Когда он обернулся, то увидел еще больше огней, удаляющихся вглубь дюн. У команды контрабандистов, отца и сыновей, была своя машина, но они взяли бы украденный транспорт для перевозки людей ... К утру на нем были бы другие номера, а в течение недели его покрасили бы из баллончика: это могло бы компенсировать часть недополученной суммы в сделке. Затем эти огни исчезли, и за ними образовалась чернота.

Учитель, находившийся в передней части шлюпки, обеими руками цеплялся за провисший канат по бокам, и казалось, что его подбрасывает высоко, а затем он исчезает под уровнем воды, когда они погружаются. Женщины вцепились в двух детей. Психолог застыл от страха и пригнулся так низко, как только мог. Кэмми не смогла бы обойтись без них. Они были жалки и напуганы и ничего не могли сделать, чтобы помочь лодке двигаться вперед, и все же он нуждался в них. Если бы он был со своими братьями – Стэном, Микки и Ульрике, с Дуэйном и Питером, с Томасом, раздались бы смех и возбужденные крики, и они были бы вместе и считали себя неприкасаемыми. Иранцы не знали его имени, ему называли их имена, но он забыл их. Они исследовали их поездку. Они рассказали ему основные факты. Они добрались до шлюпки вброд, их одежда промокла насквозь, переправа – если она пройдет успешно – продлится минимум десять часов. Они бы уже страдали от “шока от холодной воды”, а ветер обдувал их холодным воздухом, и каждая волна, в которую они врезались, обдавала их брызгами.

Для Кэмми было неожиданностью, что они вообще добились какого-то прогресса. Он бы подумал, что есть большая вероятность, что их отбросит назад и вращающиеся лопасти подвесного винта воткнутся в песок, затем сломаются, и они окажутся на глубине нескольких футов в воде: униженные, облажавшиеся. Но шлюпка двигалась вперед.

Они поравнялись с двумя огнями, а затем миновали их и оказались перед другой стеной тьмы. Луна, если и собиралась появиться, еще не показалась из-за дюн позади них. Кэмми подумала, что это было похоже на удары, которым они подвергались, когда по ним обрушивали артиллерию или минометный обстрел, и их можно было поднять, можно было уронить, они могли почувствовать удар, когда приземлялись в желоба. Крошечная шлюпка каким-то образом удерживалась на плаву и совершала неуверенный переход. Иногда они поднимались высоко над зыбью и делали пируэты на гребнях волн, а иногда оказывались намного ниже уровня воды, и их обдавало брызгами, и он едва мог разглядеть учителя, цепляющегося за борт спереди.

Женщины закричали, когда их накрыли первые волны. Теперь они издавали что-то вроде пронзительного стона. Он знал этот звук. Братья были бы в ударном батальоне, который ворвался в деревню, прорвался мимо сирийских войск или иранцев, у которых не было такой роскоши, как поддержка с воздуха, совершил бы свой бой, а затем поплелся бы обратно, через разрушенные здания, и последующие кадры пришли бы за ними, и у них были бы имена всех тех, кто был сторонниками правительства или у кого был сын, ушедший сражаться на “неправильной” стороне. Тела были бы разбросаны по улице . . Звуки, которые тогда издавали женщины, были такими же, как и сейчас, когда они цеплялись за борта лодки. Всеобщий крик о прекращении страданий прозвучал на той же ноте в Сирии, Ираке и Иране.

Двигатель шлюпки работал и выл, когда ее вытаскивали из воды, а затем шумно пыхтел под шум разбивающихся волн, но это приводило их в движение. Он подумал, что они, возможно, проехали милю, подумал, что минимальное расстояние перехода составит 30 миль, и задался вопросом, почему эти люди захотели приехать в его, Кэмми, страну. Они могли бы отправиться пешком в Германию, могли бы остаться во Франции, могли бы добраться до Бельгии или Голландии. Почему они были готовы пройти через этот ужас ради мечты о стране, в которую Кэмми теперь возвращалась сама? Когда двигатель взревел, а шлюпка накренилась, его мысли унеслись куда-то далеко, а затем поднялась более высокая волна и впадина стала глубже. Сокрушительный удар, когда шлюпка приземлилась обратно на воду и ее развернуло на пол-оборота. Визг перешел в крик.

На него упал ребенок.

Шлюпка накренилась, когда одна из женщин поползла по узкому борту. Кэмми подумала, что они вот-вот перевернутся. Волны обрушились на них, и они упали, затем поднялись, и брызги обрушились на них лавиной, и если шлюпка перевернется, никто из них не доберется до своей земли обетованной. Он схватил ее, вцепился в ее одежду, почувствовав, как морская вода вытекает из нее из-за его крепкой хватки. Используя свою власть, толкнул ее вниз. Психолог включил свой фонарик . ... Кэмми увидела парня; тот, кто вытащил пистолет из-за пояса чеченца, швырнул его высоко и далеко в траву дюны.

Кэмми соскользнула за борт.

Вода попала ему в нос и рот, забилась в уши, и он почувствовал, как тяжесть одежды и кроссовок тянет его вниз. Он увидел ребенка, едва услышал крик позади себя, но увидел ребенка и, возможно, под его курткой было небольшое количество воздуха, которое удерживало его на плаву. Расстояние между ними росло, увеличиваясь с каждой волной. Он применил старую дисциплину – гребок кролем, которому научился в Развлекательном центре и у Вики там же, и оттолкнулся от лодки - и поймал ребенка.

Однажды он вытащил девушку из бассейна в Кингсмиде; она запаниковала и ушла под воду, он схватил ее, ее костюм порвался и обнажил ее, и ее мать, казалось, была больше обеспокоена потерей девочкой скромности, чем если бы она утонула. Рот этого парня был широко открыт от страха, но он, должно быть, увидел, как Кэмми вошла в воду, а затем проявил странное спокойствие, которое было доверием. Он отвел ребенка в сторону. Из-за качания лодки забраться в нее было трудно. Малышу было слишком холодно, чтобы помочь себе самостоятельно. Опустились руки, подхватили его и стащили обратно за борт.

Кэмми боролся, заставил себя подняться. Сказал психологу выключить фонарик, чтобы не тратить батарейку. Холод был ублюдком, не только для Кэмми и не только для ребенка, для всех них – мог быть убийцей. Темнота стеной окружала их.

- Могу ли я это сказать, - сказал Тристрам, - но вы не лучшая компания.

- Только то, что то, что ты сказал, похоже на облако над нами, - ответила Иззи.

- О старине Джонасе?

“Потому что мы сделали это с той фотографией, разыграли дураков, сыграли с ним злую шутку”.

– И все о его инстинктах, о том, что он зовет нас обратно - и сомневается в себе.

Они были единственными посетителями этого уголка винного бара; выпили по половинке бутылки.

“ Это было бы чертовски трудно таскать с собой. Ответственность.

“Как будто ему отрезали кусочки, он потерял инстинкт”.

Наступило долгое молчание, как будто оба были напуганы. Они прошли процесс отбора и вышли оттуда улыбающимися, и большая часть тех, кого они считали толпой умников-потенциальных рекрутов, была отстранена от работы, отправлена по домам. Все веселое и все интересное, и все это часть большого стремления “делать что-то действительно полезное" и верить в систему, частью которой они теперь были. Она достала телефон, проверила экран в перерыве между их разговорами. Он подумал, что вечер выдался до чертиков неудачным.

- Знаешь что-нибудь о крокодилах?

“Нет, Иззи, не знаю. В детстве я видел такую в зоопарке. У моей бабушки была сумочка из крокодиловой кожи, настоящая. Вот и все.

“Из-за того, где мы находимся, на чем мы остановились, я просмотрел их. Бесполезные факты. Самый большой из когда-либо существовавших называется Gustave. Обитает на реке Рузизи, впадающей в озеро Танганьика. Он двадцати футов в длину и весит тонну, и ему может быть сто лет – я не выдумываю это дерьмо – у него полно пулевых отверстий, потому что в него стреляли парни с АК. Сейчас он не слишком быстр, поэтому не может добыть оленя или антилопу, но охотится на бегемота, если тот оказывается поблизости. Когда его видели в последний раз, он тащил взрослого буйвола на чай.

- Мне нужно это знать?

“ Только то, что ему повезло с хорошим набором зубов. Там, где он сейчас, все люди знают о нем, чертовски осторожны, но он все равно их получает. Он убил триста человек. Просто они его не видят. Там только прячется, потом большой всплеск, потом все кончено ”.

Оба печальны. Пора идти домой, завтра другой день.

- Не знаю, Иззи, справлюсь ли я с этим, - сказал Тристрам в дверях, не опустошая, но отставляя бокалы. ... Просто представь себе эту картинку у меня в голове, на стене у Вобби, и то, что сказал этот человек: ”Ты просто должен найти его". Должен ".

Они шли гуськом, оставив своего эмира позади, и достигли берега. Они держались поблизости, когда пробирались среди камышей, окаймлявших реку. Если бы они наткнулись на патруль службы безопасности, высматривающий в темноте дезертиров, они бы убили их всех, сделали бы это тихо и без стрельбы, обошлись бы с ними на острие ножа. Как группа, они плохо справлялись с дисциплиной, требуемой службой безопасности для тех, кто сражался под черным флагом. Станислав лидировал, Микки следовал за ним, а Кэмми занимала свою обычную позицию в центре линии.

Позади них продолжался воздушный удар. Кэмми могла видеть навигационные огни на концах крыльев быстрых реактивных самолетов, и каждые несколько минут над ними пролетал беспилотник и сбрасывал несколько сигнальных ракет, которые опускались на парашютах. Возможно, они слишком долго болтались поблизости, возможно, ушли раньше. Позади Кэмми был Томас, затем Ульрике и Питер, а Дуэйн был замыкающим. Он ничего не чувствовал к тем, кого оставил позади, к мужчинам, женщинам и крошечным обезумевшим детям, съежившимся в неглубоких царапинах или в туннелях, которые они вырыли. Сгорело достаточно машин, чтобы в сигнальных ракетах не было необходимости, но в каком-нибудь бункере с кондиционированным воздухом наверняка нашелся бы бумагомарака, который определил бы, сколько машин следует сбросить той ночью, и они были бы сброшены, даже если бы разожгли адское пекло. Не имело значения, что они оставили после себя, потому что они были друг у друга, были братьями . . . и верили в это, и пережили слишком много слоев Ада, чтобы беспокоиться о чем-либо, кроме самих себя. Они были близко друг к другу, когда бесшумно двигались через камыши, следуя указателям, оставленным предыдущим вечером. Они направлялись через Евфрат – а потом?

Не уверен. Где-то и когда-нибудь доберусь туда. Где была драка, и где братья остались вместе. Почти, как будто теперь они составляли единственную значимую семью друг для друга . ... за исключением того, что у Кэмми была его мать, но давным - давно . ... Что они сделали в камышах прошлой ночью, так это соорудили плот из большого строительного поддона, протащили через камыш две опорожненные бочки из-под масла и закрепили запечатанные бочки под деревянными рейками. Он был достаточно велик, чтобы вместить их всех, а пара самодельных весел из досок придала бы им сил. Они выбирались подальше от реки, потом садились на корточки, разводили костер и сидели вокруг него, а Ульрика подбадривала их, и они говорили о том, куда направляются. Теперь он не знал ничего, кроме борьбы, очистил свой разум от “старых времен” и любил своих братьев.

Они стартовали. Течение здесь было слабым, потому что участок был глубоким. Позади них виднелись огромные шары света. Разговаривать было невозможно. Общение происходило путем подтягивания одного из них поближе, произнесения слов одними губами и чтения по губам. Бомбы, упавшие на анклав Баргуз, были весом в 500 фунтов каждая, и, казалось, было приложено мало усилий, чтобы провести различие между “противниками” и последователями лагеря. Томас был рядом с Кэмми и греб.

Томас был невысоким, светловолосым, всегда жизнерадостным. Двадцать два года. Его родители вырубили лес в лесу недалеко от места в Эстонии, о котором никто из них не слышал, Ярве, рядом с шоссе Е20, идущим на восток в сторону Санкт-Петербурга. Томаш безумно ненавидел русских: его дедушку отправили по билету в один конец в Сибирь, а его собственному отцу пришлось несладко до обретения независимости. После нескольких недель базовой армейской подготовки в качестве призывника Томас дезертировал. Отправился в Сирию без исламского рвения, просто желая воспользоваться предоставленным шансом убивать русских. Томас всегда держался рядом с Кэмми, в полутора шагах позади него, его страстное желание быть рядом читалось в его глазах, как у собаки: он всегда был рядом, за исключением тех случаев, когда приходило время стрелять из 81-мм миномета. Все они несли для него бомбы, которых у него было достаточно, чтобы поднять в воздух три, а затем они убегали, быстрые, как дикие зайцы, перед ответным ударом. До армии он отучился полтора семестра в Тартуском университете на инженерном факультете, затем бросил учебу. Просто жил ради своих братьев, заботился только о своих братьях. Раньше говорил: “Лучше держаться вместе, а не по отдельности” . . .

Его весло могло ударить по затонувшему стволу дерева, или барабан под ним столкнулся с каким-нибудь дерьмом, которое сейчас затоплено в реке после того, как понтон затонул в результате воздушного удара. Томас подошел. Схватился за перекладины поддона. Вцепилась в Кэмми и, казалось, вцепилась в него, за исключением того, что он передвинул руки, чтобы лучше держаться, и ушла.

Кэмми нырнула за ним, но они быстро плыли по течению. Они были в темноте, если не считать вспышек дронов и пожаров позади них. Он не мог воспользоваться фонариком. Это было необычно и нелепо, но Кэмми врезалась в него. Руки вытянулись, и плот был скорее близок к опрокидыванию, чем к тому, чтобы удержаться на плаву. Томас не сопротивлялся своим спасителям, не сопротивлялся и не кричал. На противоположном берегу реки они должны были сразу после приземления быстро убраться восвояси. Но они этого не сделали. Ульрике начала реанимацию. Делала искусственное дыхание рот в рот, поднимала грудь Томаса и проигрывала. Все они пытались, ни у кого из них не получалось. Должно быть, они возились с ним полчаса, пока Ульрика не отстранила их, пока Дуэйн, старший, не объявил о немыслимом: брат ранен, брат потерян.

Не мог слоняться без дела, не мог заниматься интересной работой. Выцарапал неглубокую могилу и положил в нее эстонского мальчика. Никто из них не помолился, но они выкурили по сигарете у свежевырытой земли. Собаки, роющиеся в мусоре и умирающие от голода, могли поднять его к утру, но никто из них не сказал об этом.

Смерть Томаша от утопления была похожа на ножевое ранение, это было первое.

- Как ты думаешь, что ты видел?

“Слишком сильная рябь в волновых узорах – это могли быть обломки, вроде бочки из- под масла, а могли и быть . . .”

- Это могла быть надувная лодка?

- Могло быть, не могу сказать.

На мостике контейнеровоза длиной около 380 метров, общим весом чуть больше 100 000 тонн, который двигался по каналу Ла-Манш со скоростью 19 узлов, зарегистрирован в Панаме и направлялся в Роттердам, находились норвежский шкипер, штурман, поднявшийся на борт из гавани вест–кантри в Великобритании, два филиппинских вахтенных и хорватский инженер. Все что-то видели, но никто не был уверен, что именно они видели.

Пилот сказал: “Некоторые из них настолько безумны, что пытаются пересечь границу в такую погоду”.

Капитан сказал: “Я так не думаю, это невозможно. И если мы хотим тишины, мы ничего не видели”.

Хорватский офицер сказал: “Сообщите о подозрении, и мы будем втянуты в расследование, потому что они наверняка утонут”.

Первым, кто что-то увидел, был один из филиппинских сторожей. - Это была шлюпка, - тихо сказал он, осеняя себя крестным знамением на груди. - Там были мужчины, женщины и дети . ... Я не думаю, что у них есть много времени.

Они не смогли бы остановиться, даже если бы захотели, и за ними непрерывным потоком двигались другие суда, а по левому борту виднелись огни судов, пересекавших Ла-Манш в другом направлении. Это был самый оживленный морской путь в мире, и здесь не место для небольшого судна даже в самых благоприятных погодных условиях.

Чудовищная фигура пронеслась мимо них, выбросив резкую носовую волну. Огни, казалось бы, подвешенные высоко над ними, не дрогнули. Они могли слышать рев его двигателей, завихрения винтов и удар передней части о воду впереди. Кэмми вцепилась в рычаг подвесного мотора.

Он не настолько хорошо разбирался в море и лодках, чтобы знать, куда ему следует плыть, пытаться ли отклониться от него, даже развернуться и направиться обратно к французскому берегу, где теперь виднелись лишь редкие проблески света. Ближе, чем шум двигателя, рев непогоды и шлепанье днища шлюпки каждый раз, когда они опускались в корыто, были звуки неистовых криков. Кэмми задавалась вопросом, имел ли кто-нибудь из них, учитель и психолог, их женщины и двое детей, хоть малейшее представление о том, каково это – сесть в открытую лодку с маломощным двигателем и попытаться пересечь Ла–Манш, имел ли кто-нибудь из них хоть малейшее представление о том, каково это, когда мимо них проносится огромное грузовое судно, хотел ли бы кто-нибудь из них - даже не пройдя и половины пути - отправиться в путешествие к новым Небесам, которыми стала страна Кэмми.

Носовая волна ударила в них.

Он думал, что они травмированы. Они цеплялись друг за друга. Крики и рыдания, женщину и одного из детей тошнило, но они не могли перегнуться через борт, чтобы их вырвало, иначе их бы унесли. Тошнота распространилась по их одежде и между ног, а также распространилась из-за повышения уровня морской воды, которая теперь покрывала их ступни.

Ему нужно было взять себя в руки, он знал это.

Все было бы достаточно просто, если бы он был со своими братьями, все вместе, и крики были бы винтажными в стиле юмора "черной виселицы", которые раздавались в трудные времена: если бы они были в зоне артиллерийских обстрелов, или если бы приближались удары с воздуха, или если бы их прижал снайпер-янки или британец. Тогда всегда приятно пошутить и обсудить планы на похороны.

Носовая волна была жестокой и обрушилась на них с грохотом, и белая линия ее гребня ударила по ним. Они вращались. Движение отличалось от всего, что было раньше. Оттолкнувшись в сторону, извиваясь, как в па танцора. Совершаю полный оборот, а затем проваливаюсь глубже, чем когда-либо прежде. Они держались друг за друга . ... Он увидел огни на задней оконечности мостика контейнеровоза, и пена ощетинилась от винтов. Он плыл дальше, но должен был последовать еще один, потому что шлюпка теперь стояла на полосах движения, ведущих на север и восток. Они набрали слишком много воды, и он слишком сосредоточился на прогрессе и недостаточно на способности шлюпки держаться на плаву.

Он выкрикивал инструкции. Им следовало сложить руки рупором и смыть воду, которая угрожала затопить их. Его вина в том, что он раньше не понял, что они должны быть вовлечены, заключалась не только в его пассажирах . ... Без них он не смог бы перейти границу; если бы они не дрожали, не плакали и не блевали вокруг него, то его путешествие было бы напрасным. Минутная мысль: а что, если он сам ушел в море? Забудь о них . ... Что, если бы это был Кэмерон Джилкс, когда-то живший в общине на холме и достаточно близко к Кентерберийскому собору, что, если бы он зашел в воду, и его сковал холод, и вода заполнила его легкие, и воля к борьбе пропала, и он терял силы . ... и все ни хрена не знача. Ему нужно было, чтобы они собрались в кучу и быстро. Они начали медленно, и он подсчитал, что воды набралось больше, чем им удавалось вылить, и они были вялыми, и борьба казалась слишком тяжелой, и ...

Он пел.

Был еще один любимый псалом, не такой почитаемый, как “силки”, но любимый и всегда исполняемый со вкусом.

Их вела Кэмми. Не отвергай меня. Сэмюэл Себастьян Уэсли. Творение человека, умершего почти 150 лет назад, и эти слова жили в голове Кэмми с тех пор, как их произнес хормейстер.

Не отвергай меня от твоего присутствия и не отнимай от меня твоего святого духа.

Он пел в ночи, противостоя проливным брызгам, позволяя своему голосу срываться, не слыша себя в окружающем хаосе звуков.

Верни мне радость твоего спасения; и поддержи меня твоим свободным духом.

Сменил покой, щемящую тишину собора на штормовую битву в Ла-Манше, непогоду и волнение контейнеровоза. Они присоединились к нему. Сначала тихие голоса.

Жертвы Божьи - это сокрушенный дух: сокрушенное и кающееся сердце, о Боже, ты не презришь.

Проревел это в ночи, и прилетела чайка, большой ублюдок, поджав крылья, чтобы отразить ветер, и на мгновение зависла, затем остановилась над ними, и, возможно, задалась вопросом, что, черт возьми, находится под ее перепончатыми когтями, когда внезапно ее унесло прочь. Их голоса начинались тихо, но становились все громче. Он предположил, что женщины подхватили первую реплику, но к третьей они все были с ним, были его хором. Как будто это было боевое заявление . ... как и в случае с его братьями, мгновение объятий, соприкосновения голов и общей веры в выживание, а затем все пришло в движение . ... пулемет, и минометы, и Ульрике, следящая за ними, и треск снайперской винтовки . ... Кэмми не нуждался ни в каких других братьях, но все они ушли, и теперь ему нужны были эти беженцы – не бойцы, не влюбленные в сражения – чтобы быть с ним.

Заставь меня услышать радость и веселье, чтобы возрадовались кости, которые ты сломал.

Они пели вместе. И был повторен псалом под номером 51. Пронзительные голоса детей, мягкие женские и более глубокие мужские, и когда собственный голос Кэмми затих для него, они продолжали петь, и ему показалось, что луна едва пробилась сквозь них. Все они усердно уплетали тюки, используя руки, колпачки и пластиковые тарелки.

Ему показалось, что ветер стих.

Никакого здравого смысла, только удача, и они подумали, что им пришлось проскочить между встречными судами на полосе заднего движения. Мне показалось, что сила ветра ослабла, хотя шлюпка дрожала, раскачивалась и раскачивалась, все еще поднималась и опускалась, и забрала их обратно, чтобы Будь моим хранителем и моим проводником, и заставила их петь в их невинности.

Ему показалось, что он видит впереди очень слабую дымку света, и если бы он моргнул и протер глаза, то мог бы заметить прибрежный огонек, навигационный буй. Подумал об этом, но ничего не сказал.

“Вы не имеете права находиться здесь. Это домогательство, простое домогательство”.

Ему нравилось, когда его ближайшие друзья и соратники, а также “братья” называли его Волчонком, но мужчина и женщина, стоявшие сегодня утром на пороге его дома – еще не было пяти часов, и на улицу почти не проникал естественный свет, – назвали его Фаруком. Наверху заплакал ребенок, не его ребенок.

“Я могу заявить на вас, я могу нанять адвоката, который прогонит вас. Вы не имеете права этого делать”.

Мужчина и женщина были, по словам его “братьев”, сотрудниками Службы безопасности, и они называли эту пару и стоящую за ними организацию ”Ложей". Мужчина был одет в джинсы и футболку, кроссовки с небрежным узлом и кожаную куртку, которая была на размер меньше. На ней была коротковатая юбка, которая едва не оскорбила Фарука, и блузка, расстегнутая на одну или две дырочки больше, чем нужно, а волосы лениво падали на лицо: он подумал, что она, вероятно, расстегнула эти пуговицы, когда переступила порог его дома. Это предложение делалось каждый раз, когда они приходили и нажимали на звонок у входной двери, который раздавался в доме, где он жил.

“ Я не сделаю того, о чем ты просишь. Вы хотите, чтобы я был информатором, хотите, чтобы я рекламировал, я не буду этого делать – в любом случае, я не знаю никого, кто занимается преступными действиями. Вы просите меня помочь вам, быть вашим агентом, я не буду. Вы предлагаете мне деньги, мне не нужны ваши деньги. Это домогательство, в чистом виде”.

Что раздражало его при этих встречах, всегда за час до рассвета, когда на улице было тихо, перед первой молитвой, так это то, что они приглашали его, а затем отказывались спорить с ним. Ему оставалось только кричать на них. Большая часть этой части улицы теперь знала, что люди из антитеррора держат его на крючке. Он работал в интернет-кафе и иногда помогал тем, кто не имел представления о тонкостях Интернета, но также готовил кофе, подавал безалкогольные напитки, мыл посуду, продавал скунс постоянным посетителям, и платили за это мизерно, а эти мужчина и женщина предложили ему огромную сумму в 500 фунтов стерлингов каждый месяц за информирование. Он три года назад вышел из тюрьмы HMP Wealstun, к северу от его родного города Лидс, и находился в крыле B, все заключенные категории C, большинство из них безвредны, но он вблизи видел, что сделали с двумя заключенными, которые рекламировали: из них выбили дерьмо и порезали лица. Он не стал бы сообщать. . . и почти наслаждался моментом.

“Идите, потеряйтесь. У вас на меня ничего нет. Я натравлю на вас адвокатов. Это травля и домогательство”.

Он отступил в коридор, и плач ребенка стал еще жалобнее. Это был дом двоюродного брата. Он уставился на этих двоих, не споря и не пытаясь переубедить. Он думал, что победил их, и это радовало его. Он закрыл дверь. Через глазок он мог видеть, что оба все еще были на тротуаре, никуда не спешили, закурили сигареты и разговаривали вполголоса . . . Он предположил, что все это было частью запугивания. Они ничего не знали. Ему не разрешили бы оставаться в комнате своего двоюродного брата, если бы они хоть что-нибудь знали о том, кто он такой, что планируется и какая роль ему отведена . ... Он поднялся наверх и увидел через окно на лестничной площадке, как мужчина и женщина уходят. Ребенок перестал плакать. У него не было своего ребенка, ни женщины, которая могла бы стать матерью его ребенка, ни невесты. Когда-то была, но не больше. Он не знал, были ли это те мужчина и та женщина или другие члены их организации, которые были в доме семьи его невесты и обругали его, назвали Объектом интереса, предупредили их. Отношения были разорваны, она отказывалась видеть его снова. Он причинил бы им боль, они бы страдали.

Фарук, или Мальчик-Волк, пошел привести себя в порядок перед работой.

Приближался мужчина. Мужчина, который должен был принять доставку груза.

Мужчина использовал бы то, что ему дали, причинил бы им сильную боль, и он бы помог . . Причинил им боль достаточно сильную, чтобы они закричали.

С востока начали наползать тучи. Ветер стих и собирался утихнуть. По крайней мере, так утверждал синоптик по радиоприемнику у кровати. Джонас открыл кухонную дверь, чтобы выпустить кошку.

Обычно по утрам он спал до сигнала будильника, но просыпался рано с тех пор, как вопрос о возвращении ветеранов был перенесен на 3 / S / 12. Он стоял на крыльце в пижаме и халате, на ногах у него были тапочки, которые Вера купила ему четыре Рождества назад, и солнце светило ему в лицо, согревая щеки, пока он наблюдал за кошкой.

Это было своего рода началом дня, который, если он давал волю своему воображению, вызывал у него наибольшее беспокойство. На небе пока ни облачка. Кот патрулировал периметр сада, как будто это было подразделение пограничных войск. Было чистое голубое небо, и эти дни его беспокоили. Как гром среди ясного голубого неба, нежелательные и необъявленные, произошли “инциденты”, которые были кошмаром его жизни. Нельзя было бы назвать их “неожиданными”, но они пришли без предупреждения и без какой-либо заранее объявленной цели. В течение нескольких недель все было без происшествий, без зверств, и он полагал, что публика впала в состояние самодовольства и что предупреждения, постоянно звучащие в лондонском метро и на железнодорожных станциях, ускользают от сознания. Кот, большой и угрожающий, передвигался по цветочным клумбам. В природе любого человека, искушенного в искусстве борьбы с терроризмом, было ненавидеть те залитые солнцем дни, когда коллективная охрана ослабевала. Он пронзительно свистнул, соревнуясь с криком малиновки, и кошка повернулась и вернулась к нему, чтобы его покормили.

Почти всегда играю в догонялки в борьбе с терроризмом, всегда опаздываю и стремлюсь смягчить последствия катастрофы, редко сажусь за руль, но ловлю моменты хаоса и разгрома, которые обрушиваются с ясного голубого неба. Он поднялся по лестнице. Он увидел, что Вера проснулась и оставила тряпку для вытирания пыли на подоконнике, а паука на потолке больше не было, что означало, что оценка риска этого существа не удалась.

Он пошел принять душ и побриться, затем одеться . ... Всегда носил чистую рубашку и строгий галстук, всегда носил пиджак из легкого твида и начищенные ботинки, и всегда брал на себя труд протереть очки . ... Он будет уезжать, придерживаясь расписания, которое дает ему достаточно времени на поезд.

Он подумал о новобранцах, которых ему дали. Они бы скулили. Пробыли бы в здании достаточно долго, чтобы знать о нем, о его репутации и задаться вопросом, почему их приставили к нему в качестве наставников. Любой из них, возможно, задался бы вопросом вслух: “Что, черт возьми, я сделал не так, чтобы заслужить это?” Немного, и мысли об этом было достаточно для мимолетной улыбки. Он попросил найти пару, которая “еще не была омыта стереотипным мышлением Дома на Темзе”, и они оба были достаточно невежественны, чтобы сохранить невинность, еще не акклиматизировались к системе.

Там была предыдущая пара, милые молодые люди, и они пожаловались в AssDepDG: “при всем уважении и прочем, но его едва ли можно назвать современным, он все еще в значительной степени в эпоху steam”, и здоровяк приветливо улыбнулся им, пригласил в свой собственный отделенный перегородками кабинет, открыл ящик в своем столе – не подходя к экрану компьютера – и достал полдюжины увеличенных фотографий, и их монохромная текстура, казалось, улучшила их качество: фойе концертного зала, где собрались дети, разбитое стекло и сломанные жизни, и все это было сделано в прошлом году. части тел, искаженные лица в последние мгновения перед тем, как закончились боль и жизнь - хорошие фотографии для помощника прокурора, которые он мог хранить в своем ящике стола, потому что они гарантированно вызывали шок. Он сказал им: “Предпочитаете это?” Джонасу сказали, и он нашел их отличными учениками, и один сейчас работал на станции обслуживания в Бристоле, а другой - в Манчестере, и ему было жаль их терять. Он думал, что нынешняя пара могла бы быть хорошей; они не обманули его, а проверили. Он был обнаружен в недостатке – и был обеспокоен.

Он жил своим инстинктом, без него был бы голым. Человек, следующий в очереди, должен был появиться с ясного голубого неба, и он не знал, где, какой след от него останется и когда.

Наступил рассвет. Они были в густом тумане. Солнца не было, и впереди ничего не было видно. То, что беспокоило Кэмми, было позади.

Иранцы тоже услышали бы это: звук мощного двигателя прибрежного патрульного судна. Легко предположить, что судно отслеживало их, но не могло видеть, кроме как точку на экране; оно не хотело приближаться из-за риска опрокинуть шлюпку, но шум двигателя оставался постоянным, пока они медленно продвигались по ослабевающим волнам.

Иранцы не расспрашивали Кэмми, не подвергали его сомнению. Еще больше чаек материализовалось из тумана вокруг них, с криками кружа над лодкой. Они были ближе к суше: он заметил вид, который должен был быть снесен во время ночного шторма. Они бы знали, что власти теперь следят за ними, помнили бы, что сказал им чеченец: военно-морской персонал приветствует их, стремясь помочь, при необходимости оказывает помощь, угощает горячим завтраком из овсянки и яичницы-болтуньи, поселяет в общежитии, где будут кровати и спутниковое телевидение, а затем ускорит получение статуса беженца, делая упор на преследование на родине, затем получит приличную квартиру и возможности трудоустройства. Учитель расспросил Кэмми с первыми лучами солнца. Кэмми сказала ему, что обещания - чепуха.

В какой-то момент они были окутаны пеленой тумана, затем вышли из нее. Смотреть было не на что, а потом все.

Женщина в спортивном костюме бросила мяч собаке, чтобы та погналась за ней.

Человек, закутанный от ветра, бежал по песку.

Он мог видеть пляжные домики, красиво выкрашенные в пастельные тона, и мог видеть автомобили, мчащиеся по открытой дороге позади них, и видел пару пенсионеров, каждый с палкой.

Кэмми сказала: “Ты никогда меня не видел. Я никогда не была с тобой”.

Его маленькая группа сбилась в кучу. Они вытаращили на него глаза, затем посмотрели вперед и увидели бы, как вздымаются, опадают и вздымаются волны; и хрустящие белые гребни, и затем разбитая пенистая вода, беспомощно взбегающая по темному песчаному склону и отступающая, потому что сила шторма миновала, и штормовой ветер утих. Младший ребенок, вероятно, почти потерявший сознание от холода и пребывания в море, завизжал. Увидел бы людей и хижины, дорогу и машины, а далеко к югу от береговой линии - унылую высоту утесов. Он не смог бы сделать это сам; привел бы их в землю обетованную; набрался сил благодаря товариществу, вызванному пением гимна и псалма. Как будто это была сделка между двумя сторонами, и обе были довольны результатом, и больше сказать было нечего, кроме . . .

“ Удачи. Не оглядывайся назад. Меня никогда не было с тобой.

Последний взгляд, и все перед ним стало таким обычным. Он подумал, что через мгновение патрульный катер вынырнет из тумана. Гонец остановился. Собака проигнорировала мяч и начала лаять. Мужчина постарше закинул клюшку на локоть и достал мобильный телефон. Шлюпка затряслась, когда учитель, психолог, их женщины и дети отчаянно замахали руками. Кэмми заглушила двигатель. Он прикинул, что топливный бак, должно быть, был почти пуст. Остальных унесет течением, их унесут волны, но не вместе с ним.

Последний глубокий, наполняющий легкие вдох. Он перекатился через борт и почти без всплеска погрузился в воду. Он ушел под воду. ... испугался бы, если бы не был пловцом, испугался бы, если бы не прошел – много лет назад, но не забыл – обучение спасателей. Под водой, размахивая ногами и преодолевая расстояние . ... Если бы они посмотрели на него, то могли бы увидеть темную фигуру, которая становилась все более расплывчатой, и могли бы заметить движение его макушки, и могли бы увидеть руку, показавшуюся на поверхности, а затем исчезнувшую под водой.

Ему нужно было отделиться от них. Больше никаких мыслей ни о родине, ни о детстве, ни о матери, ни обо всем, что когда-то было знакомо. Кэмми мельком увидела землю, пляж и то место, где дорога заканчивалась за хижинами. Он сглотнул и сплюнул. Он не мог видеть место на пляже, где должна была приземлиться лодка, но представил себе, что бегун, выгуливающий собак, пенсионеры и все остальные, кто направлялся на работу или вышел на раннюю зарядку, спускались по ступенькам с эспланады. Я представил себе это и подумал также, что иранцы подождут, пока шлюпка не застрянет, а затем начнут выбираться наружу и ступят в легкий прибой. Первыми будут мужчины, потом женщины, а дети могут протиснуться мимо и отпрыгнуть подальше.

Его колени задели выступающий из песка камень. Он продолжал плыть. Скоро должно было полностью рассветь, но в данный момент ему помогал сплошной облачный потолок. Это было лучшее, на что он мог надеяться. Он плыл параллельно берегу, всего на глубине четырех или пяти футов, но этого было достаточно. Внезапно песок круто обрывался. Он использовал руки и колени, чтобы продвигаться вперед. Его голова высунулась из воды, и его окружил откатывающийся прибой, и он высвободил плечи, бедра, затем ноги, и тяжесть промокшей одежды потянула его вниз. Он лежал на песке и хватал ртом воздух, а морская вода стекала с него и образовывала лужу вокруг него. Кэмми знала, где он. ... Перед ним была маленькая рыбацкая лодка, выброшенная высоко на песок, а под ее корпусом было тенистое, защищенное место. Он был измучен, у него едва хватало сил дышать. Он вернулся домой.

- Ты это слышал? - спросил я.

“ Нет. Я должен был это сделать?

Бэбс и Доминик были констеблями в полиции Кента, подразделении тактического огнестрельного оружия.

“Ты знаешь, на что это было похоже прошлой ночью, на адский шторм. Это чудо, что они переправились”, - сказала она.

“ Отвратительная ночь. Подумал, что у нас может рухнуть крыша, - сказал он.

Он отступил назад. Держал H & K в руках, как обычно, наготове, держа палец на спусковой скобе, заряженный и поставленный на предохранитель, и внимательно наблюдал за ними . ... Странная маленькая группа, едва верящая в то, что им удалось это сделать. У нее было такое же оружие, и оба также щеголяли "Глоками" в кобурах, болтающихся у верхней части бедер, и у них было все оборудование для электрошокирования, и аэрозоли, и газ, и наручники, и их ремни провисли под тяжестью всего этого. Их всегда окликали, когда мигранты пересекали пляж и поднимались на него.

“Скажите, что они христиане, что Бог и любовь Иисуса сохранили их в безопасности”.

“Я верю во что угодно после того, как увидел, во что они ввалились, зная, через что они прошли. Вероятно, поверю, что над головой летали свиньи”.

“Они пели гимны”.

– У него были веские причины... мудрый окрик.

Они прибыли с сиренами и синими огнями со станции в Дувре. Позвонил представитель общественности, но уже поступило предупреждение от людей с судна пограничных сил. Их развернули, потому что Служба безопасности в Лондоне опасалась, что “возвращенцы” могут вернуться под прикрытием поездки мигрантов, прижаться поближе к иранцам, сирийцам или любым другим, кто отправится к воде в надежде на лучшее в будущем. За исключением того, что погода прошлой ночью была ужасной, и потребовалось бы серьезное мужество и большое время, чтобы попытаться переправиться. Каждый раз, когда их отправляли в бой, они сталкивались с небольшой кучкой жалких негодяев, дрожащих, стучащих зубами и выглядящих столь же угрожающими общественному порядку, как стадо запуганных овец.

“ То, что я говорю – просто подслушивал - с ними был парень, который привел их сюда. Напал на клан контрабандистов и проводил их, затем отвел в воду, спас жизнь одному из детей, который нырнул. Затем начали петь гимн и псалом, и пели снова и снова, как старую пластинку с царапиной на ней. Они называли его ангелом, ангелом Божьим”.

- Который из них он? - спросил я.

Доминик был холост; ему было под тридцать, и на животе у него было больше фунтов, чем следовало бы. Слишком мало упражнялся, потому что последние семь лет он был частью небольшой команды вооруженных сил округа по стрельбе из огнестрельного оружия. Посмотрел на маленькую группу, которая, казалось, не обладала решимостью “схватиться” с группой контрабандистов – жестокие ублюдки, как говорилось в их инструктажах, и умеющие раздавать грубые вещи – ни святостью этого неуловимого ангела.

- В этом-то и проблема. Не там. Так они говорят.

-Чтоэтозначит?

Бэбс, замужняя, с дочерью, которая сейчас должна была пойти в школу, была на шесть лет старше, и ей шел ее внешний вид. Она пожала плечами.

“Он руководил пением, держал их на плаву, в буквальном смысле и ментально. Довел их до конца. Они увидели пляж, и он крикнул им: ‘Меня никогда не было с вами’. Прыгнул за борт . . . Теперь они онемели, вы заметили это? Как будто он был запретной зоной и о нем не стоило говорить ”.

“Черт, черт возьми”.

“ Свалился за борт. Бросил их. Можешь это подсчитать?

“Девять баллов из десяти за групповой трах. . . и полчаса старта для нас. Был бы плохим мальчиком, не так ли?”

Она сказала, что он будет плохим мальчиком. Ушел в море, чтобы его не подобрали. Все начиналось как обычная рутина, а теперь зашло за пределы их непосредственного опыта. Оставила их расплющенными. . . Она вернулась в машину, где ее не могла услышать толпа, собравшаяся полукругом возле мигрантов. Это заставило бы зазвенеть тревожные колокола, когда она явилась бы с докладом.

Он выпил кофе, съел выпечку.

Джонас сидел в саду за Темз-Хаусом на скамейке, сквозь кроны деревьев пробивались лучи заходящего солнца.

Мужчина работал граблями и наводил порядок там, где убирать было нечего. Он видел его достаточно часто, никогда с ним не разговаривал, и ему нравилась самоотверженность, которая привела этого парня в эти сады, сняла цепи с ворот, поддерживала их в идеальном состоянии, выполняя свой долг. У него была тачка, а на поясе висели секаторы, и после того, как он разгребал землю, он очищал мусорные баки и старательно подбирал каждый окурок, брошенный на траву или дорожки, и если птицы испражнялись на исторические надгробия, то лица были начисто вытерты. Обеспокоенный человек; сад был бы его лучшим домом . . Джонас слышал, что этот человек участвовал в пяти операциях на юге Испании. Он казался скромным . . .

Джонас был готов встретить свой собственный день. Он направился к боковому входу. Полиция была там, ближе к концу их собственной смены.

Один из них сказал: “Утро, сэр, похоже, день будет чудесный”.

Другой сказал: “Будем надеяться, сэр, что нас ждет именно это - чистое голубое небо”.

И Джонас сказал, проходя мимо них и их заряженного огнестрельного оружия: “Нужно надеяться, что – да – что ничего не изменится. Могу только надеяться”.

OceanofPDF.com

Глава 5

Комната 3 / S/12 была пуста. Почти каждый день Джонас приходил первым. Не в тот день. Явное доказательство того, что команда была и ушла.

Круглый стол был в беспорядке; на некоторых экранах были показаны "сохраненные” изображения: собаки, кошки, дети, пляжные сцены. Там были одноразовые мензурки для кофе, а обертки от сэндвичей и выпечки были засунуты в мусорные ведра. В одном углу лежала стопка лайкры, которую носили бегуны трусцой и велосипедисты по дороге на работу . ... Он не знал, куда они ушли, что их вызвало.

Он зашел за свою перегородку, отстегнул наручник и цепь на запястье и начал открывать картотечные шкафы и настольный компьютер. Затем он доставал из портфеля бутерброды и фляжку. Для него не было оставлено никакой записки, что неудивительно.

Ему разрешалось прятаться за своей ширмой, и он пользовался покровительством заместителя генерального директора, был в безопасности за своим брандмауэром, а его идеи и предсказания совершали круговое путешествие по коридору и вверх по лестнице и попадали на столы более старших менеджеров – и его покровителя – а затем возвращались вниз и включались в рабочую нагрузку команды.

Он снял пиджак и повесил его на вешалку; еще одним рефлекторным действием было поправить галстук, затем ослабить застежку на ремне, чтобы удобнее было сидеть за письменным столом. Если бы не перерывы для утешения, визиты по коридору и возле аварийной лестницы, он не пошевелился бы до тех пор, пока они поспешно не покинули здание, не вернулись вдоль реки на станцию, чтобы отправиться домой.

Не то, чего он ждал с нетерпением, но первым заданием дня было перенести изображение со своего телефона и воспроизвести его на принтере. Аппарат заработал. Ожидалось, что основная рабочая зона и кабинет Джонаса Меррика будут прибраны, столы убраны, а экраны закрыты, чтобы уборщики могли приходить ночью. Все они были проверены и считались по-настоящему приверженными строгим мерам безопасности, и они убирали весь мусор, оставленный за ночь, вместе с остатками еды и обычной горой смятых салфеток и бутылок из-под воды. Выброшенная бумага будет предназначена для измельчения или общей утилизации. Разорванные фрагменты вида на темную полосу воды, местоположение которой неизвестно и не имеет значения, где плавают обломки и где поверхность нетронута, не были бы расценены как нарушение правил безопасности. Уборщики убрали то, что он пренебрежительно порвал. Новая фотография была выброшена. На картинке была отмечена пара кругов. Он достал из ящика своего стола увеличительное стекло и с его помощью внимательно рассмотрел две области воды внутри кругов; достаточно хорошо, чтобы разглядеть впадину ноздри и яркость глаза. В верхнем ящике стола он нашел свою кассету. Он потянулся, прикрепил фотографию к стене.

В его мыслях доминировало не изображение головы и плеч крокодила, не то, на котором были видны неровные ряды зубов, а два круга и знаки, которые он не узнал.

Вокруг него воцарилась тишина. Обычно, даже если в комнате 12 на третьем этаже, на южной стороне Темз-Хаус, никого, кроме него, не было, он слышал, как кто-то ходит по коридору снаружи, хлопают двери, слышны голоса, приветствия и смех – разговоры о “гребаных пробках", о младенцах, визжавших всю ночь, о ресторане, который был “полным кровавым грабежом” и “абсолютно посторонним судьей, полным придурком”, но он ничего не слышал. Ничего, пока ... ... звук шагов с железными наконечниками на носках и пятках.

Открылась наружная дверь. - Ты как, Джонас?

- Я такой и есть.

Его защитник: человек, который обеспечил Джонасу Меррику то, что было известно в русской мафии как “крыша”, власть на земле, которая обеспечивала его безопасность. - Ночью здесь небольшая суматоха.

“ Влияет на меня? Я так не думаю, иначе меня бы уведомили.

“Не влияет на вас, пока мы не участвуем в торгах от вашего имени на аукционе”.

“Спереди у меня все спокойно. Ничто меня не беспокоит, кроме этого. Ничего . ... ”ничего", насколько я знаю.

- Неподходящее время, Джонас.

“При всем уважении, последние два года были плохими временами. Большой палец над трещиной в дамбе”.

“Я полагаю, это то, что мы могли бы назвать моментом Черчилля”.

“Битва за Британию". Черчилль спрашивает: ‘Какие у нас резервы?’ И битва в небе достигла отчаянной стадии, и они надвигаются волнами, и Кит Парк отвечает: "Их нет’. Это то, где мы находимся?”

За последние три года Джонас узнал, что человек, которого он знал как AssDepDG, был крещен именем Хью Денис, знал, что он получил государственное образование, работал практически во всех сферах Службы, не поднимется выше и страдает отсутствием корректности . ... подобных ему больше никто не увидит. Хотел наступить подошвой сапога на горло возвращенцам, ему было наплевать – какими бы безобидными они сейчас ни были – на бывших боевиков, томящихся в сирийских, иракских или курдских тюрьмах. Отстаивал интересы Джонаса на встречах с иерархией Дома Темзы. Был союзником, но также безжалостно привязывал Джонаса к беговой дорожке.

“ Можно сказать, с медными колотушками. ... Вчера вечером пришлось выгнать эту команду из паба. Ни чистых трусиков, ни чистых носков, если только они не были у них здесь, ни времени сходить домой, и мы разделили их, чтобы встретить курьера. Полностью задействован на Северо-Востоке, Северо-Западе, Уэст-Мидлендс и Юго-Западе, охватывает территорию от Бристоля почти до долины Темзы. Бремя ответственности наших групп наблюдения, Джонас, по всей стране достигло критической точки, непосильной. . "Курьер" отплывает сегодня вечером из Зебрюгге и пришвартуется в Халле. Верьте, что это решающее оружие. Не знаете о пункте передачи или цели. Большая ошибка, потому что это было поручено Северо-Восточному отделению, но они привели доводы в пользу полного расследования дела мальчика из Лидса. Мы перетасовываем доску, Джонас, но это не твоя проблема.

“Рад это слышать”, - сказал он без теплоты. Его считали “жалким старым ублюдком”, и он мало что сделал, чтобы доказать неправильность названия.

– Просто подумал, что вам следует знать ... Просто подумал, что вам следует знать, что нельзя делать ставки на аукционе, если вы понимаете, что я имею в виду.

Разговор окончен, шаги эхом отдаются вдали. Джонас погрузился в почти приватный мир своей картотеки и искал новые фрагменты информации об исчезнувших бойцах джихада, судьба которых неизвестна, поскольку война жестоко обернулась против них, все они потенциальные репатрианты, если бы выжили, и дразнящие обрывки, предлагаемые следователями, делающими свое дело в клетках предварительного заключения. Порхал между личностями бойцов, которых он считал опасными.

Он знал эту часть пляжа, потому что бывал там со своей матерью, старшими братом и сестрой.

Она проходила к западу от города Дил. Там, где он укрылся, песок сменился оранжевым ковром из гальки. Лодку подняли достаточно высоко, чтобы ее не касался прибой. Он вздрогнул, не в силах совладать с собой. Дальше по побережью находился паромный порт Дувр. Прошло бы двенадцать лет с тех пор, как он в последний раз был здесь на пляже, и его мама взяла бы выходной на работе, светило солнце, и он вспомнил, что она уговорила прийти его сводного брата, которому тогда было 22 года, и он сел, прислонившись к низкой стене за галькой, расправился с шестью пачками пива и выкурил половину пачки сигарет. И его сводная сестра была там и провела большую часть дня, жалуясь на скуку, чередуя жалобы с работой над ногтями. Кэмми осталась на пляже, почти не разговаривала, смотрела на бесконечную водную гладь и мечтала пересечь ее.

Его мама дважды обжигалась на своих неудачных отношениях, искала любовь после того, как первый парень исчез, а второй подарил ей то, что в те дни называлось “булочкой в духовке”, и, должно быть, совершила набег на один из его банковских счетов, чтобы оставить тысячу банкнотами в конверте. Большие кризисы никогда не приходили в удобное время в жизни Кэмми . ... его выпускные экзамены должны были начаться на следующий день, когда позвонила полиция. Его сводная сестра была мертва. Она была частью банды TWOC, взявшей без согласия – на этот раз высокопроизводительную Impreza, а ее приятель, водитель, не справился с управлением, и были признаки того, что он сделал это из-за того, что она запустила руку ему в ширинку, когда он наткнулся на шпильку. Это не сильно повлияло на Кэмми, и его оценки были сносными. Сдал в среднем хорошо, когда через два года был назначен следующий раунд экзаменов, и они должны были определить, был ли он “синим воротничком и мятым или белым воротничком и накрахмаленным”, и его мама была в Королевском суде, чтобы увидеть, как его сводного брата посадили на четырнадцать лет: заговор с целью снабжения и небольшое принуждение к выбору. На самом деле он не скучал ни по одному из них, но его мама скучала . ... Он болтался по деревне, поместью и кафедральному собору города еще три года, а затем совершил перелет, который должен был улететь с этого пляжа, с этого побережья и пересечь Ла-манш у себя за спиной.

Сквозь дымку он мог разглядеть группу людей в нескольких сотнях ярдов от себя, но вид на них был частично перекрыт еще несколькими выброшенными на берег рыбацкими лодками.

Сейчас погодные условия помогли Кэмми. Туман за спиной, краткий период солнечного сияния прошел, и наплыли низкие облака. К нему возвращались силы, и он мог стряхнуть с себя промокшую от холода одежду . ... Вернуло его в те дни, когда они всю ночь пролежали в небольших песчаных выемках, шел дождь и единственной заботой было сохранить оружие сухим. Всегда приятно атаковать, когда погода была самой паршивой, когда часовые прятались за мешками с песком, когда авиаудары были отложены, а пилотам было бы удобно и сухо в своей столовой. У него вошло в привычку идти вперед, когда ни один здравомыслящий попрошайка не хотел высовывать носа наружу, и первым, что они узнали бы о готовящемся штурме, были бы минометы, которые выпустил Томас, три раза в воздух, а затем переместился, и Питер стрелял с необычайной точностью из снайперской винтовки, и Стэн пригибался, петлял, убегал и подавлял подавляющий огонь. Кэмми шел с ними, и дождевая вода стекала с его лица, и он изо всех сил старался, чтобы она не попала в глаза, и нес большой пулемет, Ульрике следовала за ним, обвешанная поясными патронами, и продвинулась вперед достаточно далеко, чтобы иметь возможность расстрелять ублюдков, когда они сломались и побежали; то, что в инструкциях называется “анфиладным огнем”. Действуй быстро, когда меньше всего ожидаешь, и никогда не колеблясь, пока не будет достигнута стоп-линия, и они соберутся, будут смеяться, тяжело дышать и обмениваться историями о том, как это было. Адреналин зашкаливает ... Времена, когда они добивались прогресса, несмотря на хорошую погоду, и то потому, что их эмирРухан умолял, занимал, требовал, чтобы ему дали “мученика”; еще лучше, если бы ему выделили мученика, который мог водить бронированную машину. Иногда ребенок сам нажимал кнопку, чтобы отправить его в Рай, но в большинстве случаев у мученика был смотритель, который оставался в стороне, проверял электронику, говорил какие-то добрые слова и посылал сигнал, когда ребенок мог запаниковать и не заниматься делом. Они не говорили о мучениках, держались подальше от детей с остекленевшим взглядом ходячих мертвецов, которые бормотали заклинания из Книги. Он и его братья выжили и считали себя неуничтожимыми.

Позволил себе несколько минут помечтать, и это было хорошо, потому что это подогрело его гнев.

Он протиснулся вперед, опустив голову и плечи, стараясь не поднимать зад. Оранжевые камешки хрустели, когда он переходил их, и, должно быть, он оставлял за собой след, а в воздухе висела струйка дождя. Он мог видеть пляж, замок и городок Дил, но больше не мог различить синих огоньков полиции, пограничников или машин скорой помощи. Он находился под низкой стеной. Не мог ничего видеть поверх него и использовал его как прикрытие, и ждал, и прислушивался, и ждал . . .

Он почувствовал теплое дыхание у своего лица, затем язык прошелся по его щекам. Дыхание было зловонным, и язык шумел, очищая его лицо от песка. Он подумал, что это спаниель или помесь спаниеля. Животное, казалось, было удовлетворено тем, что оно нашло, его дыхание участилось, он умял за обе щеки и теперь принялся за горло. Кэмми ждала и прислушивалась, но не услышала приближения машины. Он приподнялся, и колени приняли на себя его вес.

На скамейке сидела женщина. В руках она держала поводок-эспандер. Она подвела собаку и дала ей лакомство из кармана. Она изучала его, и он пристально смотрел на нее в ответ. Он подумал, что ей было лет семьдесят-тридцать пять, хорошо укутанная от утренней прохлады, в длинном пальто, из-под которого были видны только лодыжки, а воротник был поднят. Флисовая шапочка была натянута ей на голову, защищая уши. Он подумал, что, пока она изучает его, она, должно быть, обдумывает, что делать, и собака завиляла купированным хвостом. Она могла вытащить мобильный телефон из кармана и нажать тройную кнопку "9", или она могла встать и махать руками, кричать и указывать на него, или она могла бежать так быстро, как только позволяли ноги, и направиться обратно к полиции.

Где-то на заднем плане жизни Кэмми, но отгороженная занавеской, должна была быть бабушка, мать его мамы, но разлад произошел, когда его мама забеременела им: никогда не упоминалась, никогда не получала вестей даже в дни рождения или на Рождество. Он думал о том, почему он вернулся на родину, и о цели, которая у него там была, и об усилиях многих организовать передачу оружия в его руки, и о тех, кто стремился приблизить его к цели. Подумал о том, что мужчины и женщины в форме в том комплексе зданий сделали с ним и его братьями. Разрешат ли пожилой женщине со спаниелем встать перед ним, заблокировать его, подорвать все усилия? Ударит ли он ее? Сможет ли он вывести ее из строя, заставить замолчать? Подумал об этом. . . Она встала.

Ничего особенного для нее. Хрупкое маленькое создание, женщина-воробей. Его пощечина свалила бы ее с ног.

Она сняла пальто и сказала ему, что он должен делать. Он присел на гальку под стеной и, извиваясь, стащил с себя носки, ботинки и брюки, затем куртку, анорак, рубашку и футболку вплоть до трусов. Он собрал все, кроме обуви, и ветер охладил его, а дождь покрыл его кожу блестками. Он передал ей стопку одежды, сунул ноги в мокрые ботинки и надел ее пальто; оно было тесным и едва сходилось на талии и груди, а ветер приподнимал подол. Она сказала, что будет делать с одеждой, и куда ему следует пойти в городе, и какой благотворительный магазин может предложить самое лучшее. Под мышкой у нее был сверток, у ног - собака, и ему показалось, что теперь, когда она без пальто, она поторопится.

“Ты пришел с моря – удачи тебе. Не сдавайся. Они отправят тебя обратно. Вы не встретите враждебности здесь, не среди дилеров. Продолжайте идти, не останавливайтесь, продолжайте идти – и да пребудет с вами Бог ”.

Утверждалось, что она была самым информированным человеком в Темз-Хаусе. Ее звали Лили, и говорили, что она была полезным игроком в нетбол, пока перелом малоберцовой кости не прервал ее спортивную карьеру. Она была наделена достаточным здравым смыслом, чтобы управлять боевым кораблем . ... Все неопрятные пряди попадались на ее столе в большом подвале, примыкающем к Архиву, и все мелкие обрывки информации, которые так легко игнорировать, которые в противном случае могли бы не иметь пристанища. Она была искусна находить нужное место для явно бесхозной информации: полиция, таможня, военные и наблюдения широкой общественности. Уравнение между очередной высадкой мигрантов на побережье Кента, ставшей обычным делом для местных сил безопасности и пограничников, и странной покорностью тех, кто пережил ужасный ночной переход. В этом было что - то вроде чуда; рассказывали о человеке , который проводил их через реку , а потом бросился за борт и уплыл - и тогда они замолчали . ... Сбивающий с толку и, вероятно, преступный, и у нее на уме было место для этого в "Джонасе Меррике", на третьем этаже, на южной стороне, в комнате 12. Информация была передана полицией Кента из их отделения в Дувре, и было подчеркнуто, что источник только что вернулся с вызова, и их информация была отрывочной и еще не отфильтрована. У нее были имена двух офицеров. Джонас Меррик снимал боевиков, возвращающихся с войны. Она ни за что на свете не могла понять, почему какой-то “обычный, порядочный преступник” стал бы рисковать свободой и жизнью, спускаясь в воду на шлюпке и пересекая 28 миль перегруженного канала, да еще в шторм, о котором сообщалось, что он был “библейской силы”. Лили не могла придумать, куда еще его отправить, поэтому отчет – расплывчатый, неубедительный – был отправлен на 3 / S / 12. Подтверждения нет и никогда не было. Никакой благодарности и не ожидалось, но она считала, что если кто-то и сможет найти приют для того, что она отправила наверх, так это он.

Она вынесла мусор, с грохотом поставив мусорное ведро перед своим домом.

Сэйди видела, как Охотники выстроились в очередь к Трейсу, чтобы тот запер входную дверь и отвез их вниз с холма. Они помахали, она помахала в ответ. Она не могла слышать их, но представляла, что они могли бы сказать. “Бедная женщина, какое бремя она несет”. “Действительно порядочный человек, и посмотрите, что ей подали.’ И могло бы быть что-нибудь покровительственное: “Держится с таким достоинством, с таким мужеством в невзгодах”. И немного попахивало самодовольством. “Мы делаем все, что можем, большего и быть не может, все, что должны делать, нам не в чем себя винить”. Она устала как собака. Вставала перед рассветом для уборки в первую смену, затем на часть дня, а затем снова выходила, когда начинался вечер и начиналась новая уборка, и на нее полагались, и те, кто ее нанимал, пели ей дифирамбы. Конечно, было признано, что она несла чертовски тяжелый крест. Ей было оказано сочувствие, его было великое множество. У нее был сын, находящийся под строгим надзором, дочь, похороненная на кладбище за домом, и еще один сын, который исчез, не оставив никаких следов, и который был ”лицом, представляющим интерес" для людей, занимающихся борьбой с терроризмом. Повезло, что у меня вообще есть работа . ... Машина Охотников уехала. Она подошла к своей двери, вошла внутрь. Дом достался ей, потому что отец Камерона в качестве предложения мира оставил ей коричневый конверт, набитый пятерками, и этого было достаточно в качестве задатка, но это был паршивый дом, и его снизили в цене из-за трещин от просадки грунта на задней стенке нового здания. С ипотекой пришлось бы повозиться, но ее старший сын знал людей, которые могли перевести деньги, отмыть и прополоскать их, и сделали бы хорошую сделку, и у них было бы что-нибудь лишнее, и они выплатили бы значительную часть того, что она задолжала. Она бы поджарила тосты и, возможно, почистила яблоко.

И на следующий день у нее будет то же самое, что обычно бывает на ее дне рождения. У нее будет открытка из тюрьмы. Всегда хорошенькая, всегда единственная.

Она съела тост, не потрудившись почистить яблоко. Заварила чашку чая из вчерашнего пакетика. Если бы она села и заплакала , то , скорее всего, пошла бы к деревьям сзади , перекинула веревку через ветку и нашла бы , на что опереться , и. ... Она часто брала газеты из мусорных баков и цветные приложения и приносила их домой: никогда не садилась и не давала волю слезам. Она хранила святилище Кэмерона, комнату, которую он занял, когда его сводная сестра погибла, искалеченная и неузнаваемая в катастрофе. Допил чай и поднялся по лестнице.

Комнату так и не открыли. Она была такой, какой ее оставила контртеррористическая полиция.

Они пришли толпой. Холодные и вежливые, но с выражением презрения к ней, как будто она была во всем виновата. Вела себя корректно, пока они не добрались до комнаты Кэмерон. Разнесла ее на части . ... Она сидела на лестнице, входная дверь была открыта, и она видела, как колышутся сетчатые занавески на улице, и заметила, что выгуливающие собак и толкачи детских колясок отводили глаза и продолжали двигаться, но увидели бы - и услышали бы.

Полки опущены, шкафы и выдвижные ящики разобраны, ковер сорван с гвоздей, половицы скрипят, когда их поднимают, кровать разобрана, а матрас вспорот. Немного битого стекла, возможно, рамы для картин, и осколки фарфора, потому что ими была взломана копилка. Сэди не произнесла ни слова в тот день, не заплакала и сейчас. Вероятно, они были бы в лучшем настроении, если бы нашли несколько пропагандистских листовок или плакатов с черным флагом или кучу книг о революционной войне. Там не было ничего, что могло бы смягчить удар от неудачного обыска, даже медвежонка-попрошайку, который был с ним почти 20 лет и был спрятан на задней полке шкафа, выпотрошили внутренности. Они ушли пристыженные. Тяжелые шаги, спускающиеся по лестнице, а она ни на дюйм не сдвинулась с места, заставили их обойти ее. Они уехали, она поднялась наверх и заглянула в его комнату. Смотрела на хаос, ее пронзило унижение. Сломанная мебель, разбросанная одежда, выброшенные фотографии хористки со свежим лицом. Закрыл дверь. Запер бы ее, если бы был ключ. Закрыл и больше никогда не открывал. Что-то вроде запечатанного святилища. То, как это останется, и гнев на то, что Кэмерон причинил ей, никогда не исчезнет, это ее обещание.

Она пошла в свою спальню. Там была фотография ее старшего сына, который всегда весело писал из своего тюремного блока, утверждая, что у него все хорошо. У нее была еще одна фотография – ее дочери, и она ходила туда раз в неделю, чтобы поговорить с ней. У нее не было фотографии Кэмерон.

Она легла на кровать, закрыла глаза, но не заснула.

“ Это гром среди ясного голубого неба, образно говоря . . .”

Тристрам и Иззи стояли у входа в рабочую зону Джонаса Меррика. Прислушались. Оба попытались бы скрыть свою неспособность понять логику его замечания.

“Так уж обстоят дела, откуда они всегда берутся – пикантные и пугающие – как гром среди ясного голубого неба”.

- Понятно, - сказал Тристрам.

- Меньше всего ожидала, - сказала Иззи.

“Это приходит с ясного голубого неба”.

На экране Джонаса появилось сообщение от Лили, отправленное из недр здания. “Чистое голубое небо - это время, когда мы ослабляем бдительность. Ничего не поделаешь, факт жизни. Это когда наша бдительность притупляется, а подозрения . ... Прошлой ночью был свирепый шторм, от которого даже тряслась черепица на крыше в Рейнс-парке, но в море, в открытом Канале, это было бы ужасно. Представьте себе открытую шлюпку, которую нужно накачать, и на ней семь пассажиров, и она преодолевает сильные волны и зыбь, а также пересекает два судоходных пути. Меры предосторожности по перехвату мигрантов приняты на базовом уровне как с французской стороны, так и с нашей. У любого, кто заходит в воду при таких обстоятельствах, есть веская причина попасть сюда. Когда он приближается к пляжу в Диле, погода меняется, шторм утихает, и на воду спускается патрульный катер. В этих более спокойных условиях его радар засекает шлюпку. Конец истории? Не совсем. С первыми лучами солнца с моря поднимается туман, и патрульный катер не может точно засечь местность, приходится полагаться на электронику. Шлюпка садится на мель. Местные жители помогают высадиться на берег шести гражданам Ирана, и они говорят, что они христиане. Вероятно, они будут ссылаться на преследование и у них есть хорошие шансы получить какое-то разрешение остаться. Прямолинейно. Конец истории. Слишком просто. Они сказали, что с ними был мужчина – описали его как ”ангела".

Голос Джонаса Меррика на самом деле был отрывистым. Он никогда не использовал театр, чтобы подчеркнуть основные моменты, его тон не менялся. Он даже не взглянул на них.

Они говорят, что без него они бы не переправились. Без него они бы утонули. В самые мрачные моменты, когда они могли быть затоплены, перевернуты, без спасательных жилетов, он вел их под пение гимнов. Они христиане, знают свою древность и современность. Как и он. Он подводит их на расстояние ста ярдов от берега, затем сбрасывает за борт. Уплывает от них. Они в центре внимания: добровольные помощники, пограничники, вооруженная полиция, машины скорой помощи, весь цирк, а его самого не видно и не слышно . ... Выбрал наихудшие условия, чтобы попытаться пересечь границу. Я бы предположил, что наша дверь распахнулась. Это ‘гром среди ясного голубого неба’. Надеюсь, ты понимаешь.

Оба они заметили, что был сделан новый снимок темной стоячей воды в Африке или северной Австралии. Оба смогли идентифицировать ноздрю и глаз-бусинку внутри пары кругов. Он рассказал им о полицейском и женщине-полицейском из подразделения огнестрельного оружия. Об объяснениях, которые были получены, когда иранцы все еще были в шоке и бормотали благодарности своему Богу и ”ангелу", посланному им на помощь. У него было имя и идентификационный номер, он нацарапал их и передал Иззи.

“ Что нам нужно делать, Джонас? - спросил он.

“Копай, найди мне подробности – что угодно, абсолютно все, и. . .”

“ Какова вероятность, что он преступник, наркоман, скрывающийся от правосудия? - спросила она.

“Просто сделай это, просто продолжай, просто найди мне детали. Давай, поторопись”.

Аудиенция закончилась, они покинули его рабочее место. Пустота комнаты отозвалась эхом.

- Старина, сегодня как следует накачался, - заметил Тристрам.

- Потому что он напуган, - ответила Иззи.

Джонас выслушал ее вердикт. Подумал, что это справедливая оценка.

Он открыл свой картотечный шкаф и вытаскивал оттуда карточки. Перед ним лежал список всех тех, кто впоследствии стал боевиками; ни одно из имен нельзя было обвинить в том, что они прятались в подвалах, все были солдатами халифата. Сейчас около сотни имен. Его пальцы двигались по карточкам с размытостью кассира, пересчитывающего банкноты в прежние времена. Он держал каждую карточку в поле зрения столько времени, сколько требовалось, чтобы проверить имя: для него этого было достаточно. Библиотека бойцов, которые ушли и которые – пока – пропали без вести, была запечатлена в его памяти.

Что делать дальше, как двигаться вперед? Ни описания, ни акцента, только два фактора, над которыми нужно работать.

Лидер, человек, внушавший доверие, стоявший впереди и не отступавший. Мог взять шлюпку в шторм и проявил столько мужества, сколько требуется большой иранской семье, чтобы последовать за ним, и кто помог им пережить это. Смелость, отличная от той, которую проявил Джонас, когда он сидел рядом с Уинстоном Ганном, на котором был надет жилет со взрывчаткой, который, как позже сообщили специалисты по боеприпасам, имел зону поражения диаметром 50 метров; он был неподготовлен, и то, что он сделал, было экспромтом, без подготовки.

Певец, достаточно знакомый с формальным церковным христианством, чтобы знать слова и интонации гимнов и псалмов - область, далеко выходящая за рамки компетенции Джонаса Меррика, который ходил в церковь только на похороны и был женат в ЗАГСе. И наряду с воскресными утренними и вечерними тренировками у меня появилось мужество, которое усилилось благодаря тому, что у меня было время обдумать шансы, с которыми пришлось столкнуться.

Грозный человек. Серьезный человек. Человек исключительной опасности. . . и человек, который сел на стол Джонаса Меррика. Его оправдывали за то, что он был “наркобароном”, и было бы идиотом, если бы он не “испугался”. За окном уже бушевала гроза, чистое голубое небо рассеялось, на Темзу опустился унылый день и пошел мелкий дождь.

Он поискал совпадение, что-нибудь, что помогло бы начать процесс идентификации.

Ветер запутывал волосы Кэмми и трепал его голые ноги, обнажая царапины, шрамы и места, где большие мухи-кровососы укусили и оставили обесцвеченные пятна. У его правого колена был шрам, там, где Ульрике наложила пять швов после того, как ощупала все вокруг в поисках осколков.

Сначала он зашел за пляжные домики, нашел тропинку, на которой все еще кружились осенние листья, затем прошел по жилой улице, где большинство людей, которые там жили, все еще были в постелях или возились в халатах, готовя первую чашку чая за день. Мимо замка со старой пушкой в облицовке стен и табличкой, сообщающей, что он закрыт на зиму. Он думал, что это богом забытое место . . . думал, что Сделка ничего для него не сулит. Хотел двигаться. Он смог бежать, пошатываясь, и кровь прилила к ногам, а воздух - в легкие. В городе было больше благотворительных магазинов, чем он помнил. Вместе с ветром пошел дождь, что было кстати. Тротуары оставались почти пустынными. Он отошел в сторону, пропуская пару игроков в Zimmer frame, и обогнул девушку, толкающую коляску. Единственный парень, который посмотрел на него, открывал галерею в пиджаке и галстуке. Никто больше, мимо кого он проходил, казалось, не удивился, что на нем было женское пальто, недостаточно длинное, чтобы прикрыть колени, и не более чем прикрытие того, что пожилые люди назвали бы его скромностью.

Он зашел в благотворительный магазин, который владелец пальто назвал в его честь, в дальнем конце главной улицы Дила, напротив прекрасной церкви, ныне закрытой для религиозных богослужений. Он плотнее прижал к себе пальто и ссутулился в дверном проеме. В полумраке он разглядел стеллажи с одеждой, в основном женской, и пару книжных шкафов, заполненных книгами в мягких обложках, и столы, заваленные безделушками. У него не было ничего, кроме кроссовок, трусов, наручных часов хорошего качества, снятых с мертвого сирийского офицера, и пустого бумажника . ... Он доберется автостопом до Кентербери, и его мама даст ему денег на дорогу до цели. Никто не подтолкнул его, никто не бросил ему вызов, но пара собак обнюхали его, прежде чем их дернули прочь с поводков, и ребенок, неохотно идущий рядом со спешащей курящей матерью, скорчил ему рожу. В животе у него урчало, но мама покормит его, когда он вернется домой. Его мама готовила великолепно, и он помнил каждое из любимых блюд, которые она ему подавала, и вспоминал эти вкусы каждый раз, когда ел сухой черствый хлеб, который был у них в поле, или то, что они называли бараниной, но на самом деле было козлятиной. Ульрике хорошо готовила, но делала это только в день рождения или победы, а также если освобождался небольшой склад и она могла набрать полную охапку специй . . . Мимо проехала полицейская машина, но водитель даже не взглянул на него, и . . . Подъехали две женщины.

Прошло два часа с тех пор, как он выполз на берег, и, возможно, прошел целый час с тех пор, как собака вымыла ему лицо, дала пальто и он разделся под стеной эспланады. Один из них отпер дверь. Оба обошли его и прошли в заднюю часть магазина, где зажегся свет.

Он услышал, как один из них сказал: “Мод сказала, что он был прекрасным молодым человеком, но он так и не заговорил с ней, ни словом. Сегодня утром была посадка . . .”

Другой сказал: “Был в Facebook, они были иранцами, прошли через этот шторм – Боже, повезло, что остались живы – и он, должно быть, пришел с ними . ... но они сказали, что он уплыл.

“ Не знаю, на каком языке он будет говорить. А ты что думаешь?

“ Понятия не имею. . Сириец, египтянин или другой иранец. Понятия не имею.

“ Ну, Мод захочет вернуть свое пальто, а ему понадобится какая-нибудь одежда, и мы не откажем ему. Меня бросает в дрожь при одной мысли о том, где он был и через что, должно быть, прошел. В любом случае, пора начинать гастроли. ... Она говорила с ним медленно, громко, делая ударение на каждом слоге, как будто он был идиотом, но в ее словах не было угрозы. Она была высокой женщиной с зелеными прядями в волосах, на шее висело ожерелье из крупных камней, на ней были облегающий свитер и скромная юбка, и она улыбалась. “Заходи, друг. Давай поимеем тебя”.

Другая была моложе, и Кэмми заметила кольца, почти закрывающие ее правую ноздрю. “Не волнуйся, подруга. Вот кто ты такой, ‘друг’, и мы не собираемся прогонять таких людей, как ты. Входи сам.”

Кэмми не нужно было отвечать. Он сбросил пальто. Он стоял голый, если не считать кроссовок и мокрых трусов, которые обвисли на бедрах.

Один сказал: “Неплохое начало утра, но прогнозируют дождь. Довольно аппетитно”.

Другой сказал: “А посмотри на его тело! Все эти шрамы и швы . ... Простите, черт возьми, это отверстие от пули?

“ Больше я ничего не могу придумать, малыш. Входить и выходить, проходить сквозь плоть - это настоящая удача. Очарованный мальчик . ... Как ты думаешь?

Его поманили, он вышел вперед. Он уставился на висельника, притворился, что ничего не понимает, был безобидным беглецом.

Другой сказал: “Я бы предположил примерно размер вещей, которые вдова из Уолмера привезла на прошлой неделе”.

Ему бросили полотенце. Та, что с прядями в волосах, жестом велела ему снять штаны и ботинки. Казалось, их заинтриговали его раны, а не все остальное в нем . . Братья часто видели Ульрику раздетой, и мальчики не обязательно прикрывались из-за нее. Он сделал, как ему сказали, а затем начал вытираться полотенцем, стараясь, чтобы не текла кровь. Один из них, спохватившись, вернулся к двери, опустил жалюзи и оставил табличку "Закрыто". Они начали рыться в поисках носков, ботинок, трусов, футболки. Он начал одеваться. Рубашку держали перед ним, как будто он был манекеном.

- Сказал один. “ В то время поступал хороший пиджак. Что-то вроде твида. Грудь за сорок подойдет?

“Идеально”.

“Что бы вы сказали о брюках?”

“ Я бы сказал, тридцать два в талии и тридцать одна внутренняя сторона ноги. Это у нас есть?

Хихиканье. “Может, дадим ему галстук?”

Смешок. - Почему бы и нет?

Он оделся. Неудивительно, что человек одет как пенсионер: клетчатая рубашка и пиджак в крапинку, строгий галстук и туфли-броги. Он съел бутерброд с сыром и листьями салата, выпил кофе из фляжки, и ему подарили куртку с капюшоном. Они немного посмеялись, теперь застенчиво. Возможно, они боялись, что относятся к нему покровительственно. Он хотел выразить свою признательность, но промолчал. В кармане его куртки лежала запасная пара носков, маленький кусочек мыла и маленькая пластиковая бритва.

Один из них сказал: “Мы здесь не все фанатики и расисты. Поезжайте в Лондон и попытайтесь найти там кого-нибудь из своих людей. Не думаю, что он понимает хоть слово из того, что я говорю.

Другой сказал: “Мне нравится думать, что мы все дети Божьи. Всегда пожалуйста”.

Кэмми наклонил голову, надеясь, что они истолкуют это как жест признательности; входная дверь была открыта для него, и он оставил их, используя пальцы ног, чтобы подтащить его трусы к мусорной корзине, куда уже были выброшены его кроссовки. Он вышел на улицу, натянул куртку с капюшоном и поднял капюшон так, чтобы большая часть лица была закрыта. Он знал маршрут, которым пойдет. Он пошел обратно по Хай-стрит. Они возвращали даме пальто. Они говорили о своем удовольствии совершить элементарный акт доброты. Это произошло бы в любой небольшой сирийской общине, где гостеприимство было обязанностью и всегда оказывался радушный прием. Это никак не вязалось с его представлением о родном городе на Дуврской дороге. Доброта и великодушие были проявлены к нему дважды. Не то чтобы это отвлекло его, когда он достигнет своей цели. Тогда не было бы ни доброты, ни великодушия.

“Итак, это была партия из Пяти человек”. Доминик в их комнате отдыха поморщился.

- Я бы сказала, на подходе к миру, - надулась Бэбс.

Телефон снова лежал на подставке. Потребовалось пятнадцать минут, чтобы передать звонок из Лондона через защищенную систему, и зона с диванами и мягкими креслами, с кофеваркой, была внезапно очищена от всех остальных констеблей, мужчин или женщин, которые могли бы насладиться несколькими минутами отдыха. Их выгнали, и комната была отдана Доминику и Бэбс, их снаряжение все еще красовалось поверх униформы – пистолеты и газовые баллончики, наручники и электрошокеры, запасные патроны, все это. Но предполагали, что их первоначальному отчету, отправленному в систему, потребуется день, может быть, неделя, чтобы его заметили. Имена не называются, но мужчина и женщина разделили допрос по телефону.

“Я не думаю, что мы переборщили с яйцами . . ” Доминик выказывает опасение, как будто они слишком крупно разыграли свои карты. “Сказал это так, как мы это видели, слышали”.

“ В том, что ты сказал, в том, что сказал я, нет ничего плохого. Поклянись в этом.

Бэбс пожала плечами, но достаточно выразительно, чтобы загремело снаряжение, подвешенное к ее плечам. Это была стандартная процедура, когда пара вооруженных людей присутствовала при каждой высадке мигрантов на берег по обе стороны от портового города Дувр. Казалось смешным, пустой тратой времени, сил и ресурсов столкнуться с небольшой кучкой промокших, дрожащих, съежившихся людей, которые, казалось, думали, что добрались до какой-то Земли Обетованной. Все подразделения, занимающиеся огнестрельным оружием, сказали, что они чувствовали себя неловко, во всяком случае, неловко из-за того, что оружие подпрыгивало у них на груди, когда они пытались помочь подразделению Пограничных войск или бригаде скорой помощи, а люди, пришедшие с моря, боялись их и съеживались . ... Они зашли в комнату отдыха и еще не успели водрузить ботинки на кофейные столики, когда их предупредили о звонке из Лондона. Как будто они оба были наказаны. Они слышали от людей на эспланаде, что шлюпка материализовалась из морского тумана, а затем в последний раз причалила к пляжу. Катер пограничных войск, как им сказали, никогда не видел этот корабль визуально, его опознал только радар. Должно быть, за несколько мгновений до того, как туман рассеялся, джокер перекатился через борт и ушел в воду, и ему пришлось бы упорно плыть, чтобы освободиться от группы доброжелателей, сторонников и полицейских в форме, собравшихся вокруг семьи. Вышел бы на берег, возможно, ярдов на 200 или больше, дальше по гальке, а потом пошел бы пешком. Они были там, катались на машине, не видели беглеца, затем составили отчет – повторили по телефону все, что смогли вспомнить, сделали это между собой.

Это был отрезвляющий момент. Скорее всего, ни Доминик, ни Бэбс никогда бы не применили оружие – кроме, возможно, выводящего из строя электрошокера – в ситуации, когда целью было нанести смертельное ранение. Их учили, что "выводящий из строя выстрел” недопустим, они будут стрелять только на поражение – никогда этого не делали, как и другие офицеры, которые управляли вооруженными машинами реагирования в этом секторе округа. Была вероятность, что Доминик и Бэбс никогда не столкнутся с ситуацией, когда предохранитель снят, красный лазерный луч направлен на цель, а палец сжимается внутри спусковой скобы: это было то, чему их обучали.

У человека, который пошел на такой риск, уйдя в море, чтобы не попасться в официальные сети, была бы веская причина избегать их. Был бы серьезным игроком. Был бы человеком, представляющим причину, по которой их отправляли при каждом вызове на высадку мигрантов. Возможно, это был тот тип людей, которых в изменившихся обстоятельствах им пришлось бы “уничтожить”, возможно, это был тот момент, который предсказывали бесконечные, повторяющиеся тренировки. Не знал, какими они были бы, кто-либо из них, если бы им пришлось убить парня, представляющего высшую угрозу, восприняли бы они это спокойно, не сломались бы, если бы кто-нибудь из них выстрелил, у них возникло бы непреодолимое желание дать пять.

Он был на лондонской дороге, ведущей на юго-запад от Дила, и добрался до дерева, которое давало некоторое укрытие от все усиливающегося дождя. Его брюки уже промокли до лодыжек, а волосы, должно быть, снова слиплись. За ним остановился фургон.

Куда он направлялся? Кентербери.

Почему он не был в поезде или автобусе? Накануне вечером его не было дома, он был в баре в Диле, обчистил карманы, ни денег, ни карточек.

Что было в Кентербери? Его мама была в Кентербери. Возвращался, чтобы увидеть, что она была “в отъезде”. В фургоне работали дворники, и центральный дисплей показывал резкие кратковременные дожди до конца дня, а после прогноза возобновилась местная радиопрограмма, в которой слащаво восхваляли дни рождения - и называли дату. Спусковым крючком послужила дата. Он сказал водителю фургона, что на следующий день день рождения его мамы. Казалось, это вселило в него некоторое доверие.

Где он был? На Средиземном море (что объясняет его обветренное лицо). Ему нужно было поговорить, но только для того, чтобы ответить на вопросы. Не уклончивый и не вызывающий подозрений, а скорее застенчивый человек. Работал в барах на юге Франции и в Италии на курортах Адриатического побережья. Он бы сказал, что разумно остерегаться разговоров с незнакомцами; человека легко втянуть в череду лжи, которая затем поставит его в тупик. Он сказал минимум.

Сюрпризом было то, что водитель фургона казался еще одним незнакомцем, проявляющим доброжелательность и великодушие. Он направлялся не в Кентербери, а делал небольшой крюк – “Без проблем, приятель, совсем без проблем”, – затем высаживал его на шоссе А257, около Шаттерлинга или Дерлока, а оттуда садился на автобус до Кентербери. Водитель фургона, должно быть, чувствовал себя хорошо в тот день – как будто получил поручительство или обещание было выполнено – и поерзал на своем сиденье, достал из заднего кармана пятифунтовую банкноту и протянул ее Кэмми– “Не думай об этом, приятель, можешь потерять это на расходы и даже не пытаться”. Он пришел из мира, где смерть приходила случайно и часто, где царила подозрительность, где незнакомцев допрашивали, подвергали допросам. . Его высадили на автобусной остановке. Автобус подошел через полчаса, и его желудок снова застонал от голода, но тем утром он поел в благотворительной лавке, и в том, чтобы провести день и ночь без еды и питья, не было ничего примечательного.

Автобус был почти пуст; ему не нужно было разговаривать. Он потратил большую часть 5 фунтов за проезд. Башня собора виднелась вдалеке, когда они объезжали жилые массивы на окраине города.

Он увидит свою маму, а затем двинется дальше. Через несколько часов он будет в городе, у него в голове сложится расписание, и он двинется дальше. Он вышел из автобуса, опустив голову. Это была его собственная территория.

Джонас ерзал, постукивал карандашом по рабочей поверхности, злясь на себя за то, что демонстрирует свое напряжение.

– Они всего лишь два копа, – сказал Тристрам, - обычные добросовестные работники, и это их ценное суждение.

Иззи сказал: “Они были там через несколько минут, никто другой не проводил подробного разбора полетов перед тем, как они выступили. Люди на лодке – иранцы и христиане, двое взрослых мужчин, две женщины и двое детей - еще не определились с семейным составом. Они были в Бордо, в кафе, и менеджер собирался вышвырнуть парня, который укрывался там и у которого не было денег. Семья испытывала некоторое сочувствие, и это было для удобства. Парень ‘одалживает’ машину, отвозит их в Дюнкерк. У них там был контакт с контрабандистами ”.

“Была согласована цена, полное надувательство. Вчера вечером там был сильный ветер. Только идиот полезет в воду.

“Парень берет на себя переговоры и заплатит десятую часть цены. Оказывает некоторое ”убеждение" на головорезов, приставляет оружие к горлу главного головореза, и они берут надувную лодку и спускают ее на воду ".

Слушая, Джонас Меррик проигрывал в уме игры: составлял портрет человека, который отправился бы в море в таких условиях, присоединился бы к беспомощной кучке несчастных, которые не могли предложить ему ничего, кроме способа тайно пересечь Ла-Манш.

Тристрам сказал: “Иранцы называли его ангелом. Он упал в воду – посреди канала, – когда ребенка смыло за борт. Он привез ребенка обратно ... Если бы это произошло здесь, у побережья, в понедельник, в праздничный день, люди говорили бы о медалях. Они больны, у них все кишки выворачиваются наружу”.

Иззи сказала: “Их рвало повсюду, они боролись за свою жизнь и были в ужасе, и их сбило носовой волной чудовищного контейнеровоза, и они были чертовски близки к тому, чтобы увернуться от других судов. Он начинает петь”.

Лоб Джонаса нахмурился. Слегка, но сопровождаемый подергиванием бровей – как будто он был более сосредоточен на том, что они говорили. Он уставился вдаль, и его взгляд уловил голову крокодила и гладкие воды лагуны. Он слышал мало нового, что не фигурировало в отчете, направленном ему Лили из недр здания; ему нужна была плоть на костях, мясо на них.

“Они все присоединяются. Гимны. На английском”.

– Итак, плоды хотели знать, кто он такой, - сказал Тристрам, - как он себя называл и все, что им о нем известно.

Иззи спросила: “Кто этот парень, распевающий о Древности и современности в стихиях?" Казалось, они поняли, что выболтали слишком много, и больше от них ничего не добьешься”.

Как будто перекрыли кран. Как будто они защищали его. Не мог выдавить из них больше ни слова. ... ”Ангел" остался анонимным".

Он сказал им спуститься туда. Немедленно. Почувствовал холод на шее и не знал, повезет ли ему, каждый раз повезет. Рявкнул им, чтобы они шли, шли быстро.

OceanofPDF.com

Глава 6

Он разговаривал сам с собой и с крокодилом, пришпиленным к стене. Тихо, но не таким размеренным тоном, как ему хотелось бы.

“ Не трус. Нет, если он прошел через ту бурю.

Время от времени он поглядывал вниз, но не по необходимости. Он знал имена в списке и был знаком с их прошлым и мотивами. Все они представляли высокую степень риска.

“Если бы он был лодырем, он бы взглянул на эту бурю, перевернулся в своем спальном мешке и закрыл глаза. Ждал другого дня или ночи.

Там были три карты, к которым он постоянно возвращался, на которых его взгляд задерживался на мгновение, а затем возвращался к зверю с чешуйчатой шкурой и неуклюжими неровными зубами.

“Он не вернется, потому что скучает по дому, потому что ни в одном кафе вдоль Евфрата не подают треску с жареной картошкой. Он возвращается, чтобы бить и причинять боль”.

Меньше всего Джонасу обычно нравилось, когда рабочее пространство за его перегородками гудело от голосов, скрипа передвигаемых стульев и странных взрывов смеха или раскатов юмора, и еще меньше нравилось, когда в споре повышали голос: тогда он позволял себе медленно морщиться и считал, что они недостойны его внимания . ... Не в то утро тишина отражалась от его стен.

“Он возвращается, чтобы бить и причинять боль. Это доминирует над ним, поглощает его. Другого объяснения нет. Забудьте о том, что он смягчился, захотел оставить все это позади . . . Он провел годы в жестоких боях, он изменился ”.

Но в тот день Джонасу хотелось услышать шум голосов команды. Отдал бы жизнь за то, чтобы почувствовать, что он не один . ... Из трех карточек, которые он изучил, на двух было несколько необходимых отметок, а одна выделялась. Он терпеть не мог идею “рюкзачных предубеждений”, и когда под его опекой были молодые люди, он выступал против идеи замкнутого ума, подгоняя факты под очертания предрассудков и искажений, возникающих из-за зашоренного мышления. Он продолжал бы настаивать на выводе, давал бы ему любую возможность увильнуть, и когда бы оно было почти раздавлено – как было бы с любым живым существом, которому посчастливилось оказаться между челюстями того зверя, изображенного у него на стене, – тогда он мог бы признать, что идея имеет смысл. Ему нужна была уверенность.

В нем не было ничего мягкого. Он был охвачен гневом. Никогда не собирался говорить: "Извини" и все такое, что в то время казалось хорошей идеей. Хочу остепениться сейчас, получить второй шанс, водить фургон для доставки, вырастить детей, оставить все это позади. О, убийства? Это сделал кто-то другой, я был всего лишь мойщиком бутылок. ”Не такой человек".

Был юноша, изучавший информатику на втором курсе Вестминстерского университета, отсидел срок в Пентонвилле за мошенничество с кредитными картами, а inside играл в рок-группе, которая, по мнению властей, была полезной и, вероятно, могла отучить его от потенциальной радикализации. Неверно: он взял шиллинг " черный флаг " и отправился в Сирию . ... Другой работал в музыкальном магазине дяди в Вулверхэмптоне и был известен своими познаниями в виниле и интересовался игрой на гитаре, пока имам не поймал его в ловушку, и он ушел, и были сообщения, что он погиб в результате авиаудара, но они не подтвердились. И была еще одна . . . карточка, к которой он чаще всего возвращался, и . ... Тишину нарушил стук подкованных железом ботинок по коридору, на мгновение замешкавшихся у двери, и скрип, когда она открылась и закрылась. Помощник был у его входа. Джонас не повернулся лицом к посетителю, а обратился к стене, к чудовищу.

“ Пока нет. Но уверен, что мы близки к идентификации. Это произойдет достаточно скоро? Не знаю. ... Если я прав, вам сообщат”.

Шаги удалились. Дверь в коридор открылась, затем закрылась. Он был один. Пройдет еще по меньшей мере час, прежде чем они вдвоем доберутся до побережья Кента, где временно содержалась семья. Джонасу нет смысла осуждать их способности, их минимальный опыт: они были тем, что у него было. Натянутые, как тетива лука, почти до предела, резервы задействованы . ... Те три, которые он выделил для дальнейшего интереса, имели общую музыкальную подоплеку: это была хрупкая и тонкая нить, с которой можно было работать, но последняя была более многообещающей. Он тяжело дышал.

“ И ты один. И тебе может быть страшно.

Он уставился на фотографию. . не то чтобы внешность любого молодого человека сейчас была бы такой же. Постарел бы, черты лица приобрели бы жесткость, а глаза стали бы холодными, как у любого хищника ... Джонасу было приятно смотреть на это лицо.

Было еще слишком рано. У Кэмми пока не было желания идти через город.

Позже будет достаточно времени, чтобы побаловать себя старым пристанищем и местом ностальгии. Он поднялся на холм и миновал официальные главные ворота того, что когда-то было тюрьмой Ее Величества Кентербери. Теперь он сидел на корточках за кустами, и надгробия, словно ряды часовых, прикрывали его от тех немногих, кто брел по тропинке к дверям церкви Святого Мартина.

Он хорошо знал это место. Оно было темным, скрытым деревьями, и почти таким, каким он его помнил. Это было место его детства, убежище. Он мог сидеть там в дождь или солнечную погоду, в жаркие дни или продрогнув от инея, на траве между камнями, и он был бы спрятан. Он знал это место, потому что оно выходило окнами на высокую внешнюю стену тюрьмы из красного кирпича. Его мать ходила в тюрьму каждый четверг утром, в 11 часов, на прием. Его и его сводную сестру затащили туда во время школьных каникул. Однажды, всего один раз, Кэмми была внутри. Почувствовал запах мочи, дезинфицирующего средства и затхлого воздуха, услышал лязг захлопывающихся железных ворот и скрежет ключей. Первый раз был последним, и он сидел за столом, пока его мать пыталась завязать разговор со своим старшим ребенком, а ему, казалось, было безразлично, где он находится, и он почти не хотел разговаривать. Его сводная сестра тихо плакала, пока его мать не пнула ее в голень. Кэмми не произнесла ни слова и уставилась в пол. Входя и выходя, стоя в очереди с другими семьями и видя осунувшиеся лица и опущенные плечи заключенных, Кэмми приняла решение. Никогда не возвращаться назад. Когда они пришли в следующий раз, он выскользнул из материнской хватки и взбежал на холм, зашел на церковный двор, устроил себе берлогу и избежал встречи с садовником, который убирал и подметал, и ждал у тюремных ворот, когда оттуда вышли его мама и сестра.

Его мама терпела его неповиновение. На следующий год Кэмми выиграл свою недолговечную стипендию для поступления в колледж высоко на холме над городом, а на следующий год увидел, как его сводный брат приходит домой, бездельничает днем и исчезает ночью. Через год его сводного брата отправили в Мейдстоунскую тюрьму, как преступника категории С, еще один срок, и не последний, и его мама не ругалась с Кэмми из-за посещаемости. Он предположил, что его мама надеялась, что отправление его в кентерберийскую тюрьму в столь впечатлительном возрасте отвлечет его от преступной жизни. По правде говоря, Кэмми скорее наслаждался обществом своего сводного брата и его образом жизни, всем, что касалось его, за исключением лет тюремного заключения.

Он был голоден, но его накормят, когда на город опустится темнота, когда он вернется в свой дом в поместье над Старри на окраине города. Он ходил туда пешком, у него был быстрый размашистый шаг, которым он мог преодолевать землю; он был способен преодолевать большие расстояния, даже когда вес тяжелого пулемета впивался в плоть на его плече . . .

Кентерберийская тюрьма превратилась теперь в строительную площадку. Люди работали в ярко-оранжевой одежде. Далеко за кранами виднелись башни собора. Он пойдет туда, а потом домой. Он подумал, что было бы полезно посидеть спокойно и понаблюдать, и у него появилось время, чтобы убить его.

Возможно, именно эта способность оценивать и выносить суждения продвинула Кэмми в его роли Ками аль-Британи на тот уровень, когда его адвокат был принят группой. Если бы он сказал, как это будет, то ни у кого из них не возникло бы возражений: ни у Микки, ни у Томаса, ни у Стэна, ни у Дуэйна, ни у Питера, ни у Ульрики. Скучал по ним, так сильно скучал. Дал свое обещание, пока ненависть пылала сильнее всего. Добрался бы до цели, взял бы ее на прицел своего оружия, выкрикнул бы их имена – и выстрелил бы. Без них у него ничего не было, кроме решимости отомстить . . .

Кэмми понятия не имела о ситуации, влияющей на его безопасность теперь, когда Сирия осталась далеко позади. У них были лекции от парней, представляющих народАмн аль-Аскари, но это были лекции о разведданных, необходимых для планирования нападений в будущем. Однажды к ним обратился пухлый бородатый мужчина из организации "Амн аль-Харджи", которая занималась внешней разведкой, чем угодно, кроме поля боя. Достаточно часто их навещали, даже на передовой, более зловещие организации, "Амн ад-Даула", которые занимались контрразведкой по выслеживанию шпионов и информаторов, и для всех окружающих Кэмми было кошмаром, что их предали. Но он ничего не знал о действующих здесь системах сбора разведданных, но был подозрителен, осторожен. Он соскользнул со шлюпки, а затем поплыл вдоль береговой линии, но не имел представления о том, фигурировало ли его имя в инструктажах, был ли он забыт, отслеживался ли за ним, или же он был старым файлом на покрытой пылью полке, глубоко в библиотеке жесткого диска, на который никто не смотрел. Не знал. Но предполагал худшее, всегда полезно ожидать худшего.

Время шло. Его никто не видел, он не привлекал внимания, и вот наступил полдень, и у него заболел живот, а впереди был собор. И в течение дня и ночи он будет далеко отсюда и будет готовиться нанести удар, а часы текли незаметно, и пришел человек, чтобы закрыть ворота на церковный двор. Когда краны на стройплощадке стояли неподвижно и когда исчезали куртки с высокой видимостью, он начинал двигаться. Он обладал способностью сохранять терпение, и ему понадобится отдых до того, как наступит следующий день, смысл его жизни.

- Знаешь, о чем я думаю, Мэгс?

“ Прости, дорогая, понятия не имею. О чем ты думаешь?

Они были хорошо на дороге, автофургон ехал плавно и с предельной скоростью, и поток машин легко обтекал их. Баз вел машину осторожно и часто проверял зеркала заднего вида, а Мэгс скинула туфли и закинула ноги на приборную панель перед собой. Они находились за Ахеном, недалеко от Маастрихта и приближались к внутренней европейской границе. Точно по расписанию и со скоростью, соответствующей привычкам пожилой британской пары, возвращающейся домой в Великобританию после нескольких приятных дней на Континенте – и везущей с собой небольшой груз.

- Я думаю, у нас могут быть гости.

- Ты уверен в этом, Баз?

- Не совсем уверен, но почти уверен.

- У тебя нюх на это, дорогая, если у нас будет компания.

Он объяснил. На их полосе стояла Ауди, темно-зеленая окраска. Хороший цвет, потому что она не выделялась. Через три от них. Не приближался и не отставал. Очень скоро они покинут территорию Германии и перейдут под юрисдикцию Нидерландов . . . что, по его словам, было возможностью. Он заставил ее щелкнуть по своему i-Pad, сверяясь с картой.

“Просто вроде как нужно закрепить это”.

– Лучшая идея, Баз, именно такая - прибить это чертовым огромным молотком.

Ему не нужно было говорить, что “компания”, полицейский хвост, станет серьезным препятствием для их надежд на более обеспеченный образ жизни в оставшиеся годы. Обоим было совершенно очевидно, что в посылке, которую они переправили, были не сигареты и не марихуана "скунс", а вес предмета был таков, что на лбу парня, который бросил его Бэзу на заднее сиденье кемпера, выступили капельки пота. Очевидно, что это было оружие; за оружие, по ограниченному опыту База, хорошо платили. То, где использовалось оружие, не входило в его планы, и она отклонила это. “Мы всего лишь команда доставки, дорогая, и то, как это используется, не наше дело”. И он подумал, что она имела в виду, что содержимое пакета вряд ли потревожит ее прекрасный сон – ну, то, что там было от ее “красоты”, - и усмехнулся. Он сказал ей, чего хочет, и она начала прокладывать для него маршрут. . Сначала он должен был убедиться.

Все еще в Германии. Все еще в движении и последние 40 километров придерживался центральной полосы. Внезапный поворот руля, когда они подъезжали к перекрестку, ведущему в центр Ахена, и они выехали на внутреннюю полосу, и он притормозил кемпер. Он проверял зеркала заднего вида и был вознагражден. На средней полосе замигали фары - реакция раздраженных автомобилистов. Ауди выехала со своей полосы, и рядом появился BMW 5 серии того же зеленого цвета, и какой-то парень что-то бормотал ему в рукав. Баз получил подтверждение. Он вернулся на среднюю полосу, а "Бимер" и "Ауди" были предоставлены самим себе.

- Хочешь узнать немного больше о том, что я думаю, Мэгс?

- Расскажи мне.

“Я говорю себе, что у нас немецкая компания. Есть шанс, что скоро у нас будут голландцы, выполняющие эту работу. И еще один шанс заключается в том, что мы собираемся привлечь внимание вплоть до Канала. Вот как это будет работать ”.

- Они были слишком самодовольны, дорогая?

“ Не могу придраться к этому, Мэгс. Мы просто работаем, а они забывают о своих процедурах. За исключением того, что мы не такие тупые, какими они хотели бы нас видеть.

“Слишком правильно”.

О чем они никогда не говорили, да в этом и не было необходимости, так это о будущем для них двоих, если они когда-нибудь попадут в сеть. Говорили о хороших временах и о том, что принесут деньги, и о том, где можно было бы провести зиму, и где можно было бы использовать солнечный свет и дешевую выпивку; не говорили об аресте, разлуке, встречах в камерах под залом суда, отправке в разные тюрьмы – никаких супружеских свиданий – и о долгих одиноких периодах времени и старости . ... и ни одна из денег не была надежно спрятана и не ждала своего часа.

Баз сказал: “Немцы не пойдут на голландскую территорию. Они сдадутся у белой линии, и голландцы возьмут верх. Бьюсь об заклад, если бы мы все еще были на этой дороге, направляясь в Зебрюгге, и высматривали их, то увидели бы голландцев. Просто пара стариков, не правда ли, наполовину маразматиков, без ума. Скажу вам еще кое-что, это будет специальная операция, ограниченный доступ, ничего для общего оповещения по радио. Проще простого, Мэгс.

- Тогда дерзай, любимая.

На последнем повороте перед границей Баз держался центральной полосы. Поворот был внезапным, и грузовик позади него был на волосок от столкновения. Он резко пересек медленную полосу и выехал на фильтровальную дорогу, выехал на кольцевую развязку и прибавил скорость, сбавив скорость, свернул налево, на пригородную улицу на окраине Ахена, мимо школы, из которой выходили стайки детей, все больше правых и больше левых, а журналы выкрикивали направление. Затем на юг, в сторону Бельгии, ее палец обводил дороги, ведущие во Францию.

- Даю им пищу для размышлений, Мэгс.

“Скорее всего, думают о том, не обмочились ли они, милая”.

- Нельзя же заставлять клиента ждать, верно?

Вошли Тристрам и Иззи.

Они сидели за столом с пластиковой столешницей, заставленным пластиковыми кофейными чашками и картонными тарелками. Все они – мужчины, женщины и дети – были одеты в безвкусные серые спортивные костюмы и шлепанцы.

Стены были голыми, если не считать старого портрета королевы, документа в рамке с перечнем прав мигрантов, взятых под стражу после незаконного въезда в Соединенное Королевство, и таблички "Не курить". В комнате было одно окно, но любой вид, который оно могло бы дать на порт Дувр и портовую зону, куда всегда доставляли перехваченных мигрантов в качестве первого захода, был закрыт опущенной шторой. Все взгляды были обращены к двери и вновь прибывшим.

Возможно, они ожидали бы теплого приема в Великобритании, ключей от жилья и списка полезных телефонных номеров школ и возможностей трудоустройства ... Возможно, они ожидали бы, что после получаса пребывания в этом месте, сопровождаемых походами в убогий туалет, они столкнутся с ботинками, дубинками и хмурыми офицерами в форме . ... Возможно, они не ожидали прибытия молодого мужчины и молодой женщины без униформы, с нейтральными выражениями лиц. Тристрам яростно выдохнул, но не из-за эмоций момента, а из-за того, что Иззи поехала на побережье: когда она вернется в Темз-хаус, ее будет ждать штраф за превышение скорости. На них настороженно смотрели. Тристрам, возможно, упивался властью, данной ему карточкой, которую он показал дежурному офицеру, и попросил, потребовал, чтобы их эскорт убрался восвояси. Последовало колебание.

“Это значит сейчас, а не завтра”, от Иззи.

Упрямый ответ: “Существуют правила и процедуры, и. . .”

“ Только не у нас, их нет. И, пожалуйста, закройте за собой дверь.

Все началось хорошо. Были названы имена и возраст, и дети начали улыбаться, и они услышали кошмарные истории о переправе, и о силе шторма с перерывами на описание неистовой погрузки тюков, и высоты носовой волны от гигантского грузового судна, и того, откуда они прибыли, и причины, по которым они бежали из Ирана . . . Все шло хорошо, и все это не имело отношения к Тристраму и Иззи. Ни тот, ни другой не потрудились записать. Пора двигаться дальше.

- А как он называл себя, ваш спаситель?

- Парень, который привел вас сюда, какое имя он вам назвал?

“ У него должно было быть имя . . .”

“Если вы попытаетесь сказать нам, что позволили совершенно незнакомому человеку отвезти вас из Бордо на побережье Ла–Манша, а затем от вашего имени выступили против торговцев людьми, то вы вверите свои жизни в его руки - и у него не было имени?”

-Спас ребенка, но так и не получил имени?

Ответов не дано. Головы опущены . ... Тристраму и Иззи, которым доверили работу, которая была выше их уровня, и которые находились на нижней ступеньке служебной лестницы, грозила опасность позвонить Джонасу Меррику и сообщить ему, что они потерпели неудачу. Первый надлежащий тестовый запуск для каждого из них, и они столкнулись с тишиной.

Он повысил голос: “Я спрошу тебя снова. . Какое имя он тебе назвал?”

И ее голос, более тихий и холодный: “Откажитесь опознать его, и это плохо кончится”.

Ответа не последовало. Один из детей заплакал, тихие всхлипы.

От Тристрама: “Кем он был? Что он говорил о себе?”

От Иззи: “Чтобы мы все понимали, что поставлено на карту – на вас могут надеть наручники, отвести на паром, посадить на борт, держать под охраной всю переправу, а затем вернуть во Францию. Все это может случиться . . . Кто он?”

“Вы намеревались приехать в Великобританию. Вы здесь. Вы хотите остаться на всю жизнь или на пару часов? Который?

- Какое имя он назвал?

До Тристрама дошло, что их долг перед этим безымянным человеком, их спасителем, был больше, чем любая сиюминутная лояльность к стране, на попечении которой они теперь находились. Иззи было ясно, что они чувствовали любовь к нему и уважение к нему – из-за того, куда он привел их и через что заставил пройти, – что перевешивало их будущие преимущества. Это была стена молчания, о которой раньше писали " Дейли рэгс ", но это был не Восточный Лондон, не Сицилия, не Неаполь и не мыс Калабрии . ... Они были “достойными христианами” и не смотрели ни на стол, ни на стену, а пристально смотрели в лица Тристрама и Иззи. Казалось, ему не понравился их упрямый ответ, казалось, ему не доставил удовольствия их отказ сотрудничать.

Он прошептал ей на ухо: “Сработает ли с ними что-нибудь грубое?”

Она ответила: “Понятия не имею. Меня этому никогда не учили”.

– Довольно грубая штука - слегка поколотить их?

“ Не знаю. Он подумает, что мы облажались, но мы должны позвонить ему и рассказать все как есть.

Мрачный Тристрам сказал им: “Ваш выбор. Все было напрасно. То, что вы сделали, выжив в том путешествии, было просто потраченным впустую временем. Ты сегодня же вернешься во Францию. Возможно, тебе удастся найти другого торговца людьми и заключить с ним сделку. Возможно, вы сможете остаться там на месяц или год, сколько захотите – и поздравить себя с тем, что сделали выбор ничего не говорить о парне, который привез вас сюда. Честный обмен?”

Они вышли в коридор.

Иззи сказала, что сделает это, сообщит о неудаче.

И Джонас вспомнил.

Вспомнил, как это было в те дни, когда он был молод, “мокрый за ушами”. То были ирландские дни.

Мужчины в обтягивающих твидовых пиджаках, полковничьих галстуках и саржевых брюках прогуливались по коридорам здания, которое тогда занимала Служба. Они снимали “ирландскую сцену”, когда Джонас Меррик был младшим, немногим больше клерка, и они бы посмеялись при мысли о том, чтобы завести любого ирландского мальчика в темный угол камеры и подвергнуть избиению. Мальчик мог быть родом с пустошей Фермана, или с холмов Тайрона, или с фермерских полей Антрима, или, возможно, его забрали из Западного Белфаста: на Службе были мужчины, которые могли натянуть кожаные перчатки и “сделать необходимое”. И Джонас вспомнил, что время от времени попадались фотографии с пометкой “для ограниченного распространения”, фотографии лиц с разбитыми губами, отсутствующими зубами и закрытыми, воспаленными глазами, и к ним часто прилагалась пометка о том, что никакой стоящей информации извлечено не было. История заключалась в том, что в большинстве случаев люди, которые вызывали шок и благоговейный трепет у заключенных, выходили в коридор тюремного блока, потные от напряжения и разочарованные напрасными усилиями, поправляли галстуки и уходили, так и не узнав очень мало. Они ушли, израсходовав свой ресурс на Службе. Где они могут быть сейчас? Может быть, управляющий пабом в Девоне или гостевым домом на Озерах, может быть, садовым центром в Стране Черных, или по краткосрочному контракту на охрану в Бахрейне или где-нибудь еще на побережье Персидского залива, где все еще практиковались “надежные методы”. В нынешней Службе их не существовало. Напористые мужчины и мальчики редко доставляли товары.

Возможно, у него найдется время сказать Тристраму и Иззи, что избиение в темном углу редко приводит к получению полезных сведений. Когда-то считалось, что это полезно для общественного блага. Был старый способ . . . Пытки не сработали.

Вскоре после переезда в Темз-хаус к ним обратился русский с мягким голосом. Сдержанный человек, не стремящийся к статусу знаменитости, хотя он был полковником старого КГБ и дважды побывал в Чечне . . Он говорил о пытках. Описал задание в Москве, где он работал против могущественных сил организованной преступности. Лидер клана сидел в камере, отказываясь выходить на связь: его избили, жестко допросили. Полковник вошел в камеру и сел на грязный пол, пробыл там четыре дня, ел и спал и завоевал доверие лидера клана. Все, что они хотели знать, стало известно. Все они считали полковника интересным человеком и считали его храбрым, принципиальным: для своего собственного народа он был предателем, и они успешно отравили его через девятнадцать месяцев после его выступления перед Военной аудиторией . . . Герой одного человека был отбросом другого человека. Тем не менее, полезное представление о пытках и других альтернативах.

Дело не в том, что он потерял работу и с позором уволился, и не в том, что двое молодых людей отказались от своей карьеры. Просто то, что удары кулаками, ботинками и падения со ступенек тюремного блока не дали информации.

Он порылся в своих папках. Возможно, у него устали глаза, а возможно, свет в окне был приглушен низкими облаками и мелким дождем. Ему было трудно разглядеть детали на фотографиях: белый американец, немец со снежно-белыми волосами, гражданин России, который служил в их вооруженных силах до того, как перешел на другую сторону и отправился в Сирию. И лицо британского мальчика, который был студентом, предположительно изучавшим какой-то аспект компьютеров, и другого, который обладал энциклопедическими знаниями о долгоиграющих пластинках, – затем нашел фотографию молодого человека со свежим лицом, приятной наружности, с открытым и озорным лицом, и он пометил эту фотографию “Си Джей” несмываемой ручкой, затем пометил все остальные. Ему не было необходимости ущипывать себя за то, что он позволил мысли об этом крутиться у него в голове. Никакого бремени совести не было. Он не одобрял пытки в любой форме – шум, лишение сна, боль, жестокое обращение, – потому что считал, что это работает недостаточно хорошо или быстро.

Джонас не был специалистом по загрузке и отправке фотографий по электронной почте, но ему это удалось . . . был весьма доволен собой, когда их отправили, и еще больше - узнав, что они доставлены . . . Будет задержка. Изображения должны были быть распечатаны, а затем один из его стажеров должен был выскочить и найти киоск с мороженым. Это заняло бы несколько минут . ... Он съел свой бутерброд и выпил кружку кофе из термоса, теперь стряхнул крошки со своей рабочей поверхности, закрыл глаза и надеялся задремать. Верил, что скоро возможностей для отдыха станет мало.

Он шел по полосе неровно подстриженной травы, которая тянулась от тюремной стены, где качались краны и маневрировали грузовики, к ближайшим окраинам города. Кэмми отдохнул, а не спал из-за болей в животе и сухости в горле, но он мог справиться с этим, и мама покормила бы его.

Парковая зона и руины отмечали место расположения аббатства Святого Августина, от которого сейчас сохранилась лишь часть стен. Это было знакомое ему место. Каждого школьника, начиная с шикарного дома на холме или колледжа рядом с кафедральным парком и заканчивая переполненными государственными школами, водили по памятникам округа: они изображали римские руины, саксонские руины, норвежские руины и норманнские руины. Они все ели руины, как будто это было основным продуктом на завтрак, необходимым для поддержания работы кишечника – он ненавидел руины. Впереди него шли три группы туристов, их гиды держали разноцветные зонтики, хотя дождь прекратился, а среди затонувших камней раскопанной часовни собрались школьники в аккуратных блейзерах и коротких брюках или ситцевых платьицах. Он продолжал двигаться, прижав подбородок к груди. Дети были бы распределены по режимам, как те подражатели “мученикам”, которые приехали в Сирию, а затем были помещены в специальные лагеря, отдельно от живых, дышащих, смеющихся, курящих боевиков. Кэмми в роли Ками аль-Британи был свободным духом, и его братья тоже, и все они обрели дружбу и то, что они считали “свободой”, когда носили штурмовые винтовки, большую минометную установку и снайперскую винтовку, когда он взвалил на плечо тяжесть тяжелого пулемета. У детей были листы бумаги на планшетах, и позже они проверяли, что они помнят из панихиды, которую им рассказывали об этих зданиях, гиды восторженно дышали, а туристы фотографировали. Он мог продвигаться вперед так же скрытно, как лиса в сумерках, как и все его братья. И позже в тот же день, когда стемнеет, его способность передвигаться незамеченным будет использована. Сейчас он был независимым человеком, одиноким и изолированным, и знал это.

Тогда, в те далекие дни, было так легко действовать нестандартно и делать большие ставки на выживание, полагаясь на неожиданности. Время за пределами Дейр-Эз-Зора. Он и братья двигались по ущелью к деревне, которая считалась покинутой. “Пустая” деревня была занята по меньшей мере сотней бойцов "Хезболлы" – суровых, косоглазых ублюдков из южного Ливана. Немногословный Станислав был ведущим. Немногословный парень из-за волчьей пасти; вероятно, единственный раз в его жизни, когда он преуспел, был, когда он догнал Кэмми. Приехал из Белоруссии и проворчал, что, когда война закончится и больше не придется воевать, он станет поэтом. Что-то вроде чуда, но все выстрелы в него прошли мимо, и фактор внезапности был утрачен. Они были прижаты к земле с нескольких огневых позиций. Ульрике, лежащая на животе и окруженная минометными бомбами, которые она должна была тащить, начала припев, призывая их отступить, двигаться задним ходом по ущелью, и Кэмми подумала, что это худший из вариантов. Его слово имело значение. Впереди, в переулке, он увидел размахивающую радиоантенной. Антенна была там, где был босс, главный человек. С ним не спорили. Разногласий не было. Он вел, братья следовали за ним. Ульрике прижалась к нему и потела, кряхтя под тяжестью бомб. Они бросились в атаку вместе и проложили путь между дверными проемами и обломками, используя любое доступное укрытие, но продолжали идти. Дуэйн убил главного, сделал это ножом: его телефонная трубка упала, и он закричал, и это было то, что услышали бы его люди: их лидер в боли, в ужасе, его крик. И те, кто был рядом с лидером, пали . ... атака там, где ее не ожидали, и темп был бешеный. Парни из "Хезболлы" совершили побег . ... Питер сказал, что если бы они попытались выбраться, вернулись назад и углубились в ущелье, то их бы порезали на куски. Было поверхностное празднование, ничего похожего на “триумфализм”, и другие воспользовались дырой, которую они проделали в очереди, и прошли через нее. Рухан сказал им, что выполнение атаки было “блестящим”, но Рухан был мертв, и Томас, и . ... Он был один, шагал по траве и не смотрел ни направо, ни налево, но не сводил глаз с башни собора – башни Белл-Гарри высотой 250 футов. Он не выпускал это из виду, и день подходил к концу, и гиды скоро заканчивали свою беседу, а дети уже опаздывали на автобус, который должен был отвезти их обратно в школу.

Здесь Кэмми чувствовал себя ближе к своему дому, месту, где сформировалась его жизнь, чем в двухквартирном доме в поместье над Старри. Его тянуло к собору. Он не думал об осторожности, шел вперед и пытался поверить, что он не один, что он снова там, где – ненадолго – он может обрести утешение.

Из города привезли мороженое, настоящее, в рожках и шоколадных палочках, и взрослых разлучили с детьми.

Тристрама и Иззи нигде не видно, а персонал в месте содержания под стражей дружелюбно улыбается.

Дети наедине с няней, а затем дверь открылась, униформа медсестры исчезла. Мальчик и девочка остались с Тристрамом и Иззи. У него была широкая улыбка, а у нее - усмешка, в которой читались заговор и тайна.

Раздали мороженое.

Фотографии были разложены на столе.

Они попали на мобильный телефон Тристрама. Была найдена комната, где он мог подключиться к принтеру. Это были снимки формата А4. Возможно, дети, увидев фотографии, согласились бы с правдивостью этой старой пословицы, как бы она ни была выражена в их культуре: бесплатного обеда не бывает. Вкусное мороженое, но дешевое на фоне выставленной фотогалереи. Девочка постарше поняла. Она отвернулась и посмотрела на портрет королевы Аннигони, написанный более 60 лет назад. Прошлой ночью мальчик был в воде, дыхание вырывалось у него изо рта, вокруг были темнота и шум, и чья-то рука схватила его. Его жизнь была спасена, и в какой-то момент он, смущенный и открытый, даже не догадался бы, что собирается предать лучшего человека, которого когда-либо знал.

Иззи положила перед ним фотографии одну за другой.

Студент Вестминстерского университета и работница магазина, специализирующаяся на виниле. Покачав головой, он набивает рот еще раз, шоколад стекает с уголков его рта. Последняя фотография была помечена инициалами “СИ Джей", ребенок качался, его глаза выпучились, и раздался вздох узнавания.

Ребенок склонился над столом. Убрал рожок с мороженым ото рта. Поцеловал изображение монохромного лица. Раскованный невинный поцелуй, на который они надеялись и который, как указал Джонас Меррик в Лондоне, мог произойти.

Девочка, которая была старше, мудрее, лучше понимала ситуацию, увидела, что сделал ее брат. Она сильно пнула его. Ее носок в шлепанцах врезался ему в голень. Он поднял голову и увидел бы презрение своей сестры . ... Тристраму стало интересно, знал ли кто-нибудь из них в их христианском учении или в каком-нибудь подобии воскресной школы, что у них есть, о поцелуе Иуды ... Девочка уронила свое мороженое на пол и потянулась, чтобы схватить фотографию. Недостаточно быстро. Тристрам схватил его и спрятал за спину, а Иззи взяла его.

Они вышли из комнаты.

Во дворе Иззи сказала: “У меня остается неприятное ощущение. А у тебя?”

- Вообще никакого вкуса, - сказал Тристрам. Вобби был прав. Не зря его называют Мудрой Старой Птицей. Ты собираешься позвонить ему? Извините, мы могли бы выбить из них три капли дерьма, и они бы не проводили опознание. Я не чувствую себя хорошо и не чувствую себя плохо. Это не веселый мир, Иззи, но ты это знаешь. Но не знал этого, когда присоединился”.

“ Напыщенный ублюдок, ” сказала она и, ухмыляясь, ударила его кулаком. Он смотрел на фотографию: симпатичный молодой человек, чистый и опрятный, с пятном от мороженого вокруг губ.

“ Хех, старина Кокер. Необычно. . черт возьми.

Путь Кэмми был прегражден. Он покинул территорию разрушенного аббатства и направлялся к воротам в городских стенах, расположенным недалеко от собора.

“ Это ты? Камерон? Да?

Парень стоял перед ним. Джоуи Пикфорд, на год старше его в общеобразовательной школе, без друга. Он был из тех парней, которые могли узнать ребенка, пришедшего в мир, буквально вышедшего из колледжа на холме с видом на город, и чья стипендия была аннулирована. Мог распознать возможность и воспользоваться ею.

“Это ты. . .? Вот это поворот. Старина Камерон, черт возьми, подумал, что тебя разнесло на мелкие кусочки. Ты в порядке? Выглядишь так, будто это не так. И одет как чертов пенсионер.

Он не рассматривал возможность того, что его узнают, опознают, не рассматривал это как имеющее отношение к нему . . .

Был в своем родном городе, потому что там была его мама, и завтра у нее день рождения, и это будет ее подарок – вернуть его, – и она корчила рожи и жаловалась, что он не писал и ни разу не позвонил, а он изображал улыбку, которая всегда покоряла ее. Она была бы на кухне, и конфорки были бы подожжены, и она готовила бы ему что-нибудь любимое и особенное, может быть, отбивные с жареной картошкой и грибами, и, конечно, у нее в холодильнике была бы банка пива для него, а потом он бы снова обнимал, целовал и улыбался, и ускользал бы ночью, когда она дала бы ему немного денег. Первый поезд за день отправляется на встречу с человеком, который способствовал попаданию, затем его везут к мишени и ее ограждению. Должен был быть здесь ради своей мамы, в долгу перед ней, и должен был вернуться в собор, где были большие времена. Там он был звездой, а потом был отвергнут - отрезан. Джоуи Пикфорд преградил ему путь.

“Я что-то не так понял? Не думай, что я помню всех ребят, с которыми учился в школе, но ты особенный. Были особенными в школе, получали удовольствие в частном заведении, а потом стали еще более особенными. Все это было в газетах . ... все говорили, что тебе оторвут задницу”.

- Не знаю, кто вы, - сказала Кэмми. С вашего позволения?

“ Но ты Кэмерон, Кэмерон Джилкс. Жил на холме от Старри? У тебя был роман с этой Вики . ... Вы не Кэмерон Джилкс?”

- Понятия не имею, о чем ты говоришь.

“ Кстати, о Кэмероне Джилксе. Брат был плохим парнем, сестра попала в автомобильную аварию. Кэмерон Джилкс отправился драться. Копы по всему его блокноту, фото на первой странице газеты. Был с теми людьми, которые перерезали глотки, отвратительные ублюдки . . . Вы не Кэмерон Джилкс? Разве ты не такой?”

Он всегда считал Джоуи Пикфорда дерьмом и хулиганом. . Теперь сомнение омрачило его лицо. Кэмми увидела потертые брюки и рубашку с логотипом дренажной фирмы на груди. Там, откуда он пришел и кем он когда-то был, он поставил бы Джоуи Пикфорда на колени, молящего о пощаде, мочащегося и пачкающегося, но это было тогда . . . И он вспомнил Вики. Он не показал и намека на узнавание.

“ Ничем не могу вам помочь. Никогда вас раньше не видел.

“Не Кэмерон Джилкс? Не тот парень, который встречается с Вики Уилсон, сейчас женат, Гэвин Дэвис и ребенок . ... Не тот парень, который пошел драться, заголовки в газетах, полицейские рейды, не он?”

- Нет, извините меня.

Он изобразил что-то вроде ледяной улыбки и прошел прямо сквозь Джоуи Пикфорда, и парню пришлось отшатнуться в сторону, иначе он был бы сбит с ног, на его лице были растерянность и неуверенность. Кэмми продолжал идти и прошел через ворота и стену, и он мог бы поспорить, что Джоуи Пикфорд смотрел ему вслед все время, пока мог его видеть ... и если бы он посплетничал и рассказал приятелям, и новость об этом распространилась бы среди ограниченной группы, с которой переехал бы Пикфорд, к тому времени Кэмми был бы уже далеко, отдалился и встретился бы со своей целью. Пикфорд была незапоминающейся, не Вики. Что он мог вспомнить о Гэвине Дэвисе, так это проницательного, аккуратного парня, который мечтал носить галстук на работе.

Глупо с его стороны, но все время, пока он путешествовал, с момента побега и своего решения вернуться домой и возместить ущерб, он не задумывался о последствиях своего бегства и реакции. Продолжал идти к въездным воротам.

Почти достаточно, но не совсем.

Фотография, взятая из его личного дела "ДЖИЛКС, Камерон (Кентербери)", теперь висела у него на стене рядом с изображением крокодила, и мороженое все еще было видно над пастью, что хорошо проявилось в процессе печати.

Он набрал номер за границей и по защищенной сети: всегда предпочитал говорить напрямую, выслушивать и затем взвешивать информацию, а не следовать моде обезличивать контакты по электронной почте. Должно было быть “достаточно”. Война против джихадистов, сворачиваясь, велась из лагеря аль-Сайлия недалеко от столицы Катара Дохи, где у США была операция CentCom, и союзники послали войска, чтобы показать флаг, и притворились, что влияние все еще можно оказывать. У некоторых британских военнослужащих это получалось лучше, чем у других.

За последний год он разговаривал с этими девочками четыре раза. Их было шестеро, и их переселили, как будто это было частью епитимьи и программы перевоспитания. Секция из шести человек на другом берегу реки была закрыта после обвинений сверху в бесцеремонном подходе. Конюшни предположительно находились в процессе чистки. Для Джонаса Меррика все это было немного по-детски. Яркая, ребяческая и театральная. Он предположил, что девочки в этой американской глубинке существуют на диете из кондиционеров, печеных бобов и арахисового масла.

Ответил бодрый голос. Он вспомнил Элис. Красивая, как картинка из коробки с шоколадом, она могла бы стоять перед старой каменной стеной, по которой взбирались розы. Назвал имя, а также рассказал о голосе. Он хотел подождать или ей следует перезвонить? Он подождет. Ему вернули новоорлеанский джаз. Джонас предвидел ответ.

Мороженое , попавшее в рот , придавало небольшое искажение , но не настолько , чтобы разрушить сложность лица . ... Он думал, что ему можно было бы довериться, человеку, который будет вести за собой, за которым будут следовать. Он мог бы занять место в сознании и вере иранской группы, отправившейся в одиссею и находившейся на расстоянии вытянутой руки от места назначения, но нуждавшейся в мужестве одного человека, чтобы добраться туда. Глубокие глаза и честный подбородок . . . Джонас Меррик умел читать по лицу. Это фото ему понравилось, и его позабавил мазок вокруг рта. Но фотография была не современной. Его папки были набиты изображениями тех мужчин и женщин, которые вернулись из Сирии, Ирака и любых других подобных ужасных мест, и он знал, что их лица изменились бы – морщины разгладились там, где раньше были гладкие, глаза потускнели от того, что они увидели. Все они будут нести тяжесть бремени, и последним и неопределенным фактором будет гнев, вызванный масштабом поражения. Больше всего его беспокоили гнев, ненависть.

Музыка оборвалась на середине соло трубы.

Голос Элис. “ Ты все еще там? ДА. . .? Хорошо. Мы не знаем этого имени, но было что-то отдаленно похожее, что мы, похоже, так и не удосужились проанализировать. Имя было Ками аль-Британи, но никто не провел над ним достаточной работы. Этот человек не был особо ценной целью, но за него была назначена награда ‘живым или мертвым’. Не такая уж большая. У нас действительно есть след, нечто из ряда вон выходящее”.

- Я был бы благодарен за это, за отпечаток ноги.

- Вы говорили о исполнителе гимнов.

“ Да. Это тот, кого я пытаюсь идентифицировать, – человек, знающий христианские гимны. Не фундаменталист, а молодой человек, знакомый с традиционной церковью и ее музыкой”.

– Есть только один след - мы бы назвали его “слуховым”.

“ Слуховой след? Дай его мне, пожалуйста.

“Это было зафиксировано радиоперехватом. Напротив некоторых американских войск находилось отделение. Оценивается как высокоуровневый, немного камикадзе, но также выживший – если это подходит. За ними следили. Они разговаривали со своим офицером, гражданином Ирака и полевым командиром, и на заднем плане раздавалось низкое пение. Они пропустили это через все фильтры, потому что это было так странно. Это крутая группа из black flags, и среди них парень, поющий христианский гимн. Мы его исполняли в монастырской школе. – Как Ты велик. Это группа из ИГИЛ, и он пел гимн. Его услышали два года назад . ... Я больше ничего не умею петь”.

Прежде чем повесить трубку, она назвала Джонасу имя американского боевого офицера, прикомандированного к разведке, и телефон, по которому с ним можно связаться.

“Спасибо тебе, Элис, и спасибо за твой слуховой след”.

Для него это имело достаточно смысла. Он не испытывал особого удовлетворения, потому что сейчас они будут бежать, отчаянно пытаясь наверстать упущенное, а времени всегда так мало. Он позвонил Вере и рассыпался в извинениях.

OceanofPDF.com

Глава 7

Экран Джонаса сообщил ему, что приближается время, когда он должен был готовиться убрать со своего стола, оставить все прибранным и подумать о том, чтобы надеть пальто и отправиться в вечернее путешествие. В этот вечер недели Вера обычно готовила им на ужин домашний пирог. Казалось, она была удивлена его сообщением, но не задавала вопросов.

Он подумал, что почти достиг того момента, когда сможет нажать кнопку, включить сирены и аварийную сигнализацию и распространить фотографию и биографию Кэмерона Джилкса. Другие, возможно, уже сделали это. У его колен был шкаф, в котором стояла его сумка. Другие были бы напуганы тем, что, если бы их мир рухнул, если бы злоумышленник прорвал оборону, если бы взорвалась бомба, если бы автомобиль выехал на тротуар и врезался в пассажиров, туристов, невинных людей, им пришлось бы объяснять последующему расследованию, почему они отступили. Лучше передать посылку и возложить ответственность за принятие решений на свое начальство . . Быстрая и довольно виноватая улыбка при мысли об этом. Его пальцы застучали по клавиатуре.

В офисном помещении по-прежнему царили только пустота и гулкая тишина. Вот почему он был готов провести еще несколько часов за своим столом, экраном, картотекой. Комната за перегородкой была пуста, потому что мужчины и женщины, которые обычно там толпились, были преданы делу. То же самое было бы и во многих других частях здания, где у групп наблюдения было свое пространство. Больше нечего бросать на охоту, защиту штата и его улиц. Вполне возможно, что через неделю или в течение двух недель давление на ресурсы ослабло бы: возможно, но маловероятно. То же самое было бы и с численностью полицейских, служащих в подразделениях по борьбе с терроризмом.

Вера спросила его: “Джонас, ты не наделаешь глупостей?”

Он ответил: “Нет, дорогая, ничего глупого, просто мы не дотягиваем до земли”.

“ Не делай глупостей. Я все равно приготовлю ужин, и мы будем есть его в любое время.

“ Да, когда угодно. В любом случае, мне лучше заняться делами.

- Ничего идиотского, Джонас.

- И я сожалею о нашем ужине, очень сожалею, и о доставленных неудобствах.

Он повесил трубку. Если бы он задержался, она бы расспросила его о содержимом сумки, не помялись ли они, о множестве вопросов, с которыми он в то время не мог справиться. Сумку принесли в офис вечером накануне его вступления в должность. Если бы его должны были наградить, он бы предпочел, чтобы это произошло по почте, но силы, недоступные Джонасу Меррику, и условности потребовали, чтобы медаль была приколота лично . . .

Его настойчиво попросили рассказать некоторые подробности об обстоятельствах, при которых он оказался сидящим рядом с молодым Ганном, но он был скуп на ответы, и у “королевской особы” могло сложиться впечатление, что секретами безопасности делиться не следует. В сумке, насколько помнил Джонас, были носки, сложенная рубашка, нижнее белье, пижама, принадлежности для бритья и зубная щетка. Он остановился на ночь в отеле типа “постель и завтрак”, его отвезли туда и обратно, и он был "экономичен", рассказывая анекдоты о возвращении в Рейнс-парк.

За все время Службы он не знал, чтобы ресурсы были на пределе. И он сам? Тоже на пределе. Хорошо маскирует стресс, большую часть времени умело маскирует его. Он мог бы поднять взгляд на изображение зверя со свирепыми зубами или на темный пруд в лагуне или приливном устье и увидеть две окруженные области, мог бы сосредоточить свое внимание на фотографии молодого человека, у которого вокруг рта был размазанный и неопрятный ореол. Мог бы . . . а потом задумался, почему он, Джонас Меррик, чиновник низшего звена в Службе с многотысячной зарплатой, казалось, взвалил на свои плечи такой груз. Он позволил себе этот момент снисхождения. Конечно, сам себя причинил. Если бы в тот вечер он не вышел из здания и не прогуливался под мелким дождем, если бы он не сел рядом с предполагаемым террористом-смертником, если бы он не сидел на скамейке рядом с Матерью парламентов, где проходили парадом “великие и праведные”, и если бы он не был настолько глуп, чтобы отсоединить кабели, идущие от блока питания к детонатору, он сейчас был бы на тихой пенсии, имея достаточно времени, чтобы спланировать отдых в караване. Он был оракулом. Нелюбимый, но теперь с корзиной, полной неохотного уважения, его мнение ценилось. Это было время максимальной опасности. Джонас боялся, что он прогнется под тяжестью этого давления . . . Конечно, он был не один. Многие мужчины и женщины в здании переносили подобное бремя, пытались пережить его. Он мог бы сказать, что его репутация, нежеланная, прокляла его.

Он позвонил, поговорил с Иззи. Сказал им, чего хочет.

Сумка была легкой, ее было бы легко нести. Он позвонил в офис AssDepDG и назвал время, когда он был бы признателен за встречу . ... и его экран сообщил ему, что команда из 3 / S / 12 была сбита с толку, потому что немецкие антитеррористические подразделения потеряли объект наблюдения, потеряли его, потеряли контакт со смертоносным оружием, доставляемым курьером в паромный порт Халла. Но это была другая проблема, лежащая поперек чужого стола . . . Это было приятное лицо, то, что висело у него на стене рядом с головой крокодила.

Здание возвышалось над ним.

Для Кэмми это был конец паломничества. Это было то место, куда он должен был прийти, если хотел покончить со старой жизнью и подготовиться к своим последним действиям.

Собор, насколько он знал, был местом смерти, насилия и кровавой борьбы за власть. Был также, и это было вбито в него, когда он был ценной частью этого величия, символом силы и авторитетности. Он находился за воротами, охраняемыми кафедральной полицией, но оставался неприметным, ждал, опустив голову, пока группу школьников-немцев не пропустят через ворота. Учитель, шедший впереди, договорился о входе группы, а другой учитель был сзади, и, когда они проходили мимо него, он сделал необходимые полшага влево и был вынесен вперед.

Оказавшись внутри, он остановился, огляделся вокруг и наверху и впитал это в себя. Он не стоял здесь с того дня, как его выгнали с хора, и его мать приехала забрать его – отпросилась бы с работы, у нее были опухшие и покрасневшие глаза, и она пыталась поторопить его уйти. Он вырвал свою руку из ее и остановился, чтобы посмотреть вверх, на темные дождевые облака, увидеть высоту башни Белл-Гарри и великолепие стекла, взглянуть на него в последний раз. Потом повернулся и быстро зашагал, ни разу не обернувшись, чтобы оглянуться, и его матери пришлось догонять его, и они поехали на автобусе домой, в Старри, и у него отняли мечту. Часто думал об этом месте и его влиянии на его жизнь, когда был со своими братьями. Говорил об этом. Пел им, заставляя всех вокруг замолчать, или просто напевал мелодии, и единственной помехой, возможно, был случайный залп 110-мм или 151-мм артиллерии противника.

Помнил первый день, когда его привела сюда мать, гордость исказила ее усталое лицо, и он неторопливо вошел, засунув руку в карман шорт. Новый блейзер и галстук, который он едва умел завязывать. Они могли бы поехать в дом, где жили певчие, но его мать попросила такси – для нее это была необдуманная трата – подбросить их к собору. Она боролась с его делом, а он не помог ей, и они вошли в дом после того, как дождь забрызгал их и оставил бриллианты на ее волосах: в тот день ему хотелось поцеловать их с ее макушки, но он этого не сделал. Это должен был быть его новый дом, и он был избранным. Они прошли множество прослушиваний, выбрали только лучших, и он надел черные ботинки, серые носки, короткие брюки, белую рубашку с галстуком и блейзер, чтобы доказать свой статус.

Он прошел через дверной проем в огромную пещеру здания. Гид бочком подошел поприветствовать немецкую группу. Кэмми задержалась и прислушалась. Учитель перевел. Гид ничего не сказал о величии богослужения, личной молитве или радостях хоровой музыки. Он рассказывал об убийстве одного архиепископа и обезглавливании другого, а также о великих, почитаемых и внушающих страх воинах своего времени. Он рассказал о разграблении здания монархом, решившим подорвать власть римской церкви, и о похищении 26 повозок с ценностями – золотыми изделиями, серебряными изделиями, статуями из редкого итальянского мрамора, – и у Кэмми обострились воспоминания о том, как это было в то время, которое казалось вершиной его жизни. И гид рассказал детям о последствиях поражения роялистов, когда гражданская война расколола нацию, и о том, как хладнокровные люди, ставшие победителями, разграбили интерьер – то, что он назвал “бессмысленным разрушением”, – и огромные разноцветные окна были разбиты людьми на высоких лестницах, а стекла, до которых они не могли дотянуться, были разбиты мушкетными пулями . ... и упомянул более позднюю войну, не назвал нацию, которая тогда выступала против Великобритании, и сказал, что на город упали бомбы, но благодаря какому-то вмешательству, удаче или божеству, собор уцелел.

Гид двинулся вперед, и дети последовали за ним. Кэмми упустила время. ... впервые с тех пор, как он вошел в воду, вопрос о его свободе встревожил его. Это могло быть из-за тишины древнего здания или глубины отбрасываемых теней, но он почувствовал холодок на шее. Кэмми не подумала, что за ним может вестись охота. Он, конечно, не стал бы афишировать свое присутствие, но вопрос о том, активно ли его разыскивает какой-нибудь официальный аппарат, ему и в голову не приходил.

Он вернется, он придет в собор, который так сильно повлиял на его жизнь, он навестит свою мать, а затем отправится в свой последний путь. Ему сказали , где он встретится с посредником , у которого будут фотографии и карты цели и который принесет ему оружие , которым он воспользуется . ... Все это было ясно, но холодок на его коже под воротником непривычной рубашки, казалось, предупреждал его об опасности.

Спросить было не у кого, и не было брата, у которого он мог бы черпать уверенность. Он был один. ... он вздрогнул, и громада здания, казалось, сомкнулась вокруг него. Он покачнулся на ногах, затем осознал, что привлекает к себе внимание. Он прикусил губу, расцарапал ногтями ладони. Он направился к нефу.

Они двигались профессионально, не группой, а цепочкой, Микки где-то посередине. Светила луна, которая давала им достаточно света. Микки была из Украины.

Они направились к дикой местности. Цель состояла в том, чтобы выбраться из зоны боевых действий у реки Евфрат, держаться подальше от дорог и следов транспортных средств, залечь днем в заброшенных зданиях. Они не разводили костров, оставались спрятанными, затем, когда становилось светло, они двигались дальше и использовали инстинкт или компас, чтобы попасть на отдаленную территорию, где жили только кочевники или другие люди со свернутыми черными флагами, спрятанными в рюкзаках. Кэмми не сказала им, и между ними не было обсуждения того, куда они направляются, какую границу они могут пересечь, в какой конфликт они могут вступить, еще не определено. Станислав вел.

Дуэйн был бэк-маркером. Иногда во время марша Кэмми бормотала слова гимна. В ту ночь он был тих. Ульрике была сразу впереди него, затем Микки. Питер был позади Микки . ... У Питера болела грудь, и у него был резкий кашель, который он безуспешно пытался подавить. В тот вечер Кэмми поговорила со всеми, прежде чем они отправились в путь, и поймала взгляд Микки, когда он закончил, и была вознаграждена обычной широкой улыбкой и притворной меланхолией.

В западной части Киева располагались многоквартирные дома, построенные в коммунистическую эпоху, где Микки начал жизнь. У него был военный опыт, он служил в армии и побывал на передовой, сражаясь с сепаратистами на востоке. Ненавидел русских, пытался убить их, изо всех сил старался не допустить, чтобы они убили его, ненавидел их. Представился шанс снова сразиться с русскими, и он присоединился к "черным флагам". Мало знал об исламе, меньше заботился о нем, но имел возможность нанести им вред. Он был экспертом по боеприпасам, делал хитроумные мины-ловушки и мог залезть на верстак и изготовить самодельные бомбы для обочины дороги. Никогда не говорил о родителях, не был женат, не утверждал, что у него есть дети, отрицал, что когда-либо любил до того, как присоединился к братьям. “Босс” - так он называл Кэмми. “Мадонна” - так он назвал Ульрику. Вероятно, среди них он нашел свой единственный достойный дом.

Они покинули опустевшее здание, как только стемнело, никто из них не чувствовал себя там счастливым, и Томаша очень не хватало, хотя о нем и не говорили. Они направлялись на север и немного отклонились на восток. У них не было приборов ночного видения, и Станислав, как передний наблюдатель, заметил автомобиль, припаркованный и брошенный на обратном склоне. Если что-то сбивало их с толку, требовало проверки на наличие взрывчатки, тогда вызывали Микки. Они наступали, и нужно было прикрыть территорию . . . У Микки было рычание с акцентом, а его главной фразой, которую он часто повторял, wasЖизнь коротка. Живи этим. Он любил рассказывать о ”пьянке“, нескольких днях избыточного употребления алкоголя в пятизвездочном заведении, Маскате или Кувейте, но лучше, если бы это был Бейрут, обслуживании номеров и выпивке, мечтал об этом "однажды". Микки почти всегда был дисциплинированным, находился в надежных руках, и все они доверяли ему, и его истории о сражениях с русскими были приправлены дьявольскими убийствами и устрашающей судьбой их раненых, и его глаза горели, когда он рассказывал.

Он сказал своему боссу, что посмотрит на это. Его Мадонна, которую он обожал; остановилась, расстегнула рюкзак. Станислав присел впереди, а Дуэйн сзади отвернулся и вглядывался в темноту. Кэмми проверяла шнурок на ботинке. Никто из них на самом деле не видел этого, не знал, что сделал Микки, что привело к взрыву. Возможно, это была растяжка, возможно, нажимная пластина. Вспышка и порыв обжигающего воздуха, затем раскат грома, шуршание грязи и песка и свист шрапнели, затем крик.

Микки потерял обе ноги. Его оторвало сразу ниже колен. Он даже не успел добраться до машины, пустынного боевого коня, пикапа Toyota. Микки кричала в ночи, и поначалу никто из них не осмеливался пошевелиться. Потом это сделала Ульрика: у нее были ограниченные медицинские знания, которым никто из них не научился. Она назвала это . ... отсутствие двух ног, пульсирующая кровь и горькое замечание о том, что “Чавыча” не придет на "спасательный круг". Питер заорал на нее, что она не должна подходить ближе, опасаясь скопления этих гребаных тварей. Дуэйн взвел курок винтовки. Они надеялись, что Кэмми даст им власть. Он кивнул, и Дуэйн заметил бы движение его головы.

Удачи Микки и оказанной ему любезности. Один выстрел, одна пуля, чтобы раскроить ему лоб и заглушить крики.

Они согласились, что для его захоронения потребуется тяжелая кирка, чтобы разрыхлить пересохшую землю, а камней для возведения пирамиды не было, и вероятность наличия нескольких камней – того, что они могли бы добыть, отпугивая крыс или диких собак, – была минимальной. Питер подошел к нему и достал его бумажник. Пусто – нет адреса, по которому можно было бы отправить “записку с соболезнованиями”, если бы они когда-нибудь дошли до места, где были бумага, конверт, марки и почтовый ящик.

Остановились, сохранили молчание, позволили своим мыслям вырваться на свободу. Никаких слез, но обещание дано. Кэмми подождала пару минут, последовавших за щелчком одиночного выстрела, затем сказала то, что было нужно. Жизнь коротка. Живи этим. Они были в движении.

Очередь сомкнулась. У них не было ни щели, ни признака того места, где только что был удален зуб. Ушел еще один брат.

Перемывая грязные тарелки, использованные кофейные кружки, стаканы, из которых был выпит сок, Фарук размышлял о том, что график работы теперь сильно продвинулся вперед.

Он стоял, с его рук капала пена и теплая вода, в центре крупной организации, и знал это: он верил, что имя, данное им самим, Мальчик-Волк, было заслужено. В тот вечер он отработает всю смену, а на следующий день может прийти на час или два позже, чем ожидалось, но владелец интернет-кафе знал его как хорошего работника, лояльного и добросовестного, и простил бы его, не стал бы допрашивать о том, где он был. Он ожидал быть там, когда появятся новости. Он предполагал, что потребуется минимум час, чтобы все подробности нападения были показаны в новостных программах, и к тому времени – с Божьей помощью – он вернется в Лидс и будет помогать готовить кофе, подавать пирожные и давать рекомендации всем, кому трудно работать с компьютером.

Он многое успел сделать. Расписание было подготовлено на следующее утро. Ночью к причалу должен был причалить паром, и курьеры доставили бы оружие в Грэнтем в Линкольншире. Также туда прибудет молодой человек, британец, белокожий и ветеран боевых действий . . . Этот человек был звездой небосвода Мальчика-волка. Фарук мог легко найти детей, которые не боялись бы мученичества, которые могли бы достаточно сильно любить свою религию, чтобы попытаться вписать свои имена в ее легенды. Чего он не смог бы вызвать в Лидсе, в Дьюсбери, на террасных улицах Брэдфорда или даже в Лутоне, так это бойца, обладающего мастерством, необходимым для атаки, у которого хватило бы злости провести ее.

Он не знал имени этого человека и не видел его фотографии.

Передняя часть кафе, за кухней, где он работал, наполнялась музыкой Ближнего Востока, громкими голосами, смеющимися и спорящими, а кассу заполняли деньги. Это было хорошее место для его работы, и незнакомые люди приходили и уходили каждый день, и лишь немногие из них имели к нему дело. Он думал, что за зданием, вероятно, следили, но его регулярно подметали, и он полагал, что никаких "жучков" установлено не было, и среди постоянных посетителей не было информаторов, и он верил, что его собственные коммуникации в безопасности. Он видел этого человека, наблюдал за ним издалека, видел, как тот садится в машину, а пакет – открытый и готовый – уже лежал за водительским сиденьем. Он был бы рад возможности схватить бойца за руку, даже обнять его или расцеловать в щеку. . . этого не произошло. Его заверили, что этот человек способен к военному делу, у него больше нет любви к жизни, и он сам выбрал цель. Ему принесли еще кружек и тарелок.

Его охватило возбуждение. Он счел за честь, что человек с его репутацией зависит от качества планирования Фарука, может даже поблагодарить его. Яростное и пронизывающее дрожью возбуждение. Фарук был верующим, но не думал, что когда-нибудь сможет сравниться с гневом этого человека, каким его описали . ... И меньше чем через день все закончится, и он вернется сюда, наполнит раковину и заиграет музыка.

Словно все еще оставаясь ребенком, которым он был, Кэмми прошел вдоль нефа, поднялся по ступенькам, заглянул во внешние двери и вспомнил.

Там была великая кафедра, которой архиепископы пользовались в течение 800 лет. Однажды он припарковал на нем свою задницу и, услышав раздраженный визг служащего, убежал. Он уставился на древний потертый мрамор Петворта.

В часовне Святой Троицы он посмотрел на могилу архиепископа Симона, который одновременно был финансовым директором короля своего времени, и которого толпа схватила, а затем отрубила ему голову; все его останки похоронены здесь, за исключением головы, которая находилась на северной стороне устья Темзы.

Остановился у места упокоения Черного принца Эдуарда, победителя против превосходящих сил французских войск при Креси в возрасте шестнадцати лет и на передовой в самом тяжелом рукопашном бою, а десять лет спустя при Пуатье, героя, умершего в среднем возрасте и лежащего в великолепии в гробнице, увенчанной его резным изображением в полных доспехах, с двуручным боевым мечом на бедре. Несмотря ни на что, добиться успеха вдали от дома, быть признанным и почитаемым.

Романтизированные образы средневековых сражений не выходили у Кэмми из головы. У могилы был герб принца, среди них перья и послание Ich Dien, снятые со щита Иоанна Богемского, совершенно слепого, который в окружении своих рыцарей поскакал навстречу английскому строю при Креси и был убит.

Здесь были короли, и кардиналы, и архиепископы, и чествовали умерших . . . Кэмми миновала старые деревянные двери, ведущие в знаменитые монастыри, через которые ворвались четверо королей. Архиепископ Томас, ожидавший их и слишком гордый, чтобы бежать, молился. Он остановился перед алтарем, встал на каменную плиту, на которой рыцари должны были сделать пируэт, прежде чем поднять мечи и зарубить священника насмерть . ... Король хотел, чтобы это было сделано, желание короля было исполнено, король не поддержал своих рыцарей, отрекся от них. Кэмми представила себе крики и улюлюканье, хаос момента и ускользнула, ошеломленная огромностью места, где когда-то у него была доля.

Мемориальные доски на стенах увековечивают память мужчин, павших в боях во время зулусских войн в Индии и на Западном фронте в Северной Африке, а также полки, сформированные из мужчин, завербованных в деревнях и маленьких городках Кента . . . Это было место, где он был мальчиком и где сформировалась большая часть его характера. Где было высечено благородство боя, его интерпретация этого.

Он все еще мог терять время. ... Он думал, что его никто не заметил, никто не наблюдал за ним. Ему нужно было быть здесь, чтобы набраться сил, которые понадобятся ему для последней атаки; он думал, что здесь о нем будут говорить и его будут помнить.

- Джонас Меррик?

Он подтвердил это.

- Как дела в Лондоне? - спросил я.

Он сказал, что в Лондоне шел дождь.

“ Ты звонил мне в офис. Им потребовалось некоторое время, чтобы найти меня. Они нашли меня на пляже. Я звоню тебе с пляжа. Хочешь знать, где находится мой пляж?

Ему было наплевать, где находится пляж. Где этот офицер американской армии, прикомандированный к сбору разведданных, вероятно, пил пиво со своими приятелями и, вероятно, с ними было несколько медсестер. Он сказал, что был бы рад узнать, где находится пляж.

“ Это пляж Аль-Фаркия, мистер Меррик. У нас есть отдельный участок, и я считаю, что он лучший в Катаре. Сейчас здесь темно, но у нас разведен небольшой костер, и барбекю прекрасно разгорается, и . ... Мне сказали, что вы хотите знать о ”слуховом отпечатке", верно?

Он выжидал подходящего момента, не торопил мужчину. Его заинтересовал слуховой след исполнителя гимнов.

Офицер лаконично сказал: “Мы всегда можем трахнуть их с помощью наших технологий, мистер Меррик. Гаджеты, которые мы могли использовать против них, превратили это в своего рода неравное соревнование. Это хорошо, потому что это плохие ублюдки, и у нас не было к ним сочувствия. Цель состояла в том, чтобы определить их местоположение с помощью мобильных телефонов и раций – я говорю о линии фронта, – и тогда мы могли бы лучше нанести по ним удар с воздуха, задействовать ВВС с тяжелыми боеприпасами или взорвать их "Хеллфайрами" с беспилотных летательных аппаратов. Помните, один из наших пилотов описывал попадание по отступающему иракскому транспорту, "как по индейке’? Ну, ничего особенного не изменилось. Вроде как неравные. В любом случае . . . материал, о котором вы говорите, был выпущен около двух лет назад, мог быть и дольше. Наше оборудование ушло далеко вперед, и мы считали, что нам повезло. Там был офицер, которого мы выслеживали – один из старых приятелей Саддама и способный человек, – и его правильно было убрать, но он был хитрым парнем и приложил немало усилий, чтобы остаться в живых. У него и его людей была тактика, которую мы не использовали в самом начале. Они использовали радио и мобильную связь только непосредственно перед переездом. Вы меня поняли, сэр?

Он сидел на своем отгороженном участке и чувствовал себя так, словно перенесся далеко от реки и от Темз-Хауса; представлял себя в пустыне, или на берегу зловонного водного пути, или среди засушливых бетонных зданий, или в переулке, воняющем мулами и козами. Пощупал это место и понюхал его.

“Иракского парня звали Рухан, он майор. Он заинтересовал нас, потому что, похоже, действовал в основном с подразделениями иностранных боевиков. В других случаях команда, с которой я был, стремилась проникнуть в процедуры безопасности их бумажных торговцев, управляющих финансовой стороной войны, и их настоящих плохих парней, тех, что с ножами. На этом отрезке времени мы охотились за эффективными боевыми командами. Мы довольно часто гонялись за ним, но не добились положительного результата. У него была любимая банда. . . я имею в виду, что когда требовалось выполнить работу, помимо обычной работы рядовых, они посылали за этим офицером, и он приводил своих людей. Казалось, что дело сделано. Они передали сообщение, и оператор на их конце рации, иракец, оставил приемник включенным на несколько секунд в конце передачи. Краткое, дразнящее, но ясное. Со мной?”

Джонас сказал, что да.

“Сэр, я не знаю своих религиозных гимнов. Если бы мои бабушка и дедушка в северном Висконсине слышали эти треки, они бы знали название, куплет и имя автора. Однако не было никаких сомнений, что это был гимн, который исполняли. Один парень с хорошим голосом. Я думаю, у нас было три или четыре строчки. Позвали других послушать это, потому что то, что мы услышали, было просто экстраординарно . . . Я имею в виду, в центре Ракки у парня были бы серьезные проблемы – понимаете, что я имею в виду под ‘серьезными’? – для такого рода музыки. Мы считали, что эти люди – в частности, этот голос – были бойцами высочайшего качества и что они считали себя неприкасаемыми. Могу я что-нибудь добавить?”

Он мог. Джонас слушал. Он редко прерывал исходный материал, позволяя истории быть рассказанной по-своему, в свое время.

Я сказал: ‘Бойцы высочайшего качества’. Большая часть того, что они получают, - это просто подпитка нашей огневой мощи, но некоторые из них преданы своему делу и профессиональны. К счастью, сэр, только несколько. Иракский офицер имел представление об их операциях, но на земле ими руководил мальчик-англичанин. Ками аль-Британи, кажется, это имя всплыло в памяти. Мы его не поняли . ... По правде говоря, мистер Меррик, он не был для нас самой большой мишенью, потому что, насколько нам известно, он не перерезал горла ни одному работнику по оказанию помощи. Сейчас я потерял связь с состоянием наземных операций в Сирии. Я не знаю, был ли этот парень, тот, что с хоровым голосом – должно быть, его научили петь эту тяжелую музыку, – убит в результате авиаудара или попал в клетку. Вы знаете, что с ним случилось, сэр?

Джонас сказал американцу, что, как полагают, этот человек находится на пути домой и, возможно, уже вернулся на свою родную территорию. На линии воцарилась тишина. Он услышал голоса на заднем плане и легкий смех, а затем шипение, призывающее их замолчать.

Американец сказал: “Такой парень, сэр, если он вернется туда, откуда начинал, будет испытывать сильный гнев. Мы позаботились о том, чтобы им было нелегко. Они пострадали всеми доступными нам способами: бомбами, ракетами, артиллерией, рейдами спецназа. Им пришлось нелегко. Они не вернутся домой, чтобы устроиться на фабрику, или водить машину, или отойти на второй план, или торговать наркотиками. Они хотят что-то отдать взамен, и с процентами. Вам нужно уложить его, и побыстрее, и забыть о приличиях. Убейте его, мистер Меррик. Хорошо, сэр, если это все, пожалуйста, извините меня. Бургеры почти готовы. Приятно было поговорить с вами, сэр, и желаю удачи.

“ Он был довольно мил, Камерон. Могу ли я это сказать?

Тристрам сказал, что да. Иззи ничего не сказала по этому поводу.

“У тебя в классе полно десятилеток, и они выступают в начале рождественского семестра, и ты действительно не знаешь, какими они будут. Вы не знаете, кто станет источником боли, кто просто негативен, у кого нет стремления улучшить себя, и кто будет лидером. Всегда один ребенок, обычно мальчик, и это похоже на стадо любых животных, а остальные последуют за ним, пойдут тем путем, которым он их поведет. Он мне скорее понравился ”.

Им пришлось подождать, пока она вернется в свою квартиру. Гостиная и спальня, ванная комната и кухня, а также очень маленький балкон, на котором стояло несколько комнатных растений. Строгий интерьер, свидетельствующий о жизни без особых развлечений. Они не предупредили ее, предпочли оттолкнуть - лучший путь к откровенности, как учили Тристрама и Иззи.

“Если бы на моей стороне была малышка Кэмерон, то класс обычно был вполне управляемым. Наверное, я уделял ему слишком много внимания, но не каждый день через твои руки проходит звезда. У него был красивый голос . ... не дисциплинированный и, конечно, нетренированный. Я пытался организовать школьный хор, это была тяжелая работа, но когда я убедил его спеть, за мной потянулись другие. Почти год я строил хор вокруг него. Большинство мальчиков сочли бы, что пение для них слишком женственно, но на моей стороне был Кэмерон. Не очень долго . . . он был слишком талантлив, чтобы оставаться на том уровне. У меня была подруга, которая работала с хором собора, мы пели вместе, безразлично, но она помогла с подходящим хором, самым лучшим.

Взгляните на это с другой стороны. В каждом соборе должен быть очень компетентный набор певчих. Подумайте, сколько их, а затем подумайте о давлении, оказываемом на власти собора с целью обеспечить из года в год лучшее . . . А Кентерберийский собор является штаб-квартирой компании Church of England plc. Это масштабное мероприятие, здесь почти каждый день собираются престижные посетители, и оно не может быть второсортным. Я рассказал своему другу об этом мальчике, маленьком Кэмероне Джилксе. В соборе есть скауты, которые ищут голоса, как и любая футбольная команда. Полагаю, я могу сказать это сейчас, не так ли? Крепкая семья. Брат в тюрьме, сестра, погибшая в автокатастрофе. Мать, работающая все часы, отпущенные Богом. Отец, которого давно не было. И есть этот ребенок с исключительным голосом. Я пригласил его на прослушивание. . . Ожидал, что мне придется умасливать его, предлагать какие-то взятки, но я ошибся. Воспринял это спокойно, и в соглашение была включена стипендия. Есть школа, которая обеспечивает академическую составляющую. Он поступил туда. ... на случай, если вы подумаете – извините, я не расслышал ваших имен, – что я слишком многословен, здесь может быть и темная сторона. Пока он еще был с нами, мальчик постарше придирался к Кэмерону из-за того, что тот получал бесплатное школьное питание, был в невыгодном положении, как мы сейчас это называем. Однажды во время ланча мальчик набросился на него, а Кэмерон ел и никак не отреагировал. Доел свой обед, затем взял вилку со своей тарелки, подошел к тому месту, где сидел этот мальчик, встал у него за спиной и приставил вилку к горлу своего мучителя. Это был драматический момент. Это могло закончиться вызовом экстренных служб. Старший мальчик, запинаясь, извинился, и нападение больше никогда не упоминалось.

“Что вы хотите, чтобы я сказал? У него был превосходный естественный голос. . . Я слышал, что произошло, о деле в Сирии. Мне хотелось бы думать, что он не был ответственен ни за какие по-настоящему зверские вещи, которые там творились. Это все, что я могу вам сказать, но у меня есть имя и телефон хормейстера, который взял Кэмерона на работу, сейчас он на пенсии . . . Трудный мальчик, но за то короткое время, пока его голос был совершенен, он взлетел до огромных высот . . . Он умер там? Поймите меня правильно, я надеюсь, что это так. Свободный дух. Не из тех, кто томится в камере за зарешеченными окнами”.

У двери их снова спросили: “Простите, я вас спрашивал? Вы назвали мне свои имена?”

Зазвонил телефон, и ребенок заплакал.

Детская кроватка стояла перед ней, телефон - в коридоре, гладильная доска - между ними, а пластиковую корзину заполняла стопка белья.

Это было время, когда Гэвин сказал, что позвонит ей, чтобы сообщить, продлится ли конференция весь вечер и останется ли он на ночь.

Вики не особенно наслаждалась опытом материнства, не привыкла к роли домохозяйки по дому, ей тоже не особенно нравился брак и то, что он работал все часы, которые Бог дал ему для их “безопасности в будущем”. Не осталось времени на веселье, на волнение, на вызов. . Она подняла трубку.

“Привет, любимая, просто подумал, что могу связаться с тобой. У нас перерыв между встречами, так что у меня была возможность позвонить, и мы пока не знаем, как это будет позже. Я думаю, это будет работа на ночь, но ... . Любимая, что случилось?”

Что было неправильно, так это то, что ребенок наполнял свой подгузник, был голоден и кричал.

Что я хочу сказать, мы можем остаться, а можем и нет. Разговор после обеда был превосходным, новая модель, электрическая, действительно интересная. Извините, это неудобно?”

Вряд ли это удобно . ... Положила телефон, обошла гладильную доску, зацепилась за сгиб лодыжки, из утюга выплеснулась вода, выругалась, взяла малышку на руки . ... Боже, какая вонь ... И засунула пустышку ему в рот, что, по словам ее свекрови, исказило бы лицо ребенка.

Она взяла телефон. Ее муж говорил: “... итак, вот на чем мы остановились сегодня вечером, но, скорее всего, мы останемся на ночь, если только . . . Ну, я вам уже говорил. В любом случае, новая электрическая модель очень захватывающая, она невероятна. Разве это не удобно?”

“ Не совсем, нет. Приятного вечера и не пей слишком много. Увидимся завтра. ...” Она повесила трубку.

Телефон стоял на столике в прихожей рядом со свадебной фотографией. Новенький и дорогой, и она думала о нем всю первую ночь медового месяца. Она отнесла ребенка на кухню, чтобы разогреть ему еду. На кухне стояла фотография ребенка у нее на руках в рамке, за которую заплатила ее свекровь. После свадьбы рикошетом родился рикошетный ребенок.

Он был замечательным парнем , он был волнующим и необычным , но он ушел и не сказал ничего похожего на прощание . ... Теперь это была ее жизнь, и она кормила ребенка, и получала взамен бульканье, и немного ветра, и несколько улыбок, а потом возвращалась к глажке: чем усерднее она работала, тем лучше ей удавалось подавлять воспоминания.

“ Привет, Кэмерон. . Добро пожаловать домой.

Он сидел в среднем ряду: через проход были места, которые вскоре должны были занять хористы. На каждой из подушек было выбито имя архиепископа и дата его возведения на Кентерберийский престол. Он мог бы занять место Джона в 1486-1500 годах или Саймона в 1366-1368 годах, но выбрал Уильяма, который находился у власти с 1375 по 1381 год. Он не пошевелился, не обернулся.

“Столько лет, но лица не меняются. Я думал, это ты”.

Он слышал, как мужчина сел позади него, и вообразил, что это турист, приезжий. Голос напугал его, и ему, возможно, не очень-то удалось скрыть свою реакцию.

“ Там было так плохо? Так плохо, как мы читали?

Нежный голос был знаком, но он не мог узнать его.

“ Но теперь все кончено? Было бы чертовски неприятно, если бы ты оказался на стороне противника, да?

Голос был чуть громче шепота, и Кэмми пришлось напрячься, чтобы расслышать каждое слово и интонацию в нем. В словах не было и тени сочувствия. Кэмми мог бы сказать то, что, по его воображению, он сказал бы, если бы его допросили – не то чтобы его допросили – о пропаганде, которую внедряют в умы замечательной британской публики, и о том, что парни из "черного флага" – за несколькими исключениями – и близко не сравнятся со зверствами, которые ежедневно совершает сирийский режим или группа его союзников. Голос показался ему холодным.

“ Полиция и привидения ползали вокруг нас, когда впервые выяснилось, что ты исчез. Расчленяя историю твоей жизни. Вызвал настоящий переполох.

Следовало бы подумать об этом, но я этого не сделал. Он совершил это путешествие, был отправлен в вербовочный лагерь, где их держали под пристальной охраной, пока проходила проверка, а затем на передовую. Сформировалась группа его братьев, и война начала разворачиваться, и то, что могло бы произойти здесь, казалось далеким. Какими бы они были мужчинами и женщинами, те, кто пришел покопаться в подноготной его жизни и жизни его матери, и кто бродил по собору и колледжу, пытаясь присоединиться к dots? Скучные маленькие люди. Никакого уважения к ним. Они не поняли бы свободного духа, и возбуждения от удара молотком по плечу большого пулемета, и выброса адреналина от атаки по открытой местности - и братства, и того, насколько сильными они были, все вместе взятые.

Не воображайте, что я выношу суждения. Я не вижу смысла присоединяться к осуждающей черни, но ваша сторона, похоже, выбрала довольно неприятный подход к завоеванию. Я думал, что сожжение заживо того иорданского пилота было просто ужасно. Но я не собираюсь превращаться в инквизитора, обвинителя. Я просто проживаю здесь свои годы и вспоминаю хорошие времена и несколько довольно милых молодых голосов”.

Знала об этом, но не была там. Кэмми была на передовой, пытаясь удержать позиции в попытке взять под контроль Кобани. Бомбежки продолжались, но ситуация изменилась. Не взял на себя никакой ответственности. Он подумал, не следует ли ему повернуть голову, заглянуть в лицо своему обвинителю, ответить ему. Подумал, не стоит ли ему встать и уйти, направиться налево, к пресвитерию и часовне Троицы, и найти другое место, где можно было бы присесть и избежать пристального внимания. Или поверните направо и пройдите мимо ширм с квайрами обратно в неф . ... Но он приехал сюда, чтобы заново пережить прошлое, и уйти означало бы повернуться спиной к своей юности и хору – времени, когда он воспарял, был горд. Он остался на месте, не обернулся.

“Я не стремлюсь к святости исповеди другой толпы, хотя я достаточно опытен в осмотрительности. За твою голову не назначат цену, по крайней мере здесь, в зеленом Кенте, но они захотят поговорить с тобой. То, что я слышал, из тех сплетен, которые ходят у нас в этом заведении, так это то, что вас считали серьезной боевой машиной. Насколько я читал, некоторые скандинавские страны приняли политику приветствия своих джихадистов и включения их в программы дерадикализации. Как будто ничего никогда не происходило, как будто все это было ошибкой и шуткой, которую вытворяют подростки. Здесь другое отношение, Кэмерон. В мои обязанности входит отправиться по Олд-Дувр-роуд в полицейский участок и сообщить о нашей встрече? Или в этом нет необходимости?”

Он смотрел прямо перед собой. Говорил уголком рта. Голова мужчины была наклонена вперед, чтобы лучше слышать его, и он почувствовал запах свежей зубной пасты, вообразив, что это необходимая часть выступления современного священнослужителя. Он сказал , что совершал ошибки и глубоко сожалеет о позоре и боли , которые причинил тем , кто был достаточно хорош , чтобы любить его . ... Что он планировал пойти к себе домой в тот вечер, после великолепной вечерней службы, провести время со своей матерью, помириться с ней, а утром отправиться в полицейский участок . . . Лгал бегло.

“ Выглядит удовлетворительно. Думаю, я смогу с этим жить.

И попросил бы прощения у своей матери.

“Я надеюсь, ты оставила ненависть позади ... Пожалуйста, Кэмерон, передай ей мои наилучшие пожелания, прекрасная и порядочная леди . ... Во сколько вы будете в полицейском участке?

Он назвал время и опустил голову в знак своей искренности.

“ Это разумно. Я желаю вам всего наилучшего.

Кэмми услышала, как священник встал со своего места. Ему не нужно было оборачиваться, потому что он шел впереди, медленно передвигаясь, опираясь на палку, вдоль скамей, где посетители сидели на вечернюю. Он думал, что убедительно солгал. Как он солгал своей матери: “Просто вышел, мам” - и не вернулся. Поскольку он солгал следователям, которые были параноиками по поводу информаторов и допрашивали его в лагере для вербовки джихадистов, рассказал им о своей преданности их делу . ... Кэмми не сомневалась, что священник выполнит их соглашение и не пойдет в полицейский участок раньше полудня. К тому времени он будет уже далеко, направляясь к своей цели, занимая позицию для своей последней атаки.

- Все дело в приоритетах, Джонас.

Он не ответил. Попросил о встрече с заместителем прокурора, услышал топот его тяжелых ботинок в коридоре и внутреннее эхо, когда открылась внешняя дверь в рабочую зону, все еще пустую.

“Раньше, пару часов назад, у меня были приоритетные ‘проблемы". Теперь у меня есть приоритетные "трудности", и с каждым часом это становится все сложнее. Как вы знаете, у нас сокращаются ресурсы, и я приложил максимум усилий в тех местах, где мы подвергаемся максимальной опасности ”.

Джонас пожал плечами.

-Вы установили личность возвращающегося, который, по вашему мнению, пересек Ла-Манш сегодня утром?

Джонас указал на фотографию, на которой его собственным почерком были выведены инициалы Кэмерона Джилкса.

“ И он родом из Кентербери и, возможно, вернется туда, но вы не относите его к тому типу людей, которые откажутся от своего непосредственного прошлого? Хочешь ‘начать сначала’, признать, что интерлюдия закончилась? Ты этого не предсказываешь?”

Джонас покачал головой. Он смотрел на экран, впитывая отчет молодых людей об их интервью со школьным учителем на пенсии. Сейчас они направлялись на встречу с хормейстером в отставке. У него был отчет разведки из Персидского залива, и он позвонил ветерану спецназа, сержанту с наградами. Джонас гордился своей честностью. Он не верил, что должен использовать краткосрочную возможность или когда-либо использовать угрозу, чтобы подняться выше по служебной лестнице. Приоритеты требовали правды.

“Джонас, я не могу распорядиться направить в Кентербери полную группу наблюдения. Просто у меня нет этих цифр. Ваших коллег отправили в Халл встречать курьера, возвращающегося с Континента. Курьер и его жена, насколько нам известно, везут с собой гранатомет РПГ-7 и несколько кровавых штуковин, которыми он приводится в движение. Способен проникать в здания. Эффективен на расстоянии более четверти мили. Вот почему мы убрались отсюда. За исключением . . .”

Джонас ждал ответа. Он поднял бровь, но его волновала только его собственная подача.

“Это – и я уверен, вы знаете это не хуже меня – разрушительное оружие. Его доставляют сюда с Балкан. От семьи, переживающей трудные времена. Большинство тех несчастных, кто пережил гражданскую войну, последовали бы старому ирландскому совету ‘держать пику в соломенной кровле’. Пика, или винтовка, или противотанковая ракетная установка. Хранил его на случай возобновления боевых действий или на тот случай, когда у семейных финансов наступит черный день и они смогут его выбросить. Оно пришло из-под Мостара. Хорваты отследили это, затем словенцы, а затем австрийцы. Мы были очень довольны уровнем расширенного сотрудничества. Курьеры - супружеская пара из Ист-Мидленда, пенсионеры, рассчитывающие на неплохую зарплату. Нас затолкали в пикап на заправочной станции недалеко от Кельна, поэтому мы полагались на наших уважаемых немецких коллег . ... Богу и этим нищим не доставляет удовольствия превозносить свои добродетели . . .”

Джонас почувствовал себя старым-престарым и измученным. Он моргнул, но не повернулся к помощнику. Для его начальника было бы целебным иметь возможность переложить свои разочарования – и страхи – на плечи другого человека.

“ Они потеряли машину по пути в Зебрюгге. Они потеряли ее, Йонас. Черт возьми, потеряли. Немцы потеряли ее. Мы думаем, что они выехали, а затем старик за рулем выполнил некоторые базовые процедуры и бросил их. Было бы неплохо сообщить, что затем немцы объявили тревогу по всей Европе, но они сидели сложа руки. Я ожидаю, что мы получим череду слащавых оправданий, в которых, черт возьми, нет их вины. Итак, я сохранил команду в виде летающей колонны. Когда или еслимы услышим об этом оружии в движении, я смогу их отвлечь. Но что, если они смогут сменить транспортное средство и прибыть на другой паром с другим комплектом колес? Что, если они достаточно хорошо организованы, чтобы иметь второй комплект проездных документов? Что, если . ... Вот где я нахожусь, Джонас.

Он уставился на два лица на стене: одно Кэмерона Джилкса, а другое - безымянного зверя, который, без сомнения, грелся на солнышке в момент съемки, переваривая вчерашний корм, но почти наверняка в ближайшие несколько часов соскользнет обратно в темную глубокую воду и будет терпеливо лежать под поверхностью. Джонас Меррик никогда не отстаивал свою точку зрения, признавал, что он редко может изменить принятые решения, и не стал бы препираться по этому поводу. Альтернативная стратегия была очевидна, и он мог бы перечислить, почему она была бы отвергнута. Эта мысль была высказана.

“Позвонить в полицию? Вариант есть, но не тот, который нам бы понравился. Они ползают по нам, Джонас, всегда стремятся урвать территорию, клептоманы, жаждущие заполучить площадь. Они мало что привносят в вечеринку, кроме тяжелых ботинок и жестких правил. Усилия Службы в этой кровавой войне заслуживают слабой похвалы. Есть те, кто хотел бы ограничить нас, выхолостить нас. Не в мое время. У вас есть Джо, которая возвращается в Великобританию, намерения неизвестны. У меня есть смертоносное оружие, свободно распространяющееся по ближнему континенту. И у нас есть список потенциальных целей длиной с вашу руку и ногу. Мы справимся, мы должны справиться. И нам придется решить вопрос с приоритетами”.

Снова пожатие плечами, и этого было достаточно.

Шаги затихли вдали. Скоро он поговорит со своими стажерами и с тем отделом в здании, который занимается доступом к подразделениям поддержки полиции. Джонас чувствовал себя постаревшим, уставшим, ему мимолетно снились радости езды по многолюдной трассе на западе страны, когда позади него трясется фургон. И он ждал звонка. Кэмми выглядел довольно приятным парнем, но фотография была не вчерашней, и Джонас предположил, что многих мужчин изменил опыт войны. Снаружи пробивался солнечный свет, река поблескивала, и дождь барабанил по его окну. Подумал также об утерянной пусковой установке и снарядах, которые могли пробить броню танка, и о том, какой человек был бы искусен в ее использовании. Слишком о многом нужно было подумать, и приходили ответы, которые были нежелательными.

OceanofPDF.com

Глава 8

“Они били выше своего веса – понимаете, что я имею в виду?”

Джонас велел ему расширяться.

“Они были небольшим подразделением. Мы слышали о них, но у нас не было контакта. Должно быть, это был тот самый неподходящий час, перед рассветом, когда мы все хотим оказаться в постели, а люди, которых мы тренировали, были в своих ямах, желая быть где угодно, только не в этом лагере. Линия фронта была стабильной, но парни из black flag пытались прорваться, но потерпели неудачу. Возможно, мы были самодовольны, но . . .”

Джонасу звонил молодой британский офицер. Он немного порылся, был на пустошах Дартмура, на курсах по выживанию с морской пехотой. За два года до этого он служил в Специальной лодочной службе и был прикреплен к группе якобы “хороших парней”, состоящей из борцов против режима иджихада.

“... всегда трудно, когда наступает самоуспокоенность. Было ощущение, что они приложили свои основные усилия, не сместили нас, что мы хорошо выполнили свою работу. Обычно, если бы они атаковали, то ворвались бы с воплями, с огневыми точками со всех сторон и, вероятно, с мальчиком-самоубийцей или двумя из них, чтобы проделать дыру. Это пугает, но вы получаете уведомление о их приближении. Не в этот раз. Пришли под утро, и их было очень мало. Они были тихими и застали нас врасплох. Ударил очень сильно, дал нам тяжелую дубинку. Нас было четверо в учебной группе, в нашем командном пункте, но один из наших сержантов вышел отлить, и . . .”

Джонасу показалось, что он знает ту часть пустоши, откуда говорил офицер. Вера сказала, что не обязательно всегда иметь вид на море и что отдохнуть в укрытии одной из горных вершин – Дартмура или Бодмина - было бы приятно. Ему показалось, что он слышит стук дождя по брезентовой крыше, хотя Вера не возражала бы против дождя, если бы ей было уютно в своем фургоне. Его мысли могли блуждать, но он не мог сосредоточиться, и большую часть времени его взгляд был прикован к морде на стене рядом с крокодилом.

“...застигнут врасплох в неподходящее время, как мы позже напомнили ему. Странно было то, что мы смогли напомнить ему об этом. У нас были лампочки, подвешенные к кабелям, соединяющим командный пункт с столовой и уборными. Раздались выстрелы. Мой сержант все еще застегивал ширинку и нащупывал оружие, когда столкнулся с этим парнем. Черный комплект, черная маска, штурмовая винтовка, выкрашенная в черный цвет. Голос по-английски. Дуло направлено на моего сержанта – мы говорим о полудюжине шагов, в упор, где твоя бабушка не могла промахнуться. Южноанглийский акцент. Фактически, он был мертв, мой сержант. Деваться некуда, освещен, оружие при нем. Этот парень говорит, не вру, просто говорит: ‘Убирайся нахуй с дороги и оставайся там, с дороги’. Он так и делает. Каждый шаг, который он делает к командному бункеру, он ожидает выстрела в спину. Забавный старый мир. Они не попадают в бункер, но они создают пять оттенков дерьма среди людей, которых мы должны обучать ведению войны в ближнем бою. Они разбрасывают повсюду гранаты и зажигательные элементы. Обстреливаем лагерь. Мы пытаемся подавить подавляющий огонь, но у нас нет целей, а у меня недостаточно сил, чтобы оставить защиту этого здания. Они держатся от нас подальше, как будто мы не важны. Для этого был метод ”.

Он подумал о комфортной жизни, которую вели они с Верой, и их мечтах о коротких каникулах. Подумал о кошмаре пребывания в темноте сирийской ночи, разрывах минометов и гранат и неровных линиях трассирующих пуль с красными концами. Крики боли и ужасающие масштабы хаоса. Он уставился на фотографию мужчины с пятном вокруг рта.

За те несколько минут, что это продолжалось, мы услышали другие голоса. Все на английском, но мы подумали, что это были среднеевропейцы, американцы и совершенно определенно южноафриканец . . . Никаких разговоров. Они ушли . . . Теоретически мы удерживали позицию, но это их недооценивает. Все прошло тихо. У них не было потерь, и когда рассвело, не было следов крови. Нас было четверо, а в лагере находилось около двухсот пятидесяти новобранцев. Мы подсчитали, что их было с полдюжины . . . К полудню наше место было покинуто. Трое из их офицеров были мертвы, а остальные ушли. Едва ли счет сравнялся. Они сломили моральный дух людей, удерживавших оборону. Что еще более важно, моя команда и другие провели шесть месяцев в тренировочной программе, и все это было сведено на нет примерно за пять минут . . . вот почему, на мой взгляд, это было "нанесение ударов выше своего веса". Кто они были?”

Джонасу показалось, что он увидел невинность в ее глазах.

Ходили разговоры о небольшом специальном формировании. Вы постоянно слышите подобные вещи, но верите в это только тогда, когда вас ранят, и все заканчивается плохо. Чем они элитнее, тем лучше ты себя чувствуешь, если тебе надрали задницу. Это была очень целенаправленная атака, хорошо спланированная и хорошо направленная. Он выполнил свою работу так, как было задумано, и я обещаю вам, мистер Меррик, нужна дисциплина, чтобы уйти на пенсию в полном порядке, когда эта работа выполнена, а не болтаться без дела. Громче всех пел им дифирамбы сержант со слабым мочевым пузырем.

И увидел разрез челюсти, ее мощь. Не тот человек, который сделал бы шаг назад . ... Перед ним была разложена карта, на которой он нарисовал грубый круг вокруг деревни и поместья у Маргейт-роуд.

“Такого рода действия не планируются комитетом. Там будет один из них, а остальные - последователи. И тогда разведка выдвинула имя Ками аль-Британи в качестве своего главного шефа. Мы обнаруживаем, что сменяющие друг друга слои вооруженных сил Великобритании продолжают натыкаться на людей того типа, которых мы хотели бы иметь в качестве наших старших унтер-офицеров: очень способных, мыслящих трезво, тех, кто превосходит любой руководящий состав. Просто жаль, что он оказался не на той стороне – а лучше всего сражаться, когда его уважают.

“ Я должен продолжить, мистер Меррик. Приятно было поговорить . . О, и с ними была женщина . . . Вы не удивитесь, если я скажу, что мой сержант хорошо отзывался о нем. Почему ему сохранили жизнь? Не могу сказать, не знаю, за исключением того, что к плечу у него был бы пришит флаг союза. Что я действительно говорю, так это то, что мы, возможно, нанесли ему удар в нужное время, потому что в последующие месяцы они подверглись сильному избиению. Когда они отступали, их всю дорогу преследовали с воздуха, особенно из-за атак беспилотников. Это было потрясающе, мистер Меррик, сила, примененная против них. Он выжил?”

Ответа нет.

- Если вам интересно, означает ли это, что он вернулся домой?

Джонас тихо хихикнул, собираясь положить трубку.

Помните, что я сказал об ‘уважении’, и помните, какие удары они получили. И помните, что больше всего они боятся оказаться в клетке. Спокойной ночи, мистер Меррик.

Время вечерней песни было в половине шестого - центральный момент в распорядке дня собора. Хор шествовал процессией.

Кэмми когда-то была частью этого великолепия. Избранной. Когда-то его внешность была такой же, как у них. Лица вымыты, а волосы – которые, казалось, всегда были светлыми – аккуратно подстрижены на безукоризненный пробор. Короткие ногти и начищенные черные туфли. Белый стихарь поверх пурпурной мантии и накрахмаленный воротник – тоже белый – у горла. Они гуськом вошли и заняли свои места рядом с блоком кресел, где сидела Кэмми.

Верующие и туристы столпились вокруг Кэмми.

Их вел молодой человек. Во времена Кэмми, ближе к концу его срока службы, хормейстера, ушедшего на больничный или творческий отпуск, на несколько месяцев заменил мужчина постарше. Ребята называли дублера “старина Ферджи”.

Он прислушался. Ему не нужно было открывать сборник гимнов "Древние и современные": он вспомнил его. “Не отвергай меня”, одна из его любимых песен, лишь незначительно уступающая гимну "ловушки ада". Женщина рядом с ним, прислонившись локтем к его локтю, закрыла глаза, губы ее шевелились, и на лице было выражение обожания. Насколько Кэмми помнила это, молодые голоса были осыпаны почтением и похвалой, и было понятно, что они уникальны в церковном мире своей страны, были лучшими. Он приехал из поместья на холме над деревней Старри, его забрали из местной государственной начальной школы, он пел на прослушиваниях, слышал, как пожилые мужчины и женщина что-то бормотали, постукивали карандашами и делали пометки, и письмо упало в почтовый ящик. Его мать открыла его, тяжело опустилась на ступеньки, держа в руках единственный лист бумаги с полудюжиной напечатанных строк под адресом колледжа, и слезы текли по ее лицу, лишая ее дара речи. Его сводный брат похлопал его по плечу и пробормотал, что он “хорошо поработал”, и это было самое лучшее, что могло быть. Его сводная сестра скорчила гримасу, обняла его, а потом поцеловала в щеку, оставив на ней помаду. Новая школьная форма, подогнанная под его мантию, отправилась с дешевым чемоданом в Дом Хора, где ему предстояло стать воспитанником интерната. Его акцент отличался от других новобранцев, манеры были грубыми, дисциплина слабой, но по прошествии месяцев к этому относились терпимо из-за его голоса, способности к обучению и той красоты, которой он обладал.

Он посмотрел на лица каждого из них. Он прикинул, кто из них вот-вот почувствует тяжесть неудачи, боль отвержения. Их голоса взлетели к верхним сводам огромной крыши. ... Его ни черта не заботила религия. Пение священников, ритуалы, головы, склоняющиеся к далекому алтарю, коленопреклонение и богослужение, ничего не значили для него. Его заметили, и в последние месяцы старина Ферджи не спускал с него глаз, выводил из себя и, казалось, своими тонкими и костлявыми пальцами руководил только Кэмероном. Его мама приходила, когда могла. Она работала в свое время, и иногда он видел ее, а иногда узнавал только, что она была там, когда он был дома в те выходные, когда хор не требовался. Она сидела бы в заднем ряду скамей напротив и низко опускала голову, чтобы не попасться ему на глаза, если бы он огляделся; она бы не хотела отвлекать его. Она сказала ему, что посещения собора, чтобы послушать его, скрашивали целый день или целую неделю.

Он был исключен из хора, знал, что это произойдет, и знал, что в его голосе появились первые признаки того, что один из взрослых участников хора назвал “несовершенством”. Заметил, что старина Ферджи начал проявлять к нему более живой интерес и начал, хотя и не часто, вздрагивать, когда Кэмми брала определенные ноты.

Они все были осуждены – Кэмми в той же степени, что и все дети, которых он слушал сейчас, одетые в белое и фиолетовое, поющие под стропила высоко наверху. Грубо говоря, “потому что у них сейчас упадут яйца”, их голоса станут более глубокими. Большинство из них остались бы в колледже, потому что они “произвели хорошее впечатление”, подали надежды в крикете или регби, или пристрастились к музыкальному инструменту, или хорошо учились в классе. Не питал того, что старина Ферджи называл “мятежной жилкой”. Для молодых людей в поместье было принято, что возмездие должно быть нанесено первым. За два года колледж так и не отобрал поместье у Кэмерона Джилкса. На последнем вечернем пении ему больше не выделяли места в первом ряду, ближе всего к хормейстеру. Его мамы там не было.

Ожидалось, что он покинет и хор, и колледж. Превышал требования и считался “неподходящим материалом”. Это не должно было быть сделано с болью и тревогой; острые углы были бы сглажены, и были бы выделены стипендиальные деньги.

Они пели Nunc dimittis. Его губы шевелились в так хорошо запомнившихся словах . ... Мог бы вспомнить однодневную поездку за неделю до того, как были приняты решения относительно будущего тех, чьи голоса ломались, “менялись”.

- Мы поехали на дилижансе пообедать в “Сэндвич”, миленькое местечко, а затем к римским укреплениям в Ричборо.

Трубочный дым наполнил комнату, затем потянулся к открытому окну. Тристрам подсказал бы, если бы это было необходимо; Иззи владела стенографией и сделала пометку.

Думаю, я был довольно популярен. Они называли меня ‘старина Ферджи’. Я был временным, дублером, всего несколько месяцев. Мои трудности возникли, когда некоторые голоса больше не соответствовали назначению. Я был в первых рядах, сообщая плохие новости: и худшие новости, в очень немногих случаях, были, когда мы расставались с замком, прикладом и стволом. Он знал, что получит пулю. Я мог видеть ужесточение отношения, другого ребенка, а мы говорим о тринадцатилетнем подростке - как будто с него сняли маску, обнажив настоящую личность ”.

Бывший хормейстер жил в однокомнатной квартире в ветшающем послевоенном квартале. Благородство большого собора, расположенного дальше по дороге, было далеко. Он развалился на выцветшем диванчике, а Тристрам и Иззи сидели на стульях с прямой спинкой.

“Это удивительные руины. Вероятно, лучший пример мощной римской оккупации Англии. Огромные высокие стены, и все это до сих пор в отличном состоянии, и явные признаки сторожки, где в течение двух столетий размещался Второй легион Августинцев. Замечательное место. Все мальчики были очарованы им, его размерами, его авторитетом. Кроме одного ребенка. Это был Кэмерон. Я пел ему дифирамбы. Он бросил мне вызов. Одно дело не соглашаться, другое - оспаривать. Возможно, мой язык был витиеват, я расхваливал римскую власть. Он окликнул меня со своего обычного места в конце любой группы, назвал мои замечания "Чепухой". Можно сказать, немного перегибаешь палку. Я твердо сказал ему, хлопнув по плечу: эти руины замечательны, ими стоит восхищаться. - Это чушь, - сказал он срывающимся голосом, в котором сквозила грубость. Оглянись вокруг. Все рухнуло. Думал, это будет длиться вечно. Просто груда камней. Неделю или около того назад они получили дозу Шелли. Этот ребенок был не дурак. Уловил связь. Процитировано мне в ответ: "Меня зовут Озимандиас, царь царей, Смотрите на мои дела, вы, могущественные, и отчаивайтесь" . . .’ ”

Тристрам продекламировал: “Больше ничего не осталось. Вокруг разлагающихся колоссальных развалин, бескрайних и голых. Делал это в школе”.

- Сказала Иззи. -Одинокие и ровные пески простираются далеко. Большая поэзия не только для шикарных детей. Он был прав ”.

“Это была рассчитанная дерзость. Я хочу сказать, что Кэмерон выступил против всего, что олицетворяло власть, дисциплину, традиции. Хор был ему приятен, потому что он был его звездой, а не ради славы Божьей или красоты гимнов и ответов. Он был в центре внимания . ... Неделю спустя, после того как персонал колледжа обсудил его ситуацию и решение было принято, моей работой было сообщить ему эту новость. ‘ Извини, Камерон, но мы не думаем, что происходящее здесь отвечает твоим интересам. Мы сделаем все возможное, чтобы найти вам другую школу, более подходящую для ваших нужд’. Никаких слез, никакого взрыва сквернословия, просто потухшие глаза. Я протянул руку, чтобы пожать его, что, на мой взгляд, было правильным жестом. Меня проигнорировали. Он развернулся на каблуках после мгновенного презрительного взгляда и вышел из комнаты. Он осторожно закрыл дверь, не хлопал ею, не устраивал сцен. Больше никогда о нем не слышал, пока не стало известно, куда он подевался. Меня это не удивило ”.

- Спасибо, что уделили мне время, - сказал Тристрам.

Иззи отложила блокнот.

Старина Ферджи сказал: “Я полагаю, ты здесь потому, что он вернулся. Сомневаюсь, что он изменился, за исключением того, что, вероятно, еще больше ожесточился. Рискну высказать свое мнение: он не перевернется. Вам придется пристрелить его. Я с трудом могу поверить, что говорю это. Сомневаюсь, что я ошибаюсь – пристрелите его насмерть”.

Охотники были дома.

Трейс был на кухне, готовил им чай, Карен мыла голову наверху, Брэдли просматривал брошюры Королевского военно-морского флота, все еще ожидая услышать, принят ли он на курсы электроники, а Дейв спускался по лестнице, переодевшись в рабочий костюм. В гостиной был включен телевизор, но там никого не было, так что никто и не смотрел. Сгущалась тьма. Уличных фонарей было не так много, чтобы освещать фасады домов, припаркованные машины и маленькие носовые платки из травы у дорожек, ведущих к парадным дверям. Он всегда подходил к окну, выглядывал наружу и по сторонам, как будто был кем-то вроде соседского часового. Он проверял, нет ли машин, которые он не мог бы идентифицировать, и нет ли слоняющихся без дела незнакомцев, и его взгляд всегда задерживался на доме на дальней стороне и дальше, последнем в ряду.

Дэйв Хантер испытывал нежность к своей соседке Сэди Джилкс; они все испытывали. Шторы у нее не были задернуты, свет не горел. Он знал, что для Сэйди было важно свести свои счета к минимуму. Она пошла пешком к автобусной остановке, которая была дальше от ее дома, чем ближайшая, потому что ей дешевле было сесть и выйти там. Он считал, что они делают для нее недостаточно: не знали, что еще они могут сделать; приглашения на светские приемы неизменно отклонялись. Он задернул занавески на окне.

В телевизионных новостях показали прогноз погоды, и завтра в этой части юго-востока будет неплохое начало дня, а ночь обещает быть сухой и слабый ветер . . . фактом было то, что прогноз был почти таким же, как и в большинство дней. Фактом также было то, что жизнь на их дороге оставалась простой, упорядоченной, и что кризисов, казалось, не случалось. Ничем не примечательная улица, сказал бы он, описывая ее “на холме, откуда открывается вид на город, множество полей рядом с нами и кладбище, где я, вероятно, припаркуюсь. Милое местечко, где ничего особенного не происходит”. Сэйди была бы на работе где-нибудь в городе, подметала, вытирала пыль, опустошала мусорные баки, наполняла черные пакеты и чистила пылесосом, и, вероятно, ей тоже пришлось бы разбираться с туалетами. Не его дело, что у Сэди Джилкс был сын в тюрьме, была дочь, которая лежала на том кладбище, и еще один сын, который был Бог знает где – если он еще был жив.

Кривая улыбка скользнула по лицу Джонаса Меррика.

Он представил себе реакцию тех, кто работал дальше по коридору, потому что они не слышали, как он проходил мимо их дверей в обычное время. То же самое происходило внизу, в большом холле, где женщины сидели за стойками и проверяли внутренний персонал и внешних посетителей. То же самое касалось полиции, патрулировавшей тротуар снаружи. Все они сказали бы, что смогут установить свои часы к тому времени, когда он уйдет. Не в тот вечер.

Движение было плотным, светили фары, а за ними виднелась река с медленно плывущими баржами и одиноким прогулочным катером. Теперь он вмешивался в жизнь незнакомых людей.

Это было его умение втираться в общество людей, у которых не было причин думать, что их проверяет человек, о котором они ничего не знали. Его компьютер обладал способностью проникать в их телефонные журналы, узнавать номера их мобильных телефонов, копаться в их банковских счетах. Под своим изображением крокодила в тихом темном бассейне и фотографией молодого человека с приятной улыбкой он склонился, как лягушка, над клавиатурой. Почти ласкал клавиши, казалось, добиваясь от них благосклонности.

Он словно скальпелем вонзился в жизнь бывшей девушки. Нашел ее фотографию "Красотка" перед свадьбой. И еще одна с ребенком, мужем и свекровью. У нее были рекомендации с работы, ее банковские счета и счета мужа, был ее адрес.

Передал детали Тристраму и Иззи, сказал им, что ему нужно.

Отправился на виртуальную экскурсию по улице на вершине холма, отходящей от главной дороги на Маргейт. С помощью компьютеризированных приспособлений провела его по ней, а затем остановила перед двухквартирным домом, последним в ряду, за которым находилось кладбище. Он выглядел нуждающимся в ремонте. Приличный дом, но за ним не ухаживали: покраска требовала внимания, а сорняки росли на том, что когда-то было небольшой грядкой с кустарником. У него был список соседей. Дом рядом с домом миссис Сэди Джилкс был зарегистрирован на имя азиатской пары, и он установил, что у них есть франшиза Почтового отделения. Были и другие; процесс был утомительным, но он предпочитал проводить собственное расследование, а затем придерживаться собственных решений . ... Была семья, которая жила по диагонали напротив. Мужчина был бухгалтером . ... семья казалась ничем не примечательной. И запоминающейся . . .

... Полтора года назад. После того, как его гонг был зафиксирован, и после подробного отчета Уинстона Ганна было нарушено правило. Для чего существовали правила – Джонас не верил в негибкость. Юного Уинстона, неудавшегося самоубийцу, тайком перевезли в безопасное место, и ему предоставили мобильный телефон, чтобы он мог раз в неделю разговаривать со своей матерью. И бедный мальчик проявил необычайные эмоции, когда ему разрешили делать эти звонки. Джонас усилил это, как бы вознаграждая Ганна за его сотрудничество и предательство по отношению к тем, кто когда-то был его сообщниками, а теперь сидит в “чоки”, и был организован визит. Фарида держала себя в руках, держалась с достоинством, обняла своего непутевого ребенка и прижала его к себе. Уинстон, безуспешивший в своем стремлении к мученичеству, был в безутешных слезах и цеплялся за нее. Наблюдающий психиатр написал несколько абзацев для отчета о важности образа его матери в сознании бойца. Не подруга, а мать – важнее, чем кто-либо другой, для бойца вдали от дома.

Он уедет в течение часа. Ему нужно было сделать еще один звонок, после чего он уедет. Время шло, и не было никаких шансов получить серьезное подкрепление. Но он предпочитал сам нести свои обязанности, а не разделять их. Это была паршивая ночь, которую он скоро проведет до улучшения состояния утром и, вероятно, превратится в паршивую ночь там, где был молодой Камерон.

Священник заметил присутствие худощавого молодого человека на вечерней службе. Увидел жесткое и обветренное лицо с пятнами на нем от сильного солнечного ожога и волдырями от укусов насекомых, был сбит с толку одеждой старика, которую он носил, но узнал его. Ему всегда нравился этот мальчик. Он думал, что занял великодушную и в то же время ответственную позицию по отношению к нему. Не стал бы осуждать его, по крайней мере в тот вечер. Уедет утром, после того как Кэмерон Джилкс навестит свою мать, проведет ночь в собственной постели, а затем сядет на автобус до города, чтобы зарегистрироваться в полицейском участке. Он пойдет сам, но позже. Он придумает предлог, чтобы оправдать задержку с сообщением о том, что его узнали. Он видел лицо, подумал, что оно преследует призрака. Верил, что опыт такой формы ведения войны оставил бы глубокие шрамы, и был рад, что молодой человек проведет время со своей матерью, прежде чем сдаться.

Это был его последний взгляд на монастыри, водонапорную башню, сокровищницу. Он прошел мимо сада, где из известкового раствора, которым были покрыты старые каменные стены, росли дикие цветы. Он ходил среди надгробий людей, умерших веками. Позади него находилось здание, где когда-то его называли “избранным херувимом” или “этим маленьким ангелом”.

Для Кэмми это было паломничеством перед его главным путешествием. Без этого он не смог бы отправиться в то место, где он нападет, совершит – как он верил - страшную месть и придаст своему имени громкий резонанс, не был бы забыт, как и люди, чьи кости лежали под ним. За исключением школьных каникул и случайных выходных, в течение двух лет Дом Хора был его домом. Он носил школьную форму, которая выделяла бы его среди всех остальных детей его возраста в поместье над деревней Старри; он знал бы музыку, которой не знал никто из них; выучил бы основы латинского языка, который никто из них не узнал бы. Он подошел к двери пансионата и остановился. Зачем он там был? Вполне справедливый вопрос.

Оттуда вышла женщина. Она взглянула на него. Она бы увидела его покрытое шрамами лицо и щетину на щеках, заметила бы консервативный пиджак, который он носил, и куртку-анорак, наброшенную на плечи, возможно, заметила бы приличную рубашку и темный галстук, и пару ботинок, которые смотрелись бы впору на заседании комитета боулз-клуба, а он явно слонялся без дела. Она повернулась к нему лицом, уперев руки в бедра. Кэмми отвернулась от нее. Он вспомнил священника и легкую ложь. В последний раз, когда он шел по этой дорожке вокруг внешних стен собора, по его лицу текли слезы. Его мать несла его чемодан. В нем было немного вещей, несколько книг, несколько игр и пижама. Его школьная форма, халат и жабо были оставлены, их передадут другому ребенку. Это был последний раз, когда он плакал.

Посетители собора остановились и повернулись, чтобы посмотреть на ребенка, мать которого несла чемодан и быстро вела его к выходу. Один учитель сказал ему, что он не должен испытывать никакого чувства вины из-за того, что его голос претерпел неизбежные изменения с возрастом. Другой сказал, что он “на самом деле не создан для этого места, найди что-нибудь, что сделает тебя счастливее”. Младший сотрудник заметил: “Честно говоря, ты не самый лучший друг для себя, Кэмерон, слишком любишь спорить”. Хватка матери на его руке не допускала возражений. Они почти дошли до внешних ворот Крайст-Черч, когда она дернула его за руку.

Она сказала: “Давай, возьми себя в руки и прекрати этот чертов шум. Они того не стоят. Оставь их позади. ... Эти люди, которые смотрят на нас свысока со своими длинными носами, вытирают задницы той же рукой, что и вы. Они ничем не лучше вас . . .”

Он провел рукой по глазам и сильно заморгал. Конечно, тогда он не знал, как это сделать, но пообещал, что цена будет уплачена, и с процентами.

Подходя к воротам, он не оглянулся. Цена, которую придется заплатить, и немалая. ... все будет сделано следующим утром. Он думал о них всех – Станиславе, Микки и Томасе, Дуэйне, Питере и Ульрике, – и в животе у него урчало от голода, а дождь усилился.

“О, ради всего святого . . .”

Доминик сидел в своей машине, груз снаряжения навалился ему на лодыжки, его телефон запищал, и он проверил сообщение.

“Это чертов конец . . .”

На другой стороне парковки Бэбс открыла багажник своей машины и загрузила в него все, что не вернулось в оружейную, а ее телефон пропал, и она прочитала свое сообщение.

- Это просто чертовски неразумно, - пробормотал он.

“Боже! Неужели они не думают, что мы имеем право на жизнь?” - огрызнулась она.

Они пошли навстречу друг другу.

- Я собирался в кино.

- У нас день рождения на следующей неделе, и я должна испечь торт.

- Это будет сверхурочно, не так ли?

“Держу пари на свою жизнь, так оно и будет”.

Разными способами и разного типа, но оба были преданы своей работе. У него была новая подружка, которая работала в адвокатской конторе, и которую сильно напрягали часы, которые он соблюдал, и его преданность работе, и которая почти не отставала, и в течение следующих пяти минут ей звонили и просили найти подругу, чтобы повести ее в Киномир. У нее был муж, отец их ребенка, и он шутил, притворялся, что занимает второе или третье, даже четвертое место после ее работы; ему звонили и говорили, чтобы он смотался в Кооператив, купил торт и убедился, что он проверил дату “Употребления до”.

Дождь хлестал по асфальту и по их снаряжению, и они начали промокать. Звонок не стал неожиданностью. Их должны были освободить несколько часов назад, но их попросили задержаться, что-то носилось по ветру. Они должны были отправиться в Кентербери . . . Почему они? Они не имели права видеть список дежурных или знать, куда были направлены машины вооруженного реагирования в тот вечер. Они должны были добраться до Кентербери, должны были зарегистрироваться там в участке. С вами свяжется некий мистер Меррик.

Доминик позвонил своему сержанту. - Мы часть большой команды?

“ Не думай так, Дом. Они попросили немного мускулов для поездки, и мы посылаем тебя и Бэбс, а ты берешь с собой всю свою артиллерию. Возможно, вас интересует Меррик? Он - Шкатулка. Он - ведьмак. Меррик говорит, что к утру все закончится. Отчасти из-за того, что мы тонкие, как папиросная бумага, а отчасти из-за того, что вы были на пляже этим утром и были там с самого начала. Все остальное разоблачит мое невежество . ... Наслаждайся”.

Он сказал Бэбс: “Я не хочу действовать опрометчиво, например, прыгать с конца пирса, но это может быть просто интересно . . .”

Вместе они вернулись внутрь и снова достали свое огнестрельное оружие, боеприпасы и гранаты. У него было достаточно материала, заметил оружейник, чтобы начать мелкомасштабную войну.

Она сказала: “Могло бы быть намного лучше, чем интересно, если бы это был тот парень на пляже. Серьезный и интересный”.

Музыкант играл на традиционной гитаре, энергично бренчал и пел без усиления. Дождь промочил его шерстяную шапку и свитер, но он, казалось, не замечал этого. Перед ним стояла пластиковая тарелка с бортиком, который защищал брошенные в нее монеты. Кэмми была его единственной аудиторией. Узнала его.

Мне показалось, что свитер и шапочка те же, но борода у него была длиннее, а седина заметнее. Сидит на том же месте, спиной к военному мемориалу, увенчанному маленьким кельтским крестом. Он был там в тот день, когда ушла Кэмми, совершил полет, который позволил ему сражаться бок о бок с черными флагами. Он проходил мимо военного мемориала по дороге в банк по главной улице, и уличный музыкант играл. Возможно, он заметил парня со странным лицом и одеждой, не соответствующей его возрасту, и, возможно, задумался, означает ли проявленное к нему внимание, что он получит щедрую горсть мелочи в карман. “Не повезло, друг”.

Он остался , слушал и удивлялся . ... Кэмми побывала в Ракке, и в Дейр-Эз-Зоре, и в Кобани, и в Баргузе, и во множестве других мест, которые едва обозначены на большинстве карт. Уличный музыкант был здесь со своей гитарой; Кэмми получил штурмовую винтовку, 81-мм минометную установку и гранатомет РПГ-7, а также поддержку своих братьев. Музыкант по-прежнему играл один. Кэмми был с людьми, которых он любил, а теперь он тоже остался один. Музыкант будет играть всю эту неделю, а Кэмми не будет. Их взгляды встретились, короткий обмен. . Парень закончил и понял, что не получит ни гроша от человека, который наблюдал за ним. Покачав головой, он стряхнул дождь со своей шапочки и убрал гитару в футляр. Кэмми смотрела, как он собрался уходить.

Он сказал мужчине в спину: “Я не знаю твоего имени. Ты не знаешь моего, но узнаешь завтра”.

Ему дали номер телефона психолога, работавшего в вооруженных силах до выхода на пенсию четыре месяца назад. Джонас объяснил, зачем он позвонил и что ему нужно знать.

“ Ками аль-Британи. Мы знали его довольно хорошо, смогли составить о нем достойное представление”.

Он не перебивал, в этом не было необходимости. Джонас уставился на фотографию на стене.

“Вы рассказали мне о столкновении с опытным сержантом СБС. Подразумевалось, что некое благородство или патриотические чувства спасли сержанту жизнь. Вы указали, что этот молодой британец отказался убивать соотечественника . . Мистер Меррик, судя по тому, что я о вас слышал, вы вряд ли легковерны. Я бы поставил на кон – свою рубашку, жилет, трусы, возможно, даже галстук Мэрилебон, – что оружие заклинило. Это не какой-нибудь Робин Гуд, который патрулирует пустыню и стремится исправить зло, причиненное режимом Асада, или иранцами и "Хезболлой", или Великобританией и американцами, всему остальному известному миру. Мы можем предположить, что он и его окружение влюблены в бизнес и стремление к войне. Кто-то играет в гольф, кто-то стоит на краю платформы и записывает номера на бортах локомотивов, кто-то хочет иметь в руках заряженное оружие. Он возглавлял группу. Это был талисман для других подразделений. Они считались непобедимыми. Они атаковали при смехотворно неравных силах и, казалось, остались невредимыми. Это очень важно”.

Джонас редко делал заметки, полагаясь на свою память.

“Они были выжившими, победителями. Мы могли бы вообразить, что все вместе они не испытывали особого чувства жгучей несправедливости того дня. Они также не стали бы интересоваться отвратительными зверствами, которые были повседневной практикой движения "Черный флаг". Они продолжали сражаться, убивать и впитывали похвалу. У меня было чувство постоянного возбуждения, а не гнева . . . Но все пошло не так. С чего я начал, мистер Меррик, мы возвращаемся к стене. Вернитесь к кирпичам, которые были удалены. Стена теперь нестабильна, ее прочность непредсказуема. При падении она создаст хаос. Кирпичи - это люди, вовлеченные в эту группу. Мне выпала честь присутствовать при оценке безопасности. Они были целы, когда покидали анклав в Баргузе. Слаженное подразделение, но небольшое. Продолжайте думать о кирпичах, мистер Меррик.

Он подумал о них, но продолжал смотреть на пасть крокодила, на его челюсти и зубы.

“Они были многонациональными. Все значимые маргиналы в обществе, из которого они происходили. Кэмерон Джилкс – у меня не было такого имени, только Ками аль-Британи. Британский. Там была немка, и мы опознали молодого эстонца, а также белого южноафриканца, украинца, канадца и белоруса. Они остались нетронутыми, были знаменитостями. Как асы-истребители над окопами в Первую мировую войну. Своеобразная ирония, но как только они покинули главный театр военных действий и захотели отойти, залечь на дно, они начали нести потери. Насколько мы узнали, эстонец был первым. За ним последовал украинец и другие. Я полагаю, что только один из них все еще активен ... Исходя из вашего интереса, я предполагаю, что тот, кого мы называем Ками аль-Британи, выжил, вернулся. Он потерял стабильность, которая исходила от его коллег. Он будет один. Люди могут стремиться использовать его боевые навыки, но у него нет друга, который взял бы на себя бремя принятия решений. Его образ мышления будет диктовать только одну цель. Максимальный хаос и месть. То, что он знал, было разрушено, и кроваво. Это порождает мощный гнев . . . Он захочет найти цель, которую сможет приравнять к ценности своих коллег. Его слабость? Ему нужно будет заполучить в свои руки оружие, которое может обеспечить момент Валгаллы, достойный удар по деньгам . . .”

Джонас выгнул бровь. “Значение . . .?”

“Боевое взрывчатое вещество, крупнокалиберный пулемет, 81- мм миномет или бронебойный гранатометный снаряд от РПГ . . .”

- Ему это могло бы пригодиться?

“ Конечно, да. Воюет на театре военных действий более двух лет. Это тяжелая работа, непрерывные бои. Он может использовать все. Ему было бы трудно достать РПГ, но он был бы идеальным оружием . . . Мои выводы, мистер Меррик? Очень способный, физически храбрый, полный решимости причинить боль, отомстить за своих коллег. Если он сможет найти оружие, тогда он устроит драму. Они одномерные люди и с довольно колоссальным чувством обиды. Но вы знаете это, мистер Меррик... Мое последнее замечание. Вы не попадете в Валгаллу, держа в руках носовой платок, размахивая им перед оружием и держа руки высоко над головой. Идея заключения гораздо хуже смерти. Жизнь в камере, за решеткой, неуслышанная, неизвестная и без присмотра - настоящая пытка для таких людей. Надеюсь, я был полезен. Удачи.”

Джонас считал, что все дело в умении соединять точки над " I " . ... Транспортное средство было потеряно, когда оно, по-видимому, направлялось в паромный порт, из которого регулярно отправлялись рейсы в Великобританию. И груз, как полагали, представлял собой Ручной противотанковый гранатомет, несомненно исправный.

Он убрал со своего стола, убрал все, кроме досье на Кэмерона Джилкса, которое сунул в свою сумку. Он привел все в порядок, в последний раз взглянул на крокодила и в последний раз на фотографию улыбающегося молодого человека с кольцом мороженого вокруг рта.

OceanofPDF.com

Глава 9

Он чувствовал, что идет на войну, но не под музыку оркестров и аплодисменты толпы, а незаметно и без предупреждения. Здание казалось пустынным, когда Джонас Меррик запер наружную дверь 3 / S / 12 и направился по коридору к лифтам.

Он проходил мимо комнат, в дверях которых не горел свет, и по тихим коридорам, мимо кофемашин, которые в это вечернее время не работали. Свет на потолке был приглушен, потому что это был новый указ в поддержку кампании по спасению климата. Он нес свою сумку, жалко легкую, потому что в ней было так мало вещей . ... и только одна папка с именем “ДЖИЛКС, Камерон”, нацарапанным на картоне его болезненным почерком. В его кармане лежал тот неудобной формы и необходимый предмет снаряжения, который он в последнюю минуту решил взять с собой.

Джонас решил, что ни семейные праздники, ни болезнь не привели к опустошению этажей в Темз-Хаусе. Он думал, что тишина и призрачная неподвижность этого места были вызваны фактором растяжения. Обойти это было невозможно, и “все руки к насосу”, как сказали бы в прежние времена. Растянутый до предела, и любой работающий там мужчина или женщина, обладавший хотя бы половиной необходимых способностей, сидел в машине без опознавательных знаков, слонялся без дела в дверях магазина, ехал в автобусе или поезде. Те, кого не заставили лежать на земле, вероятно, сгрудились над столом, уставившись на экраны и пытаясь найти модели поведения, без которых Служба могла бы с таким же успехом смириться с тем, что ей завязали глаза.

Раньше никогда не было так плохо, даже в те мрачные времена, когда ирландцы пытались бомбами вынудить город к политической капитуляции. Ни за все время его опыта холодной войны, ни в предыдущие годы джихадистской чрезвычайной ситуации.

Он ждал лифта, и какая-то фигура прижалась к его бедру, твердая и неудобная. Лифт пришел.

“Все в порядке, Джонас?” - спросил его заместитель. У него были морщины на лбу, мешки под глазами и чертовски сильно дрожали руки.

“Все хорошо”, - сказал он с бесстрастным выражением лица.

“Если он получит больше, чем вы и выделенные ресурсы сможете осилить, тогда кричите и. . .”

Они спустились на два этажа. - Сомневаюсь, что смогу.

- Я прибежу с тем, что смогу собрать, с чайными дамами и Бог знает с кем еще.

- Думаю, я понимаю, спасибо.

Он снова был один, спускаясь на первый этаж. В здании действовала культура “нужно знать”, но мало кому было так необходимо понимать, какое давление оказывает на него подготовленный персонал. Джонас предположил, что одновременно проводилось около 500 расследований. Он редко улыбался, даже самому себе в моменты юмора, но ему нравился образ помощника шерифа, возглавляющего взвод женщин, которые обычно толкали тележки с чаем и печеньем, и тех, кто сновал вокруг, доставляя и забирая почту, и шоферов, и уборщиков на стойке регистрации. Двери открылись.

Он увидел Лили. Она застенчиво поздоровалась с ним, возможно, восхищалась им и, возможно, знала о гонге в ящике для белья Веры.

- Вы сегодня поздно, мистер Меррик.

- А я? Полагаю, что да.

Он поспешил к письменному столу. Там был пожилой сотрудник службы безопасности, должно быть, старший сержант роты в старые ирландские времена, который сейчас доживал свой срок до получения пенсии, и женщина – худая, как щепка, – рядом с ним. Лили из Архива, должно быть, шептала коллегам вокруг себя, что для него это было необычно, довольно странно, что старина Джонас все еще находится в здании так поздно. Ему показалось, что он заметил кивок и понимающее подмигивание со стороны бледного, худощавого маленького существа в ее кресле и мужчины плотного телосложения, сидящего рядом с ней. “Боже Милостивый, разве он не должен был давно уйти? Ушел до того, как мы пришли на смену? Велик шанс, что его не заметят

Он добрался до внутренних ворот. Он медленно проходил через них, его пальто загорелось, и вспыхнула красная лампочка. . Борьба с этой чертовой штукой не помогла ему освободиться. Подошла охрана. Кто-то нажал кнопку. Пальто оторвалось от зажима, который его удерживал. И раздался звон металла о твердый пол.

Наручники задрожали на поверхности, загремели, затем замерли. Блестящие, выглядящие такими же новыми, как в тот день, когда они сошли с производственной линии.

Джонасу Меррику выдали наручники девятнадцать лет назад. Они оставались завернутыми в папиросную бумагу с того дня, как он их получил. На их лицах было изумление . ... что, во имя всего Святого, Джонас Меррик делал с парой наручников? Охранник сохранил невозмутимое выражение лица и опустился на одно колено, чтобы поднять наручники и передать их Джонасу. Затем снова наклонился и извлек из основания ворот пару маленьких ключей на разрезном кольце, напряженно выпрямился и протянул их Джонасу.

“ Лучше всего уметь открывать их, мистер Меррик, не так ли? Помогает уметь открывать их, если они не собираются быть просто украшением. Спокойной ночи, сэр.

На этот раз они отправились в его сумку, присоединившись к сумке с губкой, пижаме, носкам, нижнему белью и сложенной рубашке. Он вышел из главного входа и остановился на ступеньках. Он наметил свой маршрут, пройдет мимо открытого пространства со статуей бюргеров Кале, мимо скамейки, которую он делил с Уинстоном Ганном, а затем мимо Вестминстерского дворца – здания, в спасении которого ему приписывали, – затем сядет на поезд метро на север, с одной пересадкой, чтобы добраться до главного железнодорожного вокзала. Он замешкался на тротуаре. Перед ним стояли двое вооруженных полицейских. Он знал их достаточно хорошо и думал, что они всегда находятся на грани дружелюбия, граничащего с дерзостью. Им следовало бы оглядывать улицу в поисках террориста, боевика или гранатометчика, но вместо этого они уставились на него. Если бы он был уверен в своих навыках чтения по губам, он бы поклялся на Книге, что кто-то прошептал: “Трахни меня, теперь я все видел”, и получил бы ответ. “Никогда не думал, что Вечный огонь погаснет”. И “Я, черт возьми, не шучу, Кевин, но если Вечный огонь погаснет, нас ждут серьезные времена”. И еще: “Слишком правильно, Лерой, слишком правильно, или времена более чем серьезные”.

“ Добрый вечер, мистер Меррик, - поздоровался Лерой. Тяжелая была ночь – я имею в виду погоду.

“ Собираетесь в какое-нибудь милое местечко, мистер Меррик? Разве это не мое дело? - спросил Кевин

“ Это не так . . Немного дождя никогда не помешает. Я ухожу искать крокодила . . .”

Кэмми блуждала по комнате.

Он проходил мимо пабов, в которых пил и работал. И пара итальянских заведений быстрого питания, и он помылся на кухнях обоих, и прошел мимо магазина канцелярских товаров, куда мама возила его перед началом каждого учебного семестра.

Дождь не прекращался. По витринам магазинов стучали опущенные решетки. Казалось, ничего не изменилось с тех пор, как он был здесь в последний раз.

Тогда он был с Вики, и она держала его за руку, и он поделился своим секретом, и ничего не сказал. Один бокал, позже, когда они были в баре "Миллер", где было полно туристов. Он не спал с ней той ночью, сославшись на усталость, головную боль, на то, что на следующее утро у него будет трудный день. Никакого реального объяснения, потому что у него была “пустяковая” работа на строительной площадке, где усталость или головная боль были несущественны.

Проводил ее домой к матери ... Почти не думал о ней, когда его не было. На самом деле даже сейчас ему приходилось моргать и терять концентрацию, чтобы попытаться вспомнить ее лицо. Кэмми, выступавшая с черными флагами, никогда не прикасалась ни к одной из девушек, приехавших в Сирию из Англии, которые надели паранджу и имели единственную цель - стать невестой джихадиста. Никогда не прикасались к Ульрике, которая была для них как Венди, чьим посланием было Сохранять спокойствие. Это никогда не бывает кризисом. Она приехала из Ростока, что на берегу Балтийского моря . ... Они не говорили ни о ее городе, ни о его – ни о Северо-Восточном Трансваале, откуда был родом Питер, ни о Торонто, который был ближайшим городом к дому семьи Дуэйна, ни о Минске, ни о Тарту, ни о Киеве. Прошедшая жизнь, не имеющая никакой ценности ни для кого из них.

Он вышел на главную улицу, и дождь оседал на его волосах и воротнике, и опустилась темнота. Мимо него спешили мужчины и женщины. Возможно, он был единственным человеком на улице, у которого не было неотложной цели. . . до завтра.

И ничего особенного не изменилось. Несколько предприятий с другими логотипами, несколько витрин, где менялась торговля. Кэмми была далеко, участвовала в жестоких перестрелках со стрелковым оружием, подвергалась ужасающему шуму и воздействию авиаударов, видела мертвых, умирающих и искалеченных – и ничего из этого не дошло сюда. Он сомневался, что кому-то было бы до этого дело, когда они суетились мимо него.

Он подумал о Вики. Милая, невинная, простая Вики проходила мимо дома своей матери, когда он шел на север из города, оставил собор позади, направился прочь и вверх по реке, выбрался из Старри в поместье, где находился его дом. Его дом? Конечно, его. Где были бы деньги, и еда, и радушный прием.

- Мы пойдем на это? - спросил Баз.

Он припарковался на стоянке. Заглушил двигатель, подошел к жесткой траве на обочине, зачерпнул гравий, грязь и мокрую землю и намазал ими оба номерных знака. Она передала ему рулон пищевой пленки из бардачка, который всегда держала там – вполне разумно для пары, которая устраивает пикник в кемпере и которой нужно сохранить свежесть продуктов. Он накрыл обе тарелки пищевой пленкой и снова забрался внутрь.

“Мы никогда раньше не играли в Уэльсе”, - ответила Мэгс.

- Мы же сказали, что сделаем это, не так ли?

“Мы не отступаем. Только не мы”.

- И не наше дело, кто они и для чего нужны?

“Ни хрена себе отношения к нам, Баз”.

Решение принято. Защитная пленка будет действовать как отражатель от автомобильных номеров. Системы распознавания номеров будут с трудом их считывать, а распространение грязи еще больше затруднит идентификацию. Они выехали из Германии, миновали бельгийский Намюр и вскоре должны были оказаться во Франции, недалеко от Лилля. Он завел двигатель. Она дала ему половинку плитки шоколада, как будто это была награда за то, что он продолжал идти вперед . . .

Он попросил ее проложить ему маршрут до Булони, откуда можно было добраться на пароме до Фолкстона.

Он сказал, что если он нажмет на газ, но будет соблюдать ограничения скорости, они доберутся до французского порта и обойдут систему оповещения немецких властей. Он сказал, что система не допускает прямого обмена информацией . . . А в Булони с тарелок снимали пищевую пленку. Он допил шоколад и положил руку ей на бедро, как делал, когда они были маленькими, и в ответ хихикнул.

“Мы сказали, что сделаем это, и забрали их деньги”.

- Для меня это достаточно веская причина, - сказала Мэгс.

У Вики не должно было быть никаких жалоб. Было очень мало девочек, ее школьных сверстниц, которые в ее возрасте могли похвастаться современным, хорошо оборудованным домом с тремя спальнями стоимостью около 300 000 фунтов стерлингов, здоровым ребенком, мужем, который работал круглосуточно, и свекровью с постоянными советами. Очень немногие из девушек знали бы, каково это – задыхаться - не от нехватки воздуха, а от переизбытка скуки. И очень немногие девушки отказались бы от возможности провести время с Кэмми Джилкс. Она спустилась вниз и прошла на кухню. Ночь была плохая, один из желобов был переполнен, и она начала готовить себе чашку кофе. В холодильнике была разогретая в микроволновке еда на двоих, которой она могла бы поделиться со своим мужем, если бы не тот факт, что в тот вечер его не было дома, и она не стала бы утруждать себя разогреванием половины порции для себя. Она села за стол, чтобы составить список покупок на выходные; позже, если не заснет, она пролистает "Кентиш газетт", посмотрит, какие вакансии предлагаются . ... в этом не было необходимости, ей ясно дали понять.

Раздался чопорный звоночек в дверь.

Она вскочила со стула. Пусть звонок прозвучит еще раз, и наверху раздадутся крики. Она подошла к двери. На крыльце загорелась сигнальная лампа. Пара пригнулась в поисках укрытия, и она увидела машину, припаркованную наполовину на подъездной дорожке, наполовину на тротуаре. Позади нее не было света, и они, возможно, не заметили, что она там.

Она услышала: “Это, Тристрам, ужасная ночь. Мне вести?”

“Сомневаюсь, что это будут драгоценности короны, Иззи, но ты выражаешь сочувствие лучше, чем я . ... Спроси ее, видела ли она Густава.

Они оба смеялись, когда она открыла дверь. Каждый показал ей карточку с их фотографиями и изображением короны. Он сказал, что его зовут “Джон", а она сказала, что ее зовут “Бетти”. Итак, это была прямая ложь. Но ”Бетти“ сказала, что это "вопрос безопасности”, и Вики сомневалась, что это неправда. Они вошли. Она их не приглашала. Она указала на лестницу, приложив палец ко рту. Ей показалось, что они оба улыбнулись, но застенчиво, как будто дети не были частью мира безопасности. Они прошли на кухню и сели за стол.

Парень, которого звали не “Джон”, восхищался гравюрой на стене с видом старого моста и реки – подаренной им ее свекровью. Лично Вики выбросила бы это. Она предположила, что это была реплика для общения с призраками любого уровня, какими бы они ни были. Они ей не понравились, и ей не потребовалось много времени, чтобы сформировать свое мнение. Она не спросила, будут ли они пить кофе или чай, что-нибудь еще.

“ Итак? Да? Чем я могу помочь?

Девушка, которая не была “Бетти”, сказала: “Не хочу тратить твое время впустую, Виктория. Раньше ты знала парня по имени Кэмерон, Кэмерон Джилкс . . .?”

Она не ответила, в этом не было необходимости. И не стала бы им помогать.

“ Вы раньше дружили с Кэмероном Джилксом? Знакомство? Парень, девушка?

Никакого ответа, уставился на них. И вспомнил.

Затем он ушел. . Контртеррористическое командование допросило вас, как только стало известно, что он отправился в Сирию. Я прочитал стенограмму. . . вы сказали, что вас не предупреждали о том, что он покидает Великобританию, не говоря уже о том, что он намеревался завербоваться в террористическую армию. Верно?”

Она предположила, что они враги Кэмми. Более спокойная, чем та толпа, которая появилась раньше, обращалась с ней как с дерьмом и довела ее мать до слез, а ее отец ушел в сад, потому что в противном случае он мог бы напасть на них с ломом. Затем, надменный и полный презрения к ней . ... Теперь больше лоска и более очевидных манер, за исключением того, что было ясно, что они имеют дело с низшими слоями общества, и она будет просто “тотти”, за которой, как они ожидали, он будет принюхиваться. Ей было интересно, почему они назвали Кэмми именем Густав, но спрашивать она не стала.

“ Я также понимаю, Виктория, что вас навестили примерно через год после его ухода. Кстати, он не был санитаром, не помогал пострадавшим от бомбежек беженцам, не водил такси. Он был записанным бойцом. В боевом подразделении. Возможно, он жив и скрывается там; возможно, он мертв – мы не слышали, но это возможно, потому что в районе боевых действий царит хаос. Но также возможно, что он жив и возвращается домой. Возможно, он уже вернулся в Великобританию. Каковы бы ни были ваши чувства к нему в прошлом, Виктория, я должен сказать вам, что сейчас он считается особо опасным человеком . . . Если он выжил. Тебе это ясно?”

Как в игре с курицей. Что дети делали на дороге с двумя полосами движения, направляясь в деревню из Центра досуга. Куриные игры между тротуарами и центральной резервацией и обезумевшие водители. Она уставилась на них. Они уставились на нее. Ни один из них не отвел глаз. У нее было бы непроницаемое лицо, но они приняли выражение продавщиц, которые выбрали платье в дорогом бутике и теперь чуть с ума не сходят от скуки, повторяя все по порядку, им просто нужны ответы от покупательницы. Они были врагами.

“Я предполагаю, Виктория, что вы не общались с ним с тех пор, как он покинул Великобританию . . Однако мы хотели бы получить ответ, Виктория . ... Контактировали ли вы с Кэмероном Джилксом с тех пор, как он покинул Великобританию? Или, Виктория, я могу сопроводить тебя в центральный полицейский участок города и поместить в камеру, а затем отвести в комнату для допросов и снова спросить: ‘Ты контактировала с этим маленьким гребаным животным, Кэмероном Джилксом?’ Который?

Ненавидела их. Ненавидела их уверенность, ненавидела их присутствие в ее доме, ненавидела насмешку в голосе “Бетти”, ненавидела ложь. Представила, как ей придется звонить свекрови и просить о срочной услуге по присмотру за ребенком, потому что “Ну, меня везут в тюрьму на допрос о Кэмми, которая трахалась со мной до того, как твой сын, хромой дик Гэвин, появился на сцене”. Прокрутила это в голове ... Все те же улыбки, но жесткий взгляд. Она предположила, что это было кодовое имя, которое они придумали для него, Густав. Их взгляды впились в нее, а затем девушка, которая не была Бетти, начала очень осторожно отодвигать свой стул, как будто время игр закончилось.

- Я ничего о нем не слышала, - сказала Вики. Никаких контактов. Ничего.

“Возможно, он покинул Сирию год назад. С тех пор он был в бегах, если еще жив. Никаких контактов? Я говорю очень серьезно, Виктория, потому что неправда сейчас повлекла бы за собой уголовное преступление и, вероятно, тюремное заключение. Вы что-нибудь слышали о Кэмероне Джилксе за последние пятнадцать часов, с раннего утра?

Она покачала головой, тихо плача. Ей передали карточку. На ней была изображена корона и латинские слова Defendere Regnum, и она понятия не имела, что это значит, а парень написал их имена на карточке над напечатанным номером телефона с лондонским кодом. Если он все-таки позвонит, если, то она должна позвонить по этому номеру.

Они встали, направились к входной двери и вышли. Она услышала, как завелся двигатель машины, затем включилось радио, заиграл какой-то джаз ... Она взяла открытку со стола, разорвала ее на мелкие кусочки и выбросила в мусорную корзину, затем приготовила эту чашку кофе.

Джонас сел на поезд на вокзале Кингс-Кросс / Сент-Панкрас, никогда раньше не отправлялся и не заканчивал там путешествие.

Поезд был настоящим Джавелином. Удобный, чистый, быстрый и полный. Школьница пристально посмотрела на него, когда он стоял в коридоре, когда вагоны отъезжали от станции, и, должно быть, решив, что у него либо слабое здоровье, либо он дряхлый, уступила свое место . ... пристыдил его. Они прошли мимо олимпийской площадки – он потратил много времени до и во время соревнований, но не следил ни за какими событиями: ему было неинтересно. Короткая остановка в Stratford International, а затем в Ebbsfleet, и они уже приближались к Эшфорду. Ему было стыдно, потому что он никогда – ни разу – не уступал своего места на пути в Рейнс-парк или из него. Джонас умел постоять за себя. Со своего места он нырнул головой в шкаф, благодарный девушке, но она уже забыла о нем и держала в одной руке учебник физики, а другой поддерживала равновесие . ... Он представлял ее себе потенциальной жертвой.

Для Джонаса Меррика это была привычная интеллектуальная игра. Он брал человека, когда тот шел к нему мимо Ламбетского дворца, или в вестибюле Ватерлоо, или по тротуару Рейнс-парка, прежде чем свернуть на его собственную улицу, и представлял, где они могут столкнуться со случайной опасностью нападения джихадистов. Они были обычными людьми, невинными, теми, кого не интересовали политика и линии разлома на Ближнем Востоке, еще меньше интересовали разногласия между шиитами и суннитами, и все же они были пушечным мясом на передовой. Нападение на них считалось целесообразным только в том случае, если многие десятки из них были оставлены мертвыми на вокзале, в торговом центре или фойе концертного зала . ... Мог бы вызвать разговор на сладко пахнущей траве и под деревьями яблоневого сада, необходимые 72 девственницы на месте и двух самоубийц – и одним из них мог бы быть маленький Уинстон Ганн. Вопросы: “Сколько ты получил, братан?” Ответ: “Получил только четверых, не смог попасть в давку”. Фырканье: “Что? Только четверо, братан? Черт возьми, я отсидел девятнадцать. Знаешь, что они говорят? Пожатие плечами и смущение: “Что они говорят?” Смех, подзатыльник по плечу, и девчонки вокруг них: “Не стоит вставать с постели меньше, чем за десять утра, братан ". . . У него было чувство комфорта. Джонас не учел, что Кэмерон Джилкс, Ками аль-Британи, представляли угрозу для девушки, которая с трудом справлялась с текстом по физике, или стоящего рядом с ней парня в форме водителя лондонского автобуса, или бизнесмена в костюме с ослабленным галстуком, или двух женщин, которые в тот день потратились в магазинах на Оксфорд-стрит. Не стоит этого. Не заслуживает гнева его мужчины.

Окруженный невинными и заурядными людьми, Джонас Меррик сомневался, что привлекает к себе хоть малейшее внимание . ... Он полагал, что знает путь Камерона, и имел представление о том, какая цель будет атакована, и полагал, что знает, какое наследие этот человек хотел бы оставить. Свет померк, и все, что он видел из сельской местности, это когда фары высвечивали проезд по узким дорогам, огороженным живой изгородью, – забавное старое место для поля битвы, а город с кафедральным собором, место почитания и паломничества, сделал бы это еще смешнее.

Он также думал, что знает, чего Кэмерон Джилкс меньше всего хотел в те несколько часов, когда ему предстояла смерть. Верил, что знает, чем это закончится для человека, который сбился с курса, потерял всякую уверенность.

Кэмми был на полпути вниз по Хай-стрит, когда услышал крики и насмешки. Магазины закрылись, некоторые были закрыты ставнями, и первая волна молодых выпивох вышла на улицу, маршируя фалангой. Снова крики и оскорбления.

Дневной мусор еще не был убран, мешки для мусора стояли штабелями возле точек быстрого питания, дождь лил не переставая, и было мало очевидного, что могло бы вытащить детей из их домов или студенческих общежитий. Он был рядом со статуей Джеффри Чосера, узнал о нем в колледже певчих. Мог бы процитировать несколько строк и. ... Он прислушался.

Еще крики впереди, у моста, где река протекала под улицей. Некоторые вокруг него пригнули головы и поспешили прочь от беспорядков. Другие остановились и разинули рты. Кэмми продолжал идти, он знал, куда направляется, и у него было на это достаточно времени: предполагал, что у его мамы будет такой же распорядок дня. Что-то, что было заперто в нем, - это вера в то, что он почти не уезжал и что мир, в котором он когда-то существовал, оставался неизменным, окаменевшим, заброшенным во времени. Он сражался, он герой, он со своей группой братьев и на передовой, а остальная часть его прежней жизни просто тащилась вперед, неизменная. Крики достигли лихорадочной высоты. Агрессивный, враждебный. Он увидел группу людей у заколоченных окон закрытого магазина в Паундленде. Он продолжал идти.

Это была пешеходная улица. Кэмми шла по ее центру. Навстречу ему шли люди, некоторые спешили домой после последних отбросов дня города, а некоторые, возможно, направлялись в первые открывшиеся клубы или в пабы, где был "Счастливый час". Он продолжал стоять в центре улицы. Люди пятились от него. Им было достаточно одного взгляда. ... ребенок мог бы бросить ему вызов, но его товарищи знали лучше, увидели бы выражение глаз Кэмми и оттащили бы его в сторону.

Он поравнялся с магазином и листами фанеры, закрывавшими его витрины. Насмешки переросли в оскорбление, которое переросло в гнев. Двое мальчиков, прислонившись спинами к фанере, сгорбились, пытаясь защитить головы и животы.

Он встал. Кэмми остановилась посреди улицы.

Он думал, что эти двое мальчиков -геи. В дверном проеме справа от них и их мучителя послышалось шаркающее движение, и плохо спящий человек поспешил собрать свое одеяло и незакрепленные очертания раздавленной картонной коробки. У него была маленькая собачка на веревке.

Кэмми увидела, что у одного из парней размазалась помада, а у другого, когда свет упал на его лицо, показалось, что у него темные тени для век. Он задавался вопросом, держались ли они за руки или даже думали, что их никто не видит, и целовались в тени – или, возможно, им было наплевать, и они могли быть посреди улицы и предельно ясно демонстрировать свои чувства друг к другу. Он насчитал в группе с полдюжины человек, но Кэмми знала о толпах и думала, что это только начало, и если возникнет суматоха и появится шанс развлечься, то еще больше людей смогут присоединиться к спорту.

Парни не издавали ни звука, просто пытались защитить свои тела. Возможно, отсутствие у них неповиновения раздражало банду . ... Он вспомнил соседского кота, тощее и неприятное животное, которое перелезало через садовую изгородь с мышью в зубах, неся ее за складку кожи на затылке. Это могло бы выбросить мышь во внутренний дворик у задней двери. Кошке нужна была мышь, чтобы внести свой вклад в веселье, проявить искру, попытаться сбежать. Если мышь не делала ничего, кроме дрожи, то кошка колотила бы ее лапой, пытаясь добиться реакции, была бы раздражена, если бы мышь не убегала . ... Теперь банда выкрикивала оскорбления, жестокие и непристойные.

Кэмми увидела брошенный кулак. Услышала удар, хриплое дыхание и приглушенный крик, но ответного удара не последовало. И увидела, как в нее вонзился ботинок. Ответа нет.

Кэмми знала, что мальчикам будет труднее, и один из них – парень с тенями для век – прикрывал пах и голову, и на него обрушился еще один удар. Мальчик пригнулся и вывернулся, и он увидел бы нападавших, увидел ненависть и презрение на их лицах, и увидел бы всех людей, снующих мимо и отводящих глаза, и . . . Глаза мальчика нашли глаза Кэмми, остановились на них. Можно было подумать, что мужчина, который задержался, вмешается. Увидела бы, что он был одет в спортивную куртку и клетчатую рубашку, носил галстук и куртку с капюшоном от непогоды и взвешивал ситуацию. Не был слишком гордым . ... умолял его о помощи, умолял о пощаде, и кулаки раздавались все чаще, и удары сапогами, и новые оскорбления. Мальчик молча взывал к нему о помощи.

Давным - давно ... два года назад.

Пригород Ракки. Зловонная жара, середина дня, и стоишь в пробке в очереди. Дуэйн за рулем пикапа и крупнокалиберного пулемета, установленного за передним сиденьем Кэмми, и Томас рядом с ним. На открытом заднем сиденье сидели Микки, Питер и Ульрике в камуфляже и с шарфом из кефии, обернутым вокруг лица: боевая единица и почти неприкасаемая. Улица была перекрыта, а мужчины впереди были одеты в черное и с длинными бородами сотрудников полиции безопасности. Они вывели парня из дома, и женщина визжала, а дети плакали. Женщина потянулась, чтобы прикоснуться к своему мужчине, но винтовка ткнулась ей в лицо, и она отшатнулась. Он боролся, и был момент, когда его взгляд нашел Кэмми. Возможно, он поверил бы, что видит дерущегося человека, и, возможно, поверил бы, что дерущийся человек отличается от подразделения политической полиции, основной работой которого было искоренение шпионов. Если они не были заняты, то охотились за детьми, которые играли в Интернете, или за парнями, которые трахались с соседской девчонкой, и за гомосексуалистами тоже; но первым пунктом в их списке была охота на шпионов. Шпионы могли быть завербованы посредниками, работавшими на спецслужбы США или Великобритании, или на саудовцев, иорданцев и правителей стран Персидского залива. Их основной работой было обнаружение особо ценных объектов. Затем HVT были бы выслежены с помощью авиаударов и ударов беспилотных летательных аппаратов или даже оправдали бы отправку группы спецназа для захвата. Охранник приезжал повидаться со своей женой и, возможно, хотел повидать своих детей, и "жучок" подкладывался под машину, и его можно было выследить, а затем сбить с воздуха. Если бы его видели, но не идентифицировали транспортное средство, то противник поднял бы беспилотник и пролетел высоко над этим кварталом города, а их аналитики насладились бы полученными снимками и исследовали этот район города. Маловероятно, что цель услышит приближение скоростного реактивного самолета с 500-фунтовой бомбой с лазерным наведением с точностью до нескольких дюймов или беспилотника над ней. Режим боялся и ненавидел шпионов. Судьба шпиона? Могли подвергнуть пыткам, чтобы выудить информацию, а затем распять. Могли подвергнуть пыткам, а затем вывести и заснять, как ему перерезают горло. Его могут пытать, а потом привязать к лодыжке блокиратор и сбросить с моста в Евфрат. Человек не знал, достиг ли он достаточно высокого положения в иерархии, чтобы стать мишенью. Ками аль-Британи ни за что не узнал бы, что его могли предать. Лидеры, эмиры, могли предположить, что у них есть имена и что дроны летают медленными невидимыми кругами в небе, а гики изучают экраны. Это не касалось ни его самого , ни кого - либо из братьев . . .

Он не знал, почему этот человек пристально посмотрел на него, умолял его. Возможно, увидел что-то другое в его лице, подумал, что он может найти помощь. Женщина причитала на пороге, а дети выли и цеплялись за нее. С чего бы ему помогать ему? Если бы он вмешался, схватил парня за шиворот и затащил в пикап, Кэмми обрушила бы на его собственную шею множество слоев Ада. Он увидел страх перед тем, как парня затащили в ожидавшую машину. На улице остался запах дизельного топлива. Женщина вернулась внутрь и закрыла дверь. Никто из соседей не пришел бы к ней домой с едой, цветами, не остался бы с детьми, если бы она обратилась к властям, чтобы попытаться выяснить судьбу своего мужчины. Ее бросили. Кэмми на много дней запомнила его лицо и мольбу в его глазах.

Двум мальчикам было плохо. Кэмми могла бы вмешаться. Мог бы протолкнуться, использовать свое присутствие, властность в голосе и угрозу, которую он нес, когда на нем была изображена контролируемая агрессия. Он ничего не сделал. Мальчик больше не искал его, он бы отказался от него. Больше толчков, больше кулаков и больше ботинок: это было бы близко к тому моменту, когда оба мальчика упали бы, когда один удар пришелся по незащищенной голове и потряс ее достаточно сильно, чтобы повредить ткани мозга . . .

Он отправился туда не ради какой-то цели, а пересек границы. Был чисто эгоистичным, искал удовольствия в сражениях, пережевывал опасность и чувствовал, как тяжелое оружие сжимает его плечо. И хотя это было хорошо, ему это нравилось. Спас ребенка при переходе через Ла-Манш, потому что в противном случае иранцы в панике перевернули бы лодку. Ему не было необходимости спасать именно этих жертв. Достаточно близко, чтобы увидеть, что еще один удар в пах нанесет жизненно важный ущерб его органам. Кэмми ушла.

Не его дело; он не чувствовал стыда, слишком был занят. Он услышал вой сирен. Полицейская машина приближалась, и на башне Западных ворот горели ярко-синие огни. Банда бросилась врассыпную. Он обернулся и увидел, что двое парней помогают друг другу встать. Это не его драка. Если бы он вмешался, то уничтожил бы группу молодых людей, обратил их в бегство, но он этого не сделал.

“ Босс, мне просто нужно выскользнуть. ... через час, не больше. Все в порядке, босс?

Это было не совсем правильно, и предстоящий час обещал быть напряженным, но работодатель Фарука – владелец кафе - знал его достаточно хорошо, не счел бы ненадежным, к тому же у них были отдаленные отношения через брак . ... но всего на час. В это время в кафе было много посетителей, и погода не имела значения. Фарук спросил, можно ли ему взять скутер на заднем дворе. Верну его через час.

Ему бросили ключи. Хозяин кафе мог понять, что этот сотрудник вызвал интерес у сотрудников антитеррористической службы, мог услышать, что они к нему пристают, что он находится под периодическим наблюдением. Мог понять . ... Но его трудовая этика не подлежала осуждению. Он не стал бы спрашивать, куда Фарук хотел пойти в середине смены, почему ему понадобилось отлучиться без предварительного предупреждения, что за дело было таким важным.

Путешествие предстояло на северную окраину города, в район Киркстолл, расположенный к западу от земельных участков и зажатый между рекой Эйр и железнодорожными путями. Улицы с домами с террасами, и на той, куда он направлялся, сзади был закрытый гараж. Не обошли вниманием и шлаковую дорожку. Вероятно, это было незаконно, но у совета были дела поважнее, чем беспокоиться о кустарной промышленности, занимающейся ремонтом автомобилей. Фарук отправился в путь. Ехал уверенно, направляясь в гараж и надев аварийный шлем с тонированным забралом.

Он чувствовал себя хорошо, думал, что наделен властью. Прошел почти год с тех пор, как ему предоставили встречу на автомобильной стоянке в вересковых пустошах по направлению к Пеннинским холмам, разрешили поговорить с авторитетным человеком, который объяснил свою идею и рассказал о качествах личности, необходимых для того, чтобы план превратился в действие. Месяц назад его снова вызвали, сказали, что такой человек опознан и находится в пути; работа началась, и он представил, что теперь ее темпы были бешеными. Неделю назад ему сказали, в какой день это произойдет. . . завтра. Он быстро ехал по мокрым дорогам, временами его обдавало брызгами, и он радовался.

- Привет, мам.

- Привет, дорогая.

- У тебя хороший голос.

“ Не так уж плохо, дорогая. Не на что жаловаться.

- Где ты, мама? - спросила я.

“ В бухгалтерии, но на двух следующих этажах работают адвокаты. Моют туалеты. Тебе лучше этого не знать.

- А у тебя нет другой работы, которой ты могла бы заняться? Я беспокоюсь о тебе, мама.

“На самом деле ошеломляюще, что положение женщин хуже, чем у мужчин, как они остались. Я справляюсь . ... В любом случае, какие у тебя новости?

Сэди Джилкс было приятно получить звонок из отделения категории "А", где содержался ее старший сын. Его новости? На самом деле, немного. Работал посменно в прачечной тюрьмы, из-за чего его выпустили из камеры. Был записан в читательскую группу, и это было позитивно и означало больше времени после посадки. На позапрошлой неделе у них была попытка самоубийства на лестничной площадке, но парень облажался, потерпел неудачу, теперь казался веселее . . Они немного поболтали. Она всегда хотела получить от него весточку, но сказать было так мало, потому что она не могла разделить его жизнь, а он не был частью ее. Разговор, как обычно, иссяк. Она больше не навещала его, не видела в этом особого смысла, а поездка туда, где его сейчас держали, была ужасной и дорогостоящей, и было бы еще меньше поводов для разговоров, если бы она вернулась в комнату для допросов и оказалась за стеклянной перегородкой. Он не был ребенком, был почти средних лет, и она боялась, что через пару лет он вернется домой, задрав ноги на диван, на каждом столе грязные тарелки и недоеденная пицца, и...

- В любом случае, рад тебя слышать, дорогая, но мне пора идти.

“С любовью к тебе, мама”.

Звонок был прерван. Она вернулась к работе. Ночь на улице выдалась ненастная, и последние несколько вечеров опоздавшие автобусы ходили нерегулярно. В жизни Сэди Джилкс были вещи и похуже, чем чистка туалетов и ожидание опоздавших автобусов, и она старалась не думать о них . . В первый раз, когда пострадал старший мальчик, его посадили под стражу. В ту ночь, когда ее дочь попала в аварию, и на похоронах. Кэмерон ушла из той школы, и Кэмерон устроила беспорядок в соседнем заведении, и Кэмерон ушла, и она заявила о его исчезновении, и Кэмерон нашли, и “грязь” – как назвал их старший мальчик – ползала по ее дому. Пыталась избавиться от этих мыслей, но это было трудно. Она спустила воду в туалете. Ее начальница сказала, что она самая добросовестная из всех женщин в смене. Была довольна, что там чисто. Она вышла из кабинки. Она стояла перед зеркалом, видела свои растрепанные седые волосы, без макияжа и украшений, была очевидна усталость, и она не могла вспомнить, когда смеялась в последний раз.

Посмотрела на себя в зеркало и услышала свой голос: “Конечно, от тебя не было звонка. Никакого звонка. Даже открытки. Ты был слишком занят, убивая людей на полную ставку, чтобы написать или позвонить? Черт бы тебя побрал”.

Она начала мыть тазики.

Машина свернула с главной дороги и поспешила сделать это перед лицом встречного движения, проехав по большой луже у обочины, еще больше облив его. Он как раз собирался пересечь верхнюю часть Проспекта, и его значение не входило в его мысли – он был больше поглощен нехваткой денег, еды, недосыпа . ... но потом вспомнила, что раньше она тайком выбиралась из своего дома, кралась по тротуару, используя кусты в паре палисадников в качестве укрытия: Вики.

Ближние колеса прошли по воде, и поднявшаяся волна задела его брюки до пояса и забрызгала куртку. Кэмми сердито посмотрела на машину, показала палец, выругалась . ... узнала водителя. Прическа не изменилась. Те же очки на переносице. Мать Вики. Он стоял на тротуаре, с него капала вода, а машина двигалась дальше, затем остановилась и начала задним ходом въезжать на парковочное место. Кэмми взглянул на часы. Все еще слишком рано, если он собирался дойти пешком до Старри, а затем пойти по Маргейт-роуд и свернуть с нее, ожидая, что его мама будет дома . . . предположил, что ничего не изменилось. Ни собор, ни хор – музыка и слова гимна не звучали в его голове – Иисус пришел, когда двери были закрыты. Ничего не изменилось на Хай-стрит и на Сент-Питер-стрит, за исключением того, что магазин "Паундленд" теперь был заколочен, и ничего не изменилось в "Миллере", где они с Вики выпивали, она обычно платила, и, казалось, ничего не изменилось в Развлекательном центре, мимо которого он проходил, или в садах, где цвели поздние нарциссы и последние крокусы. Фары машины были погашены, но система безопасности сработала. Он хорошо видел мать Вики, когда она остановилась у входной двери, чтобы поискать ключ. Открыла дверь, вошла, закрыла ее. И Кэмми почувствовала одиночество. Почувствовала это плохо. ... это были последние часы его жизни, и он считал, что не заслуживает одиночества.

Он свернул на проспект.

Пошел бы в дом Синди Пиггот, через две двери от матери Вики. Раньше у нее была маленькая собачка, и Вики возражала, если ее не было дома целый день, а если его не было на работе, они пользовались ее квартирой. Он подошел к двери и позвонил в дверь Синди Пиггот. Он заметил движение за матовым стеклом. Он поправил галстук, она смотрела на него через глазок. Дверь была открыта, но на цепочке. На него уставились глаза. Он говорил образованным голосом, правдоподобным и заслуживающим доверия . . .

Они могли бы совершить такой же великий обман, как и в тот раз, когда у них было время, когда они с братьями, одетые в форму, украденную мертвыми с поля боя, отправились ночью на склад за линией фронта и обманули пару часовых у ворот, затем обманули сержанта на гауптвахте, который смотрел трансляцию футбола из Европы, и взяли разговор на себя. Казалось, они принадлежали к "Хезболле" и нуждались в припасах, и. ... они загрузили два пикапа минометными бомбами, и остальные устройства Микки не начали бы взрываться, пока не оказались бы на расстоянии чистой мили от арсенала по открытому песку. Они смеялись до упаду, но они были вместе . . .

Он объяснил, что был в старом доме Виктории, но ее матери не было дома. Речь шла о продлении срока действия страхового полиса. Всегда хорошо врал.

“Извините за беспокойство. Мы слышали, что она выходит замуж, но, должно быть, затерялись документы. У нас нет нового адреса. Все дело в компьютерах, в старые времена этого бы не произошло ”.

Возможно, это был последний раз в его жизни, когда от него требовали лгать . . Вики жила на соседней улице, той, что за Авеню, Рядом. Синди Пиггот дала ему номер. Он тепло поблагодарил ее и ушел, растворившись в темноте.

Джонас крепко прижимал к себе сумку, когда выходил из поезда. Он поговорил со своими стажерами, тихий и сдержанный, и повторил, чего он от них хочет. Они рассказали ему о другом крокодиле, Бруте. Нужно ли ему было знать? Тристрам сказал, что Иззи нашла его в Интернете. Иззи сказала, что Брут был более шестнадцати футов в длину и весил две тонны, жил в Австралии и ел акул. Тристрам сказал, что Брут ненавидел акул, потому что одна из них откусила ему переднюю часть левой ноги, и он был большой достопримечательностью для туристов. . . Он пересек мост на станции, и его понесло в потоке пассажиров, заканчивающих свое путешествие. Он прошел мимо туристических плакатов у туалетов и кафе и прошел через ограждения. Дождь утих. Он подумал , что это может превратиться в вполне сносную ночь . ... Был совершенно уверен в своем уме, что к тому времени, когда пассажиры, ехавшие с ним в одном вагоне, вернутся на станцию, чтобы сесть на утренний поезд в Лондон, вопрос будет решен. Был уверен также, что ему не нужно будет вызывать “кавалерию”, чтобы прибыть галопом к месту происшествия с подкреплением. Он вышел во внутренний двор. Ревматизм в правом колене усилился из-за часа, проведенного в поезде, - поездка была дольше, чем обычно, - и он поморщился, но потом выбросил это из головы.

Он увидел машину. Гранитно-серый BMW без опознавательных знаков. Передняя пассажирская дверь открылась, и зажегся свет. Они были в форме. Он предполагал, что этот довольно обычный на вид автомобиль будет оснащен высокоэффективным двигателем и сможет развивать скорость около 150 миль в час. Если они воображали, что перейдут эти границы, то их ожидало разочарование.

Мужчина вышел из машины, а женщина села за руль. Он полагал, что они сочтут его недостаточно одетым и могут попытаться навязать ему пуленепробиваемый жилет, который он откажется надевать. У мужчины был отягощенный пояс, на котором было больше снаряжения, чем поместилось бы на большой рождественской елке, а к бедру у него был пристегнут "Глок" в кобуре. В нем чувствовалась развязность. По мнению Джонаса, так было у большинства из них. У них было оружие и боеприпасы, и они были так же хорошо обучены, как любой младший чин в местных полицейских силах. Он бы увидел неуклюжего старика, идущего к нему навстречу, в распахнутом пальто, с немного перекошенным галстуком, с не совсем прямой фетровой шляпой на голове и в брюках, потерявших складку . . . Его лицо вытянулось. Все они были бы рады участвовать в операции Службы безопасности, и к ним подошел невысокий пожилой мужчина.

- Привет, я Джонас.

Сомневаюсь. “ Рад познакомиться с вами, сэр. Я Доминик.

- Надеюсь, вам не пришлось ждать слишком долго.

“ Нет, сэр. Это моя коллега Бэбс.

Он наклонился внутрь и протянул руку. Для него открыли заднюю дверцу. Он втиснулся внутрь, там была отгороженная зона, разделявшая сиденья, груда снаряжения для влажной погоды и пара больших черных ручек, которые требовалось немного передвинуть. Он предположил, что на борту у них достаточно оружия, чтобы начать войну ограниченного масштаба: в этом не будет необходимости, если его идеи оправдаются и все закончится хорошо.

Он сказал: “Есть старая и подходящая фраза для работы полиции, военных и разведки. ‘Немногие планы выдерживают контакт с врагом", и мне она нравится. Если план сработает – всегда если – к тому времени , как вы приступите к завтраку , вы сможете ходить достаточно высоко . . . если . ... Иногда план срабатывает, а иногда нет, но мы должны попробовать ”.

Он сказал им, где им нужно быть. Джонас откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

OceanofPDF.com

Глава 10

Она вела машину осторожно, корректно. Казалось, соблюдался скоростной режим, было произведено установленное количество проверок зеркал и не было попыток обгона в потоке легковых автомобилей, фургонов и грузовиков, выезжающих из города в конце рабочего дня. Раз или два у нее перехватывало дыхание, что означало, что она была недовольна поведением другого автомобилиста. Джонас предположил, что соблюдение всех аспектов правил дорожного движения станет для них добродетелью. Он предположил, что они мало знали о своей миссии, были плохо проинструктированы – их начальство подходило для грибной фермы: “держали в темноте и питались дерьмом”; неприятная, но хорошая практика.

Система спутниковой навигации, чтобы направлять их. Он в общих чертах рассказал, где хочет быть, на перекрестке дорог. Джонас полагал, что они считали бы себя элитой. Они считали бы себя лучшими из лучших, наиболее хорошо обученными, парнями и девушками, которые имели право носить оружие в прямом противостоянии, игнорировать или отменять приказы вышестоящего офицера, каждую неделю каждого месяца упражнялись в убийстве людей . ... существовал для этой цели, и ему за это хорошо платили, небольшие дополнительные вознаграждения на стороне. В течение следующих нескольких минут они были готовы позволить ему вздремнуть на заднем сиденье, но когда его доставили в указанное им место, он ожидал, что ему нанесут короткий резкий удар током и зачитают свод правил и их круг ведения. Он позволил улыбке заиграться на своем лице – знал, чего ожидать, и знал свою реакцию.

Они направились по главной дороге в приморский городок Маргейт. Двое или трое других членов их клуба Caravan Club в Рейнс-Парке были на каникулах в Маргейте, забронировали места за городом и сказали, что вид на Ла-Манш впечатляет, но довольно скучен. Они миновали торговый парк с обычными крупными торговыми марками магазинов электротоваров, и он увидел освещенный забор городских очистных сооружений по периметру, а также Парк аттракционов и дилерский центр Mercedes. Как и везде: строящиеся новые дома, тесно прижатые друг к другу. Ничего особенного. Он видел со станции башню собора, освещенную прожекторами, но они отъехали от нее. Ничем не примечательная дорога и путь к тому, что, по его предположению, должно было быть ничем не примечательным поместьем, а посреди него - ничем не примечательный дом. Ему нравилось бывать в местах, которые можно было обвинить в ничем не примечательной скуке. Это казалось уместным.

Джонас Меррик, конечно, никогда не был в Сирии. Но и в те дни, когда он занимался контрразведкой, он не посещал городов России, а во времена Смуты никогда не считалось необходимым отправлять его самолетом в Ирландию. Этот вечер был для него чем-то вроде первого, и дорога из Кентербери в деревню Старри была подходящей, соответствовала чертам его характера. Было бы неправильно загнать в угол бойца, человека, который разыгрывал роль раненого, разъяренного большого кота, и позволить ему закрепиться в той Валгалле, о которой он, без сомнения, мечтал. Гораздо лучше, если бы это происходило на земле, выбранной Джонасом Мерриком, где не было ничего особенного – не то место, где хотел бы оказаться обреченный герой. Не было бы последней битвы, мужества и отваги на переднем плане в оросительной канаве кукурузного поля в Сирии, и никакого “до последнего патрона, но оставляющего один для самоубийства” в военном бункере, и никакого лавирования между пальмами и попыток избежать камер теплового наведения преследующего вертолета. В этом не было бы ничего романтического для Кэмерона Джилкса . . он не облегчил бы задачу парню.

С закрытыми глазами и ровным дыханием он бы никак не дал понять двум полицейским, сидевшим в передней части машины, что события той ночи и раннего утра будут развиваться – по его мнению – каким-либо экстраординарным образом. Ни для них, Доминика и Бэбс, ни для Кэмерона Джилкса, который глотал бы дозы мести - как все они делали в свои последние часы, как они надеялись. Он постарался бы, насколько это было в его силах, сделать финал утомительным и ничем не примечательным . ... Как воздушный шар, из которого выпустили воздух, но не с драматическим шипением, а с медленным угасанием эмоций.

Они были в деревне, и она повернула руль. Было бы здорово увидеть Кэмерона Джилкса, увидеть его лицо крупным планом и заметить затаенную на нем боль и гнев. Также было бы неплохо поговорить с ним . ... прошло слишком много времени с тех пор, как он наслаждался беседой с Уинстоном Ганном. Он мог вспомнить односложные высказывания, которые произносил мальчик, и вряд ли Джилкс сильно отличался от него.

У него не было никаких сомнений. Бывали моменты стресса, когда он оставался один на своем рабочем месте, за перегородкой. Кроме того, усиливались моменты беспокойства, когда по коридору раздавались тяжелые шаги помощника прокурора. Теперь, к счастью, Джонас, казалось, освободился от них, от стрессов и тревог. Дело не в высокомерии или самомнении, а в оценке его собственных способностей читать и предсказывать противника.

Он сел, зевнул, потянулся. Джонас сказал: “Очень приятная поездка, спасибо. Просто нужно проверить мой телефон, потом мы приступим к разговору, и я расскажу тебе, как это будет. . . извините, так, как я думаю, так и будет. Но, чтобы продолжить, цель зовут Кэмерон Джилкс, и . . .”

- Извините, что прерываю, - сказала она. Вы называете его мишенью?

“ Да. Серьезная цель. . опытный боец из Сирии. В любом случае, подробнее об этом через минуту . ... но серьезный, преданный своему делу и опасный”.

Ему там нечего было делать.

Поток машин несся позади него, быстро двигаясь по главной дороге.

Он приехал повидаться со своей матерью, он был обязан приехать ради нее – и потому, что его нужно было накормить и нужны были деньги, – а потом он двинется дальше, отправившись в свой последний путь. Там, где он стоял сейчас, вдали от уличных фонарей и укрытый в тени, было глупо, эмоционально: Кэмми заявила бы о его презрении как к глупости, так и к эмоциям. Никогда еще никто из них не был виновен в таких неприкрытых и тяжких грехах. Если бы кто-нибудь из них вел себя как идиот или был мягкотелым, они получили бы резкий пинок под зад и отправились восвояси: даже если бы это была Ульрика, от которой они зависели, наказание было бы таким же . ... Глупость и эмоции ослабляли бойца и лишали его сосредоточенности: “сосредоточенность” заключалась в том, чтобы остаться в живых, выполнить миссию.

Машина свернула с главной дороги, и его фары осветили его. Машина замедлила ход. Кэмми развернулся на каблуках и быстро зашагал прочь, достаточно быстро, чтобы водитель убедился, что неизвестный мужчина на боковой улице больше не слонялся без дела. Машина проехала в дальний конец проспекта. К тому времени, когда Кэмми снова повернулась, стараясь держаться в тени, водитель парковался на привокзальной площади в четырех домах от номера, который дала ему Синди Пиггот. Он уставился на дом, на окна и свет за неплотно задернутыми шторами.

Он увидел ее.

На самом деле я не видел ее лица, увидел ее тень, когда она проходила мимо окна гостиной, и свет был выключен. Наверху зажегся свет. Он ожидал бы, что в это время вечера ее муж, что бы он ни делал, вернется домой с работы, его машина припаркована на подъездной дорожке, но место было пустым. Слабо услышал детский крик, некоторое время прислушивался к нему, и дождь барабанил по его плечам и голове, а в животе застонало от голода.

Когда он был со своими братьями, он никогда бы не почувствовал боли одиночества. Зачитал бы им акт о беспорядках, любому из них, за мягкотелость.

Ребенок затих.

Открылась входная дверь. Она вышла. Он увидел Вики. ... первая девушка, ради которой он сделал шаг вперед, первая девушка, которую он поцеловал по-настоящему, и первая девушка, на которой он был сверху, и он ощупывал свою одежду, а она извивалась в своей, и первая девушка, от которой он ушел без поцелуя или объяснений . ... Единственная девушка, с которой он был, потому что он никогда не прикасался ни к одной из подонков, приехавших из Европы. Она несла пластиковый пакет. Мусорное ведро стояло у края тротуара. На ней были блузка и юбка, а ее волосы были небрежно уложены, и на них падал свет. Она бросила пакет в мусорное ведро, затем побежала обратно к двери, ей хотелось укрыться от дождя. Дверь закрылась. Свет над дверью горел с полминуты, затем погас . ... То немногое, что Кэмми знала о семейной жизни: предполагалось, что она оставила бы свет в прихожей включенным к возвращению мужа.

Ему незачем было там находиться; только идиотизм и эмоции удерживали его неподвижным, стоящим под ласковым дождем в тени.

Тристрам и Иззи вышли. Выглядело бы – и так, как они хотели, чтобы это выглядело, – как любая молодая пара. Звуки вокруг них были приглушенными, из-за задернутых штор играли телевизоры. Машины были припаркованы, и жители, молодые и старые, вернулись в свои дома на ночь.

В восточном Лондоне, в Эппинг-Форест, было место, где когда-то находился лагерь военнопленных; он превратился в полицейскую тренировочную базу по стрельбе из огнестрельного оружия, а также имел условия для обучения пятерок определенным навыкам. Они оба прошли через это, не вместе, а на последовательных вводных курсах, прошли занятия по самообороне, и им удалось понять, что не всегда возможно, чтобы подкрепление было поблизости. Может быть, почти без разницы, сами по себе. Столкнувшись с чем, сами по себе? Встретиться лицом к лицу с парнем, который, возможно, накачался за годы, проведенные под бомбами в далекой Сирии, пережил – почти пережил – резню, учиненную поверженному сброду, и теперь в отвратительном настроении. Куда направляешься? Здесь по слову Джонаса Меррика, гуру часа в Thames House. Они были в конце тупика, осматривая его вдоль и поперек, вглядываясь в тени и слушая стук дождя по протекающим водосточным трубам. А подкрепление? Кавалерия была где-то позади них, но не была идентифицирована. Курс обучения в лесу дал им основы самообороны. Волосатые большие ублюдки, татуированные руки, усы, лысые головы, пронзительные и насмешливые глаза. Имитировали нападения на парней и девушек из групп наблюдения, которые были сами по себе, а затем смылись. Просто притворные атаки, но и Тристрам, и Иззи помнили их. Они появились с такой внезапностью, из ниоткуда, предполагалось, что их предупредили, но все еще не ожидали, что Тристрам – в первый раз - потерял дар речи, ахнул, вскрикнул, а затем упал, схватившись за руки, слишком ошеломленный, чтобы сопротивляться. Иззи – не гордясь этим, а чертовски смущаясь – описалась, была обездвижена, слишком потрясена, чтобы что-то ответить.

Новобранец на курсе Тристрама усомнилась в действиях инструктора: она спросила, не нарушала ли “свирепость” разыгранного нападения правила охраны труда и техники безопасности. Существовал ли закон, устанавливающий приемлемые уровни воздействия нанесенного удара? Остальные, по словам Тристрама, все бормотали что-то о “снежинках”, и в любом случае этой девушке не удалось пройти через это . . . И все они позже сказали, что “Если бы не Божья милость, ушел бы я, ушел бы каждый из нас, черт возьми”. Но, конечно, этого никогда бы не случилось, не так ли? Все они были выпускниками, все прошли строгий отбор, у всех были хорошие мозги и осведомленность выше среднего, и их работа заключалась в анализе, прогнозировании, умении выполнять тяжелую работу. ... Они не были бы одни, вдвоем, в темном тупике, куда какой-нибудь сумасшедший озлобленный идиот пришел бы – если верить Вечному огню – навестить свою маму. Без подкрепления. Без оружия.

Они дошли до конца дороги и остановились.

Ни один из них не смог бы сказать, кто сделал этот шаг. Руки сомкнулись, затем соприкоснулись, затем пальцы переплелись. Не привязанность, а взаимная потребность в безопасности. Кроме дождя, телевизора и одной чертовой совы, которая продолжала кричать, они ничего не слышали. Они были под деревом, которое приняло на себя часть дождя, и там был вечнозеленый кустарник, который принял на себя еще немного дождя, и с него сорвался голубь, нарушив тишину. Он забился в ветвях, словно в паническом бегстве, и она взвизгнула, а он ахнул, и они крепко обнялись.

Она не отпустила его руку, вместо нее у нее не было оружия, и сказала: “Ну, давай. Давайте поскорее сдвинем это гребаное дело с мертвой точки”.

Делали то, что у них получалось лучше всего, расставляли все по местам.

Она прошла регистрацию, а Баз стоял в очереди к автомобилям, ожидающим получения билетов. Отсутствовал недолго, не более пяти минут. Он смотрел, как она идет к фургону. Женщина слабее, чем его Мэгс, помахала бы перед ним билетами, чтобы он увидел момент успеха, или дала бы ему пять. Слишком умные у него журналы. Так вели бы себя дети, а не профессионалы.

Он предположил, что придется преодолеть множество бюрократических барьеров. Немецкая разведка сначала провела бы собственный поиск, не желая слишком быстро объявлять о “Неудаче”. Тогда они позвонили бы в свой местный контрольный орган. Местные жители, либо в командной машине, либо захватив офис полицейского участка в Кельне, или Ахене, или где-нибудь еще, черт возьми, должны были бы тогда подняться на национальный уровень. На национальном уровне затем должно было состояться быстрое заседание подкомитета, когда они могли бы собрать достаточное количество людей, которые не застряли в пробке, уже на пути домой, и тогда нужно было бы принять решение. Потерянное лицо, размером с ведро. Необходимость объяснять на международном уровне, что группа наблюдения допустила ошибку - и стала британской целью, а британцев в наши дни меньше всего любят иметь на борту. Итак, плохие новости неохотно распространялись. Сначала они были переданы голландцам и бельгийцам, потому что они были на очевидном маршруте, которым должен был следовать турист . . . затем французам. Это было бы тяжелой пилюлей для проглатывания. Как он часто говорил Мэгс: “Может, я и полный засранец, но я не полный дурак”. Он считал, что понимает, как работают эти системы.

На французском конце он достигнет – возможно, еще не достиг – офиса в Париже. Младший по званию отправил бы его, передал посылку наверх по лестнице и попытался связаться с соответствующим дежурным офицером, и вот как это сработало . ... Скорее всего, несчастным гуннам не перезвонили бы с просьбой о более подробной информации, и тогда британцы могли бы получить запрос, и все закончилось бы в лабиринте, где гордость и национальный престиж сыграли свою роль и заняли центральное место. Считал, что знает, как это работает, и считал, что хорошо это прочитал.

Она открыла дверь, встряхнулась, и с нее каскадом полилась вода. “Я справилась”.

- Ничего другого я и не ожидал, только не от тебя.

“Провел небольшие переговоры”.

“Боже, ты дерзкая корова”.

“Скидка за позднее бронирование и каюта в подарок”.

Он помог ей подняться и сесть на скамейку, и они вместе рассмеялись. Ему не нужно было спрашивать, не дернулись ли у нее антенны. У нее было лучшее чувство подвоха, чем у него, острое, как лезвие бритвы. Она бы сказала ему. Чмокнув его в губы, она протянула ему билеты. Он включил питание, встал в очередь. У них было время убить, они пересиживали его.

Позже он сказал бы ей: “Ты не передумала, продолжаешь в том же духе?”

Ее ответ: “Никаких. Делаем то, за что нам платят. В любом случае, я думаю, впереди все спокойно”.

“ Без обид, мистер Меррик, но пришло время поговорить. Доминик повернулся к нему лицом.

“ Чтобы не возникло недоразумений, мистер Меррик. Бэбс повернула зеркало так, чтобы видеть его.

“По моему опыту, ошибки случаются, когда вопросы не обговорены”.

Он увидел, как взлетела вверх бровь, и расценил этот жест как намеренный и дерзкий.

- И я, и мистер Меррик, лучший способ избежать ошибок - установить основные правила и затем придерживаться их.

Она заметила, как он моргнул, но никак не отреагировала на ее слова.

Доминик повернулся к их пассажиру. “Вы еще не удостоили нас объяснением, почему вы здесь, почему мы здесь”.

Бэбс пристегнула ремень безопасности и смогла заглянуть Меррику в лицо. “Когда нас направляют в ту или иную ситуацию, это происходит потому, что есть оценка того, что может потребоваться общая сила, и это то, что мы можем предложить”.

- Вы сами, мистер Меррик, описали эту цель, пока еще неназванную, как “серьезную, целеустремленную и опасную”, и это означает, что у нас есть преимущество.

- А вы, мистер Меррик, какой бы ни была ваша пока необъяснимая роль в Службе безопасности, каковы бы ни были ваши обязанности там, являетесь гражданским лицом.

“Мы руководим, а гражданские лица следуют нашим инструкциям”.

“Мы говорим, что может случиться, а чего не может случиться”.

- Скажи, что ты можешь сделать.

- Туда, куда ты можешь пойти.

- Вы за нас не отвечаете, мистер Меррик.

“Мы называем это”.

Доминик ожидал, что навязанный им мужчина из Лондона, пожилой и нуждающийся в отдыхе, хотя еще не наступила ночь, начнет предлагать серию объяснений, гарантий. “У меня нет абсолютно никакого намерения выходить за пределы сферы защиты, которую вы в состоянии мне обеспечить”. Что-то в этом роде. Мужчина промолчал.

“ Нам не объяснили, почему только нам поручено иметь дело с человеком, который, по вашему описанию, мистер Меррик, "серьезен, предан своему делу и опасен". Можно было бы предположить, что если бы кто-то поверил, что этот человек направлялся в этот жилой комплекс, то мы бы задействовали все доступные ресурсы, привлекли наших людей со всего округа. Поместите это в начало любого списка. Это как будто круг, который не становится квадратным ”.

- Я могу с уверенностью сказать, мистер Меррик, - сказала Бэбс, - что вы не производите впечатления человека, досконально разбирающегося в политическом насилии, за исключением того, чему учат на семинарах. У нас есть этот опыт благодаря программам обучения, и мы можем справиться практически со всем, что нам бросают. Прежде всего, при наличии доказательств угрозы у нас есть возможность объявить карантин в каком-либо районе, мы можем провести там санитарную обработку. Я вас не слышу, мистер Меррик.

- Зачем вы приехали из Лондона? - спросил я.

- И чего же вы от нас ожидаете? - спросил я.

“Наша подготовка очень тщательная, рассмотрены все ситуации”.

“Если это Служба безопасности, то мы предполагаем, что речь идет о терроризме, вероятно, на Ближнем Востоке, и это может совпадать с тем местом, где мы были сегодня на рассвете - пляжем в Диле – и парнем, сошедшим на берег с лодкой мигрантов. Если мы сталкиваемся с таким человеком , то у нас есть долг . . .”

“... и это не тот долг, к которому следует относиться легкомысленно”.

“... обязанность защищать жизнь. Это добавляет к тому, что нам нужны гарантии от вас”.

“ Думаю, я знаю, куда клонит мой коллега, мистер Меррик. Гарантия заключается в том, что вы всегда будете придерживаться наших инструкций, и как только вы с ними согласитесь, мы сможем спланировать, что возможно, а что нет ”.

“Не подлежит обсуждению, не подлежит обсуждению. Мы ищем вашу гарантию”.

Бэбс сказала: “Вся наша подготовка указывает на то, что эти люди безжалостны, очень жестоки и нуждаются в равной силе”.

Доминик сказал: “Не хочу вас пугать, мистер Меррик, но я мог бы поспорить, что вы никогда не вступали в прямой контакт с этими джихадистами, которые находятся на передовой. Только в прошлом месяце военные прочитали нам лекцию об этих парнях – разумеется, сумасшедших – и о том, что они хотят поскорее попасть к Богу и на Небеса, и им наплевать, кто встанет у них на пути ”.

“Меня раздражает, что вы отказались предоставить нам гарантии, о которых мы просили”.

“Я бы назвал это ”раздражением" от того, как мы себя чувствуем".

- Итак, каков твой ответ?

И оба перевели дыхание. Он был раздражен, и она была раздражена. Они въехали на Т-образный перекресток, где проселочная дорога вела к небольшой автостоянке у круглосуточного магазина. Они едва могли разглядеть лицо мужчины. Доминик сказал бы, что его одежда была такой, какую носят пенсионеры, когда прогуливаются по эспланаде в Диле или отправляются на экскурсию по замку в Дувре, ходят послушать пересказ “чуда Дюнкерка”, вчерашний человек, одетый по-вчерашнему. Его появление, сказала бы Бэбс, показало, что у Five, the Box, этот талант был низким приоритетом, иначе они не послали бы кого-то с самого низа бочки талантов. Никакого динамизма. Несколько припозднившихся покупателей прошли мимо, едва взглянув на них. И они ждали ответа, гарантии, и их заставили ждать. Они попытались дать понять простаку, что собираются устроить шоу и пассажир будет делать то, что ему, черт возьми, скажут. Он еще не ответил, смотрел на них, и его мысли, казалось, были где-то далеко. Они, возможно, задавались вопросом, было ли воспринято хоть одно слово, которое они сказали, обращаясь к нему со своими аргументами и логикой движения клешней. Возможно, они не слышали ни слова, возможно, не прислушивались к тому, что они говорили. У его ног стояла небольшая сумка, и он начал в ней рыться. Они ждали. Одно несомненно: сержант в Дувре, в участке на Ледивелл, получит основательную взбучку за то, что позволил им расправиться с этим кретином, и оба завалят его своими проблемами. Оттуда была извлечена папка. Парень, мистер Меррик, – и они оба были скрупулезно вежливы, хотя их голоса сочились сарказмом, – извлек фотографию головы и плеч человека, которая могла бы быть увеличенной фотографией для паспорта. Он осветил фотографию фонариком толщиной с карандаш, и Бэбс увидела, что сбоку на нем написано название стоянки караванов в южном Девоне. Луч света падал на фотографию. Достаточно прилично выглядящий парень, достаточно красивые волосы, никаких татуировок на шее, улыбка, которая казалась искренней и сдержанной – не дерзкой и не надменной, – но улыбку все равно было трудно оценить из-за мазка, покрывающего рот.

- Это он? - спросил я.

- Это и есть цель? - спросил я

-Что у него вокруг рта? - спросил я.

Им тихо ответили, и обоим пришлось напрячься, чтобы расслышать. “ Это мороженое. Мы вышли и купили немного мороженого для детей, которые сегодня утром сошли на берег, иранцев. Взрослые не хотели опознавать его, но он спас одного из тонущих детей во время переправы, это было храбро с его стороны, и этот ребенок сделал все за нас, поцеловал его, и его рот был полон мороженого и шоколадной палочки. Всегда берись за самое слабое звено, за способ разорвать цепь. Понимаешь, что я имею в виду?”

В голосе слышался холод, как будто в нем не было никаких эмоций. Они смотрели на фотографию, пока он не выключил фонарик и не положил ее обратно в файл.

Он сказал, куда им следует пойти.

Там уже была припаркована машина.

Они выругались. Джонас про себя усмехнулся.

Машину должны были оставить Тристрам и Иззи, но Бэбс умело вписала их машину в оставшееся пространство. Еще больше ворчания спереди, и он не видел никакой пользы в том, чтобы разубеждать их. Не было необходимости объяснять им, кто еще был на участке и каковы были их требования.

Джонас посмотрел на часы. “ Думаю, мы пришли немного раньше. Надо было прихватить фляжку, не так ли? только одну вещь, которую я хотел бы, чтобы ты нашел меня, и... . .”

“ Все в свое время, если вы не возражаете, мистер Меррик. У нас еще остались незакрепленные нити, - сказала Бэбс.

- Я думаю, мы изложили это довольно ясно, мистер Меррик, но ответа не получили.

“Гарантия, сэр, и наше превосходство – и, при всем уважении, вы пожилой человек и, возможно, столкнулись с целеустремленным и опасным человеком, и мы бы не хотели, чтобы вы случайно попали в поле нашего зрения”.

- На нашу линию огня.

Джонас сказал: “Никакого риска. Думаю, я понимаю, чего ты хочешь, и уверен, что мы неплохо поладим”.

“Итак, с этим покончено”.

“Без проблем”, - сказал Джонас.

- Не могли бы вы выйти, мистер Меррик.

Он так и сделал. Он стоял под деревом и подставлял лицо дождю, чувствуя себя комфортно и непринужденно. Бэбс открыла одну из коробок, и Доминик начал рыться в дальнем углу, а затем вытащил два жилета. Джонас никогда их не носил. Сотрудники службы наблюдения в 3 / S / 12 любили хвастаться ими, когда проводили операцию по задержанию, и они возвращались в здание и поднимались по лестнице для отчета, все еще в них, а затем сбрасывали их на пол: он всегда думал, что это похоже на вывешивание павлина, дающего понять коридору, что они были в самом конце. Ему сказали, что у них нет такого оборудования для него. Он ответил, что вряд ли ему понадобится такое оборудование и что он не намерен приближаться к месту, где оно может ему понадобиться. Они были удовлетворены.

Джонас мог бы растоптать их всех, мог бы предположить, что они никогда, никогдане сталкивались с живым террористом, который был вооружен и представлял прямую и неоспоримую угрозу для жизни: подумал на короткое мгновение об Уинстоне Гане, о дрожи в нижней губе мальчика и дрожании его рук, подумал о проводах, детонаторах и стержнях коммерческой взрывчатки – мог бы выбросить все это и рассказать о частной инвеституре и гонге, который сейчас в целости и сохранности лежит в ящике для белья его жены. Никогда бы не подумал рассказать им об этом далеком и не относящемся к делу событии. Также он не счел бы справедливым прокомментировать тот, вероятно , неоспоримый факт, что ни один из них никогда не выходил со своим основным вооружением на ту стадию, когда они снимали с предохранителя и были готовы стрелять . ... Никогда бы не выстрелили, никогда бы не узнали – какой бы ни была их подготовка, – что бы с ними было, если бы “Господи, это действительно происходило” . . . как кричал телохранитель, когда президент “Сыромятная кожа” был застрелен на тротуаре в Вашингтоне, округ Колумбия. Это было бы невежливо, потому что они могли заниматься бизнесом, а могли и замерзнуть – не знал. Вера однажды попыталась спросить его, что было у него на уме, когда он начал выдергивать провода из бомбы, которую носил молодой Ганн, и у него не было достойного ответа. Они достали пистолеты, вложили их в магазины и зарядили, затем проделали то же самое с пистолетами "Глок", которые носили в кобурах, прикрепленных петлей к бедрам. При этом они производили резкий шум, но телевизоры в помещении продолжали работать, шел дождь, и они не привлекли никакого внимания.

Джонас наблюдал, потом сказал: “Это то, чего он хотел бы. Его зовут Кэмерон Джилкс, и его дом находится в конце тупика, второго справа от дороги, по которой мы едем. Там живет его мать. Я предполагаю, что он приедет сегодня вечером, а затем уедет дальше. У меня есть идея, куда он направляется, но нет уверенности. Мягко говоря, я был бы разочарован, если бы вы его застрелили.

- Судя по твоим словам, лучшее место для него.

“От греха подальше”.

Джонас сказал: “То, чего бы он хотел. Момент славы и избавление от боли и тоски. Ему не подходит. Клетка ему подходит. ... Возможно, позже нам не удастся выспаться, так что еще одна доза была бы не лишней ”.

- Ранее вы сказали нам, что хотели бы, чтобы мы вам что-нибудь подыскали, но не сказали, что именно вам нужно, - сказала Бэбс.

“Хорошо запомнился. Спасибо. ДА. ... Пожалуйста, зайдите в ближайший дом и спросите, могут ли они одолжить вам поводок для собаки. Или в соседний дом, или в следующий за ним. Конечно, ты пообещаешь вернуть его. Да, я бы хотел собачий поводок.

Возможно, Кэмми простояла бы там полчаса на противоположной стороне дороги, но теперь она вышла на тротуар перед домом. Ничего не слышал, ничего не видел, и ребенок вел себя тихо.

Уже много лет он не чувствовал себя таким нерешительным.

К нему пришла кошка. Прилично выглядящее животное с длинной шерстью, облепленной дождем. Кэмми понравился, и она потерлась о его лодыжку. Это было безумие, которое опьяняло его. Но он не сделал шага вперед. . .

Вспомнил, когда он не колебался, не останавливался, чтобы подумать. Их маленькое подразделение иностранных боевиков было выдвинуто, чтобы заделать брешь в линии фронта, а основные силы сирийцев прощупали слабое место и подтянули три танка – подлые ублюдки, Т-72 российского производства, каждый с боевой массой 40 тонн. Они были похожи на парней из комиксов, Кэмми, Микки и Питера, только у них был с собой один РПГ-7, гранаты и одна снайперская винтовка. Они, петляя, побежали вперед, оторвавшись от своих братьев, а затем забрались в лабиринт разрушенных зданий и все время слышали нарастающий лязгающий грохот гусениц танков. Без колебаний. Танки выстроились в шеренгу. Они были на одном уровне с ними, вражеская пехота была бы в нескольких ярдах, и Кэмми изложила план. Шел на такой же большой риск, как и в любое другое время, когда он был в Сирии и воевал. Снаряд из РПГ попал в гусеницы, боковой выстрел разнес их на части и остановил его, и снайперский выстрел Питера свалил командира во втором, когда он стоял и смотрел из башни, и Микки, как сумасшедший ребенок на игровой площадке для приключений, вскарабкался по борту третьего и на мгновение присел, чтобы забросить гранату в окно люка, которым пользовался передний наблюдатель. Двигались быстро. Позади них раздались новые взрывы, но бронетехника остановилась. Линия обороны выстояла. . . Если бы кто-нибудь из них замешкался, этого бы не произошло.

Он стоял перед дверью, на него падал дождь, и теперь кот дал ему статус лучшего друга. Все еще не мог сделать следующий шаг вперед.

Здесь нет танков, нет линии, которую нужно удерживать, и нет белого жара от огня, и нет братьев рядом с ним . . . Стоял на жилой улице и дрожал. Легко, когда были танки, братья и линия фронта. Хотел ее и не хотел на той же высоте, в любое время, когда она была доступна, легко. Кот махнул на него рукой. Он был один.

Полевые цветы достигали колен Дуэйну.

Он любил цветы, всегда отходил в сторону, когда видел, как они растут, но никогда не срывал их, даже для того, чтобы сделать букет для Ульрике. Цветы, которые, казалось, хорошо росли на берегах реки, привели его в восторг. Там были красные лепестки, желтые и голубые, и, должно быть, на той неделе все они распустились одновременно.

Они услышали шум самолета.

Остальные из них отправились на небольшую песчаную косу, где ручей резко изгибался, и разделись, и все они были обнажены, за исключением половых органов, и там был бассейн, где они стояли на коленях, терлись и стирали свою одежду. Ручей в этом месте находился чуть более чем в 100 ярдах от трассы, по которой они проехали. Автомобиль был роскошным. Джип военного типа с запасными топливными баками и стрелковым оружием, который был брошен. Вероятный сценарий состоял в том, что правительственные войска бросили его и, вероятно, свою форму тоже, а затем помчались через всю страну, мечтая вернуться в свои деревни. Джип стоял на трассе, и Дуэйн был рядом с ним, опустив голову и двигаясь в состоянии блаженства среди цветов.

На расстоянии ударный самолет, идущий низко на заходе в атаку, всегда было почти невозможно услышать, когда он приближался, приближаясь примерно на 500 километров.

Он был родом из застройки "риббон" на окраине большого парка Алгонкин, к северу от Торонто. Он достаточно часто рассказывал им о том, где вырос. Остальным истории из жизни Дуэйна казались почти идиллическими, и они много раз недоумевали, почему кто-то должен хотеть уйти из своей семьи и своего дома и променять их на борьбу в Сирии и Ираке, а теперь и на бегство в Сирии и Ираке. Его отец был корпоративным бухгалтером на пенсии, а мать продолжала работать школьной учительницей: общепринятая и богобоязненная, но недовольная дискуссиями о политике или морали со своим единственным ребенком; ссоры расстраивали их. У них были собака лабрадор и кошка мейн-кун, а крыльцо с весны до осени было завалено удочками и снастями; перед входом была припаркована пара мощных полноприводных автомобилей. Дуэйн сказал, что это была жизнь, прожитая в “культуре соответствия”. Если бы он не ушел, остался с ними, что еще он мог бы сделать? Он почесывал задницу, размышлял, говорил о написании книги, или стихотворения, или слов песни, пил пиво и ловил судака – и скука была бы смертельной . ... Довольно часто, с тех пор как они приняли Дуэйна в свою группу, позволили ему быть одним из братьев, Кэмми суетилась вокруг него, как раздраженная овчарка, окружала его и осыпала бранью, потому что канадец был погружен в свои мысли на полях полевых цветов.

Питер кричал и показывал пальцем, затем Кэмми увидела это: серый силуэт на фоне затянутого дымкой неба, несущийся к ним.

Он был худшим военным среди них, за исключением того, что обладал врожденными навыками следопыта и лесника. Он мог двигаться к блокпосту под прикрытием растущей кукурузы, и ни одно растение не было бы потревожено, и даже бдительные охранники не получили бы предупреждения при его приближении. Тогда он мог бы перерезать горло с такой же отрешенностью, с какой раньше в жизни вынимал внутренности у рыбы. Он был лучшим поваром среди них и самым полезным в то время, когда они были в полете и еды было мало. И у него была философия, которая казалась ценной. Как виниловую пластинку со скрипом, чтобы она повторялась. “Все будет намного хуже, прежде чем станет еще хуже”, и он сказал, что это не было оригинально для него, но исходило от одного из парней из Маркса. Никогда не проявлял страха . ... и не осознающий этого в последние секунды своей жизни. Не слышащий и не видящий, и, вероятно, с ароматом цветов в ноздрях, и в состоянии благодати.

Бомба отлетела от шасси самолета и почти всплыла, прежде чем начала падать.

Этого бы не случилось, когда они шли вперед. Невозможно представить, что Кэмми продемонстрировала бы такое пренебрежение основными процедурами выживания. Военная машина припаркована на открытом месте, высокая фигура в черной одежде хорошо видна среди ярких цветов, остальные далеко от своего оружия, их одежда разбросана. Но сердце и дух были вырваны у них, и их братьев забрали, и они больше не наступали, а пытались осознать поражение и отступить, и ошибка отдала их в руки врага. Никакого оружия в пределах досягаемости, не то чтобы крупнокалиберный пулемет мог надеяться поразить ударный самолет, даже когда он вышел из горизонтального полета и отклонился в сторону, когда упала его бомба. Был бы на задании, с одной бомбой в запасе и целью, предлагающей себя. Они кричали на него, но даже если бы он прислушался к ним и распластался, было бы слишком поздно спасать свою жизнь.

Бомба ударила с необычайной точностью, попала в землю рядом с ним и рядом с пустой машиной, затем последовало извержение, и грязь, и пыль, и оглушительный шум, и взрывная волна, которую она подняла. Их крики стихли. Они оделись, что казалось важным. Затем собрали свое оружие, все, кроме немки, для Ульрики. Она бежала, на ней были только узкие трусы, которые низко висели у нее на бедрах из-за веса воды в ручье, а ее тело было белым. Дуэйн, крупный мужчина, никогда не ругался в ее присутствии, называл ее “мэм” и ничего так не любил, как сидеть, скрестив ноги, в темноте у потухающего костра, пока она рассказывала им истории: немногим больше детских сказок - о ведьмах, драконах, замках и принцессах, – и успокаивала их, а утром они снова шли сражаться, и Дуэйн был их главным, потому что он лучше всех умел пересекать местность и находить укрытие.

Самолет набрал высоту и пролетел над ними, и Кэмми увидела опознавательные знаки. Пилот и его штурман возвращались вовремя, чтобы выпить чашку чая с печеньем перед отчетом о выполнении задания, и они сообщали наземным офицерам королевских ВВС, которые их контролировали, о небольшом бонусе за уничтожение машины с черным флагом и, по крайней мере, одного из “плохих парней”. Из нарисованных на фюзеляже кругляшей ясно, что самолет был британским, а пилот - врагом Кэмми.

Машина была изрядно потрепана, лежала на боку, шасси вывернуто под углом, а на цветочном поле виднелся единственный темный и грязный кратер. Обломки упали, дым рассеялся, шум стих. Станислав захватил с собой одежду, в которой Ульрике была перед тем, как войти в реку. Она оделась. Сказать было нечего. Затем они начали поиски, делали это молча. Питер был первым, кто отказался от бесполезной затеи, он подошел к опрокинутому джипу и начал вытаскивать все, что можно было достать, и что не было повреждено. Кое-что из оружия, кое-что из боеприпасов, немного еды и аптечку, столько, сколько они могли унести – столько, сколько могли унести Кэмми, Ульрика, Питер и Станислав. Они нашли часть руки. Она была оторвана по локоть, а часы Дуэйна все еще были на запястье, и их подарил ему отец на его 21-летие. Они положили его в самую глубокую часть кратера, а затем засыпали камнем и землей.

Кэмми посмотрела на небо. Самолет давно исчез. Его след исчез. Высоко в небе был ястреб, и больше ничего. Он винил себя за их беспечность, и был прав. Он смотрел в пустоту и проклинал человека, который управлял самолетом, делал это молча и с острой злостью. И его молитва за Дуэйна была о мести. Обещание повторилось и укрепилось. Нагруженные снаряжением, они повернулись спиной к ручью, воронке, разбитому джипу и цветам.

Это был стиль Кэмми, его вызов: после того, как они прошли примерно милю, он начал тихо напевать. Что-то из Генри Фрэнсиса Лайта. Воздал им хвалу, душа моя, Царь Небесный; К ногам его твоим дань приношу. Они поплелись прочь.

Весь свет на первом этаже был выключен.

Ребенок спал. Кэмми увидела тень Вики, поднимающуюся по лестнице.

Наверху зажегся свет, пробившийся сквозь задернутые шторы. Дождь лил на него безжалостно и сильно.

Его мама могла бы уже вернуться домой с работы – если бы это была та же работа, те же часы, та же поездка домой по тому же расписанию автобусов.

У него не было сомнений относительно того, что будет, когда Вики увидит его, когда он встанет на ступеньку, а Вики посмотрит на него из открытой двери.

Куда бы он ни пошел утром, один, это было бы так, как если бы она пошла с ним, бежала рядом, следуя за ним шаг за шагом. Свет наверху погас.

Дальше по улице фонарь на крыльце освещал передний двор, и он представил, что через мгновение откроется дверь и собаку вытолкнут наружу или уговорят лечь на траву . . . Кота он больше не видел. Здесь не было танков.

Он шагнул вперед, его палец нащупал кнопку. Он почувствовал дрожь в руке. Он нажал на звонок.

Джонас снова втиснулся на заднее сиденье, прислонившись к опустевшему оружейному ящику. Спал, или дремал, или видел сны с закрытыми глазами.

“ Он не ответил нам, не так ли? Так и не дал ответа.

“ Нет, Доминик. И что там было насчет клетки?

“ Понятия не имею. Можно подумать, что Пятый мог бы справиться лучше него.

- Немного пафосно, но я не позволю ему вставать у нас на пути.

Мог бы мечтать об этом, вообразить это. Увидел себя и Веру, бок о бок направляющихся на запад, к месту раскопок в Девоне, их норвежского друга в плетеной кошачьей корзинке и тащащийся за ними фургон. Заполняя каждое зеркало, показывая холмы и повороты А303, было скопление транспорта, у которого не было шансов проехать, и они были бы источником раздражения, даже гнева, потому что у очередей не было перспективы выйти за их пределы, ни на А303, ни на том пути, которым ехал Джонас . . . Может быть, уеду к обеду следующего дня - если все пройдет хорошо. Может быть, буду там завтра к сумеркам.

“ Ты слышала все это, Бэбс, об опасном и серьезном, и он назвал его ‘мотивированным’. Мы не говорим о парне, приставляющем нож к горлу своей жены ”.

“ Совершенно верно, Дом. Мы говорим об опытном убийце. Так что я не понимаю, почему это не работа толпы. Это место должно быть затоплено, а у нас нет ни оценки рисков, ни заявления о миссии, и старина Меррик, похоже, выдумывает все это по ходу дела ”.

“Странно”.

“Хуже, чем странно – за исключением того, что ты можешь посмотреть на это с положительной стороны”.

Что изменилось в жизни Джонаса Меррика с тех пор, как он ненадолго разделил скамейку запасных с Уинстоном Ганном, так это то, что теперь он командовал аудиторией. Размышлял о том, что сейчас у него были те же идеи, что и раньше, просто никто из его коллег или начальства не потрудился выслушать его. Теперь они прислушались, во главе с заместителем генерального директора. Он застелил постель, должен был лечь на нее, или был “поднят”, как Лили могла бы записать это в Архиве. Пока не мог отступить. Несколькими часами ранее он имел бы право сесть на свой обычный поезд в тот вечер и съесть домашний пирог, который испекла Вера, но стал жертвой принуждения . ... Однажды сидел рядом с парнем примерно того же возраста из отдела мониторинга России в кафе за боковой дверью, и парню захотелось поболтать: его сын прислал им фотографию из Новой Зеландии, на которой мальчик висел вниз головой за лодыжку в конце прыжка с тарзанки, преодолев высоту 140 футов и несколько дюймов. Этот парень процитировал слова своего сына о том, что тот знал, что должен совершить прыжок с того момента, как приземлился на том острове, должен был – и не мог уклониться от него. Поставил на карту свою высокую репутацию и не мог отступить. Но Джонас был почти уверен в исходе: он должен был это сделать, иначе завтра с первыми лучами солнца он мог бы лечь лицом вниз и тяжело дышать, делая последние вздохи.

- А в чем “светлая сторона”, Бэбс?

“ Ты бы сказал ‘ломать утку", я бы сказал ‘терять’ то, чего мы никогда не вернем. Продолжай, как первый секс. Легко, когда ты это сделал, важно, когда ты этого не сделал. Возможно, придется стрелять, Дом.”

“Уничтожьте его – опасного, серьезного и мотивированного – фактически нажмите на спусковой крючок. Сам я – и ты это знаешь – на самом деле никогда не был близок к тому, чтобы нажать на курок.

“На самом деле сделай это. Я зашел так далеко, что получил красную точку на каком-нибудь дерне в Маргейте, с топором и своей супругой в обхвате руки – кричал во весь голос. Он сделал это, уронил топор, лег как на иголках, ближе меня еще не было . ... Но по–настоящему увидеть, как он падает, - это, бьюсь об заклад, лучше, чем любой секс ”.

Что было не так, как предполагал Джонас, и не так, как он планировал. Он не пошевелился, не сбил дыхание.

“ То , о чем он просил . . .?”

-Попросил собачий поводок.

- Зачем ему собачий поводок? - спросил я.

“ Понятия не имею. Полагаю, мне лучше пойти и купить его. Зачем я говорю, что он мне нужен?

“ Предположим, у тебя было. Ты. . придумай что–нибудь - удачи.

Он не думал, что будет сложно найти собачий поводок. Не имело значения, сможет ли он удержать ротвейлера или той-пуделя. В таком поместье, как это, было бы две собаки за пенни. Он чувствовал себя отдохнувшим. Очень скоро он разыграет свое пробуждение, а затем всерьез займется тем, что посадит Кэмерона Джилкса в клетку и лишит его сладкой последней мысли о мученичестве, последнего момента в Валгалле в жизни джихадиста. Все о том, чтобы поощрять других, и ничто не воодушевляло меньше – по мнению Джонаса, – чем сидеть в клетке дни, недели, месяцы и годы и знать, что ключ потерян.

OceanofPDF.com

Глава 11

Время для Джонаса тянулось медленно.

Будь он сейчас дома, он бы наблюдал за последним посещением котом цветочных клумб, затем проверял замки спереди и сзади и уже сложил бы карты, на которых они основывали свой отпуск . ... Он еще не сообщил Вере, что, поскольку все было на месте, на следующий день к этому времени они уже отправятся в путь и разместятся в фургоне: она могла бы выпить праздничный херес, а он мог бы открыть слабоалкогольное пиво. Понравился этот маршрут мимо Стоунхенджа: он всегда был лучшим, когда солнце вот - вот садилось и камни вырисовывались в силуэтах, или драматичным, когда солнце зашло и взошла луна . ... Он позволил себе усмехнуться, но без веселья, потому что, если бы погода оставалась такой, как сейчас, – постоянный дождь, – не было бы ни заходящего солнца, ни восходящей луны.

В кармане у него запищал телефон. Американец с базы в Персидском заливе. Был благодарен за звонок, но предполагал, что он поступит, когда дело будет улажено. Он не рассыпался в благодарностях, никогда этого не делал, редко благодарил тех, кто возвращался к нему, но это было бы далеко за полночь, когда он был солдатом, и, вероятно, он не спал всю ночь, комментируя информацию . . . в отверстия вставляется больше колышков, и картинка становится более четкой. . . Ками аль-Британи была закодирована как Кило Браво Один. Немка значилась как Кило Браво Два, а эстонка - Кило Браво Три. Там были южноафриканка и украинка, четырех и пяти лет. Гражданином Канады был Кило Браво Шесть, и там был белорус, которого аналитики разведки назвали Кило Браво Семь. Он внимательно прислушивался к далекому голосу, не перебивал.

Итак, Кило Браво Один был центром внимания группы, а остальные были его ударной силой, его внутренним кругом. Они бы считали себя братьями – да, мы делали это в военном колледже, ваш король Гарри и “банда братьев”, элита и особенные люди. Грандиозно, пока это продолжалось, и то, что я раскопал, говорит о том, что они отступают из Баргуза и, вероятно, с намерением исчезнуть, направиться на новую территорию, а затем выследить другого врага, чтобы разделаться с ним. Проблема заключалась в том, что ”исчезновение“ и ”отправление" не удалось. Начали ухудшаться. В файле говорится, что Kilo Bravo One потерял всех своих братьев и сестер, одного за другим. К тому времени, как он покинул место преступления и пропал с наших радаров, по нашей оценке, он был один . . У вас есть информация о нем, мистер Меррик?

“ Просто понюхай для него. Я позову тебя, если запах станет резким. Пожалуйста, какие-нибудь указания.

- Стреляйте, мистер Меррик.

“Думаю, у меня уже есть ответ, но что их раздражало больше всего?”

“Заставил их наложить в штаны? Это "око в небе". Они даже начали скупать большое количество кухонной фольги, в которую хозяйки дома заворачивают мясо перед отправкой в духовку. Не смогли дотянуться до больших простыней, которыми они накрывают марафонцев на финишной прямой. Они думали, что фольга отклонит комплект теплового наведения либо на объектив камеры, либо на систему наведения "Хеллфайр", защитит их. Они узнали обратное. ... Этот глаз наверху и тихий звук довели их до безумия. Лучшее оружие, которое у нас было. Русские только что сбросили тяжелые боеприпасы, а сирийцы сбросили бочковые бомбы с вертолетов. И то, и другое было каменным веком по сравнению с тем, что использовали мы и ваш народ. Ответил?”

“ Очень ясно. Спокойной ночи.

Никаких светских бесед, ничего о погоде в Катаре, о состоянии пляжа и о том, дружелюбны ли акулы. Он отключился. Он не комментировал происходящее и звонил помощнику только тогда, когда ему было что ему сказать: вспотел ли человек - не его забота.

Приближались шаги. Не те, которых он ожидал, а ковыляющего, спотыкающегося гиганта. Парень возвращался из паба в деревне и остановился позади них. Помочился на дерево, закончил, крякнул и попытался застегнуть молнию обратно, а потом, должно быть, понял, что в машине были люди. Хорошо бы провел вечер в пабе и был бы всеобщим другом. Джонас недостаточно отсиживался на улице и не знал, как отправить непрошеного гостя восвояси. Мужчина стоял у окна со стороны водителя, рыгнул, а затем постучал по нему. Окно опустилось, и он, должно быть, подумал, что ему улыбнулась удача и поболтать было бы неплохо. Вооруженный полицейский в пуленепробиваемом жилете и с тяжелым предметом на коленях . ... Может ли он быть чем-нибудь полезен?

Последовал ответ: “Просто отвали, и отвали быстро”.

Ответ, который Джонас счел уместным, и снова послышались шаги. Пьяный заковылял прочь, и вернулась женщина-полицейский. Она села на свое место. Обернулась. Передала ему собачий поводок. Он услышал тяжелое дыхание, затем увидел высунутый язык у нее из-за плеча и почувствовал ее зловонное дыхание. Он подумал, что это спаниель.

Джонас сказал: “Я полагаю, они думали, что нам нужна не только поводок, но и собака. Неправда. Нужен только поводок. Если нам и понадобится собака, то это будет позже, а не сейчас. . .”

Она сказала: “Владелец-инвалид, ему нужны две палки для ходьбы. Ее зовут Рози, это собака. Она не получает тех упражнений, которые должна. И термос, чай без сахара и полпачки печенья.

Он был на поводке и открыл дверь. Собака устроилась у нее на бедрах и извивалась, должно быть, ей было неудобно делить колени со штурмовым оружием H & K. Он потянулся и попросил оставить для него немного чая. Он придержал поводок, позволил ему болтаться и раскачиваться, держа его на виду, и направился ко второму повороту направо, тупику, где когда-то жил Кэмерон Джилкс. Он огляделся по сторонам и резко присвистнул.

Она спустилась по лестнице. На лестничной площадке над ней горел свет.

Кэмми подождала, подождала еще немного, подумала, не повернуться ли и не уйти, и снова позвонила в звонок.

Навстречу ему по дороге шел мужчина. Он подумал, не ее ли это муж. Продолжал идти, опустив голову, так что выражения его лица не было видно: не его дело, если у Виктории, дома номер 8, был посетитель дождливой ночью в такой поздний час. Кэмми не пряталась, ее больше не волновало, увидят его или нет. Другой мужчина вывел собаку - последняя остановка на ночь, и Кэмми увидела, как животное подчинилось и перешло бетонные полосы, где была припаркована машина, добралось до заросшего травой платка у соседнего дома и присело там на корточки. И все это, пока он ждал. Он увидел ее фигуру. Услышал ее голос.

Шепот, шипящий и едва слышный: “Хорошо, хорошо, я иду. Где-нибудь оставил свой ключ? Не звони больше”.

Отодвинут засов, повернулся ключ. Его мама заперла входную и заднюю двери только по привычке: обычно говорила: “Здесь нет ничего, что стоило бы стащить, поэтому я не собираюсь превращать это в Форт-Нокс”. У Вики на двери был полный комплект работ. Оно было открыто. Она посмотрела ему в лицо. На ней была ночная рубашка до щиколоток, строгая и слишком старая для нее, на плечах был халат, но распахнутый. Ее волосы свободно рассыпались по плечам. Он не узнал ее, но на чертах его лица было не так уж много света. Скромность заставила ее схватиться за халат и натянуть его на себя.

Нервный взгляд и резкий вопрос: “Да?”

Кэмми не ответила ей, но улыбнулась. То, что помогло ему пережить тяжелые времена, то, что заставило Вики – много лет назад – преследовать его. Делала это медленно и размеренно, и он увидел, как до нее дошло. Она поднесла руку ко рту, тихонько взвизгнула, и ее глаза расширились. Еще один хмурый взгляд, словно указывающий на то, что ее память о старом лице, сделанном несколько лет назад, может обмануть ее. Мгновение, потому что она, возможно, уже спала, и одна рука все еще прикрывает рот, а другая опускает халат и вытирает глаза, и ее лицо такое чистое и блестящее, макияж смыт. Он попытался вспомнить, как это было, когда он видел ее в последний раз . . . вспомнил свои оправдания, головную боль, ранний приход на работу. А в его комнате, под матрасом, лежал его авиабилет, достаточно наличных долларов США для поездки в один конец и его паспорт. Вероятно, он сказал бы: “Увидимся, любимая, я тебе позвоню”. Сказал расплывчато, но не смог вспомнить.

Ее рот стал шире, рука больше не прикрывала его, и халат распахнулся.

Выдохнул: “Трахни меня, черт возьми. Кэмми. . .”

И его улыбка стала шире, потому что на этой улице, в этом доме он сомневался, что она когда-либо использовала этот язык. Здесь не стали бы “грязно разговаривать”, как они. Не то чтобы он грязно выражался там, где был. Парням бы это не понравилось, и Ульрике прошипела бы, что этот язык “не в порядке вещей” . ... Затем на ее лице появляется гнев, губы надуваются, и из них вырывается обвинение. И у нее была причина наорать на него, даже если она разбудила ребенка, отвела ногу назад - без тапочек, босиком, с накрашенными бордовым лаком ногтями - и сильно пнула его в голень, чтобы развернуть и втолкнуть в дверь, захлопнуть ее, запереть на засов. Гнев прошел, и ее, должно быть, завалили вопросами, которые она хотела задать, а потом - возможно – подумала: “Гребаное расследование, зачем?” Кэмми не прикасался к женщине все те годы, с тех пор как сел на поезд в Кентербери и поехал в аэропорт, и никогда не думал, что ему это нужно, потому что он был со своими братьями, никогда не был один. На него обрушился дождь, ветер бушевал вокруг него и врывался в дверь, врывался в нее и расправлял ее ночную рубашку на груди, талии и бедрах.

Не знал, что сказать, поэтому промолчал.

Ее звонок. Остаться или уйти? Он изобразил улыбку, и она справилась с эмоциями, затем дернула головой. Два шага вперед. Она закрыла за ним дверь. Казалось, спрашивал его; Как долго? Одними губами ответил: Пару часов. Стоять там, лицом друг к другу, было потрачено впустую.

Она сказала: “Черт возьми, и я скучала по тебе, ублюдок”.

На стене коридора висели гравюры, и он обошел детскую коляску, и ковер на лестнице, и псевдо-антикварный столик с телефоном на нем. Если бы она осталась с ним, если бы он не поехал в аэропорт четыре года назад, если бы они жили вместе, тогда все сводилось бы к паре комнат, сиденью на кровати и кухне в углу, скромному пространству и наблюдению за пенни, не говоря уже о фунтах стерлингов. Теперь у нее был опрятный дом, и она преуспела, если это было тем, что имело для нее значение . . Она сняла с него куртку и бросила ее на коврик. Затем снял куртку.

Удивительно, как Кэмми поднялся по лестнице, потому что к тому времени, как он достиг последней ступеньки, его одежда была разбросана. Все, что он сделал, - это зашнуровал туфли, а ее пальцы скользили по его телу. Ремень распущен, брюки спущены, рубашка задрана, две пуговицы оторваны, и его футболка, и он целует ее, полностью. Он закончил, снял свои носки . ... она сказала, подумав запоздало и не придавая значения, что ее муж уехал по работе и остался на ночь. Вошла в супружескую спальню, сбросила халат и накинула ночную рубашку на плечи.

Такой хорошей, какой он ее помнил, а потом этот вздох.

“ Это раны? Это то, что с тобой случилось? Сколько дырок? Как ты пережил. . .”

И он поцеловал ее крепче, накрыл ее рот своим, и они упали вместе, и кровать закачалась.

“Чего вы хотите?” - спросил мужчина и с подозрением и вызовом остановился на коврике в холле.

“Очень жаль, что побеспокоила вас”, - сказала Иззи.

“ Не могли бы мы, пожалуйста, войти? - Спросил Тристрам.

Никакого наружного крыльца, на котором они могли бы укрыться. Они выглядели бы наполовину утонувшими, ее волосы были бы примяты на голове, а с его носа стекали капли дождя. Они были стажерами, пытавшимися проложить свой путь в тайном и сложном мире Службы безопасности. И они были напуганы , и пошли по тупику , и опознали дом , где им велел быть Джонас Меррик . . . Не знали, была ли их цель – Джилкс, Кэмерон – уже на месте, не знали, был ли он вооружен. Не знали они и того, как отреагирует этот семейный дом, выбранный Меррик. Шторы были задернуты, свет в комнате не горел, и оттуда открывался бы вид на конец дороги, на вершину, где она расширялась, чтобы было удобнее поворачивать, и где стоял двухквартирный кирпичный дом, темный и безжизненный.

- Кто вы? - спросил я.

“На самом деле мы являемся правительственным учреждением и . . .”

“Не суетись, Трис, мы из Службы безопасности. Можем ли мы, пожалуйста, войти. Если вы не знали, сэр, то здесь идет дождь.

Одно дело быть напуганным и идти по дороге, не зная, где может быть джихадист, и без оружия под рукой, а они были мальчиком и девочкой, и они держались за руки, и оказались на пороге соседского дома. Требовалось предъявить удостоверение личности. Ей пришлось открыть свою сумку через плечо, порыться внутри, достать бумажник и показать карточку, вложенную под целлофановую обложку. Ему пришлось вытащить свою пластиковую карточку из внутреннего кармана куртки, застегнутого на молнию, где, как он думал, она была в безопасности. Обоим нужны были запасные руки, и их держали, и она, возможно, покраснела бы и застонала, и мужчина увидел это. Предъявленные и показанные карточки, и он, вглядывающийся в них и желающий взять их и отойти к свету, но ни тот, ни другой не позволяют ему взять их в руки. А потом на верхней площадке лестницы появилась женщина в халате и потребовала сообщить, кто приходил к ним в такое позднее время. Потом двое детей позади своей матери, и они тоже хотят знать.

Мужчина сказал: “Любой мошенник может подделать эту карточку. Нет, спасибо, идите своей дорогой и. . .”

Тристрам уже стоял ногой в дверях и мог выдержать ее вес. “Это важный вопрос. Мы здесь не без причины”.

Иззи всем весом навалилась на спину Тристрама, чтобы он не сдвинулся с места. Они должны были улыбаться, прокладывать себе путь вперед и нести всякую чушь о “национальной безопасности”, а затем быть почетными гостями. “Я думаю, если бы мы могли просто войти и объяснить, мы бы . . .”

Мужчина сказал: “Я думаю, что нет. Я не обязан открывать свой дом, без предупреждения, без разъяснений и без проверки. Просто иди своей дорогой”.

“Не слишком полезное отношение”.

“Это не задумывалось как угроза, но отказ сотрудничать может серьезно отразиться на вас”.

Мужчина надавил сильнее, и это был момент фиаско, и у Тристрама мелькнула мысль, что он позвонит старине Джонасу, охотнику на крокодилов, и скажет, что им не удалось преодолеть самый нижний уровень базового лагеря, и положение спас мальчик наверху лестницы.

“ Спокойно, папа. Конечно, это настоящее. Подумай об этом, папа, где мы находимся. Напротив Сэйди. Мы видим ее входную дверь. Это будет об этом ублюдке . ... Впусти их, папа, это будет об ублюдке Сэди. Сделай это, папа ”.

И их впустили внутрь, они были экономны с фактами, но мальчик расчистил им путь. Они сидели в гостиной Охотников и наблюдали, сидели близко друг к другу. . . осознавая, что им было комфортно, когда они держали друг друга за руки. Сидели, наблюдая за входной дверью дома, где, как был уверен Джонас Меррик, должна была появиться цель. И в доме, в который они вторглись, было тихо, ни скрипа досок над ними, ни движения. И они наблюдали.

Он сказал: “Я продолжаю видеть ту картинку, которую Меррик повесил у себя на стене. Стоячая вода выглядит спокойной, выглядит безопасной, но эта чертова штука там. Его не видно, но ты можешь ощутить его. Если он появится, это будет небольшая рябь, крошечная . ... но что мы ищем – если это так, что нам делать?”

Она сказала: “Ни хрена себе идея, ни одна. Ничего не знаю, кроме того, что у него будут приличного размера зубы, если он захочет ими пользоваться”.

Два самолета приземлились с интервалом в минуту, и оба плавно коснулись взлетно-посадочной полосы. Им требовалась лишь часть пространства, необходимого для скоростных самолетов, с которыми они делили пространство, находящееся в ведении ВВС США, на турецком военном аэродроме.

Оба самолета налетали на несколько минут меньше одиннадцати часов, поэтому приземлились в пределах безопасности, которая позволяла им находиться в воздухе при максимальном вооружении в виде двух 500-фунтовых бомб GBU-12 с лазерным наведением и четырех ракет AGM-114 Hellfire. В темноте, различимой только по навигационным огням, самолет вырулил.

На оживленной взлетно-посадочной полосе, которой это была взлетно-посадочная полоса, используемая в основном ударной авиацией, вид этих дронов все еще вызывал удивление. Невозможно, чтобы они этого не сделали. Они получили обозначение MQ-9A Reaper, построенные американской компанией General Atomics Aeronautical Systems. У них был размах крыльев 70 футов, длина всего 36 футов, потолок полета 30 000 футов. Они всегда вызывали интерес у техников на базе, потому что у "Жнецов", осторожно двигавшихся на малой скорости по перронам к ангарам, где ждала их команда технического обслуживания, на борту не было пилотов. Персонал, который летал на них над воздушным пространством Сирии в тот день и до вечера, находился примерно в 2600 милях от них. Мимо них, по центру взлетно-посадочной полосы, которую они только что покинули, пара F-22 Raptor набирала скорость, переходила на догорающий режим, издавая оглушительный шум . ... Не то что жнецы, которые летали с приглушенным шумом, похожим на шум домашней газонокосилки, но не на соседней дороге, а на той, что за ней.

Их пилоты, находящиеся далеко отсюда, доставляли их домой для дозаправки и технического обслуживания, иногда все еще имея при себе оружие. Беспилотники теперь чаще возвращались с бомбами и "Хеллфайерами", но на пике войны против джихадистов "черного флага" они обычно возвращались с пустыми капсулами. Они были мощным оружием в войне – фактически изменив правила игры. В тот вечер сотрудник Отдела по связям с общественностью, проводя брифинг с дружелюбным сотрудником, сказал: “Они потрясающие, будь то наши или те, что есть у британцев. Камера может дать нам вид на землю с высоты птичьего полета – улицу, отдельные автомобили и отдельных людей. Они могут часами слоняться без дела и давать непрерывную подпитку, и если они идентифицируют цель, то у нас есть возможность с помощью оружейной платформы уничтожить нашего врага. И, что важно, они сеют страх. Их невозможно увидеть – они слишком высокие, звук минимальный, и цель понятия не имеет, что за ней наблюдают, отслеживают и вот-вот убьют. За это мы их и любим. Они смертоносны, вот почему другая толпа их ненавидит”.

В Киркстоллской части города, в закрытом гараже за террасой старых кирпичных домов, выветрившихся от непогоды, Фарук - в своем образе Мальчика–Волка – осторожно постучал в дверь.

Его попросили представиться. Сказал, что пришел Мальчик-волк.

Послышался нервный смех, затем звук отодвигаемых засовов. Те, кто работал там до поздней ночи, были правы в своей осторожности и беспокойстве. Все мужчины внутри были родом из района Шах Заман-роуд города Кветта в той части Пакистана, которая находится недалеко от отдаленной родины племени; если бы их арестовали во время этого предприятия, они провели бы десятилетия в тюрьме. Они были хороши в конспирации, доверяли лишь очень немногим за пределами своей семьи и подчинялись инструкциям, которые получали от тех, кого считали более авторитетными. Это был интересный проект, который им предложил Вулфбой. Стальной лист был получен со свалки металлолома в Дьюсбери, а автомобиль, который должны были защитить листы, был приобретен с аукциона в Барнсли, только за наличные. Они переоборудовали фургон, похожий на тот, которым пользуется мелкий разнорабочий, и большую часть пути отсюда до Линкольншира номерные знаки будут находиться вне поля зрения. В какой-то момент поздним утром или ранним вечером следующего дня таблички будут прикреплены к бортам транспортного средства, а водитель, шины и двигатель будут защищены. Как бронетранспортеру, ему требовалось лишь обеспечить внезапность, а затем быть защищенным от беспорядочного огня из стрелкового оружия. Он был оценен как удовлетворительный, а также как безопасный, и они полагали, что тропа к их гаражу была тщательно замаскирована. Человек, управлявший фургоном, который прорвался бы через забор по периметру и приблизился к комплексу зданий, не пережил бы нападения: это им было гарантировано. Мальчик-Волк пообещал это.

В закрытом помещении гаража воняло кислородно-ацетиленовыми резаками, когда производились последние настройки. Вулфбоя обняли и расцеловали в щеки. На следующий день мужчины в гараже сгрудятся поближе к радиоприемникам. Они пили кофе, праздновали и были вне себя от возбуждения – и каждый согласился, что следует помолиться за успех человека, который въедет фургоном в забор и дальше.

Джонас присвистнул. Не мелодия, не веселая серенада для тупика, а пронзительный свисток, больше похожий на свист спортивного судьи ... А также на свист собачников, которые выгуливали своих животных на площадке отдыха госслужащих недалеко от того места, где жили он и Вера. На ходу он оглядывался по сторонам.

Поводок болтался у него в руке. Он останавливался, совершал полный оборот, колебался, ожидая, пока пройдет время, затем снова шел вперед и свистел еще раз, и любой, кто видел его, замечал его волнение.

Не Джонас Меррик с третьего этажа Темз-Хаус, южный аспект, работающий в номере 12, а довольно сутулый пожилой мужчина, одетый респектабельно, но неряшливо, оказавшийся под дождем, когда ему следовало бы быть в постели. Его драгоценный пес ушел гулять, и его нужно было найти. В этом тупике его никто не знал, что совсем не имело значения. Он был старым, измученным. Он заглядывал в сады и заглядывал через заборы. Те, кто видел его, могли бы сказать: “Бедный старый попрошайка, его уже следовало бы уложить, но собака ушла и заблудилась, он больше ничего не может сделать. ...” Он миновал более прилично выглядящий дом, такое же строение, как и все остальные, но за ним хорошо ухаживали и за садом ухаживали; увидел свет наверху, на лестничной площадке, и колеблющуюся занавеску в передней. Внизу была гостиная, и он заметил, чего иного и не ожидал, что в комнате темно и шторы немного приоткрыты, поэтому он еще раз свистнул и пошел дальше.

Джонас дошел до конца тупика. Поприветствовать его вышла кошка. Он показал ей свой носок, не нуждаясь в ее внимании. Он был рядом с домом, в котором вырос Кэмерон Джилкс, прошел путь от мальчика из церковного хора до джихадиста: был зачислен в звездный состав мальчиков из церковного хора в самом престижном религиозном здании страны и продвинулся дальше, чтобы приобрести репутацию, дозу дурной славы, как член мухаджирин, самых ценных иностранных боевиков. Шторы были задернуты, и внутри не горел свет. Трава перед домом была высокой, а цветочные клумбы рядом с "хард стэндинг" были выполоты. В водосточной канаве текла вода. Уличный фонарь показывал места, где краска сошла с оконных рам. Ему было легко и уместно подняться сбоку от дома и заглянуть через калитку, которая закрывала задний двор, он обошел мусорные баки и посмотрел в ту часть сада – и присвистнул еще немного. Он был удовлетворен и повернулся, чтобы вернуться по своим следам, все время держа поводок наготове, если его собака, независимо от ее размера или породы, снова появится. Он хорошо исполнил свою роль и получил большое удовольствие.

Джонас не был человеком, которого сильно заботил статус. За долгие годы работы в Службе безопасности он ни разу не претендовал на повышение, не прилагал никаких усилий, чтобы продвинуться по служебной лестнице. Он не принадлежал ни к какому клубу, кроме клуба, представляющего владельцев караванов в Рейнс-парке, Мертоне и Мотспур-парке. Он никогда не носил врученную ему медаль и не использовал присвоенные ей инициалы.

Он был доволен, что провел разведку, не подвергнув опасности свое прикрытие. Еще одна занавеска на мгновение откинулась в сторону. Он представил себе, как кто-то шепчет: “Бедняга, до сих пор не нашел это”. Ему стало интересно, следят ли за ним.

Возможно, он уже был дома у своей матери. В тот день у нее был день рождения, согласно его документам, или на следующий. Хотел бы присутствовать при этом. Возможно, он уже пришел. Если он еще не там, то скоро будет, через час или два. В этом не сомневался. Он направился обратно в тупик . . . Забавное старое место для ведения войны . . . Не с таким драматизмом, не в том месте, которое хотелось бы его ценной цели, молодому кэмерону . ... Но подходящее место для Джонаса Меррика – хорошая почва для него, неподходящая для Кэмерона.

Он взмахнул поводком и свистнул.

Фотография стояла рядом с кроватью, с ее стороны. В витиеватой рамке с нарисованными цветами был изображен парень, который гордо улыбался и носил шорты в складку и футболку works, и там было место, где девчачьим почерком было написано: “Моему дорогому Гэвину от Виктории”, а на столе с другой стороны была такая же рамка с ее фотографией и “Моей замечательной Виктории от Гэвина”. Горел свет на потолке, и она не потрудилась укрыть их одеялом. Сделала это, а потом они немного поговорили, а затем начали снова, она сверху.

Он мог бы спросить ее, как она себя чувствует. Мог бы сказать, что она выглядит великолепно. Можно было бы сказать, что линии, которые ее ногти прочертили на его спине, там, где было одно из пулевых отверстий и где Ульрика наложила швы на рану от шрапнели, были великолепны. Мог бы сказать, что скучал по ней, что было бы ложью.

Она могла бы спросить, что он задумал, почему он пришел искать ее после четырех лет отсутствия контактов и куда он направляется. Она могла бы сказать ему, что большую часть времени забывала о его существовании, и это было бы хорошо, потому что тогда ему не нужно было бы чувствовать себя виноватым из-за того, что он оставил ее без объяснений. Могла бы сказать ему, как зовут ее ребенка и с кем из школы она все еще встречается. Могла бы сказать ему, что худшим днем в ее жизни был тот, когда она поняла, что он ушел, и услышала, что его мама понятия не имела о его местонахождении, он исчез, сбежал. Мог бы расспросить его о том, что он собирается делать, когда собирается двигаться дальше . . . Куда? Почему?

Она оседлала его. Он думал, что они оба были животными, подобными собакам, которые бродили по улицам Ракки в поисках объедков, или тем, которые нагло охотились в разрушенных неглубоких бункерах в Баргузе. Какой бы плохой ни была жизнь собак, грудные клетки выступали, потому что они были более чем наполовину истощены, собаки прекращали поиски пищи, если у суки была течка. Это имело приоритетное значение . ... не о любви, а о необходимости.

Она могла бы отказаться впустить его, проявить агрессию или холодное безразличие. Могла бы позволить ему сделать это из сочувствия. Могла бы засыпать его вопросами. Мог бы поболтать о себе.

Она помогла ему пройти второй раз, пошла медленнее и взяла его под контроль. Он руководил жизнями своих братьев, прислушивался к их советам лишь формально, и они были достаточно счастливы следовать за ним, и до побега и переправы через Евфрат в темноте все шло хорошо – лучше, чем хорошо. Теперь он был один и нуждался в ней, а она нуждалась в нем.

Во второй раз, когда ее глаза следили за его реакцией, а его дыхание начало учащаться, он осознал всю глупость этого . ... Побывал в соборе и оглянулся назад , в то время , когда он был звездой на небосводе . ... пошел бы к своей маме, потому что любой человек, приближающийся к смерти, хотел бы этого благословения, этой любви, которая не подвергалась бы сомнению. Он чувствовал тепло Вики на себе, ее ногти выискивали линии двух осколочных ранений на его груди, а пальцы вдавливались в уродливую дыру, где плоть не смогла аккуратно сложиться. Быть с ней, под ней или над ней, гулять с ней по улице, держа ее руку на сгибе его локтя, ходить с ней по магазинам, есть с ней и смеяться с ней, никогда не казалось таким важным до его ухода – или пока он был в отъезде, воинственным человеком, – как сейчас. Понял, что его гнев иссяк. Если он иссякнет, то на следующий день он потерпит неудачу. Осознал ошибку.

Ему и в голову не приходило, что Вики, у которой грудь чуть полнее, а бедра чуть толще, может соблазнить его. Он всегда держал себя в руках. Больше нет.

Контролировал свои эмоции и поступки, когда они были вместе в первый раз. Никогда не терял контроля, когда был с братьями. Сумел контролировать великое путешествие, которое он совершил, от границы, которую он пересек, еще один боец-одиночка, который каким-то образом выжил, и у него был резервуар бурлящей ненависти. Совершил новое путешествие с иранской христианской семьей, кошмар шторма в Ла-Манше. А потом он отклонился от своего плана, пришел на эту улицу и нажал на дверной звонок. Он думал, что она сделала из него трофей. Возможно, утром, спустя много времени после того, как он уйдет, она возьмет маникюрные ножницы и сделает небольшую царапину на лакированном дереве столбика кровати, там, где она сможет это увидеть. Будет помнить его и то, как она выжала из него всю злость.

Кончая быстрее, учащая дыхание, ее глаза все еще были открыты. Как никогда раньше, это оставило его беспомощным - и ослабленным. Он не мог видеть циферблат своих часов, ему было все равно. И закричал, она улыбалась ему, а над ними ярко горел потолочный светильник. Кэмми прижался к ней, ничего не мог с собой поделать, и слезы навернулись у него на глаза.

- У тебя там была девушка?

“Нет”.

“ Это не одна из тех маленьких черных воронок, что вылетели из школы в Лондоне? Ты обошелся без них?

- У меня не было девушки.

“ Ты был не так хорош в этом. Не такой особенный, каким был раньше . . .”

Просто хотел заснуть, обнять ее и уснуть.

Она спросила его: “Я полагаю, ты убивал людей. Слишком занят, чтобы отсиживаться. Ты многих убил?”

Он вытер глаза.

“ Ты закончил убивать? Или вернулся, чтобы убить еще?

Она не вырвалась, а прижалась ближе, и он обнял ее крепче.

Она сказала: “Раньше ты заставляла меня смеяться, Кэмми. Сейчас я не смеюсь. Хотела бы.”

“Факт в том, что это чертова свобода. Я не говорю, что мы идеальные соседи, но нам не все равно. Мы не отворачиваемся ни от кого из них, и особенно от Сэди. Эти двое приходят в наш дом, пытаются дать нам немного мягкого мыла, а затем с удвоенной скоростью переходят к запугиванию. Я должен был выставить их на улицу”.

Дэйв и Трейс не спали, и его слова прошипели ей на ухо. Теперь за их окном было тихо, и занавески в цветочек были неплотно задернуты; они слышали шум дождя, но свист прекратился. Какой-то старик, потерявший свою собаку и рыскавший вокруг в ее поисках. У Дэйва был тяжелый день, и завтра ему рано вставать, а Трейс всегда был напряжен на работе, и оба нуждались в отдыхе, но не получали его. Не помогло и то, что Карен зашла в комнату Брэдли и они могли слышать их разговор.

Трейс могла бы заплакать, но теперь это прошло, и она прошептала Дейву: “Что меня позорит, так это то, что мы предоставляем базу, с которой они могут шпионить за Сэди. Мы сдались слишком быстро. Не виню тебя, они оттолкнули тебя. Я полагаю, они обучены делать это, использовать людей в своих интересах. Мы говорим о Сэйди, а не о войне за тысячи миль отсюда, не о том, что мог или не мог сделать ее мальчик. Я отношусь к ней как к другу, и она наша соседка – и это имеет значение. Вы видели, как они смотрели на нас, те, внизу, смотрели на нас, как на простых ‘крестьян’, которые должны делать то, что нам говорят, и доверять им. Это неправильно. Мы предаем ее”.

“Но если это терроризм. Я имею в виду, куда это нас приведет?”

“Мы не знаем, что он сделал или не сделал. Мы не судья и не присяжные. ... Прости, дэйв, но мне стыдно, что они здесь, под нашей крышей. . Понимаешь, что я имею в виду?”

Дэйв признал бы, что его собственные мысли были искажены. Трейс согласился бы, что то, что она капнула ему в ухо, могло усугубить их ситуацию. Но оба были непоколебимы в том, что друг, чье доверие они ценили, был нарушен, за ним тайно наблюдали . ... Как женщина, стоящая в своей ванной и вытирающаяся после душа, а извращенец стоял снаружи, спрятавшись в тени, и наблюдал. Он постучал в общую стену. Вошли дети . ... Сэйди нянчилась с ними, заботилась о них. За последние несколько лет они виделись не так часто, как следовало бы, но это был способ заглушить чувство вины. Трейс сказал детям, что они собираются делать. Никаких возражений.

На автобусной остановке с несколькими другими опоздавшими рабочими и несколькими гуляками она подождала у переполненного мусорного бака, вдохнула запах убежища, смирилась с тем, что это часть ее жизни.

К тому времени, как она добралась до дома, съела кусочек тоста и выпила слабый чай, разделась и легла в постель, она могла поспать часов пять, не больше.

У Сэйди зазвонил телефон. Она увидела, что это номер Дейва Хантера.

Интересно, чего ему нужно в такое время ночи. Раньше они присматривали за своими детьми, сопливыми и высокомерными, смотревшими на Кэмерона свысока, но после полицейского рейда почти не видели их. Она вспомнила, как выходила из своего дома после антитеррористического обыска и загружала мусорные баки всем сломанным хламом из остального дома, но не из его спальни, и она видела, как семья Хантер выходила из своего дома, и они не смотрели на нее. Все, что она, черт возьми, для них сделала. ... Они видели, как она выходила из дома с мешком в руках, и никто из них не пришел на помощь. Притворились, что не заметили ее, как будто у нее была чума.

Она ответила. Пришлось прислушаться, потому что окровавленный мужчина говорил шепотом.

“ Сэйди, я подумал, ты должна знать. У нас есть полиция безопасности, кто бы они ни были. Они здесь, в гостиной. Они наблюдают за твоим домом. Мы думаем, это означает, что твой мальчик возвращается домой, они ждут его, твоего Кэмерона. Мы подумали, что тебе следует знать. Мы посчитали, что позвонить тебе было правильным поступком. Мы всегда здесь для тебя, Сэйди”.

Подошел автобус. Она всегда предполагала, что, если он выживет, он попытается вернуться к ней, готовила себя к этому месяцами, годами. Знала, что если он вернется, вернется в деревню, свяжется с ней, то сеть захлестнет его . . Поможет ли она ему, своему сыну, избежать этого? Знал ответ.

Голова Иззи лежала у него на плече. Тристрам обнял ее одной рукой.

Не совсем сон, но почти. Иззи тихо похрапывала, Тристрам то приходил в себя, то терял сознание, и время текло незаметно. ... Старик искал потерявшуюся собаку, и это было умно со стороны Меррика, Мудрой Старой Птицы, но тогда ему нужно было быть умным, если он собирался поймать крокодила. Густав, который убил и съел 300 человек? Бог знает, сколько – африканских крестьян. На самом деле, кого волновало, скольких оно съело? Ни Тристрам, ни Иззи.

На внешней двери кухни никогда не было засова.

Упросто был замок, и ключ никогда не оставляли в нем, чтобы он мог попасть в дом, если задерживался допоздна, возвращаясь с работы, когда она и ребенок уже спали. Вошел, тихонько прикрыл дверь и снова запер ее. Хорошо смазанный и тихий. В холле горел свет, отбрасывая луч на кухонный стол. Там лежала дневная почта. Он на цыпочках вышел в холл, оставив куртку и дорожную сумку у подножия лестницы. Увидел след из одежды от входной двери, через холл и вверх по лестнице на лестничную площадку. Его глаза затуманились.

Он взлетел по лестнице, перепрыгивая через две или три ступеньки за раз, и ворвался в спальню. Полусонная, Кэмми сжимала складной нож.

Мужчина застыл в дверях с выражением недоверия на лице. Попытался заговорить, но не обрел дар речи, на нем был костюм и ослабленный галстук. Он придержал дверь открытой и разинул рот.

Кэмми услышала негромкие рвотные звуки из глубины горла Вики, она отодвинулась от него и натянула одеяло, чтобы скрыть свое тело, опустив голову и . "Поздновато сожалеть, дорогая", - мог бы сказать он.

Но сказать особо нечего, подумала Кэмми, и задалась вопросом, будет ли взрыв – бедняга готовился к нему – бессвязными рыданиями или насилием.

Она слишком сильно натянула одеяло. Обнажила его. Он смотрел на тело Кэмми – там, где оно было обмякшим, и там, где были волосы, и шрамы от двух осколочных ранений, оба подчеркнутые рваными швами, и там, где было пулевое ранение, было бы на что посмотреть.

Он спустил ноги с кровати. У двери стоял стул, заваленный одеждой Вики. Попыталась улыбнуться, больше предложить было нечего, пришлось бы подойти с краю кровати. Ничего такого, что требовало бы высказывания. Парень, Гэвин, схватил стул, сбросив вещи Вики на пол.

Вернувшись в машину, Джонас прикрепил поводок к ошейнику собаки. Доминик спросил его, как у него получилось.

“Неплохо, хорошо осмотрелся. Увидел почти то, что хотел увидеть”.

Бэбс спросила, зачем ему понадобился собачий поводок.

“ Довольно просто. Собака ушла на пробежку и не вернулась. Владелец не может оставить ее на ночь, поэтому отправляется на ее поиски. Учитывайте время. Закрываемся в полночь . ... Я думаю, что половина улицы выглянула из окна верхнего этажа, увидела меня и понадеялась, что ‘бедняга’ найдет свое животное и вернется в тепло и сухость. Вам ясно?”

Спросили, что им теперь делать с собакой.

“ Не знаю. Нужно посмотреть, как все обернется.

А теперь?

“ Я ожидаю, что мимо пройдет дама. Полагаю, пешком. Нас интересует миссис Сэди Джилкс, и именно ее дом. Именно ее сына мы считаем ценной целью. Я полагаю, что со всеми этими игрушками, которые у вас есть, вы задаетесь вопросом, когда же вас выпустят на свободу. Перво-наперво. Вы будете следовать моим инструкциям в точности. Если я скажу вам сидеть, то вы сядете. Если я скажу вам следить за своей безопасностью, то вы будете следить за своей безопасностью. Я не спорю и не веду переговоров . ... Ты делаешь, как я тебе говорю, или возвращаешь собаку ее владельцу, уезжаешь и возвращаешься туда, откуда приехал. Потому что, если ты будешь оспаривать эти инструкции, от тебя мне не будет никакой пользы. Если это приведет к заключению, которое, как я полагаю, и станет результатом, то наступит момент шампанского в вашей полицейской карьере. Даже собачий бисквит был бы кстати, я умираю с голоду ”.

Он сел на свое место, и собака вскарабкалась к нему на колени.

OceanofPDF.com

Глава 12

На переднем пассажирском сиденье спал полицейский.

Джонас разговаривал по телефону, имел возможность входить в защищенные сети и добивался большего по уничтожению братьев, группы, возглавляемой Ками аль-Британи . ... Иронично, потому что стереотип предполагал, что они были взяты из лагерей беженцев и медресе, где дети заучивали наизусть серьезные отрывки из Книги, а реальностью был этот жилой комплекс на холме над традиционной деревней в Саду Англии. Остальные, как он теперь знал, были из Европы, южной Африки и севера американского континента. Что доказывало, что употребление простых толкований редко бывает разумным. Теперь у него была иерархическая структура смертей. Собака у него на коленях иногда вздыхала, иногда похрапывала и ерзала, устраиваясь поудобнее. Ему казалось, что обзор становится четче, как будто он смотрит сквозь призму стакана с водой, который постепенно теряет свою мутность. Женщина-полицейский, сидевшая за рулем, повернулась к нему.

- С вами все в порядке, мистер Меррик?

- Лучше и быть не может, - сухо заметил он.

- Настаивала она. - Мы можем что-нибудь для вас сделать? - спросила я.

- Вы очень добры, я так не думаю.

“Как мы говорим, если ты не можешь вздремнуть в машине, тогда не делай эту работу. Ты привык к этому? Спать на полу или в машинах?”

- Вообще-то, в первый раз.

“ Я бы так и подумал . . .”

“По моему опыту, флажки не всегда имеют удовлетворительные отметки. Обычные изображения обычно сбивают нас с пути. В любом случае, я немного поспал.

“Но, спишь ты или нет, ты защищаешь себя?”

“ Должны. Это то, где мы находимся.

“Там, откуда я родом, мистер Меррик, столкнувшись с такого рода угрозой – потенциально большой, возможно, несуществующей – у нас был бы заседающий комитет и Золотой командир. Здесь, на уровне земли, мы были бы пешками, которых перемещали по доске. Это делает тебя крупным игроком, может быть, слоном, если ты сам так считаешь?”

“ Да. Я пытаюсь предвидеть события.

- Вот именно, попытайся, и это лучшее, что ты можешь сделать?

- И это лучшее, что может сделать ваш Золотой командир, постарайтесь предвидеть.

“ Если вы попытаетесь и облажаетесь – извините за выражение, мистер Меррик, – поймите неправильно . . .”

“Я полагаю, что хорошо предвидел. Я уверен. Что, если мое представление о мальчике, его характере, его психологии, его планах неверно?”

“ Это и есть мой вопрос, мистер Меррик. Я не хотел показаться дерзким.

“ Не обольщаюсь. Мое скромное мнение таково, что я почти точно знаю, где он будет находиться и к какой цели, по его мнению, он движется завтра ”.

- А если ты ошибаешься?

“Если я ошибаюсь, люди, которых я пытаюсь защитить, становятся беззащитными. Если я ошибаюсь, то у многих, кто мог бы быть невиновен в этом затянувшемся фиаско на Ближнем Востоке, будет очень плохой день. Если я прав, то те же самые невинные люди займутся своими обычными делами. А те, кого я называю мишенями мальчика, останутся в неведении. Так устроена жизнь”.

“Мы берем на себя ответственность”.

- Да, это серьезная ответственность.

- И живи с этим.

“ Мы все так думаем и принимаем реальность. Могу вас заверить, офицер: мы на грани срыва. Чтобы каждый мог спокойно спать в своей постели, необходимо управлять ресурсами, принимая риск. Конечно, это риск. Жизнь - это риск.”

- Это к старому одинокому миру, мистер Меррик.

“ Действительно. Я не жалуюсь. Ему тоже одиноко. Мы не должны забывать его. Я должен сказать, что я нахожу, что чрезмерное изучение перспектив неудачи и этики ответственности, как правило, мешают выполнять работу, прямолинейную или нет. Хорошая собака, эта Рози, с хорошими манерами. Последнее слово по этому поводу: я полагаю, что для нашего мальчика это не все молоко с медом ”.

Он собирал свою одежду, последние лоскутки, которые оторвались и валялись на лестничной площадке.

– Ты ублюдок, свинья, убирайся к черту из моего дома.

Затем крик из спальни: Кэмми подумала, что Вики и Гэвин, должно быть, цеплялись друг за друга, чужие, но понимающие необходимость оставаться рядом. Они разберутся. . Волновало ли его это? Не очень.

“ Убирайся. . . Иди, иди к черту.

Кэмми не могла представить, какая бы у него была реакция, если бы он вернулся куда угодно – в дом своей мамы, или в первый хостел в Ракке, или в старый армейский лагерь в Дейр-Эз–Зоре - и его девушка лежала на спине с раскинутыми ногами, а рядом с ней парень с голой задницей. Никогда не было девушки, которая имела бы для него достаточно значения.

Начнем с того, что Гэвин – муж и предполагаемый “охотник–собиратель” - замолчал, как будто проглотил язык.

“ Убирайся из моего дома. Ты понимаешь, что ты натворил? Для тебя это имеет значение?

В этом была боль. Как будто он верил, что было совершено зло, которое никогда не исправить. Что ж, это их дело, а не Кэмми. Он добрался до холла, надел нижнее белье и носки и забрал остальную одежду.

“ Полагаю, там, где ты был, ты считал себя кем-то особенным. Люди кланялись и расшаркивались – не из-за того, кем ты был, а потому, что у тебя было окровавленное оружие. Значит, ты был всего лишь хулиганом. Жаль, что тебя там не убили. Но убьют. Тебя убьют.

Гэвин поднял стул, на котором лежала одежда Вики, и встал в дверном проеме спальни. Он кричал, и Вики теперь присоединилась к нему и рыдала. Как и следовало ожидать, ребенок проснулся и теперь присоединился к нему. Проснулся бы сосед, поднял бы на ноги половину улицы. Все они рыдали . . Гэвин, обиженный и униженный, спускался по лестнице с поднятым стулом.

“Порядочные люди прикончат тебя. У порядочных людей нет винтовки, но это не значит, что они тебя боятся”.

Кэмми натягивал брюки. Стул был высоко взметен и сорвал абажур с потолка холла, затем разбилась лампочка, и Гэвин, стукнувшись о стену, снова замахнулся стулом и поймал Кэмми. Удар пришелся ему по боковой части лица, ножка стула задела его по щеке и уху. Последовал еще один удар. Кэмми проигнорировала это, надела брюки и застегивала его ремень.

“Люди порядочные и обычные. . . они прикончат тебя, поверь”.

Кэмми была беззащитна. Новые удары стулом. Он вовремя повернул голову, чтобы не зацепиться за ножку стула, которая могла попасть ему в глаз, но удар пришелся по губе. Почувствовал вкус крови, своей собственной крови. Ее рыдания стали громче, и ребенок закричал, готовый разорваться на части, и этот шум разнесся вокруг него. Он увидел дикость на лице Гэвина. Когда в последний раз этот парень так злился? Когда-нибудь? Его собственная кровь была у него во рту, и теперь он застегивал рубашку, и кровь была у него на руках и на рубашке спереди.

“Ты знаешь, что такое ‘обычный’? Однажды ты посмотришь на окружающих и поймешь, что они контролируют тебя. Обычные люди”.

Его братья никогда не видели, чтобы Ками аль-Британи съеживался. Никогда не видели, чтобы он выказывал страх. Вики стояла на лестничной площадке, прижимая к плечу ребенка, и похлопывала его по спинке. Он кричал, она кричала, а ее мужчина все еще преследовал Кэмми.

Виктория сказала, что ты дерьмовый и опасный. Твоей маме, должно быть, стыдно за тебя, своего сына. Ублюдок, не так ли? Секс на одну ночь, и она оказалась с тобой.

В первом лагере, где размещались иностранные бойцы, их обучали самообороне, основам рукопашного боя, всем приемам, которые покажут эмирам, на кого из новичков стоит потратить время, а кого можно передать администрации или просто направить на передовую, "человеческая волна" и всему такому дерьму. Кэмми могла бы сделать два шага вверх по лестнице, могла бы отклонить качающийся стул, оттолкнув его в сторону. Он мог перерезать мужу горло тыльной стороной ладони и увидеть, как тот замертво падает на ковер. Или засунуть два пальца ему в глаза, что лишило бы его зрения. Ударялся лбом о нос мужчины, и тот падал, всхлипывая от боли. Можно было бы ударить мужчину коленом в пах и сделать это достаточно сильно, чтобы воля к борьбе покинула его и он лежал бы на полу, постанывая, – и шанс завести брата или сестру для ребенка был бы упущен. Он не делал ничего из этого, просто закончил одеваться и принимал удары на себя.

“ Ты думаешь, твоя мама примет тебя с распростертыми объятиями? Что ж, ты ошибаешься. Ты никому не нужен. Ты сам по себе. Там, где ты был, было так же? Заполнять промежутки между разрушениями мест, разрушать людей? Ты урод, вот и все, что ты есть ”.

Поскольку он не вздрагивал и не отворачивал голову, а принимал удары и позволял порезам кровоточить на лице, он мог видеть Вики. Она подобрала халат, не то чтобы он сильно скрывал ее, и он увидел тусклую смерть в ее глазах, и она не могла заглушить ни свой плач, ни плач своего ребенка. Кэмми могла остановить нападение на него в любой момент, но не сделала этого. Он взял свою куртку и анорак и завязывал шнурки на ботинках. И ничего не сказал.

- Просто убирайся.

Он открыл входную дверь. Подумал, что дождь ослабевает. Повернулся лицом к парню, стоявшему у подножия лестницы . ... и Кэмми сделала ложный выпад, как будто собираясь пойти вперед, как будто чтобы нанести ответный удар. Гэвин отшатнулся и поскользнулся, ухватился за стул и подошел к нему, и Кэмми мягко улыбнулась ему; она дала ему понять, что могло бы быть, и он унесет это с собой в могилу, память о том моменте . ... В последние несколько часов Кэмми не было места для страха.

Он вышел, оставив дверь раскачиваться на ветру, спустился по дорожке к тротуару. Это могло убить его . . . почувствовал кровь на лице . ... Мог бы убить его и не придавать этому значения, как если бы муж Вики был сирийцем, иранцем или русским. Мог бы закрыть его. Она прочитала бы о нем, увидела бы его фотографию в газете, по телевизору. Знала бы, что он не выказал страха. И пришло время подняться на холм над деревней Старри и найти свою маму.

Ее голос прозвучал в ночи пронзительно. “ Они были здесь. Те же люди, что и тогда, когда ты ушел, Служба безопасности. Они ждут тебя, ждут только тебя. Ты думал, что сможешь улизнуть и остаться незамеченным? Они ищут тебя. Выслеживают. Я надеюсь, что ты будешь прятаться в канаве, описываясь, когда они тебя схватят. Пошел ты нахуй за то, что пришел сюда”.

Они небольшой группой вошли в Офицерскую столовую. Это было традиционное здание вокзала королевских ВВС: широкий коридор, стены увешаны картинами – некоторые хорошие, некоторые не очень – с изображением самолетов, которые на протяжении многих лет взлетали с длинной взлетно-посадочной полосы на восточной стороне деревни. Они находились на равнинных землях Линкольншира, в самом сердце Ист-Мидленда, в окружении процветающих ферм. Им не нужно было так допоздна засиживаться в сборных зданиях, в которых по крайней мере четыре дня в неделю они отправлялись на войну. Задолго до того, как их платформы с оружием приземлились на управляемом турцией аэродроме, два "Рипера" были переданы местному наземному управлению для приведения их в порядок и сброса. Но между основными экипажами, управлявшими беспилотными машинами, существовала связь, и ребята оставались на своих мягких сиденьях, наблюдая, почти как друзья, пока они не приземлились.

Теперь они пришли в Столовую, чтобы выпить допоздна. По базе были разбросаны семьи, которые, возможно, ждали их, желая поговорить о счетах или школьных отчетах . ... множество вопросов, которые не имели никакого отношения к испытаниям, обременительному бизнесу полетов платформ, отягощенных бомбами и смертоносными ракетами, над зоной боевых действий. Они пошли выпить напоследок в Столовую, все еще одетые в летные комбинезоны со знаками различия на плечах и яркими цветами флага Союза, пришитыми к плечам. Этим современным воинам, чье ремесло бесшумно и незаметно прокрадывалось над далеким полем боя, было необходимо отдохнуть после дня, проведенного в комфорте их эргономичных кресел. Правда заключалась в том, что напряжение в их умах из-за этой “удаленной” формы ведения войны могло превратить их семейную жизнь в ад. Они все провели день, пилот, оператор сенсора и головорез-разведчик, приставленный к каждому "Риперу", наблюдая за выделенными им секторами: в одном было вади, а в другом - деревенская община, и они облетели оба участка и искали важные цели, которыми их снабдила разведка, а также отдельные транспортные средства. Дважды за этот день один переходил в состояние готовности, прежде чем выпустить "Адский огонь", затем прекращал стрельбу, а другой выполнял великолепную восьмерку в высоком небе и не готовился стрелять. Экипажи никогда бы не признали, что, проведя эти часы в негативном состоянии – ни взрыва, который можно наблюдать на экране, ни поднимающегося столба дыма, ни рассеивающегося облака, когда обломки падают обратно на землю, ни тел, которые можно сосчитать, – они были напряжены и разочарованы. Они провели разбор полетов, прогулялись в Столовую и попытались расслабиться, поговорив о праздниках, барменшах в окрестных деревнях, автосалонах и футболе. Постарался бы успокоиться, а потом пошел бы домой. Все на цыпочках заходили в спальни детей, видели спящего ребенка и успокаивались, затем спускались на кухню, где жена, возможно, смотрела телешоу, листала страницы журнала, боролась с налоговой формой, и происходил краткий обмен мнениями, который был возможен, если тревога, напряжение дня были успешно устранены Беспорядком.

“Привет, любимая, день прошел нормально?”

– Немного измотан, но в порядке - спасибо.

А “хорошо” означало, что они не устроили “взрыв” в здании с плоской крышей и не уничтожили трех или четырех джихадистов, которых разведка считала главными целями, а затем обнаружили, что это было место, где общалась их версия Союза матерей. Не попал в группу предполагаемых боевиков и узнал – слишком поздно, – что они “обстреляли” свадебную вечеринку Адским огнем. “Хорошо” означало, что не было никаких моментов групповой ебли, и им не нужно было выбирать, какая маленькая серая тень на земле быстро отправится в Рай, а какая доживет до патруля Жнецов следующего дня.

Сидя на нижней койке в своей каюте, Баз и Мэгс любовались прекрасным видом на причал.

Последние машины проехали через парковку, прежде чем въехать на борт. Звуки поднимающихся и затем плотно закрывающихся больших дверей. Мужчины на причале раскручивали огромные канаты, а затем втаскивали их на борт после того, как их освободили. Паром затрясся от рева двигателей. Он медленно затух. У База был наметанный глаз, а у Мэгс нюх на все необычное. Ни его глаз, ни ее нос не предупредили их. Баз думал, что все так, как он и предсказывал. Фургон находился этажом ниже их. В фургоне был спрятан пакет . . уверен, что если бы Бэзу пришлось поднимать его, он заработал бы себе грыжу. Чертовски тяжелый. Он знал о пусковой установке РПГ-7 российского производства и о бронебойности снарядов, которые были эффективны по крайней мере на расстоянии до 400 ярдов. Немного, но достаточно. Отличное оружие, сказал бы он.

Когда они поднялись на борт, он за рулем, а она рядом с ним, и платформа под ними затряслась, Баз спросил: “Ты в порядке, спрашиваю в последний раз?”

Она сказала: “Лучше не бывает, чувствую себя хорошо”.

Он размышлял: “Потому что, если они нападут на нас с этим оружием или, что еще хуже, если они доберутся до нас после того, как оно будет выпущено, и с таким боекомплектом, мы совершим прыжок в высоту”.

– У нас все в порядке, старый хрыч, на самом деле все хорошо.

Теперь между ними и причалом была чистая вода. Она поцеловала его в щеку и улыбнулась. Это был недолгий переход, и им нужно было продолжать в том же духе – как она сказала и сделала, и он предположил, что именно поэтому она приняла предложение снять каюту. Пользовался им хорошо, потел в отапливаемом салоне и еще не миновал гавань гройн, и не думал о последствиях. Вышли в пролив, и их трясла изрядная зыбь, что, казалось, добавляло впечатлений.

Доминик и Бэбс поменялись местами; Бэбс вытянулась и откинула спинку сиденья так, что у Джонаса подогнулись колени: он не жаловался, как и собака.

“ Мистер Меррик, могу я спросить вас ? . .?”

Он отключил телефон. Он жил – насколько мог - последними днями, часами братства. Он считал, что его оценка подтвердилась. Он был в курсе того, что разведка круглосуточно распространяла факты, догадки, анализы. Ему нравилось общество собаки, и на следующий день, вернувшись домой, он кое-что расскажет Вере.

- Как ты думаешь, насколько мы близко?

“ Первые глазные яблоки и следы? Через час, максимум два.

“Итак, почему в этом районе нет людей? Почему нет кордона?”

- Чтобы сделать что, Доминик?

“ Запри его, закрой, и ... . .”

- Кто-то кашляет в неподходящий момент, Доминик, кто-то опрокидывает мусорное ведро, кто-то наступает на сухую деревяшку, и она ломается, кто-то натыкается на собаку, пробирающуюся через задний сад, и животное впадает в бешенство; у кого-то есть радио, которое оживает из-за полицейского наречия. И что происходит? Наша цель растворяется в ночи, и какой бы план ни был разработан, он рушится. Я предпочитаю вести себя тихо и иметь вас двоих.

Он погладил собаку по голове. Норвежский лесной кот мог допустить подобную фамильярность, а мог и нет.

“ Понятно, но по-вашему, мистер Меррик, вы принимаете на себя всю тяжесть ответственности. Если вы облажаетесь, они, боссы, выставят вас на посмешище. Они не поддержат тебя. Наши бы не поддержали. Ты сам по себе.

- Как мне больше нравится.

- Парень, на которого ты охотишься, ты его ненавидишь?

-Не совсем.

- После того, что он сделал, где он был?

“ Я не крестоносец, Доминик. Я простой чиновник. В мрачный период новейшей истории Германии я был бы из тех людей, которые следили за тем, чтобы поезда ходили вовремя, следили за тем, чтобы поезда, питающие Треблинку, Собибор, Штуттхоф, шли по расписанию, а не подчинялись Освенциму-Биркенау. Просто выполняю свою работу и, насколько могу, слежу за тем, чтобы все прошло гладко ”.

“ Не спасаю общество. В голосе молодого человека сквозила ирония.

“Выполнение работы, и выполнение ее хорошо, приносит удовлетворение. Выполнение ее плохо разочаровывает. Но здесь нет ничего из того, что связано с королевой и кантри. Нет, как я уже сказал, я человек, который знает расписание поездов и следит за тем, чтобы программа работала. ... Еще мне нравится наблюдать за крокодилами, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Кэмми не пошел по дороге, которая вела к Старри. Он пошел между деревьями и по тропинке, которую дети прокладывали годами. Он был одним из них. В те дни и ночи ему понадобился бы фонарик, чтобы ориентироваться, и он бы спешил, потому что опоздал на последний автобус домой и замерз и, вероятно, промок.

Теперь Кэмми умела передвигаться быстро и в темноте. Он бы повел, а братья последовали бы за ним, и они пересекли бы предполагаемую линию фронта, удерживаемую правительственными войсками, вошли бы внутрь и достигли точки за их бункерами и палаточными лагерями, где они могли бы посеять хаос среди сирийцев, или "Хезболлы", или иранских военизированных формирований, а затем основные силы с самоубийцами устремились бы к фронту противника. Был лидером и не знал страха. Червь повернулся, червь был сомнением, неудачей. После неудачи он дал обещания . ... они были бы польщены.

Луны нет из-за плотности низких дождевых облаков. Никакого света, кроме того слабого, что пробивался от уличных фонарей, пробивающихся сквозь деревья слева от него.

Хорошо, что он дал эти обещания; это укрепило его решимость. Увидит свою маму, ее примут радушно – накормят, дадут денег. Он ускользнет ночью, задолго до рассвета . . . сядет на первый утренний поезд. Знал маршрут, по которому пойдет. . . Примет бой с ними. Это было его обещание.

Снова увидел свою самую низкую точку . . . недалеко от границы Египта с Ливией. Ноги натерты, усталый, голодный. Пересек иорданскую территорию и сел на попутку на дау, которое должно было доставить его из Акабы в синайские пески. Прятался в грузовике, который пересекал Суэцкий канал к северу от Исмаилии. Использовал путешественников-бедуинов, чтобы провести его по дюнам пустыни. Его целью была Ливия, а затем пересечение Средиземного моря и попадание в Европу. Он добрался до границы, вдали от главного шоссе, и спал в грязи, завернувшись в одеяло, и обещание поддерживало его. Проснулся с первыми лучами рассвета, когда маленький золотистый луч солнца поднимался позади него на далеком горизонте, но света было достаточно, чтобы отбрасывать тени. Две из этих теней упали на его тело, и он заметил людей и оружие, которое они направили на него. Моргая, глядя на солнце, они увидели еще троих, все вооруженные и все настороженно смотрели на него. Могли ли они знать? Возможно, контрабандисты перевозили оружие, боеприпасы, наркотики и запасные части для автомобилей Mercedes и BMW через границу – просто упавший кусок колючей проволоки – и питались за счет беженцев. Возможно, они опознали в нем участника войны в Сирии, возможно, даже испытывали к нему некоторое уважение. Его могли застрелить, и звук эхом отдался бы вдалеке и остался бы незамеченным. Возможно, они сочли, что он не стоит того, чтобы тратить на него ни одной пули. Если бы он умер там или остался искалеченным – и через несколько часов превратился бы в труп под палящим солнцем, – он не выполнил бы своего обещания. Он убрал руки от своего тела, как будто это был удовлетворительный жест капитуляции. Одна пара рук, узловатых, огрубевших, с обкусанными ногтями, потянулась вперед и начала срывать с него одежду. Стволы пяти автоматов Калашникова, излюбленного оружия, были направлены на него. Его тело было обнажено, и они увидели бы след от входа пули, грубо заживший, а также увидели бы места, где Ульрика зашила осколочные раны – без анестезии – промыла их, как могла. Никакого беспричинного насилия к нему не проявили, но и милосердия тоже. Они забрали его пистолет и запасные магазины. Проездной документ и удостоверение личности были осмотрены, затем положены в карман; он купил и то, и другое за наличные, без всяких шансов, у торговца к западу от Канала. Был извлечен маленький нож, который был передан человеку, который его обыскивал, и лезвие скользнуло вниз по его коже и могло быть использовано для протыкания стенки желудка, чтобы выпотрошить его, но вместо этого было использовано осторожно, точно, чтобы перерезать хлопчатобумажные ремешки денежного пояса, который он носил узлом поперек живота. Все богатство, которым он обладал, было спрятано в клапане на молнии. Пояс не осматривали, его перебрасывали из одного в другой. Это был скромный жест, но он подчеркнул глубину его неудачи. Тот, кто его обыскивал, взял край одеяла Кэмми и прикрыл его наготу. Над ним не насмехались и не оскорбляли. Ничего не сказал – как будто это была обычная сделка, а он был обычным неудачником, неудачницей . ... Если бы он сопротивлялся им, у него не было бы шанса выполнить обещание.

Это была самая низкая точка. Кэмми верила, что обещание поддержало его.

Колючие ветки ежевики цеплялись за его одежду и царапали лицо, покрытое синяками от ударов стулом и все еще кровоточащее от порезов. Все это не имело значения, потому что его обещание было дано.

В тот день Станислав взял с собой больше, чем ему полагалось.

С ним всегда было так. На плече у него висел большой пулемет и связка боеприпасов к нему, а также минометная установка и полдюжины бомб.

Они остановились в сумерках. Питер и Кэмми разбили замаскированный бивуак и укрылись между большими округлыми камнями, которые были разбросаны во время какого-то землетрясения тысячелетия назад, а Ульрика проверяла, какую еду они смогут съесть позже, как ее распределить. Кэмми следовало быть безжалостной и уменьшить количество снаряжения, которое они взяли с собой. Они говорили между собой о том, чтобы отказаться от снаряжения - оружия и амуниции, – но Станислав всегда пренебрежительно отмахивался и бормотал перекошенным ртом, что остальные слабы, как младенцы, и что он может унести больше. Его огромные кулаки ударились друг о друга, и дискуссия была окончена.

Он мог бы быть борцом в балагане, гастролирующим с цирками по Беларуси. Теперь, когда они плюхнулись под камуфляжный тент, курили и вполголоса обсуждали, где они находятся и куда надеются попасть, Станислав отошел, сказав, что хочет получше полюбоваться закатом. “Я хочу поймать закат и удержать его”. Они никогда не смеялись, когда он пытался. Они видели, как он неподвижно стоит в поле или у дороги, а его рука размером с суповую тарелку вытянута вперед. Затем она делала выпад вперед со скоростью змеиного удара и сжималась. Они никогда не дразнили его и не насмехались над ним, никогда не спрашивали, действительно ли его пальцы сомкнулись на закате.

Ему из столицы Беларуси, из Минска, было отказано в призыве в армию из-за предполагаемого плоскостопия. С группой он ничего не боялся, прикрывал спину Кэмми и следовал за ней так же преданно, как собака. Солнце близилось к закату, и это была хорошая прогулка, но у нас не было возможности украсть пикап и прокатиться на колесах. Они находились на пустынной территории, где мало кто из пастухов искал корм для своих коз, но камни служили полезным бивуаком. Все они не сводили глаз со Станислава, как будто все молились о том, чтобы однажды он добился своего. Он был с ними из-за инцидента, произошедшего три года назад в баре на севере Минска. Выпито, вероятно, слишком много. По его словам, это была бы водка, приготовленная с клюквой, и он начал крушить бар, потому что большая часть его выпивки была оплачена, а теперь они закрывались, а у него не было денег, и началась ссора. Станислав ударил педантичного маленького ублюдка достаточно сильно, чтобы потребовалась пластическая операция на челюсти в Минской областной клинической больнице. Ребенка поместили туда из-за его отца – сотрудника российского посольства . . . цена, которую приходится платить за удар. Станислав много минут терялся в догадках, когда городская полиция обнаружила и арестовала его. Он ненавидел русских так же сильно, как и Микки, сражался с ними и убивал их.

Они расположились под маскировочным навесом и наблюдали за ним. Низкие солнечные лучи отбрасывали огромные тени от скал, под которыми они укрывались.

Они увидели, как он пошевелился. Увидели, как его правая рука взметнулась вверх, и все они в тот момент подумали, что он добился своего, поймал закат, а усталые лица Питера, Ульрики и Кэмми расплылись в довольной улыбке. Потом понял, что падает, и услышал треск.

Одиночный выстрел. Снайпер.

Выстрел в голову. Работа эксперта. Станислав упал на колени, его правая рука обвисла рядом с ним, затем он упал. Питер сказал, что, судя по звуку полета пули, ему показалось, что стрелок находился примерно в тысяче ярдов от своей цели. Этот человек увидел бы, как они тащатся по открытому месту на тропе, увидел бы, как они добираются до бивуака. Увидел бы, как Станислав отправился на поиски открытого места, откуда ему было бы лучше видно закат. Проследил бы за ним с помощью увеличения телескопа и выбрал бы подходящий момент. Признаю, это был хороший выстрел.

Когда стемнело, Кэмми оставила Питера и Ульрике. Оба осматривали землю, из которой, по их расчетам, вылетела пуля. Кэмми взял с собой единственный шанцевый инструмент, который они прихватили с последней выемки. Он работал, пока у него не свело мышцы, в горле не пересохло, а внутренности не заныли от боли, затем поработал еще немного. Когда он счел яму достаточно глубокой, пределом того, чего он мог достичь, он закатил в нее тело Станислава с проломленной головой. Он постоял мгновение, в самый последний момент света, и вспомнил первые строки "Иисус пришел", когда Двери были закрыты, и в течение нескольких секунд его голос был бы слышен над песком.

Они ушли, оставшиеся в живых, еще до рассвета, и во всех них пылал еще больший гнев. И его обещание было дано, снова в тишине – дано Томасу, Микки и Дуэйну, дано Станиславу – дано им всем.

Брэдли сказал: “Я думал об этом, думал еще немного. Должен сказать, что бы он ни искал, куда бы ни пошел, я никогда не испытывал в Кэмероне ничего порочного ”.

Они собрались в прихожей, сгрудившись под центральным потолочным светильником, лицом к закрытой двери гостиной.

Дэйв сказал: “Что встает у меня в горле, чуть не душит, так это то, что мы позволяем людям шпионить за Сэйди, использовать наш дом как смотровую галерею. Не видел ничего такого уж плохого в Кэмероне.

Они стояли в ночных рубашках, отопление было выключено, зубы у них стучали, и они плотнее запахивали халаты.

Карен сказала: “После всего, через что прошла Сэйди, мы как бы наваливаем это на себя, не так ли? Мы - часть обмана. Она заслуживает от нас лучшего ”.

И никто из семьи не знал, что им делать, и их голоса становились все громче и сбивчивее.

Трейс сказал: “Мы сделали все, что могли, не так ли? Позвонил ей. . . А что сейчас? Очень скоро она будет в этом доме. Вокруг нас, вероятно, кордон полиции с оружием. Они собираются войти туда за ним и . . .”

Дверь в их гостиную открылась. Женщина повернулась к ним лицом, а парень стоял прямо за ней.

Женщина прошипела: “Просто выключите этот гребаный свет и возвращайтесь в свои гребаные кровати, а нас оставьте делать нашу работу”.

Парень зарычал: “Ты знаешь, черт возьми, все, что происходит в этом мире, реальном. Не приходите к нам сейчас, истекая кровью от угрызений совести ... Если мы его потеряем, ни на минуту не думайте, что вас не выставят напоказ на дознании. Будут расследования, что означает смертельные случаи, если мы его потеряем. Поднимайтесь наверх и ложитесь в свои чертовы кровати.

Немного жалкие, в них не осталось ни капли борьбы. Выключили свет и ощупью поднялись обратно по лестнице.

Тристрам закрыл за собой дверь и сказал: “Я никогда в своей короткой жизни не чувствовал себя таким неполноценным, не говорил ничего столь жалкого и напыщенного. Они ненавидят нас”.

“ Мы спали. Что было халатностью первой степени.

“Я чувствую себя неполноценным, тотальным”.

“ Я тоже. Неадекватный и некомпетентный.

Иззи взяла его за руку, слегка сжала ее и смогла разглядеть очертания его длинных, почти изящных пальцев. Они сидели в одном кресле, откуда хорошо просматривалась входная дверь дома, за которым им было поручено наблюдать. В доме было темно. “По крайней мере, слава богу, мы не пропустили ее возвращения . . .”

Он нежно поцеловал ее в губы. Подумал, что они оба все еще спали бы, прижавшись друг к другу, если бы не голоса семьи за дверью. Они наблюдали за тенями, ждали, и где-то в доме тикали часы.

Он пошел старым и проверенным маршрутом.

Кэмми была певчим ребенком. Его сводный брат работал по схеме "день / ночь" и носил электронный браслет на лодыжке. Он брал его с собой в город и усаживал возле паба, угощал шенди и ролл-апами. Он думал, что шенди отвратительный, а сигареты вызывают у него кашель, но он сидел там. Из центра Старри была дорога на север, в направлении дома. Мама, должно быть, была на работе, и его сводный брат под страхом смерти должен был присматривать за ним . ... за исключением того, что в полицейском участке Мейдстоун он научился взламывать систему меток на лодыжках и стирать их. Это был маршрут, по которому его сводный брат вывез его на улицу и привез домой. А несколькими месяцами ранее, когда начали принюхиваться к грязи, его сводный брат совершил побег и пробыл на свободе четыре дня, прежде чем его вытащили из постели девушки. В любом случае . . . так Кэмми подошла к его дому.

Выехал на дорогу, ведущую к устью реки и заливу Херн. Прижался к темноте и убедился, что поворачивается спиной, когда редкие фары освещали его. Он шел быстро, и усталость поселилась в его ногах, а грудь болела. И свернул с главной дороги, минуя Броуд-Оук, пересек поля и обогнул ферму, затем свернул на тропу собачников в лесу, обошел площадь с трех сторон, длинным обходом, и каждые несколько минут он останавливался и прислушивался. Позади него шумело движение, и иногда с дерева срывались птицы и кричали совы. Кэмми не боялась темноты, считала ее другом . ... Обошел школьное футбольное поле и увидел перед собой почти идеальную стену огней, и они вели до самых окраин Кентербери, за исключением одной щели, похожей на выпавший зуб, и это была та часть темноты, к которой он направлялся. Это заняло бы у него дополнительный час, и он бы упорно работал на пределе своей выносливости, но его потянуло туда. Он пошел на риск, но не смог избежать его. Теперь он чаще останавливался, внимательнее прислушивался.

Когда он доберется до этого участка, темного в глубине ночи и продолжающего лить дождь, он будет рядом со своей мамой – не выполнит обещание, данное своим братьям, пока не увидит ее, не черпая силы в ее любви . ... Было бы здорово увидеть ее, увидеть, как на ее лице появляется улыбка. Каждый день, пока он был в отъезде, в Сирии и на обратном пути, он находил минутку, словно для молитвы, чтобы побыть одному, выудить ее фотографию из своего пояса с деньгами и тихо поговорить с ней: фотография исчезла, когда банда контрабандистов забрала его пояс, пистолет, наличные и документы.

Собака, лежавшая на коленях у Джонаса Меррика, навострила уши, и откуда-то из глубины ее горла вырвалось низкое рычание.

Дворники очищали обзор впереди, но не за боковыми стеклами и не за ними. Джонас придерживал собаку, удерживая ее от прыжка в окно. Они услышали медленные шаги, которые, казалось, неохотно шлепали по мокрому тротуару. Они поднялись на холм и на мгновение остановились у поворота. Женщина остановилась, на мгновение прислонилась к уличному знаку, затем, казалось, набрала в легкие воздуха, выпрямила спину и снова двинулась в путь.

- Это она? - прошептала Бэбс.

Джонас подождал, пока женщина приблизится к уличному фонарю. Рукавом он протер небольшую часть окна. На ней были туфли на плоской подошве, ее лодыжки промокли от дождя – проезжающие машины наверняка забрызгали бы ее, когда она тащилась вверх по холму от автобусной остановки. На ней был старомодный плащ, доходивший ей ниже колен, и платок на голове, а в руке она держала хозяйственную сумку. Он не думал, что она заметила их машину.

“ Это она. Это Сэди Джилкс.

- Что нам делать? - спросил я.

Я подхожу и перекидываюсь с ней парой слов. Мы живем, руководствуясь предчувствиями и инстинктами, и чаще всего они направляют вас, меня, к правильному месту назначения. Прилив в делах людей, который происходит при половодье, ведет к богатству. Во всяком случае, что-то в этом роде.

Он передал собаку Бэбс, тихо открыл дверцу и снова заглянул внутрь.

- У них отличные возможности маскировки, - сказал Джонас голосом, чуть громче шепота. Они могут лежать в воде неподвижно, как плавающее бревно, показывая только кончик ноздри или блеск глаза. Я не обнаруживаю их, прячась на берегу. Я также не нахожу его, переходя вброд и плескаясь вокруг. Гораздо лучше воспользоваться намерениями крокодила. Это может быть антилопа гну у водоема, или молодой олененок, который одинок, наивен и не замечает знаков опасности, или даже коза, привязанная к береговой линии и, возможно, позволяющая охотнику противостоять крокодилу . . . Полезный образ - привязанная коза. Миссис Джилкс разыгрывает роль козы. Я уверен, вы понимаете меня. Вытащите животное из укрытия, а затем набросьте на него большую сеть, усмирите его, сведите на нет силу скрежещущих, отвезите в зоопарк и посадите в клетку. Это мое представление о лучшем месте для крокодилов . . . и со мной все будет в порядке ”.

Он вышел из машины. Вряд ли хотел, чтобы его сопровождали двое накачанных адреналином молодых полицейских. Услышал, как собака скребется в окно позади него, и подумал, что ей, вероятно, не помешало бы посидеть на травке и глотнуть свежего воздуха. Миссис Джилкс была перед ним, медленно шагая в темноту за пределами уличного фонаря. Он признал, что в своих отношениях с молодыми офицерами он выдавал себя за эксперта и человека с большим опытом. На самом деле был новичком. Всю свою трудовую жизнь он провел в офисе, сосредоточившись на экранах, картотеках и телефоне, прижатом к уху. Это была неточная наука. Он подумал о предстоящем контакте с матерью человека, охваченного отвращением, гневом. Она могла бы плюнуть ему в лицо.

“ Миссис Джилкс? Миссис Сэди Джилкс? Минутку, пожалуйста.

Она остановилась, обернулась. Джонас остановился под уличным фонарем. Она бы ясно увидела его, его лицо и одежду, и это успокоило бы ее. Без предисловий, без возни с ней, без нежного намыливания. Джонас посмотрел ей в лицо. Ее глаза вопросительно смотрели на него, челюсть была сжата с вызовом. Жесткая женщина, которой не нужен был букет позолоченных лилий, и чья жизнь была тяжелой . . Он склонил голову, как будто был обязан уважать ее.

“ Мы считаем, миссис Джилкс, что он очень близок. Если я ошибаюсь, а я могу ошибаться, то мы переживаем момент максимальной опасности. Но я верю, что моя оценка верна – что он здесь, чтобы увидеть вас. Вы, конечно, вольны отклонить мою просьбу, но тогда вам придется жить с последствиями . ... Мне бы очень помогло , если бы ... . .”

Он сказал ей, что могло бы ему очень помочь, и стал ждать реакции, но не получил ее, увидев только усталость на ее лице. Она ничего не сказала: не согласилась и не отвергла. Она ушла. Он подумал, что она, возможно, начала прихрамывать, как будто у нее болел волдырь или большой палец на ноге. Он был уверен. Должно было быть. Оставалась в темноте, пока не завернула за угол и не оказалась на пути к последнему дому в тупике.

Он вернулся к машине, и собака запрыгнула на заднее сиденье, радуясь воссоединению.

- Как все прошло? - спросила Бэбс.

“Время покажет”.

Доминик сказал: “Трудно усмирить эту скотину, этого крокодила, даже когда он пойман в сеть. Почему бы просто не пристрелить его? Превратить это в сумки и собачий корм?”

И тогда это происходит на территории мифологии и преданий. Славная смерть от рук тиранов, хулиганов, деспотов. Я предпочитаю клетку. Бесконечные дни без надежды, превращающиеся в месяцы, затем в годы. Как все прошло? Скоро мы узнаем.

Он устроился на заднем сиденье. Он чувствовал себя старым и усталым, цепляясь за свой инстинкт, который казался – теперь – хрупким.

OceanofPDF.com

Глава 13

В трубке раздался звуковой сигнал. Собака заворчала, словно от досады.

Джонас услышал голос помощника прокурора, резкий и хорошо вышколенный, ясный, но с нескрываемым намеком на нервозность. “Просто собираюсь ввести тебя в курс дела”.

“На этом конце все тихо – но ненадолго, если я прав в оценке”.

“ Здесь как в морге, все, кроме контрольных зон. Все, кого мы можем вытащить и отправить на поле, теперь распределены.

“Мы ждем. Я по-прежнему уверен”.

“ Чего бы вы хотели в первую очередь? Почти плохую новость или определенно плохую?

“ Я возьму ‘почти". Имеет ли это отношение ко мне?

“ Возможно, а возможно и нет. Мы действуем в тумане. Один из тех случаев, когда ты держишь руку перед лицом и не можешь ее разглядеть. У нас есть цель в Лидсе, которая должна мыть посуду в интернет-кафе, но это не так. Он пропал с радаров. Мы считаем, что он фасилитатор . ... Вы хотите второй вариант, ”определенный"?

- Я слушаю.

Джонас мог представить себе этого человека одного в крошечном кабинете, предоставленном помощнику прокурора, все комнаты вокруг него тихие и пустые, ни шагов в коридорах, ни голосов у кофеварки. Может быть, он вышел бы на улицу через боковую дверь и прошелся бы по периметру ограды сада, подставляя лицо каплям дождя, покуривая сигарету. Джонас представил себе, как этот придурок тащит наконечник фильтра, затем выбрасывает его в канаву, затем возвращается в здание, проверяет контрольную зону: его наградой было бы покачивание головами, никаких изменений ситуации.

“ Курьер, о котором я вам говорил. . Немцы потеряли его, голландцы и бельгийцы его не подобрали, а французы все еще проверяют. На самом деле, это пара, и с ними затерялась эта чертова ракетная установка. Это создает сложную ситуацию, Джонас.

“ Как скажете. Их заберут в порту.

“Ты проявляешь, Джонас, очень терпимый оптимизм. Мы проходим протоколы, процедуры уведомления об автоматической остановке . . . Боже, Джонас, ты должен это знать. Дела такого рода требуют времени, требуют гребаного разрешения. Я надеюсь, что у нас есть все необходимое”.

“Со своей стороны, я остаюсь уверенным в себе”.

“ Твоему парню там, внизу, понадобится – если твой прогноз верен, Джонас – посредник. Которого мы потеряли. Ему также понадобится оружие с гарантированной поражающей способностью. И это тоже потеряно. Ваша цель - найти его - наш лучший шанс?

- Думаю, да.

Пауза на линии, глубокий вдох, мгновение раздумий. Затем причина звонка. “Джонас, я ценю твое мнение, но . . .”

“Если ты ценишь это, то поедешь с этим”.

“На том театре военных действий он был грозным бойцом и очень справедливым тактиком”.

- Нам так сказали.

- Неплохая репутация в зонах боевых действий.

- Что означает, что следующие несколько часов дают наилучшие шансы уничтожить его.

“Я говорю, Джонас, что я вынужден поверить, что сейчас самый подходящий момент для того, чтобы укрепить то положение, в котором ты находишься. Я согласен с вами, с вашей концепцией, но меня, к сожалению, тошнит от связанного с этим риска. ‘Усилить’ означает задействовать серьезные ресурсы, но в основном ресурсы полиции. К рассвету я могу направить туда пару сотен офицеров, по крайней мере, еще пять стрелковых расчетов, которые смогут перекрыть все это чертово место. Если он будет там. Это другая сторона медали. Он действительно там, действительно приезжает, действительно готов рискнуть своей шеей ради визита к своей матери, действительно собирается предоставить нам эту возможность? Это то, что я хочу сделать сейчас, Джонас. Насытите это место”.

“ Направьте сюда Парашютно-десантный полк, может быть, коммандос морской пехоты, подберите роту гуркхов. Отличная идея, но подождите до рассвета, иначе они будут слоняться без дела, и у нас наверняка будут потери "синих на синих" ... Да, перенасыщайте это место. Первый класс”.

Почему? Почему он похвалил идею, которая была для него проклятием? Фургоны без опознавательных знаков, загруженные вооруженными полицейскими H & K, материализующиеся блокпосты на дорогах, и все это в поисках опытного специалиста по уклонению от ответственности. Кэмерон Джилкс, как полагал Джонас, покинул сирийское поле боя, проложил себе путь по арабской территории, пересек Европу, переплыл Ла-Манш в открытой шлюпке, вероятно, добрался до города, который он украшал как певчий, увидит свою маму и распишется в своей жизни. У него была цель, ради достижения которой он прошел бы через Ад – уже сделал это –. Для Джонаса было очевидно, что мужчина обнаружит кордон, повернется и ускользнет.

“ Рад видеть тебя на борту, Джонас. Надеялся, что ты не станешь оспаривать эту концепцию. ... Если он там.

“Я думаю, он придет. Если он придет, то мама покормит его. Он будет встревожен, измучен и отключится. Вероятно, проспит до полудня, немного поваляется, а потом подумает о том, чтобы двигаться дальше. Он будет в зоне комфорта – и вы организуете периметр, установите его на месте, но не раньше ”.

“ Первый класс. Спасибо, Джонас.

Звонок закончился. Он думал, что этот придурок хороший человек, хорошо сложенный, с достоинством и смирением, и прямо сейчас, вероятно, наложит в штаны под тяжестью бросающих ему вызов стрессов. Если начинала течь кровь, если сортировочные врачи разбирались, на кого стоит потратить время, а кто уже на конвейере смерти, если нация таращилась на телевизионные изображения разрушенных зданий, плачущих семей, тогда на AssDepDG обрушивался шквал обвинений: “... Вы следовали оценкам некоего Джонаса Меррика, младшего сотрудника, не имеющего опыта командования; последовали его совету без какого-либо обследования . ... Он вздрогнул, убрал телефон в карман, и собака успокоилась. Все будет кончено задолго до того, как на месте появится какое-либо стальное кольцо.

“ Вы хорошо себя чувствуете, сэр? - Спросила Бэбс.

- Лучше не бывает, - мрачно ответил Джонас.

Они обменялись взглядами. Их удивило, что с заднего сиденья не было предпринято никаких попыток сохранить разговор в тайне – “нужно знать”, – и теперь оба смирились бы с тем, что у них были места на трибуне, привилегированный вид на то, что могло or might notмогло и не произойти. Они, Доминик и Бэбс, собирались стать частью финальной игры, достаточно простой и понятной, но пугающей. Она вылезла из машины, сказала что-то о необходимости спрятаться в темноте среди кустов.

У нее был телефон. H & K отскочил от ее груди, поранив кожу под бронежилетом. Отправил текстовое сообщение. Думали, что имеют право знать звание этого парня на заднем сиденье их машины, и, казалось, у них было слишком много ответов.

Вернувшись в машину, она повернулась к нему и улыбнулась. - Вы все еще хорошо себя чувствуете, сэр?

“ Примерно то же, что и в прошлый раз, когда ты спрашивал меня. . Трудное ожидание, не так ли?

Кэмми добралась до кладбища за его домом.

Он прошел через первый ряд надгробий.

Он шел по траве, стараясь не споткнуться об упавшие камни, вазы или подставки для цветов. Насколько он помнил, первыми он найдет старые могилы, с более высокими и декоративными крестами и фигурами ангелов с поникшими головами мертвых. Ему придется направиться к дальней стороне. Его ботинки налились свинцом, и он оставил бы за собой грязный след с поля. Не то чтобы это имело значение.

Мертвые могли бы лежать здесь столетие и, предположительно, пребывать в мире, в покое, забрав у них боль жизни. Он знал, где остановится. Хотя вокруг него была темнота, он, казалось, помнил, где должен быть, помнил достопримечательности и тишину кладбища. Были люди, которые поддерживали порядок на месте с помощью бензиновых стриммеров, граблей, ножниц и тачек: как будто это имело значение, было важно, как оставлять мертвых. Не в Сирии . ... не тогда, когда трупы были не из рядов его батальона, иностранных боевиков, и уж точно не тогда, когда тела принадлежали их врагам; их оставляли для стервятников – летающих почти так же высоко, как проклятые беспилотные самолеты, – и для волков, и для диких собак, и даже для сельских жителей, которые выползали из нор под своими зданиями и срывали все ценное, что носили на запястье или на шее, или прятали в кошельке. Кэмми чувствовала боль от того, что оставляла неглубокие выскобленные могилы для Микки, и для Томаса, и для Дуэйна. Каждый спешил больше предыдущего, и не было времени на уважение или на что-то мрачное, что ознаменовало прощание с хорошим другом, братом. Ободранные руки, кровоточащие после того, как они ковырялись в камнях или острых кремневых породах, чтобы прикрыть свои тела. Ни фуражиров, ни волков или собак, ни стервятников над кладбищем Старри.

Он предположил, что его мама все еще приходила на могилу. Кэмми вспомнила, что она войдет в заднюю спальню, встанет на цыпочки, выглянет в маленький садик позади дома и, возможно, увидит приподнятую землю и деревянный крест. К этому времени земля уже просела бы, и на месте мог бы стоять подходящий камень; вероятно, сводный брат Кэмми заплатил бы за это.

Он направился к могиле. Вокруг него летали летучие мыши. Его сводная сестра сидела несколькими местами левее и в паре рядов за большим камнем, на котором было высечено послание, из-за которого маме годами приходилось вытирать глаза: Если бы слезы могли построить лестницу, А воспоминания - дорожку, Мы бы поднялись прямо на Небеса И вернули тебя домой. Не то чтобы мама позволила бы кому-нибудь увидеть хоть одну слезинку, отвернулась бы, чтобы скрыть это. Он пересчитал слева от могилы ребенка и остановился, затем пошел направо . ... Теперь там был камень, но всего в несколько дюймов высотой, земля осела, выросла трава, а в вазе стояла свежая роза. Должно быть, его срезали и поместили в течение последних 72 часов, потому что он не поник и лепестки все еще были плотно завязаны. Не то чтобы его сводная сестра много значила для Кэмми. Но она была любимым ребенком мамы. Он стоял там, в темноте, и дождь хлестал его по лицу, лодыжки промокли, а на щеках быстро росла щетина. . . А он сам? К следующему вечеру он – то, что от него осталось, – будет лежать на плите морга, а вскрытие состоится следующим утром. И когда они закончат кромсать его, они закажут кремацию, и прах не будет передан его маме. Они были бы напуганы, после того, чего он добился утром, что его имя станет всеобщим лозунгом, а его могила - святыней. Нужно было быть уверенным в этом, потому что в последние моменты было бы тяжело.

Он полагал, что его следы будут отчетливо видны на грязной траве вокруг могилы сводной сестры. Не важно. Он стоял и прислушивался. Как лидер братьев, он всегда проповедовал необходимость моментов тишины, времени, потраченного на то, чтобы пропылесосить ночные звуки: может залаять собака, и ее следует избегать; часовой может кашлянуть, и к нему следует подойти сзади и проткнуть ножом; может сломаться ветка, зашуршать листья, когда враг меняет позицию, перенося свой вес с левой ноги на правую; может быть взведено оружие; или чиркнула спичка, и пламя было спрятано в сложенных чашечкой ладонях . . .

Вики, хорошая, теплая и гостеприимная Вики, и все эти слезы и вопли были фальшивыми и ради ее мужа. Вики сказала, что люди-привидения были рядом с ее домом. Он думал, что они будут дерьмовыми, думал также, что если они и будут наблюдать, то из машины, стоящей лицом к фасаду, и что оружие будет дальше по дороге. Не здесь . ... верил, что если бы они были повсюду в доме, нацелив на него оптические прицелы и выискивая его линзами с усилителем изображения, он бы знал это, почувствовал это. Хорошо было побыть с Вики, но дождевая вода обжигала царапины на лице от удара о стул.

Он что-то прошептал одними губами низкому камню и опустил на него пальцы, провел по углублениям, прочел ее имя, пожелал ей всего наилучшего; больше ему нечего было ей сказать.

Интересно, что он скажет своей маме, когда они обнимутся, она - теплая и сухая, а он - холодный и мокрый . ... Он добрался до заросшей живой изгороди на задворках кладбища. Там снова остановился, прислушиваясь.

Сэди Джилкс, придя домой с работы, ела тосты, пила чай, затем садилась в кресло и смотрела через французские окна в сад за домом. Казалось, дождь утих, и по стеклам больше не стекали потоки воды ... Она знала, с какой стороны он придет.

Тарелка все еще стояла у нее на коленях, и она не потрудилась поставить ее на стол, равно как и пустую кружку, которая балансировала у нее на бедре. Было много вещей, которыми Сэйди больше не могла заниматься. На столе стояла пустая ваза; на клумбах росли выносливые однолетники, с которых она могла бы срезать цветы, но не сделала этого. Трава на улице была слишком высокой, и у нее в гараже стояла газонокосилка, но она не удосужилась ею воспользоваться. Грядки заросли сорняками – она не расчищала их неделями . . . Забавно, что среди хаоса в саду цвел розовый куст. Это был подарок ее старшего сына. Ее старший сын заключил союз с парнем, который владел огородом на рынке. Он выращивал розы на законных основаниях, а также выращивал растения каннабиса под стеклом или в пластиковых туннелях, и считалось, что это отличный хрипун, который наверняка безопасен и его не замечают. Парень находился внутри уже пять лет, но задолго до этого ее сын принес ей розовый куст, посадил его сам, проявил способности, которые она бы никогда не признала. Большую часть летних недель она срезала кухонными ножницами стебель, обрывала листья и затем ставила его в вазу на могиле. Именно таким путем должен был прийти ее младший сын, и она ожидала, что он остановится у камня своей сводной сестры.

Когда она смотрела в окно, ожидая увидеть движущуюся тень, в ее сознании прокручивался образ мужчины, который остановил ее, когда она поднималась на холм от автобусной остановки. Не пугающий мужчина. Будь он таким, она бы поспешила уйти.

Ему была дана своего рода гарантия. За это пришлось заплатить. Она подумала, что это выгодная сделка и лучшая из всех, которые могли быть предложены.

Он казался человеком , которому можно доверять , и в его голосе звучали добрые нотки . ... Она думала, что если бы ее старший сын был с ней, а не заперт в камере, он бы предупредил ее: “Остерегайся тех, кого ты считаешь чувствительными, дружелюбными. Уверен, как день следует за ночью, именно они тебя облапошат”.

Она смотрела в окно. И знала, что скажет. Это было ясно у нее в голове.

Знал также, что молодой мужчина и молодая женщина заняли переднюю комнату в доме Охотников. Знала также, что через несколько часов она встанет и оденется в чистую одежду, выстиранную, но не выглаженную, и спустится с холма, чтобы сесть на автобус на остановке Маргейт-роуд, который отвезет ее в город на первую смену. Через несколько часов для нее начнется новый день, и ее жизнь пойдет своим чередом.

Это был отрывистый и быстрый разговор, достаточно времени, чтобы оценить то, что, по ее предположению, было характером этого мужчины, и он знал, чего хотел, а она была полна решимости выбрать то, что ей больше всего подходило. Она спросила: “Он приближается, вы, кажется, знаете об этом, и его опознали, и он близко?” Его ответ: “Не видели, ничего положительного, но это то, чего я ожидаю”. И ее следующий вопрос: “И тебе этого достаточно?” И его ответ после задумчивой паузы: “Это то, что у меня есть”.

Она ждала его, и усталость охватила ее. Она изо всех сил старалась не заснуть, но темнота снаружи оставалась густой, и она не видела никакого движения.

Ее последний вопрос: “Как долго он пробудет здесь?”

Его ответ: “Ненадолго, просто проезжал мимо”.

- Куданаправляешься?

- Не могу ответить на этот вопрос, не имею права.

Ее веки отяжелели, дыхание стало мягким и ровным, а вид из окна померк.

Он вел фургон медленно, размеренно, соблюдал ограничения скорости, хотя маршрут пролегал по боковым дорогам и вдали от двухполосных дорог. Вулфбой, по его мнению, избегал камер регистрации транспортных средств. Временами ему казалось, что он ползет, но он считал необходимым передвигаться в рамках закона.

Его родной город, Лидс, теперь был позади, и он находился на окраине Дьюсбери. Он знал о домах в этом сообществе, сейчас тихих и темных, где между активистами пройдет сдержанная волна триумфа, скрытая, когда новости будут транслироваться на следующий день. Это прерывало телепрограммы, то, что они называли “последними новостями”. Если бы он выбрал прямой маршрут, то мог бы проделать это путешествие менее чем за два часа, но ему потребовалось бы больше времени, и он проехал бы через национальный парк Пик Дистрикт по пустынным узким дорогам. Он хотел быть в пункте назначения к девяти утра, поэтому ему было необходимо найти стоянку и отдохнуть. Он так рано ушел из импровизированного гаража, где производилась переоборудование, потому что ребята, работавшие над бронированием машины, были людьми, которым доверяли, но которые были напуганы. Он представил, что сейчас, когда его нет, а Аппер-Хитон и Аппер-Хоптон на экране его спутникового телефона, они, должно быть, драят гараж изнутри, обрабатывая его отбеливателем и кипятком и используя дворовую щетку для мытья пола. Они помогали, но не по своей воле, им выкручивали руки и предупреждали о судьбе "зазывал”. И мальчик-подросток в шлеме с забралом Wolfboy возвращался бы на скутере обратно в интернет-кафе; оно тоже было бы хорошо вычищено, и на мальчике была бы пара толстых перчаток массового производства. Мимо проехала полицейская машина . . .

Мгновение паники. Широко раскрытые, вытаращенные глаза. Его нога застыла на педали. Ждет, когда индикатор подмигнет ему, а из окна высунется рука в униформе и помашет ему рукой, чтобы он садился. Один из них приближается, осторожный, но угрожающий в массивной желтой куртке, надетой поверх бронежилета, и направленный ему в лицо луч фонарика. Другая рука рядом с дубинкой или электрошокером. Выживет ли он? Сможет ли он противостоять настойчивым враждебным допросам в полицейской камере? Предаст ли он всех тех, кто . . .? Но полицейская машина исчезала вдали и не сбавляла скорость. Сердце Мальчика-Волка забилось быстрее, он поехал дальше.

Бдительность превыше всего. Возможно, вам нужно распознать лишь рябь, похожую на то, как муха садится на стоячую воду. Не всплеск, ничего простого. Пожалуйста, обновите информацию. Джонас нажал Отправить.

Доминик и Бэбс тихо разговаривали впереди, в основном стенографируя свою работу, о ставках сверхурочных, выдаче снаряжения и списках дежурных, а также о том, когда состоится следующий тренировочный день для оценки меткости стрельбы . ... Только последнее, казалось, волновало их, и это было бы жизненно важно в их жизни, предположил Джонас. Продолжайте промахиваться прицельными выстрелами, и это привело бы к быстрому срыву, разочарованию и удалению зоны гламура. Или они слушали свою музыку – одним ухом для общения, а другим для джаза или хип-хопа. Собаке было уютно. Джонас гладил ее по голове каждые несколько минут. Он считал, что это временная дружба, которая устраивает их обоих, но наступит время, когда маленький попрошайка решит, что ему нужен дом, и свой завтрак, и какашки, и моча, и отношениям придет конец. Собака ему подходила. На стоянках для автоприцепов в вест-кантри было достаточно случаев, когда – чтобы угодить Вере – он мог быть приятелем для всех и очень помогал: давал множество советов по другим сайтам, по обслуживанию фаркопа, по лучшим ценам на газовые баллоны. Затем пришло время собирать вещи и ехать домой, и те, кто считал его новым другом, сочли бы его резким и незаинтересованным. Это была общая почва, которая скрепила его отношения с собакой. У него были планы на этот счет, казалось, он видел, как разворачивается действие. Он похлопал себя по карману, ощупал угловатую форму и остался доволен.

Тристрам вернулся в гостиную.

Он закрыл за собой дверь, произведя больше шума, чем хотел, и в дальнем конце коридора послышался звук спускаемой воды в туалете. Она выругалась. Он ощупью пересек темную комнату, плюхнулся в кресло у окна и приземлился у нее на коленях.

- Что, черт возьми, я должен делать? - рявкнул он.

- Я не думала, Тристрам, - прошептала Иззи, - что, когда я подавала заявление о приеме в Службу безопасности нашего славного монарха, важным фактором будет способность контролировать мочевой пузырь коллеги-офицера, выполняя обязанности тайного наблюдателя. Этого не было в моем списке. Я думал, что интеллект, способность быстро сопоставлять факты, выносить человеческие суждения - все это будет на первом месте. Ты?”

“Думал, что буду расхаживать с важным видом. Почувствую себя частью чего-то особенного”.

“Ради всего святого, не будь в элите! Самое заезженное слово в английском языке, и я применяю его только к Корпусу стражей Исламской революции, Казахстанскому батальону охраны президента и парашютно- десантному полку Демократического Конго . . .”

- Вряд ли это соответствует всем требованиям.

Только что получил известие от Мудрой Старой Птицы. Нуждается в нашей "бдительности’. Возвращаюсь к крокодильим штучкам, ищу рябь. ... Могу я спросить тебя кое о чем, Тристрам?

-Пожалуйста.

“У тебя сейчас есть девушка?”

- Это что, линия для общения?

-Это нетак.

“У меня сейчас нет девушки. Этого достаточно? Я так и сделал, и я подал свое заявление, и на следующий день собирался на первое собеседование, и я сказал ей, что у меня назначена эта встреча. Конечно, она спросила, где, с кем и о чем идет речь. Я сказал ей, что не могу сказать. Такова была инструкция - не говорить родителям, женам, подругам или парням. Я не сказал ей. Я думал, работа важнее, чем она – она ушла, продолжая идти. С тех пор я ее не видел и ничего о ней не слышал . . . значит, девушки нет ”.

“Это была не очередь для общения”.

“ Тяжелая штука, Иззи. А ты?

-Нет.

- Чувствуешь себя немного изолированным?

- Можно и так сказать.

Психологи подчеркнули бы опасность служебных романов. Вводные курсы предупреждали об одиночестве на работе, которое подталкивает сотрудников в условиях стресса к вступлению в отношения. Они оба смотрели в окно, сквозь стекло, которое было чистым теперь, когда ливень прошел и в доме воцарилась тишина. Он подумал о вторжении в жизнь семьи, вплоть до использования туалета на первом этаже без спроса. Можно было бы крикнуть с лестницы, что речь идет о “защите королевства”, сохранении жизни невинных людей или о “высшем благе для наибольшего числа людей, причем дешевой ценой нескольких нарушений прав человека”. Оба смотрели на дом через дорогу: никаких новых огней не зажглось, никакие тени не двигались; на воде не было ряби. Тристрам знал, каким будет его будущее, но сомневался, что оно будет отличаться от будущего Иззи.

Он нежно поцеловал ее в пухлую щеку.

И она поцеловала его. . . и оба поняли бы, к чему это привело.

Они разделились, но все еще были рядом и продолжали наблюдать за домом-мишенью. Пытались сохранять “бдительность”, как от них требовали. Высматривал любое легкое движение в воде.

Проволочная сетка отделяла кладбище от сада его матери, и живая изгородь из нестриженых хвойных деревьев проросла сквозь нее, согнула и сломала. Он знал, что там есть щель, через которую проволоку можно приподнять и под нее может пролезть тело. Если они были там, то они могли быть на кухне, засунув ноги под стол и положив оружие поперек бедер, или они могли быть в гостиной, возле дверей, которые открывались в сад, или они могли быть в фургоне, припаркованном на улице напротив. Или они могут быть на кухне и в гостинойив фургоне снаружи;они могут быть окружены толпой и ждать.............................

Кэмми стояла над могилами и чувствовала, как ее охватывает гнев. Когда ушел последний из братьев, он плакал, позволил слезам наполнить свои глаза, и обещания накапливались, но не было способа их выполнить. Это был Бенгази . . .

... мусорный город. Его части так же повреждены, как Алеппо, Ракка, Кобани или Дейр-Эз-Зор. Он добрался до города – без денег, без еды, без воды – путешествуя благодаря водителю автоцистерны, в чьи обязанности входило прочищать выгребные ямы, затем отвозить автоцистерну в пустыню, сливать ее содержимое, затем возвращаться за добавкой. Он приехал в город, пропитанный вонью автомобиля, и его бросили, и он шел пешком не более четверти часа. И его подобрали. “Подобранный” в Бенгази означал захваченный в плен – с завязанными глазами, связанными запястьями, лицом вниз в пикапе. Сначала они, возможно, сочли бы его стоящим чего-то в качестве выкупа, или шпионом, или просто бесполезным дерьмом, но вывели его на лидера. Пал на ноги лидер "черного флага", эмир, контролировавший сектор города. Кэмми сказала, откуда он родом, рассказала парню, где он сражался, ясно увидела облако сомнения, подозрительности. Назвала парню его имя. Этот эмир был египтянином, прекрасно говорил по-английски, обладал умом и слегка благоговейно улыбался. “Вы Ками аль-Британи?” Он так и сказал. “Вы тот самый Ками аль-Британи, который пробил брешь в линии обороны в Ас-Сухне на дороге Дейр-Эз-Зор, это были вы?”

Застопорившаяся атака, за которой он и его братья послали. Координация действий с двумя смертниками, каждый на бронетранспортере. Защитниками были представители сирийского правительства. Кэмми и его братья не торчали поблизости, чтобы посмотреть шоу, когда черные флаги появились на выступе и прошли через брешь, но это было бы плохо для парней, которые забрали фунт Ассада, 500 к доллару США. Его обнимали, он был знаменитостью . ... Хотел ли он воевать в Ливии, станет ли Бенгази его новым домом? Коротко, туманно рассказал о своем обещании . ... Пробыл там четыре дня и знал, что, пока его кормили и он отдыхал, были отправлены сообщения и получены ответы. Были приняты меры. Они казались разочарованными тем, что он не останется с ними. Там были тощие арабские дети, пара чеченцев и русский дезертир, который держал прикрепленную к рубашке гранату и клялся, что выдернет чеку, если возникнет хоть малейшая опасность захвата и репатриации на территорию Кремля: они не собирались быть его братьями. Его отправили восвояси, и водитель высадил его в Образовательном госпитале на южной окраине портового города Сирт, а грузчик предоставил бы ему место, если бы он поднялся на борт тайно, ночью. При нем были деньги и контактные данные французского города Марсель, до которого пять дней плавания. Эмир и его люди знали его как “ходячего мертвеца” и, возможно, сочли бы это пустой тратой таланта бойца, но согласились с тем, что обещание было дано, пожали плечами и сказали ему, что о нем будут вспоминать в своих молитвах. Это было началом его усилий по выполнению условий обещания. Это было отвлекающим маневром, но он был близок к концу.

Он почувствовал, как усиливающийся ветер сушит его тело.

Заметил, что сквозь вздымающийся облачный потолок теперь проглядывает луна.

Стоял неподвижно, прислушивался, но ничего не услышал. Не стал бы торопиться, подождал бы, пока не насытится, а за изгородью был маленький садик на заднем дворе, а за садом был маленький внутренний дворик и кухонная дверь, а рядом с дверью были французские окна, выходящие из гостиной. Теперь он чувствовал себя хорошо, умиротворенным, и мама обнимала его. Он подождет еще несколько минут, затем двинется и найдет место, где проволока поднималась в глубине изгороди.

Всего лишь короткое развлечение, а потом Кэмми снова отправится в путь, и у него в кармане будут мамины деньги, и он отправится в свое последнее путешествие, где его обещание будет выполнено, где его будут ждать люди.

Одежда расправлена, пуговицы застегнуты. Ни Баз, ни Мэгс не стали после этого романтически целоваться, но он шлепнул ее по заднице. Они поднялись с нижней койки, потому что звук двигателя под ними изменился, и через иллюминатор они увидели, что паром начал маневрировать, а вдалеке виднелась лента огней в порту. Больше никаких разговоров о том, что это – в очередной раз – критический момент в процессе ввоза гранатомета РПГ-7 и шести снарядов в страну их рождения, их жизни, их нежелания платить подоходный налог, когда это казалось неизбежным, в страну, которая считала бы, что владеет их лояльностью. Делал все это, был там, и оба были бы чертовыми идиотами, если бы сомневались, что следующие несколько минут будут временем волосатых морщин на заднице. Он поправлял волосы, она красила губы, когда вспыхнули салоны. . Пассажирам сказали, что они близки к стыковке, их позвали к своим машинам. Вокруг них прогремело будничное объявление.

- Ты в порядке, девочка?

“Конечно, я чертовски хорош – что еще?”

Они вышли из каюты и направились к лестнице, которая круто вела вниз, на транспортную палубу, и сразу же перед ними ожидали проверки британских паспортов и таможни, и они не могли знать, как это будет для них.

- Продолжай улыбаться, девочка.

“Конечно, я, блядь, улыбаюсь – чему же еще?”

Он держал ее за руку, пока они стояли в хвосте очереди над лестницей: еще одна пожилая пара возвращалась с отпуска.

Он миновал розовый куст. Подошел к кухонной двери, где он оставил бы свой первый трехколесный велосипед и свой первый велотренажер, и они пострадали бы от дождя и ветра. Именно через кухонную дверь он вошел со своей мамой, когда ему впервые присудили место в колледже, одетый в свою новую, выстиранную форму из секонд-хенда. Вышел через заднюю дверь, а затем поспешил за угол, туда, где его сводный брат ждал в машине с работающим двигателем. Мама не хотела, чтобы весь тупик видел его в новой униформе, с волосами, подстриженными так, как они хотели. Его мама думала, что это выглядело бы показным, если бы его выставили напоказ на их дороге, отправив в школу – со стипендией, покрывающей все расходы, – о которой ни один другой родитель поблизости не мог даже мечтать.

Дверь нуждалась в покраске и шпаклевке. Было достаточно слабого света, чтобы он мог разглядеть голое дерево вокруг стекла и пятна там, где оно прогнило и нуждалось в зачистке. Его сводный брат сделал бы это, будь он там. Он взялся за ручку. . .

В подразделении безопасности "Амн аль-Харджи" были ребята, которые должны были учить основам самосохранения, когда сцена с черным флагом рушилась и люди расходились, не дезертируя, а ища новые театры боевых действий. Они не использовали его, но этот парень присоединился к ним, и они сопроводили его в Баргуз, продержали среди них два дня и всегда держали Ульрику как можно дальше от него. Он был достаточно умен и говорил о телефонном мониторинге, о объектах, вокруг которых были бы электронные лучи или низко расположенные провода тумблеров, о микрофонах-жучках, прикрепленных к деревьям или стенам, и камерах. Все это. . . Кэмми пересекла сад за домом, прошла вдоль покосившегося забора – вероятно, там были бесполезные столбы, сгнившие от сырости, – и каждые несколько шагов останавливалась и снова прислушивалась. Парню из Amn al-Kharji нравилось хвастаться, насколько хорошо он информирован, – у него была история из Великобритании: двое ирландцев подходят к отдаленному дому человека, внесенного в список погибших, отключают электронику и появляются на экране, белые тени, внутри двое полицейских с оружием, потому что ожидается нападение. Они видят, как парочка приближается, но все еще далеко в глубине сада. Копы заряжают оружие, металл скрежещет о металл, но делают это медленно и тихо, но ирландцы это слышали. Их поймали несколько недель спустя, и в их машине был слуховой аппарат пожилого человека, то, что понадобится в доме престарелых, чтобы следить за сериалами по телевизору . ... У Кэмми не было слухового аппарата, но у него хватило терпения.

Кухня была погружена в темноту, но он мог видеть, что дверь в холл открыта и горит потолочный светильник. Ни звука радио или телевизора. Он ослабил хватку дверной ручки, но она держалась крепко. ... вспомнил. У его ноги была коробка с едой, которую каждую неделю выносили убирать вместе с мусорными баками. Ключ всегда был внизу. Наклонилась, нащупала, нашла. Кэмми выпрямилась и увидела, что на его лице появляется улыбка . ... ее бы обняли, и она могла бы немного поплакать, а он проявил бы обаяние и любовь – и заставил бы ее приготовить, и заставил бы ее убрать свою сумочку, чтобы он мог отправиться в путь с рассветом. У него был ключ в замке.

Бродяга, которого он взял на борт в ливийском порту, поплыл на запад по Средиземному морю, затем причалил к докам Марселя, а иммиграционные процедуры были дерьмовыми, и он сошел на берег по документам матроса, и ему нужно было установить контакт. Он ожидал большего приема там, признания того, кем он был, что он привнес в игру, того уровня гнева, который он испытывал, и выбранной им цели, а также услышать о данном им обещании. Ответ казался далеким. Как будто они рассматривали его как еще одного в очереди, и на это ушло время, и между марсельской ячейкой и теми, кто остался в зоне старых боевых действий, был произведен обмен сообщениями. Все было улажено . . . его спрятали в жилом комплексе, известном как Ла Савин: там торговали наркотиками, были распространены бандитские разборки, а полиция держалась подальше. Те, кто приютил его, казалось, неохотно махали ему на прощание, и он, возможно, получил бы продолжение карьеры наемного убийцы. В его кармане были деньги и кое-какие документы, которые могли пройти проверку при плохом освещении, и он должен был отправиться в Бордо, где получит инструкции для следующего этапа путешествия. Купил билет на вокзале, носил его в нагрудном кармане, наличные - в заднем кармане, застегнутом на молнию, и фотографию своей мамы . ... его, давно потерянного друга, приветствовал мужчина с распростертыми руками – никогда не видел его раньше – посмеялся над этим и не почувствовал ни малейшего давления на свою задницу. Пойманный как лох, он был Ками аль-Британи, и банда скряг из Северной Африки покончила с ним. К тому времени, как он осознал, что они уже достаточно далеко, и суета конечной остановки окружила его. Его задний карман был разрезан и болтался свободно. У него был железнодорожный билет и номер телефона контактного лица в Бордо. Он тихо выругался и сел в поезд – оставалось только выполнить свое обещание.

Он повернул ключ, приоткрыл дверь на несколько дюймов, затем снова остановился и прислушался. Если бы там были ружья, то факелы проткнули бы его, а крики оглушили, и он распластался бы на ступеньках. Ничего не услышал, запасся терпением.

Ее телефон зазвонил. Текстовое сообщение, отправленное их боссом. Она взглянула на него и поморщилась.

Передала свой телефон Доминику, и ему пришлось наклониться вперед, чтобы прочитать его.

- Немного оживился, - тихо сказала она.

- Все это часть богатого гобелена жизни, - пробормотал он.

Ваш пассажир - низкопробная пятерка с длительным сроком службы. У него мало друзей внутри компании, но много поклонников. Мой совет, не затевайте драку . . . Сохраняйте спокойствие, продолжайте. Билл. (Прочитайте и удалите).

“Было бы забавно оказаться там в конце. Узнаю кучу всего, чем он не делится”.

“ Отвлекаю внимание и все такое. Может, удастся нажать на спусковой крючок.

Она прислала ответное сообщение. Наш парень дремлет, а его лучший друг – взятая напрокат собака, посапывает у него на коленях & (Удалите - и возвращайтесь ко сну).

Они услышали тихий храп позади себя и не знали, исходил ли он от пассажира или от собаки: казалось, это не имело большого значения.

Джонасу снился сон.

На шоссе А303 и приближаемся к Стоунхенджу.

Впереди была свободная дорога. Не сбавлял темп и соблюдал ограничение скорости.

Чувствовал сопротивление фургона, который он буксировал. У него на коленях была дружелюбная собака.

Вера поговорила по телефону со своей подругой, управляющей художественной галереей, и объяснила, почему ее не будет там на следующий день. Они миновали Миддл- Уоллоп и приближались к Уинтерборн-Стоук, погода на западе, казалось, прояснялась, и ...

Его телефон задрожал.

Он прочитал сообщение. Сохраняя бдительность. Еще одна дерзость с их стороны. Они ему не нравились и не антипатичны, они были тем, что ему дали. Если они подведут его, он вышвырнет их из парка, а если у него все получится, он коротко признает, что они сделали то, за что им заплатили. Слишком умны для такого рода работы? Вероятно, так они и думали.

Снова закрыл глаза. Погладил собаку по голове.

Увидел, что перед ним расстилается дорога, и скоро они будут на перекрестке Кодфорд-Сент-Мэри и Фишертон-де-ла-Мер, а погода улучшается.

Но Джонасу было трудно снова заснуть. Это навалилось на него внезапно, казалось, придавило его плечи: ответственность и груз, который он нес. Увидел лицо, покрытое шрамами и щетиной, постаревшее после войны. Моргнул, увидел его снова и яснее - запомнил. ... Не сомневался, что скоро он посмотрит на это лицо, окажется рядом с ним.

OceanofPDF.com

Глава 14

Полночь. Вдалеке пробили церковные часы.

Дождь прекратился. Джонас опустил стекло. Ему нужна была передышка, и собаке тоже, и, возможно, Доминику тоже, и Бэбс. Он предположил, что они будут опытны в выборе подходящего момента, чтобы нырнуть в кусты – и, возможно, получат удовольствие от сигареты: Джонас не курил, не курил уже много лет, но не питал ни малейших фашистских наклонностей по отношению к тем, кто курил. Он наслаждался хорошей поездкой по шоссе А303, выбранному теми, кто не любит автострады, и его нисколько не смущала длинная очередь позади него и его буксируемого фургона. По достоинству оценил воспоминание о молодом лице жертвы. Старая фотография, и этот человек теперь показывал бы изношенность войны. По мнению Джонаса, это был бы довольно кровавый опыт. Он видел в сети снимки ареста Прово в конце их конфликта – никогда не встречался с ними лицом к лицу и не присутствовал на допросе – и смотрел на монохромные изображения лиц и измерял степень давления , под которым они жили . ... Это не означало, что он сочувствовал, но он лучше понимал.

- Перерыв для утешения, мы готовы к этому?

Все готово. Он отдал Доминику собаку. Бэбс ушла глубоко в тень. Джонас подумал, что это карикатура на ночную операцию. Сам был немного застенчив и стоял в стороне от них, но мог видеть, что собака делала свое дело, как и Доминик, штурмовое оружие неуклюже висело на ремне у него на шее. Прежде чем он успел пошатнуться, Бэбс вернулась, застегивая ремень.

- Полагаю, это то, чем ты хочешь заняться, - сказал Джонас.

- Что это, мистер Меррик? - спросил я.

“Получить шанс выступить. Выстрелить”.

- Это разговор, мистер Меррик, или это для отчета психолога об оценке психического состояния?

- У нас была небольшая биография о вас, мистер Меррик, - сказал Доминик, - но только экономическая. Не сказал, что ты такого сделал, что выделило тебя.

Джонас сказал: “То, что я называю моментом ‘ясного голубого неба’. Дерзость с моей стороны. Что-то происходит у вас на глазах и вызывает реакцию. Вы что-то делаете . . . не могу это объяснить. У меня не было руководства, чтобы пролистать, пятьсот страниц инструкций. Тренируйтесь, тренируйтесь и готовьтесь, но как это будет? И – ты будешь готов к этому – ко всей этой болтовне? Сегодня вечером на всех нас троих лежит бремя ответственности. Если я пойму это неправильно, если ты поймешь это неправильно, тогда нас развеет по ветру. В этом, я полагаю, и заключается ответственность ”.

- Как вы себя чувствуете, мистер Меррик?

“ Довольно устал. Буду рад, когда все закончится.

- Не самое удобное место, мистер Меррик, наше заднее сиденье.

“ Но ненадолго. Я бы сказал, очень близко.

- Мы скорее поверили вам на слово, мистер Меррик.

“Ценю”.

“ Где он, мистер Меррик? Есть идеи?

“ Возможно, он уже там. Возможно, со своей матерью. Либо там, либо очень близко. Ему будет невесело. Я думаю, что она женщина с довольно сильной решимостью. Он заставил ее пройти через боль, иногда очень острую, и она не оценит, что ее жизнь разбита на куски. В него швырнут книгой, а может быть, и кухонной раковиной. Он этого не ожидал. Он будет довольно сильно потрясен. Но это только моя оценка”.

- А если вы ошибаетесь, мистер Меррик?

“Проблема в том, что я - единственная игра в городе”.

- А если он не придет, мистер Меррик?

“Это за пределами того, на что я готова пойти. Это значит, что он свободен . ... Сидя в твоей машине со своей новой лучшей подругой, я думала об отпуске. Тебе не кажется, что мысль об отпуске всегда поднимает настроение? Нам с Верой нравится ездить на нашем фургоне на юго-запад. Несколько очень приятных мест в Девоне, где мы предпочитаем бывать, но то же самое можно сказать и о Корнуолле. Я не знаком с побережьем Дорсета, но думаю, что это довольно забавно - быть недалеко от Бридпорта и искать эти окаменелости на пляже, этих аммонитов. Да, мы должны попробовать это как-нибудь . . .”

Он понял, что его голос дрожит, и что он что-то бормочет, и что оба полицейских пристально смотрят на него, и лунного света было достаточно, чтобы он увидел, что оба согласились с тем, что он сказал правду, как ему казалось. В течение следующих нескольких часов он был “единственной игрой в городе”.

Собака начала пить из лужи дождевой воды.

Он смело сказал: “Мы ищем крокодила. Когда он движется, его не должно быть слишком трудно заметить”.

Он забрался обратно в машину, собака прижалась поближе, и он, держа телефон, стал ждать звонка.

Он воспользовался этой задней дверью, той, что вела на кухню, когда мама привезла его обратно из колледжа. Она сказала, что нет ничего постыдного в изменении голоса, но Кэмми вырвалась от нее и обежала вокруг дома, проскочив мимо мусорных баков и остального мусора, и ждала ее у кухонной двери. Оставил ее нести его сумку, а в ней было немного вещей. Она отперла дверь и впустила его.

Та же дверь, и он тихо закрыл ее за собой.

Теперь было достаточно светло, чтобы он смог разглядеть, что никакая мебель не была сдвинута с места. Стол, где он всегда стоял, и четыре стула вокруг него, и холодильник на прежнем месте, и фотография в рамке. . . должна была быть на подоконнике. На цветной фотографии был изображен он сам, двенадцатилетний, в полной форме хориста кафедрального собора. Его мама заплатила 11,75 фунтов стерлингов за фотографию, а затем еще 9 фунтов стерлингов за рамку. Она стояла на подоконнике весь оставшийся год его пребывания в хоре, а затем, когда он учился в местной школе, и когда его занесло, и все еще была там в тот день, когда он ускользнул, солгал, исчез. В раковине стояли тарелка, нож и пустая кружка.

Драки, убийства, авиаудары, потеря друзей, которых он считал братьями, раны и гниение кишок. И он прошел через это, и источником силы стал дом, двухквартирный дом в конце тупика, и его мама, живущая там, все еще придававшая ему ту же силу после того, как у него забрали деньги – и ее фотографию – на границе с Ливией. Теперь его вера была поколеблена, и все потому, что его фотография оказалась не там, где он ожидал ее увидеть.

Он пересек кухню. Внутренняя дверь была закрыта.

Кэмми стояла рядом. Колебалась. ... Раздумывала, не развернуться ли ему на каблуках и уйти. Прошел через заграждения из колючей проволоки, усеянные консервными банками, которые могли загреметь, если их сдвинуть с места, и пересек минные поля, и лег на живот в темноте, и выставил локти вперед, чтобы можно было нащупать пальцами песок в поисках прыгающего противопехотного ублюдка . ... Нуждался в ее благословении: хотел еды, хотел денег, хотел ее любви. Он толкнул дверь, проскользнул внутрь, закрыл ее за собой. Свет из холла омыл его. Площадка наверху лестницы была темной, а дверь в гостиную закрыта. Рискнул и открыл ее. Не знал, столкнется ли он с людьми в черном, полицейскими и стволами оружия, будут ли светить ему в лицо. Он тихонько закрыл дверь и погасил свет, который на мгновение впустил.

Она сидела в кресле с откидной спинкой. Сколько он себя помнил, это было ее кресло, а рядом с креслом стоял низкий комод, как и всегда, а на комоде лежали кнопки для телевизора и все, что она читала, и там, где должна была быть фотография в рамке, изображающая хор, идущий к боковой двери собора, в развевающихся на свежем ветру одеждах, с зимним солнцем на лицах и растрепанными волосами.

Он обошел кресло, опустился перед ним на колени. Протянул руку, обхватил ее голову руками, но наткнулся на сопротивление.

Он наклонился к ней. Она отвернула голову. Он поцеловал ее в макушку, зарывшись губами в волосы. . . И ради этого момента он пересек весь мир. Он отпустил ее голову.

“ Я вернулся. Вернулся за тобой.

Тихий, но четкий голос. - Тебя никто не ждал и не хотел видеть.

- Я вернулся из любви к тебе, чтобы увидеть тебя.

- Я не просил тебя об этом, мне это не было нужно.

“Должен был увидеть тебя”.

Она смотрела прямо перед собой и не смотрела на Кэмми. “ Тогда поторопись. Они ждут тебя. Они снаружи и наблюдают за тобой. Твоим выбором было уйти. Моим выбором было никогда не хотеть видеть тебя снова ”.

Лишь немногие на Станции не спали.

Бардак был убран, решетка на стойке была опущена, стаканы находились в стиральной машине, которая в последний раз ополаскивалась. В столовой горел слабый свет, и единственным звуком было гудение холодильника, где ингредиенты для завтрака ожидали прибытия шеф-поваров, которые должны были приготовить первое блюдо дня для технического и летного состава.

Спали пилоты и штурманы, те, кто управлял большим Sentry AEW1 и Sentinel R1, которые несли на спине высокий купол, все части центра обнаружения целей и разведки разведки, а также небольшая армия специалистов по связи, которые летали с ними . ... те, кто не базируется в Средиземном море и не дежурит в воздушном пространстве Сирии. Также потерпели крушение пилоты, операторы сенсоров и сотрудники разведки, которые управляли беспилотниками Reaper, хотя их самолеты находились на расстоянии 2500 миль, запертые в турецких ангарах. И команды обслуживающего персонала, и те, кто вводил в системы необработанные данные о местонахождении и личностях остатков групп "Черный флаг". На станции было тихо. Ночных рейсов запланировано не было.

Те немногие, кто бодрствовал, находились в зоне контроля безопасности и несли ответственность за защиту Станции, ее оборудования, самолетов и беспилотных летательных аппаратов, а также за тех, кто был к ним приставлен. Они принадлежали к полку королевских ВВС и были вооружены так, чтобы справиться с любой потенциальной угрозой, которая могла исходить от доморощенного джихадиста, которого можно было бы отнести к категории “волков-одиночек” и который носил самодельную взрывчатку в жилете с примитивной проводкой. Бойцы полка коротали смену с перерывами на кофе и, что стало обычным делом, выезжали на своих "Лендроверах" патрулировать периметр, а также могли позволить своим собакам побегать и дать им погрызть игрушку вместо мягкой руки волонтера, которая используется на тренировках.

Станция занимала площадь в несколько акров, и некоторые включенные в нее здания были недавно возведены и считались временными, или были современными, а некоторые служили целевому назначению во время последней войны, когда взлетно-посадочная полоса использовалась тяжелыми бомбардировщиками, пролетавшими ночь за ночью над Германией. Мужчины и женщины Полка, несшие караульную службу, находились на нормальном уровне готовности: они не получали оценку угрозы, повышенную до Желтого уровня, и никаких указаний, которые могли бы повысить их до Красного. Не было никаких разведданных о том, что нападение было “вероятным” или “неминуемым”.

Небольшой дождь прекратился, небо прояснилось, и ожидалась приличная температура. ... Если бы была получена информация о том, что нападение – пусть и со стороны некомпетентной стороны – вероятно в то утро, то личный состав полка был бы приведен в полную боевую готовность, а местная полиция задействовала бы все имеющееся огнестрельное оружие. Станция напоминала бы хорошо защищенную крепость, была бы переведена в режим карантина . ... Но они не подозревали ни о каком риске, и в часы, когда это место в некотором роде спало, жизнь велась как обычно.

- Я обещаю, Питер, я даю тебе слово.

Питеру было бы очень полезно получить обещание Кэмми.

Вскоре после рассвета, когда солнце еще не поднялось высоко, казалось, что этого момента ждали с надеждой, даже – в некотором роде - молились. Они шли пешком. Они втроем, все, что осталось от братьев, шли всю ночь и приближались, как они полагали, к иорданской границе. Позади них в вырытых могилах остались Микки, Томас, Дуэйн и Станислав. Ульрике шла впереди, и каждая из троицы была обременена рюкзаками с боеприпасами и гранатами, но у них были только остатки старой еды из банок, брошенных другим персоналом, и несколько дюймов бутилированной воды между ними. Они искали место, где могли бы сбросить с плеч тяжесть рюкзаков, а затем присесть на корточки в тени, которая была у каждого, и надеяться, что им не достанется дерьма. Казалось, впереди было пересохшее русло реки, немного кустарника и то, что Питер назвал бы kopje, небольшим холмом с солидными камнями. Ульрике заметила, как поднимается, отделяется, рассеивается струйка дыма: у Ульрики было лучшее зрение. Она свистнула, привлекая их внимание, затем присела на корточки.

Они прятались и увидели небольшое поселение, расположенное среди скалистых утесов, хорошо замаскированное. Под брезентом, наброшенным на ветки кустарника, стояли два больших пикапа. Еще три щели были прикрыты брезентом. Там были вооруженные люди, одетые в черное, сидевшие на корточках. Они также заметили часового, выставленного на вершине холма, Питер определил его местоположение, но тот исчез. Они перешептывались между собой: на что они наткнулись? Им нужна была еда и вода. . . скорее всего, они обнаружили тайное местонахождение одной из крупных фигур движения. Кэмми сказали, хотя она и не знала, правда ли это, что за поимку или труп Ками аль-Британи была предложена цена в 100 000 долларов. Крупный человек в руководстве "черного флага" стоил бы 5 миллионов долларов. Отдаленная сельская местность этой провинции, лишенная дорог, городов, деревень, где было мало ферм и не было пастбищ, вероятно, была домом для различных оставшихся групп беглых мужчин, тех, кто не попал в сеть с женщинами и детьми, когда рухнул периметр в Баргузе. Если бы у них были еда и вода, которых хватило бы на троих, они бы повернули назад и обогнули маленький лагерь. Но они умерли бы без еды и воды.

Он пойдет к ним, это его решение. Питер и Ульрике останутся позади, в четверти мили, но будут на виду. Короткое объятие, ничего важного.

Он прошел всего несколько шагов, когда заметил движение среди камней, услышал крики, увидел нелепые очертания винтовочных стволов, выглядывающих из-за камней.

Кэмми продолжала идти, не выказывая страха. Он преодолел половину расстояния, когда из-под укрытия, маскирующего одну из машин, появился высокий мужчина. Кто-то поднял руку, приказывая ему остановиться. Кэмми проигнорировала это. Он услышал, как взводятся по крайней мере два оружия. Его собственная винтовка, надежный АК, который был с ним весь прошлый год, висела у него на плече и удерживалась ремнем. Он ясно дал понять, что не представляет угрозы. Ульрике и Питер наблюдали бы за ним, прикрывая его, Ульрика со своей винтовкой, из которой она умела стрелять, а также могла раздеться, а Питер со снайперским оружием Драгунова, о котором он мечтал. Крики впереди стали громче. Он был в сотне шагов от своего допрашивающего, когда остановился.

Кто он? Кто они? Чего он хотел?

Его звали Ками аль-Британи. Иностранный боец в подразделении, возглавляемом эмиром Руханом. Ему нужна была еда и вода, и он направлялся к новому полю битвы.

Его встретили как друга, но сказали стоять на месте. Он почувствовал запах готовящегося мяса, должно быть козьего, источающий насыщенный аромат. Только важный человек, скрывающийся в полете и надеющийся избежать встречи с проклятыми дронами, мог питаться вареным мясом. Он увидел четырех охранников, крупных мужчин с широкими плечами, и все они были вооружены. Пришла женщина. С головы до ног одетая в черное, с разрезом шириной в карандаш для обзора, ни кожи, ни волос не видно, и она пришла с пластиковым пакетом и пластиковым контейнером. Кэмми предлагали еду и воду.

Изнеможение было сильным, в животе ныло от голода, а в горле першило от недостатка влаги. Женщина, или она могла быть девочкой-подростком, подошла к нему, и по меньшей мере четыре ружейных ствола прикрывали его.

Он увидел лицо. Большая часть его была скрыта за седой бородой, распущенной под острым носом, и глубоко посаженными глазами, волосы топорщились вокруг небольшого отверстия для губ, а голову скрывал черный капюшон. Он узнал этого человека, хотя никогда не видел его во плоти. Кэмми смотрела на Абу Бакра аль-Багдади, лидера халифата, правителя потерпевшего крах дела, архитектора тысячи разрушенных мечтаний. Он подумал, что эта женщина была женой, ребенком-невестой и, вероятно, единственной “поклонницей", которой было разрешено сопровождать их . . Встретились ли их взгляды? Возможно, встретились . ... Знали ли другие, что их взгляды могли встретиться? Женщина принесла ему пластиковый пакет, в котором были хлебные крошки и яблоки, и ее маленькое тело согнулось под тяжестью пары галлонов воды. Их поставили перед Кэмми.

Он склонил голову. Он выразил уважение и благодарность. Он крикнул в ответ, что они останутся в его молитвах. Он получил благословение Бога. Кэмми повернулась, взяла воду и пакет и пошла обратно к Ульрике и Питеру. Он знал, что они могли убить его, но не могли гарантировать, что его братья погибнут. Он встретился взглядом с самым преследуемым человеком в регионе, человеком, который был на вершине списка особо ценных целей теперь, когда Усама Бен Ладен был мертв, его труп сбросили с вертолета в море. Он стоял к ним спиной и продолжал двигаться, жестом показав Ульрике и Питеру, что они должны убираться к черту, и побыстрее. Видел, как они подхватили свои рюкзаки и приготовили его, чтобы он мог забраться в них. Не оглядывался и не торопился.

Когда он почти добрался до своих братьев, Кэмми крикнула: “Не смотри, не проявляй интереса. Нам нужно двигаться”.

Они пошли. Не смотрели на еду и не пили из пластикового контейнера. Возможно, прошли полмили. Они топтали землю, на которой было мало растительности, не было никакого укрытия, и это было тяжело для их ног. Где-нибудь впереди они найдут место, где смогут прилечь, отдохнуть, попить и поесть, а затем проспать весь жаркий день.

За ними приехал пикап. ... Подвезти их, еще один жест гостеприимства? Момент крайней опасности? Был слишком занят, советуя им продвигаться вперед и соблюдать дистанцию, не поделился с ними – пока – тем, что он на мгновение заглянул в глаза Абу Бакру аль-Багдади, не пошутил с ними, что если бы они только смогли найти работающую телефонную будку и запросить справочную, установить связь с Центральным командованием США в Катаре, и дать координаты, и задействовать половину эскадрильи истребителей, и примерно каждый беспилотник в воздушном пространстве, то они могли бы унести – поделенные между ними – 5 миллионов долларов. Достаточно для небольшой опрятной жизни на острове в Эгейском море или у побережья Квинсленда в Австралии, возможно, даже бросить весь остров и . . . за ними приехал пикап.

Они поехали по дикой грязи, пикап последовал за ними, а затем ускорился и поравнялся с ними. Грохот пулемета, установленного на столбе позади кабины водителя, был оглушительным. Кэмми бросился вниз. Видел большую часть своей жизни, и Ульрика стояла поперек него, а Питер, казалось, споткнулся, а затем упал навзничь. Было выпущено еще несколько пуль, и в промежуток между теми мимолетными секундами, когда его глаза были плотно закрыты, Кэмми увидела, что тело Питера подняли, пресловутую тряпичную куклу, а вокруг него разбрызгали грязь. Он лежал неподвижно, сдерживая собственное дыхание. Ни звука, ни движения от Ульрики. Был тот забавный отрезок времени, когда он не знал, жив он или мертв. Один из парней вышел из пикапа с пистолетом в руке, обошел их и пустил бы его в ход, если бы были поданы признаки жизни. Они забрали пластиковый пакет с едой и контейнер с водой и отнесли их обратно в пикап. Он уехал.

Легко понять. Проще было дать им поесть всякой дряни и минимум воды и отпустить их невиновными. Легче убить их всех вместе, чем когда он приблизился к их укрытию, а двое других остались сзади. Он предполагал, что это элементарная подозрительность, которую питал бы любой босс, от жизни или свободы которого зависит 5 миллионов долларов. Он оттолкнул ее, и она выругалась, богатая и немка. Их обоих не тронули, а Питер превратился в дуршлаг от пулеметных пуль.

Они не похоронили его, а только набросали немного грязи на его лицо и попытались скрыть рот и форму носа. Его высказывание было таким: “Никогда не оглядывайся назад. Никогда не гонись за прошлым”. Из северо-восточного Трансвааля. У него там были жена и двое маленьких детей в городке под названием Уормбатс, и он сказал им, что собирается выпить в отеле на главной улице, а вместо этого сел на поезд до Йоханнесбурга, а оттуда вылетел самолетом. Возможно, он и приложил усилие, чтобы запустить руку в одежду Ульрики, но не слишком большое. Он был хорошим бойцом и опытным снайпером и, по его словам, привык поражать газель или импалу с расстояния 800 ярдов. Когда Кэмми нуждалась в совете или хотела переложить груз ответственности, он обращался к Питеру. Они плохо прикрывали его, а потом подняли свои рюкзаки и оставили его. Даже не взял его бумажник. Оставил бумажник и фотографию жены-блондинки и тощих детей. Кэмми виновата в смерти Питера, потому что Кэмми положила глаз на лидера халифата. Они поспешили прочь. Последнее, что Кэмми сказала несостоявшейся могиле, было: “Да, Питер, я даю тебе обещание. Не знаю, как, когда и где, но мое обещание - это мое слово”.

Он дал ей время, верил, что она смягчится, всего за несколько минут до того, как она почувствует его близость, затем ее рука ляжет ему на плечо, а пальцы проникнут под его рубашку, и она прикоснется к шрамам, которые были зашиты от осколков, и, возможно, даже найдет дыру, в которую вошла иранская пуля, пробила ткань и вышла наружу, и грязь была минимальной, а боль мучительной, когда Ульрике прощупывала ее в поисках осколков и . ... Она смягчалась. Ее руки были опущены по швам. Он думал, что она заключит его в объятия, и их слезы потекут вместе.

- Я пришел повидаться с тобой.

-Лучше бы ты этого не делал.

- Мам, мне нужна еда.

- Тогда сходи куда-нибудь, где сможешь это купить.

- У меня нет денег, мама.

“Сидеть на улице и просить об этом”.

Что-то вроде изумления. “Ни благословения, ни еды, ни денег, это то, что ты хочешь мне сказать?”

-Оттебя пахнет.

“Я был в море. Лодка в море, и я упал и . . .”

“ От тебя пахнет духами, парфюмом. Ты спал с кем-нибудь до того, как пришел ко мне?

- Мне нужны еда и деньги.

“ С этой Викторией? Я слышал, женат. Оставил тебя позади нее?

“ Ты должен меня накормить. По крайней мере, дай мне денег.

“Пойди и ограбь кого-нибудь. Грабь их, угрожай им, разве это не то, чем ты занимаешься?”

Он поднялся, выпрямился во весь рост. Он вспомнил, как это было, когда он чего-то хотел. Они бы вошли в деревню, и первоначальные защитники бросили бы все, побежали при виде приближающихся пикапов с черным флагом и облаков пыли, вылетающих из-под их шин. Ушли только мирные жители, и если бы он или кто-нибудь из его братьев зашел даже в самый убогий дом из глинобитных кирпичей, бетона или рифленого железа и потребовал еды, то ее бы им принесли. Семья обошлась бы без этого, чтобы люди с оружием были сыты.

- Что-нибудь поесть и немного денег, а потом я ухожу.

“ Они наблюдают со стороны Охотничьего домика. Они ждут тебя. Включи в доме свет и скажи им, что ты здесь”.

- У тебя есть хлеб? Фрукты и сыр? Мне нужно поесть.

“Я приготовила тебе ужин в тот вечер, когда ты был в самолете. Я приготовила его и ждала тебя. Затем поставьте его в духовку, затем оставьте в микроволновке, а вы не пришли, и ваша еда отправилась в мусорное ведро. Здесь вы ничего не получите. ... Разве девушка тебя не покормила?

- Я так и думал.

“ Неправильно подумал. Ты знаешь, где ножи, в холодильнике есть фрукты, немного сыра и буханка. Я думаю, ты умеешь обращаться с ножом. Перерезали ли вы глотки ножом? Был ли у вас на поясе нож, держите ли его под рукой, чтобы при первой возможности перерезать горло? Многих перерезали, не так ли? Вошел во вкус, режешь на кусочки?

Он сказал слабым голосом: “Я не делал ничего подобного. Я был бойцом, был впереди, это были другие люди, которые . . .”

“Передайте посылку, не берите вину на себя. Значит, вы опередили "перерезателей горла", и это делает вашу войну хорошей? Нет, вы просто содействовали, были соучастником . . . Вы сражались против нашего народа, британцев? Убивали кого-нибудь из них, когда были ”впереди"?"

“Это не было односторонним”.

“Это супер, Кэмерон. Очень хорошо. Что, ты на стороне хороших людей?”

“ Русские, сирийцы, иранцы, шиитские боевики из Ливана. Как вы думаете, на что они были похожи?”

“Я не обязан это слушать. Я не хочу слышать твои жалкие оправдания, твои пропагандистские речи. Я просто хочу, чтобы ты ушел. И не бери с собой ни одного из моих кухонных ножей.

- Мне нужны деньги.

- А если я откажусь?

“ Ты этого не сделаешь. ... Мне нужны деньги. Ты меня больше не увидишь, даю слово.

“Важно ли это, твое слово? Должен ли я проглотить это. . . и сохранить свое оправдание, чтобы его услышали другие? Не хочу этого. ... Если я откажу тебе в деньгах, ты придешь за мной с кулаками или с одним из моих ножей? Ты просто монстр, не так ли?”

“Деньги, тогда я ухожу”.

“ Ты не понимаешь, да? Пойдем, я покажу тебе, и тогда ты кое-чему научишься. Почему тебе здесь не рады”.

“ Моя фотография, где она? Моя фотография.

“Пропал, он мне больше не понадобился”.

Она встала, протянула руку и взяла его за руку. Держала его за руку, как будто он был беспризорным ребенком, которого нужно было вернуть родителям, а не ей.

Сэди вывела его из затемненной гостиной, вывела в холл, пересекла его. Заставила его встать перед ней и подтолкнула, чтобы он начал подниматься по лестнице.

Она могла только догадываться, что можно было увидеть из дома Охотников: что-то или ничего. Она вспомнила короткий обмен репликами с мужчиной, который заговорил с ней по дороге домой, и своего рода соглашение, которое она приняла. Пойдет ли она на попятную? Она этого не сделает. Полна решимости. Поставила его перед дверью в то , что когда - то было его комнатой . ... Камерону выделили отдельную комнату, а у ее дочери была своя комната, и в большинстве случаев, когда он был дома, а не в одной из тюрем Ее Величества, ее старший сын спал на диване внизу. Она поставила его перед дверью. Ему потребуется несколько минут, чтобы привыкнуть к свету внутри, к его отсутствию. Он был внутри, и она закрыла за ним дверь. Это был вопрос последствий, и он узнал бы, что он сделал с ней; и многие другие узнали бы, что они причинили своим родителям, своим семьям ... Она ушла в свою комнату.

Если бы ее ограбили, то любой уважающий себя вор легко нашел бы ее жестяную коробку. У кровати был выдвижной ящик под матрасом. В ящике лежали запасные одеяла на зиму, легкие пуховые одеяла на лето, а в задней части ящика стояла старая жестяная коробка. Это было на “черный день", на нечто большее, чем просто ливень, но на то время, когда разверзлись небеса. У Сэйди был банковский счет, с которого оплачивались ее основные счета, но в коробке хранились наличные – банкноты в 50 и 20 фунтов стерлингов – на случай любой катастрофы, с которой она столкнется. Если холодильник переполнялся, или бойлер нуждался в замене, если выходила из строя плита или стиральная машина, именно оттуда производилась замена. С тех пор как он уехал, у нее не было отпуска, она уехала с небольшой упакованной сумкой и жила одна в пансионе на берегу моря. Сколько за него?

Сколько? После того, что он подал ей, 200 фунтов, верно? Отвергнуто. Подошли ли 100 фунтов? Слишком много. 50 фунтов будут приемлемыми, а не пропущенными? Она так и думала. Извлекла одну банкноту из сложенной пачки . . в жестянке осталось более 1000 фунтов стерлингов. Ему придется довольствоваться тем, что она ему дала. Она убрала коробку обратно в ящик стола и задвинула его под матрас. Это была старая кровать со старым матрасом, где он был зачат: любовник на одну ночь, веселый и общительный мужчина, которого она встретила на автобусной остановке, коммивояжер. Отвлекающий маневр в пабе, пара рюмок, а потом такси домой, и, конечно же, он собирался зайти . . . и уже давно ушел, когда шишка начала расти. Она любила мальчика, души в нем не чаяла, была переполнена гордостью, когда он пел в качестве ведущего певчего в кафедральном хоре, получала стипендию, чтобы поддерживать его, – и все пропало.

Она вернулась на лестничную площадку.

Дверь его бывшей спальни оставалась закрытой.

Она забыла, что сказал бы ей старший сын, и подумала, что человек на дороге, вышедший из тени, почтителен и вежлив. Он не читал ей лекций о “долге” и ее обязательствах перед “обществом”, не давал никаких гарантий, и она их не просила. У него была только одна просьба . . . она выполнит ее. Она подумала, что, возможно, у нее состоялся бы серьезный, но бессмысленный разговор со своим вторым сыном, если бы он не ворочался на матрасе в своей камере, обсудила бы вопрос о лояльности семьи к преступнику и о том, прекращаются ли когда-нибудь обязательства . . . Как далеко пришлось пройти сыну, прежде чем его сдала собственная мама. Она спустилась вниз и снова села в свое кресло, затерянная в темноте.

Телефон Джонаса запищал. Ему пришлось сдвинуть голову собаки, чтобы прижать ее к уху.

-Да?

“ Джонас. Просто хотел прояснить наш предыдущий разговор. Помощник прокурора позвонил ему по защищенной, но слабой линии.

- Мне показалось ясным, спасибо.

“Я испытываю чувство вины, что ты застрял там, без ресурсов. Все еще на заднем сиденье той машины?”

- Очень удобно, но я благодарен вам за беспокойство.

“ Просто хотел подтвердить, Джонас, что мы доставим тела на место к половине восьмого утра. У меня есть гарантия главного констебля. Там будет оцепление и оружие под рукой. Я должен сказать, что мы позволили тебе слишком много слабины, Джонас. Это зависит от меня, и этого не должно было случиться. В любом случае, к тому времени у меня будет полная команда наблюдения на земле. Вокруг дома Джилкес. Мне пришлось потрясти дерево, но, наконец, у меня есть цифры, которые нужно занести на доску. То, что мы должны были получить, как только появились новости о сделке. Их возглавит Агнес Бернс, первоклассный оператор, как вы знаете. Как только они будут там, Джонас, ты сможешь вернуться в Лондон. Мы действительно ценим то, что ты сделал для нас, и тот груз, который ты взвалил на свои плечи, – хороший человек. Я полагаю, что именно из-за того другого бизнеса, того, чего вы достигли, мы принимаем ваши навыки как должное, а также ваш фактор выносливости. Мы не должны были. В любом случае, вы, пожалуйста, подержите оборону еще несколько часов, а потом мы сможем вас остановить . . Пока никаких признаков его присутствия, не так ли?

“Нет, ничего – рисую пробел”.

- Ты доволен, Джонас, тем, где мы находимся?

“ Доволен? Да, звучит неплохо.

“Могу я сказать это, Джонас? Были времена, если быть предельно откровенным, когда с тобой, возможно, было не самым простым коллегой работать. Это не должно быть оскорбительным, но вы можете быть резким, у вас репутация резкого человека . . В этой передаче тактики вы проявили похвальное сотрудничество. Если бы я не знал тебя лучше, Джонас, я бы сказал, что ты подозрительно сговорчивый. Это разумное отношение и делает тебе честь. Осталось совсем немного, и Агнес соберет свою команду. Возможно, я заберу этот дом у твоих стажеров, и тогда ты сможешь немного заслуженно выспаться. Спасибо тебе, Джонас.

Пес заерзал. Сидевшие впереди ухмылялись, наверняка слышали каждое сказанное слово.

Он откашлялся. Джонас сказал, что мог бы убить за крепкий кофе, или плитку шоколада, или сэндвич с беконом вроде того, что готовила для него Вера, и объяснил. Рассказал им, как будто это была сказка на ночь, о молодом человеке, который ушел из своего дома, лишившись утешения в надежде найти приключение. Не злой молодой человек, но и не тот, кто отдавал должное своей семье; просто еще один, кто огляделся вокруг, не увидел удовлетворения и двинулся дальше. Приключения захватили его, а вместе с ними пришли группа товарищей, союз братьев и чувство непобедимости. Он говорил спокойно, и они слушали его с уважением. Но это была не сказка, и молодого человека не ждал ободряющий финал. Приключение сорвалось, коллеги – один за другим – были сокращены. Он был один, и движущей силой в его сознании была ненависть к тем, кто был ответственен за разрушение мечты.

Сказал двум полицейским, сидевшим в передней части их машины, что, когда жители поместья на холме проснутся, пойдут принять душ, посрать и побриться, оцепление будет на месте, а оружие - при себе. Джонас предложил им две альтернативы финалу игры. Молодой человек, находящийся внутри или за ее пределами, должен был определить кордон, обойти его и исчезнуть . ... Или совершил бы современный эквивалент падения на меч и, казалось бы, бросил вызов огнестрельному оружию и был бы застрелен, стал бы мучеником, его имя было бы озарено огнями. Сказал, что любой из результатов был бы “неудовлетворительным”.

- Итак, кто мы такие, мистер Меррик? - спросила она.

“ Просто заезжаю на задний ход. Немного ‘на всякий случай’.

“ Когда мы можем снимать, мистер Меррик? - спросил он.

“Если я ошибаюсь, тогда ты стреляешь. Плохой исход”.

Она запустила пальцы в тесный карман жилета и достала небольшую пачку мятных леденцов. Хватит каждому по одной.

Автомобиль, которым управлял Фарук, более известный только ему самому как Wolfboy, плохо реагировал на резкие повороты или крутые спуски.

Рулевое управление было тяжелым, а двигатель барахлил. Как и следовало ожидать. Внутренняя часть фургона была заполнена листами листового металла, и в обязанности Фарука входило привинтить их на место, когда он доберется до места назначения, где фургон – недавно защищенный – проломит проволочное ограждение. Как только фургон преодолеет первоначальную защиту и преодолеет первый уровень безопасности . . . что тогда? Приближающемуся мужчине, который вскоре будет на пути к Мальчику-Волку, придется бежать, и на его плече будет оружие. На лице Фарука заиграла широкая улыбка. Дорога впереди была пуста. Машина скулила и дергалась, но сохраняла скорость.

Мальчик-волк ощутил радость. Его выбрали. Нервничал, но не больше. Оставался осторожным. Это было бы знаком оказанного ему доверия, что именно он был избран для встречи с мучеником, шахидом, и ему сказали, что этот героический человек был великим борцом за правое дело, в защиту воли Аллаха, во времена халифата. Он был польщен тем , что его выбрали . ... и не понимал, что те, с кем он встречался – торопливые разговоры на вересковых пустошах для пикников или среди деревьев в парках его города, – не предоставили ему никакой информации относительно их собственной личности. Он не понимал, что был “замешан” в заговоре, и воображал, что люди придут поприветствовать его, когда он вернется в свою комнату или в кафе, и будут хвалить его в лицо. Все произошло быстро, все было организовано в гонке с сокращающимся временем.

Сначала доставят оружие, потом придет мужчина . . . и Вулфбой вернется на свою территорию, к работе в кафе, но будет держаться поближе к рации. Он считал это знаменательным моментом в своей жизни и был польщен тем, что его так ценят.

- Мне показалось, что на лестнице что-то было, - сказал Тристрам.

Они оба были смущены, как будто перешли черту.

- Возможно, так и было, я не могу поклясться, - сказала Иззи.

Из затемненной комнаты они выглянули в окно и посмотрели вдоль тупика, мимо пары припаркованных машин, через небольшой квадрат заброшенного палисадника и на дверь с запотевшим стеклом, за которой горел свет в холле.

- Что нам делать, Иззи? - спросил я.

“Ничего”, - ответила она ему. “Что у тебя на телефоне?”

“ Кавалерия приближается. Группа Эгги Бернса.

“ Это не может быть слишком рано. . . Ты собираешься вот так провести остаток своей трудовой жизни?

Ответа нет.

Он спустился по лестнице, медленно, без резких движений.

Кэмми подумала, что наблюдателю, скрывающемуся в Доме Охотников, было бы трудно опознать его.

Пора двигаться дальше. Он прошел в гостиную.

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он был в своей старой спальне. Ему не нужен был свет, достаточно было лунного света, проникавшего через окно с раздвинутыми занавесками . ... Маленькая сова прокричала с деревьев вокруг кладбища, словно предупреждая его. Он мог видеть, что было сделано с комнатой, с ее содержимым, мог чувствовать и прикасаться к обломкам. Маме не нужно было объяснять ему, почему комнату не трогали. Она не винила тех, кто разгромил комнату и разбил его имущество. Он предположил, что их была бы целая банда с самодовольными лицами, если бы они не прятали ухмылки во время работы. В комнате не было бы ничего, чем они могли бы полакомиться. За пару дней до того, как улететь, он убрал всю бумагу, которую распечатал из Интернета, с описаниями мест, идей для путешествий и основ движения "Черный флаг", а затем отправился на кладбище и сжег бумагу в куче костра, которую использовали рабочие, убиравшие это место. Он предположил, что это “безвозмездно”, и знал об этом слове, потому что именно его все они, братство, использовали, когда говорили о насилии, совершенном людьми из Амн ад-Дахили, которые обеспечивали внутреннюю безопасность в городах и деревнях, захваченных боевиками. Они подошли сзади, когда было безопасно и когда пушки смолкли, и... ... Он почувствовал порез на кончиках двух пальцев. Прикроватные часы. Подарок, который ему подарили, когда он поступил в колледж, мамин подарок. Он дотронулся до него и слишком поздно понял, что стекло на лице разбито, осколок поранил кончики его пальцев.

“ Ты хочешь что-нибудь узнать? Где я был? Что я делал? Что-нибудь?

Ему никто не ответил.

“ Кем были мои братья? Парни, с которыми я сражался бок о бок?

Тишина.

“ Он все еще взаперти, мой любящий брат? Ты все еще ходишь к нему? Он рассказывает тебе, как это было, есть и будет? Ты разговариваешь? Выносишь ли ты суждение о том, что он делал, делает и будет делать, когда ворота закроются за его задницей, и он вернется сюда, и снова начнет продавать? Это нормально, да? Мне нисколько не стыдно за то, что я сделал. Пойми это. . .?”

Она сидела, сгорбившись, в кресле, не двигаясь. Он слышал ее дыхание, но она ничего не говорила.

“Ты собираешься готовить еду для меня? Я должен готовить еду для себя? Я умею готовить, я готовил для своих братьев. Я могу отварить баранину, могу приготовить козлятину на гриле. Я могу почистить курицу, а затем нанизать ее на вертел на открытом огне. Вот, я должен сделать это сам?”

Он повысил голос. Ему по-прежнему не отвечали.

“ И деньги. Мне нужны деньги, и. . .”

Ее рука была поднята. Он смог разглядеть маленькую самокрутку, зажатую между ее пальцами. Длиной с сигарету и толщиной. Он схватил его и смог разглядеть номинал.

“И это все, что я получаю? Вернулся домой, пришел повидаться с тобой. ... Не было ни дня, когда я был там, чтобы я не думал о тебе, не любил тебя. И все это без еды и почти без денег”.

Он никогда не терял самообладания. Никогда не кричал, не вопил, не вопил, не набрасывался с кулаками. Потеря контроля была слабостью. Сохранял спокойствие. Не святые, как любой из братьев, но и не грешники. Можно было бы разглагольствовать по линии связи, когда они были на ногах и готовы возглавить атаку, но самоубийцы не прибыли, чтобы совершить диверсию: они были сдержанны, холодны как лед. Мог бы словесно избить Томаса, когда маленький эстонский мальчик потерял книгу, в которой были записаны кодовые частоты для радиосвязи и искаженные слова, которые должны были использоваться. Братья пошли по обратному пути и искали до тех пор, пока не нашли книгу – она выпала у него из кармана, когда он спустил штаны, чтобы посрать на песок.

“ Тебе решать, мам. Я не спорю. Выбирай сама, мам.

Возможно, ему воткнули нож в живот, и он почувствовал боль вокруг лезвия, но его голос оставался ровным. Хотел бы бросить деньги обратно ей на колени, но нуждался в них.

Теперь она заговорила, и в ее голосе прозвучали нежные нотки. Она сказала: “Я помню, Камерон, службу в соборе примерно через два месяца после того, как тебя приняли в хор. Воскресная служба. Я так гордился тобой, приходил послушать, как ты поешь, и садился где-нибудь, где ты бы меня не заметил. Была проповедь, декан или епископ. Я не знал Библии до того, как ты пошел в хор. Всегда помни текст. Это было Евангелие от Луки пятнадцатого, "Возвращение блудного сына". Я думал, что это чушь. Ребенок уходит, вынудив своего отца выделить аванс в счет своего наследства. Тратит деньги на пирожные, возвращается домой разоренным, но мягкотелый отец убивает откормленного теленка в качестве празднования, несмотря на то, что старший брат ворчит, что это плохая реакция. Папа сказал: "Мы должны были праздновать и радоваться, потому что этот твой брат был мертв и снова жив. Он был потерян и нашелся . ...”Я не согласился с этим тогда и не соглашаюсь сейчас".

- Это все, мам?

“ Разыгрывай из себя блудного сына, если хочешь, но здесь тебе не будут рады. Я хочу, чтобы ты ушел.

Джонас, возможно, и задремал, но собака пошевелилась, и это движение насторожило его . . Экран его телефона по-прежнему был пуст. В передней они оба не спали.

“ Надеюсь, вы выживете, мистер Меррик, - спросил его Доминик, выглядя искренне обеспокоенным. Мы оказываем вам не самое лучшее гостеприимство.

Он поморщился: “Неплохо выживаю. Совершенно комфортно”.

- Прошу прощения, но здесь нет ни кофе, ни круассанов, - сказала Бэбс с кривой улыбкой.

- У нас еще будет достаточно времени позавтракать.

- После того, как нас сменят, когда придут большие батальоны?

- Времени достаточно, - сказал Джонас.

- Когда у нас будут излишки?

“ Это будет хороший завтрак, и мы могли бы попытаться найти печенье для нашей подруги, прежде чем она уйдет домой. Джонас погладил животное по голове.

- Если это не покажется дерзким, вам известна конечная цель, мистер Меррик?

“Думаю, да, не могу обещать, что да . ... Если мы не потеряем его, цель не имеет значения. Если мы потеряем его, я за прыжок в высоту. Думаю, да . . Суровый старый мир, не так ли?”

- Еще один вопрос, мистер Меррик.

- Ещеодин.

Прошло много времени с тех пор, как Джонас смеялся вслух, но ему это удалось, и пес принялся энергично чесать себя за ухом.

OceanofPDF.com

Глава 15

Собака все еще царапалась, и Джонас успокаивал ее, возможно, шептал что-то на бархатно-мягкое ушко о терпении, и Доминику потребовалось некоторое время, чтобы придумать, как сформулировать вопрос.

- Он узнал бы вас, мистер Меррик?

Он усмехнулся. “Мы можем называть его ‘он’ или можем идентифицировать его как Густава. Густав - очень крупный крокодил, обитающий в широкой реке Рузизи, которая впадает в озеро Танганьика, и вполне вероятно, что он съел – или, по крайней мере, убил – около трехсот фермеров, похищенных с берегов реки. Или мы можем назвать его Кэмерон Джилкс, бывший хорист с ангельским голосом. Итак, это ”он", или Густав, или Камерон?

- Он, мистер Меррик... “Он” знает о вас?

“ Не думаю. Очень сомневаюсь в этом.

- Поймет ли он структуру вашей организации?

“Крайне маловероятно”.

- И никогда о вас не слышали?

“Они нарастают, эти вопросы. Не слышал обо мне, скромном мойщике бутылок в Темз-Хаусе, и не слышал имени моего начальства или заместителя, перед которым я отчитываюсь. Не знал обо мне, но не о более непосредственных врагах, которые управляли его жизнью до его бегства. Он должен быть знаком с командирами российского сектора и, я полагаю, с подразделениями специального назначения Великобритании или США, и он должен знать о тактических привычках иранского офицера из сил Кудса. Он должен был знать о командирах сирийского правительства и лидерах "Хезболлы" . . . Но вся эта информация сейчас бесполезна для него. Незнание меня, и я не проявляю тщеславия, является ошибкой с его стороны. Вот так все и происходит. Обычно я мало разговариваю, но иногда это помогает мне не заснуть. Такие вещи случаются так, что совершается ошибка. Я довольно хорош в определении областей, где могут возникнуть ошибки. Вам не нужны университетский диплом, диплом с отличием первого класса и куча похвал. Вы должны оценить то, как молодой человек со скромным образованием отреагирует, когда его жизнь будет разрушена совершенно невообразимыми стрессами. Это не вопрос интеллекта, просто здравый смысл. Я испытывал отвращение к классам и лекционным залам и пришел в Службу безопасности на низшую ступень, почти на самое дно. Мне не нужна цепочка букв после моего имени, но мне нужен хороший нюх. Я возвращаюсь к своему предложению - необходимости признать ошибку оппонента . ... между прочим, он ‘оппонент’, а не подонок, не ‘враг’, не тот, в кого я бросаюсь именами и непристойностями. Он оппонент, и моя работа заключается в том, чтобы наблюдать за ошибками, которые он – или она, а у них есть живые представительницы прекрасного пола – несомненно совершат. Они совершают ошибки, все они совершают. И вероятность ошибки возрастает, когда он злится. Интересное клише, но справедливое: месть лучше подавать холодной. Со мной? Злость означает, что блюдо обжигающе горячее. Поступок не будет продуман до конца, будет поспешным, его разум будет затуманен, и это лестница к ошибке”.

Его телефон издал звуковой сигнал.

Он прочитал послание Тристрама.

Возможно, он убаюкивал их, сидя впереди, и они не заметили, что он замолчал, потому что на его маленьком экране загорелся текст.

“ Вы не закончили, мистер Меррик, - сказала Бэбс. Все из-за ошибки. Что было. . .?”

“ Помолчи, пожалуйста. Помолчи.

Он только что получил слова, которые активизировали его. Она вздрогнула. Он увидел, как лицо Доминика окаменело. ... и ему было наплевать.

Он разговаривал с ними в гостиной дома, выходящей окнами в конец тупика, и обнаружил, что ему трудно добиться от них связного описания. Подумал, что их реакция была неудовлетворительной. Он сказал им, что они должны делать. Джонас услышал голос Тристрама на заднем плане: “Черт возьми, мы обязательно должны это делать?” Повторил инструкцию, не громко, но с резкостью в голосе. Голос Иззи звучал подавленно, даже испуганно. Он повесил трубку. Он слегка подтолкнул Доминика в плечо, сказал на экране, что ему нужно . . . их местоположение, поместье, чистая территория кладбища, дорога, сбегающая с холма. Сказала, с какой скоростью им следует ехать, и все огни погасли. Она вела машину.

Джонас сказал: “Я никогда не извиняюсь и ничего не объясняю, вот почему меня обычно не любят. Вы спрашивали, в чем была ошибка? Очевидно . . . вместе с накалом гнева усиливается одиночество. Ошибка? Приехал повидаться со своей матерью. Сражался на чужой войне. Наемник, где он и остальная часть банды неудачников были полезными идиотами. Злится из-за неудачи и дает обещание, которое является заложником удачи, и он надеется, что это убьет его. Чтобы преодолеть это препятствие, ему нужна любящая поддержка. Вместо этого он обнаружит, что его мать была доносчицей. Поездка к матери была ошибкой ”.

Машина поворачивала на тускло освещенной дороге.

- Ошибка, которая убьет его? - спросила Бэбс.

- Я искренне надеюсь, что нет.

Они спустились с холма к Маргейт-роуд и остановились в тени, подальше от света уличных фонарей.

Она сделала это во второй раз.

Подтверждение от Сэди Джилкс, что она была счастлива предать своего сына. Любви к нему не осталось. Она нажала на выключатель у входной двери, и клочок сада перед ее домом залился слабым светом.

Она оставила свет включенным, сосчитала с полминуты, затем выключила. Уличных фонарей в тупике было немного. Но под карнизом дома Охотников была сигнальная лампочка, которая загоралась, когда на дорожке перед их домом возникало движение. Через несколько секунд после того, как она включила свой собственный свет, дверь Охотничьего домика распахнулась, и оттуда выбежали молодой мужчина и молодая женщина, каждый с пальто в руках и двигавшиеся слишком быстро, чтобы натянуть его на плечи. Сэйди включила свет через полминуты после того, как Кэмерон вышел через заднюю дверь. Он открыл холодильник, но мог взять только нарезанный хлеб и, возможно, глотнул молока из пакета. Она видела, как его тень скользнула по траве, которую нужно было подстричь газонокосилкой, миновала розовый куст, который она любила, и устремилась к забору, разделяющему ее владения и живую изгородь, окружавшую кладбище. Он крикнул из кухонной двери: “Ты будешь скучать по мне. . . Ты будешь проклинать себя за то, что не заботишься обо мне . . . Не можешь повернуть время вспять, но тебе будет жаль, что ты не можешь. ... Ты прочитаешь обо мне, а потом пожалеешь, что не любил меня”. Она не ответила, и в гостиную из открытой двери ворвался порыв прохладного воздуха, а он ушел. Тень перелетела через ограду и упала бы в заросли ежевики и кустарника на кладбище.

Они оставили входную дверь в дом Охотников открытой. Они пересекли переулок, и женщина поскользнулась на бордюре и чуть не упала, и Сэйди услышала, как она выругалась, прежде чем они обе исчезли.

Сэйди подумала, что посидит еще немного, а потом вернется наверх. Уже далеко за полночь, и через четыре часа ее не будет дома. Вернуться в свою спальню, раздеться, лечь на кровать, лучше всего под одеяло, и убедиться, что будильник включен. Она надеялась, что заснет. Было трудно делать раннюю уборку, если она не спала. Она надеялась, что он оставил в холодильнике достаточно хлеба, чтобы она могла испечь несколько тостов, прежде чем отправиться на автобус в город, ранний автобус, где все пассажиры выглядели полумертвыми. И надеялась, что молока хватит ей на чашку чая. Гадала, повлияло ли на него состояние его комнаты, святыни, которую она оставила в качестве залога того, что он ей причинил. На самом деле это не имело значения. Что сделано, то сделано, и отменить его нельзя, и она подумала, что эти слова произнес кто-то знаменитый, но не знала кто . . .

Что с ним будет? Она предположила, что вооруженная полиция застрелит его. Что он заслужил? Вероятно, и . ... и была бы она счастлива, если бы помогла вооруженной полиции убить своего сына?

Что подразумевалось под тем, что она сделала, когда включила передний свет, подав сигнал, как просил ее подошедший к ней мужчина. Мужчина с приятной речью и добротой в голосе, но она не видела его глаз. Не могла забыть, как ее ребенок был певчим. Умытая, с чистым лицом, с аккуратными волосами и в выстиранных одеждах, она пела на огромной высоте под крышей собора, и люди вокруг нее приходили в восторг, когда он пел соло. Она видела его лицо в полумраке неосвещенной гостиной, заметила запавшие глаза, изможденные щеки, тонкие губы, прыщи на коже и взъерошенные волосы . ... Мог стереть это воспоминание, но не мальчика из церковного хора.

Она увидела, что в тупичке было пустынно, тихо, а входная дверь дома Охотников была закрыта . . Возможно, ничего не произошло и никто не приходил. Она поднялась по лестнице в надежде немного поспать до того, как ее заберет будильник.

Тристрам вел, а Иззи продолжала сыпать непристойностями, жалобами и прерывистыми визгами боли. Шла через один из садиков на заднем дворе и споткнулась о лейку – “Кто оставляет гребаную лейку посреди гребаной дорожки ? ...?” У него была хорошая походка, и он носил туфли на шнуровке. У нее были проблемы с коротким бегом по пересеченной местности на ранних стадиях обучения, но она поставила достаточно галочек для получения квоты на подготовку в финансовом плане, чтобы отменить все неудачи. Они пользовались фонариками на своих мобильных телефонах.

Он прошипел в ответ через плечо: “Ради бога, Иззи, заткнись”.

Она огрызнулась на него: “Я пытаюсь! Окровавленные туфли - это чертов кошмар”.

Телефоны подпрыгивали у них под ногами, они неуклюже двинулись вперед. Они увидели указатель на кладбище, но ворота находились на подъездной дорожке, и им пришлось пересечь еще несколько заборов и огородов на заднем дворе. "Тристрам" попал в политоннель, возможно, там росла первоклассная клубника или первый урожай защищенного салата–латука, но он был – слава Богу - пластиковым, а не стеклянным. Он знал, что она была рядом, потому что слышал ее хриплое дыхание . . . подумал, что она отличная девушка, лучшая девушка, и подумал . ... Они были на соседней улице от тупика, и он, черт возьми, чуть не пронзил себя на детском скутере, и ему была видна дорога впереди, главная обочина. Остановилась на мгновение, затем подняла глаза. Увидела его.

Тристрам потянулся назад, схватил Иззи за руку и указал.

“Он, Танго, посмотри на него”.

“ Поймал. Томми Танго. Я куплюсь на это.

Они были в 150 ярдах от главной дороги. Заметили его, потому что из-за угла выехал грузовик с огромными фарами спереди, и это удивило бы его. Он остановился на тротуаре и пропустил ее, затем перебежал дорогу вприпрыжку, и разглядеть его было труднее, если не считать уличного фонаря дальше по склону. Похоже, между двумя небольшими террасами домов был переулок, который мог вести к карцерам или в сады на заднем дворе . ... Никто в это утреннее время, в предрассветные часы, когда, по словам врачей, умирают старики, не открывал дверь и не оглядывался с опаской. Он побежал, пригнув голову и плечи, и исчез. Подходящий рост, подходящее телосложение, но, возможно, худее, подходящий цвет волос, но, возможно, более светлые, к чему привело длительное пребывание на солнце.

Тристрам позвонил Джонасу. Сказал, где они были и что он видел . ... не поблагодарил его, ему сказали оставаться на связи. Никакой гребаной признательности, как будто похвала застряла бы у старого ублюдка в горле.

Она сказала, задыхаясь: “Это было просто великолепно - увидеть это дерьмо, чертовски великолепно”.

Кэмми убежала.

Тропинка была знакомой. Использовалась как путь в город, когда у него не было денег на автобус, или как дорога домой, когда уходил последний общественный транспорт. Это привело бы его к реке, той, что поменьше, у которой было отдельное русло, ведущее к Стауру, а рядом – насколько он помнил - проходила тропа. Там будет скользко, и в воду можно будет изрядно свалиться, но это не будет обременять его после того, где он побывал – дренажные и оросительные канавы, дорожки, которые могли быть усеяны противопехотными минами, заложенными русскими. Он хорошо бегал и съел два ломтика хлеба, которые сунул в карман.

Слишком поздно сожалеть. Он перенес отвлекающий маневр в дом своей матери, на могилу сестры и в свою собственную разгромленную комнату, оставшуюся позади. Как будто этого никогда и не было. Было закончено, и мысленно он двигался дальше, и его дыхание было ровным, и он поддерживал хороший темп. Спускаясь по шлаковой дорожке, он отбросил в сторону упавшие ветки, но кто был на улице в такую рань, чтобы услышать? Может быть, кошка, возможно, крысы, а может быть, и лиса, глаза которой он видел. Он сосредоточился на своем обещании, черпая силы в том, что прокричал в небеса, и в этой короткой вспышке света от шасси примерно в 20 000 футах над ним.

Это должен был быть день, когда, наконец, что-то сработало для него и для нее, его последнего брата. Начиналось хорошо.

Они были перехвачены. Группа подошла с правой стороны, вынырнув из-под обломков деревни, которая, похоже, пострадала от авиаударов, и мухи все еще густо витали в воздухе, что означало, что убийство было недавним. Там стояла вонь мертвецов, которая хорошо сочеталась со зловонием неудачи. Они вдвоем, Кэмми и Ульрике, пробирались по тому, что когда-то было главной улицей, пробирались мимо трупов и кричали на стаю диких собак, и группа материализовалась, бросив им вызов. Их было семь или восемь, и они остались без лидера, и не знали, куда направились, их интересовало только бегство, расстояние, убраться отсюда ко всем чертям. И у них было немного еды и воды, но достаточно, чтобы поделиться. Решение Ульрики. Она сказала, что он возьмет их под свое крыло – издал кудахтающий звук цыпленка и вызвал непристойный смех.

Они двинулись дальше, и Кэмми была резка, настаивала на быстром темпе, хотя солнце уже поднималось, но потом начала петь, и никто из них не понял смысла и уместности его слов. Уже несколько дней он не видел улыбки Ульрики.

Кэмми чувствовал себя сильным, все шло хорошо, и он думал, что его решимость исцелилась.

Он думал, что ей 41 год, почти вдвое старше его самого. Предыдущие две ночи они спали вместе, полностью одетые, но обнимали друг друга за спины, просто для утешения. За эти 48 часов она рассказала ему о себе больше, чем он узнал за месяцы, проведенные вместе в "банде братьев". Из Ростока на Балтике. Ребенком, когда режим рухнул, а ее отец, который был чиновником полиции безопасности, остался без работы, вышел из моды и прятался с глаз долой, а толпа лаяла у входной двери и время от времени в дом семьи попадали камни. Ее тайком вывезли и отправили к бабушке в целях безопасности, а ее родители сбежали, так и не послали за ней, исчезли из ее жизни. Ходила в школу, завалила университетский курс, устроилась на работу в Ратушу, подсчитывала количество. Жила одна, никогда не пользовалась косметикой и не носила украшений. На следующий день после своего 35-летия она записалась на курсы повышения квалификации по оказанию первой помощи: узнала о травмах в автомобильных авариях, пулевых и ножевых ранениях, проблемах болезней и инфекций в странах третьего мира, получила оценку альфа и должна была присоединиться к бригаде скорой помощи в Ростоке . . . Села на самолет до Стамбула, пересекла турецкую границу.

Кэмми сошел с трассы, пересек поле, порвал брюки и куртку о забор из колючей проволоки и, не замедлив расстегнуться, разорвал материал.

Она была прикреплена к травмпункту и носила никаб. Затем купила поддельные документы black flag, взяла мужское имя, закрыла лицо и придала своему голосу рычание, а также познакомилась с братьями Ками аль-Британи. Она стала частью братства с первого дня, как выступила с ними в поход; она ездила верхом вместе с ними, сражалась вместе с ними, и для нее не делалось никаких поблажек, и она бы в гневе плюнула в любого, кто недооценил бы ее усилия. Спокойствие под сильным давлением. Раньше говорили: “Сохраняй спокойствие. Это никогда не бывает кризисом”. Мог сражаться на передовой, разбирать и собирать АК или М16, "Барретт Браунинг" или "Драгунов" и мог заряжать минометные мины . . .

Кэмми разогнал овец, отправив их блеять в темноту, а ветер бил ему в лицо . ... Если бы не Ульрика , он мог бы выдумать обещание , данное в связи со смертью Микки , Томаса , Питера , Дуэйна и Станислава . ... Если бы был шанс, что они с Ульрикой могли бы уехать куда–нибудь - а " где -нибудь " было где угодно – и жить в мире, без оружия, без боеприпасов и без врага . ... Если бы ... тогда он мог бы уклониться от обещания. Оно осталось в силе, было заперто в его сознании. Было бы выполнено.

Прошлой ночью они прижимались друг к другу, и слабость поглотила их обоих, и он плакал, и она рыдала, и они крепко прижались друг к другу. А потом она рассказала ему историю, народную сказку о лесах Германии, и это успокоило их обоих, и в конце концов они заснули. Теперь они шли хорошо и были примерно в трех милях от вади, и там должно было быть укрытие, а было уже позднее утро, чтобы выходить на открытое место . ... И его внутренности лопнули, Месть Дамаска свершилась внезапно. Кэмми нырнула на обочину, и там была канава, чтобы набрать воды, когда разверзлись небеса, и он спустился в нее, сбросил рюкзак и винтовку, расстегнул ремень и спустил брюки.

Кэмми обнаружил, что застрял в живой изгороди. Он помнил про щель, но в это пространство был затянут проволокой поддон. Остановился на мгновение и услышал только отдаленное движение – ни сирен, ни собак. Высвободился и поехал дальше. Он думал, что первый поезд отправится примерно в шесть утра, и первые пассажиры лондонской электрички потянутся вперед, чтобы занять места. Он ожидал, что пробудет у матери дольше, что у него снова не будет свободного времени.

Возможно, это был шум, который производили их ботинки по высохшей дорожке, взбивая пыль и камни. Возможно, в их головах звучала музыка, которую они помнили, возможно, это был стук их оружия о подсумки с патронами и ... . . из канавы Кэмми слышала звук мурлыкающего двигателя дрона, но не могла его видеть. Они жили со звуком дронов. Было предпринято много попыток, предложено много теорий относительно того, как их следует избегать. Он слушал. Единственный ответ, казалось, заключался в том, что если мужчина находился в поле, окруженный женщинами и детьми, то иногда они не стреляли. Он услышал звук и подумал, что тот накренился, чтобы развернуться. Возможно , он был в 200 ярдах от Ульрики . . . Ему показалось, что это прозвучало как звук поезда-экспресса, мчащегося по замкнутому пространству туннеля, и он увидел вспышку света, и его предупреждающий крик был слишком запоздалым и слишком тихим, и вместе с грохотом взрыва поднялось облако пыли, за которым последовал взрыв воздуха, а затем грохот падающих осколков, и от нескольких кусков разорвавшегося корпуса ракеты донесся вой шрапнели.

Кэмми совершенно внезапно почувствовала, что его силы – не решимость – ослабли, как будто берег пустел, и он замедлялся, а земля здесь была болотистой, и его ноги проваливались. Его разум вопил от данного обещания, и ему пришлось волочить ноги, к ботинкам прилипла грязь.

Он нашел ногу. Только ногу. Он опустил ее в яму кратера и засыпал землей. . . Хорошо, если бы он смог найти полевые цветы. Их не было. Хорошо, если бы он мог услышать маленьких птичек, издающих меланхолические или щебечущие песни, но слышал только мягкий гул двигателя. Поднимал глаза достаточно часто. Только один раз увидел вспышку света в тихой синеве неба. Просто нога, ничего больше от нее, и он не стал делать вид, что закапывает ее. Его брюки обвисли на коленях, и у него не было бумаги, чтобы вытереться. Он подтянул брюки, поднял винтовку, направил ствол в небо, выпустил весь магазин. Бессмысленный и глупый, и это все, на что он был способен. Они могли видеть на своих экранах, откуда бы они ни запустили беспилотник, одинокую фигуру, которая стреляла по ним и не имела никакого отношения к делу. Кэмми сжал кулак, погрозил им невидимому объективу и прокричал свое обещание. Они увидят его, могут посмеяться, но не услышат.

Его обещание: “Я приду. Я найду тебя. Я выслежу тебя. Где бы вы ни были, в какой бы безопасности вы себя ни считали, я найду вас и приду за вами . . . Это мое обещание, верьте ему”.

Кэмми услышала журчание реки. За два года до того, как он уехал, ствол дерева упал поперек реки и образовал плотину, с которой сорвался водопад. Слышал это и знал. Он спотыкался, как и в конце своего одинокого похода, когда под покровом темноты пересек единственную проволоку, покинул Сирию и приступил к следующему этапу путешествия, чтобы выполнить обещание, сдержать свое слово. Так устал, и силы его на исходе.

Начало шестого, через четырнадцать минут должен был взойти рассвет, и Станция неохотно ожила.

Загораются дуговые фонари. Первые автомобили этого дня въезжают на тщательно охраняемую территорию у главных ворот.

Скоро начнется ажиотаж, и перед лицами охранников из Полка будут раздраженно мелькать пропуска. И за пределами Станции, во множестве домов, прозвучала бы тревога для летного и наземного экипажей, и техников, которые занимались ремонтом или обслуживанием и тонкой настройкой электроники, и в спальнях тех, кто чистил туалеты, пылесосил ковры в офицерской столовой, тех, у кого скоро подогреется газ под сковородками, кто будет чистить форму старших офицеров, которые в тот день ожидали делегацию государственной службы, изучающую вопрос о сокращении расходов . ... Мириады сигналов тревоги и какофония ворчания, когда ноги выскальзывали из-под одеял.

Но, несмотря на все врожденные стенания – в силу привычки – многие почувствовали бы облегчение от того, что Станция была безопасным местом: лучше бы служили здесь, the chime были бы там, где безопасность была в значительной степени гарантирована, чем в засранных уголках Ближнего Востока . ... И вскоре детские сады должны были открыться для повседневных дел, и музей, и центр, где духи руководили разведывательным наблюдением, обнаружением целей и рекогносцировкой. Просто начало еще одного дня в жизни Станции. В каком-нибудь электронном архиве, спрятанном с глаз долой и из сердца вон, должна была храниться видеозапись удара беспилотника, который был нанесен из воздушного пространства Сирии недалеко от иорданской границы. Ничем не примечательный, незначительный момент в войне беспилотных летательных аппаратов. На записи видно, как "Жнец" слонялся без дела, разбрасывая обломки, части тел и оставляя кратер. Показали также одну оторванную ногу, которая была отброшена на обочину трассы – и на ней был изображен парень в канаве со спущенными штанами, который, казалось, выпустил в небо всю обойму, а затем сжал кулак и ударил в никуда.

- Никогда не сомневаюсь, - усмехнулся Баз, убрал руку с руля и сжал колено Мэгс.

“Проще простого, большой мальчик”, - ответила она ему.

Паромный порт остался позади, как и ряды дуговых фонарей, подсвечивающих таможенную зону. Они прошли мимо, помахали усталого вида женщине в униформе, и он послал ей дерзкий воздушный поцелуй, который, вероятно, укрепил ее веру в то, что у слишком многих пожилых людей слишком много свободного времени и им следует оторвать от себя зад и . ... она подарила им в ответ взмах руки. Они не ускорили шаг, не проявили нетерпения, но сохранили свое место в очереди транспортных средств, когда выехали из района паромной переправы и направились по подъездной дороге к основному маршруту на север. Очень скоро он свернет, следуя ее указаниям, и поедет по дорогам категории В, которые будут держать их подальше от камер слежения и систем распознавания, и они обогнут столицу с западной стороны, а затем поедут по пересеченной местности обратно на восток для последних этапов своего путешествия.

“Все прошло хорошо”.

“Прошло угощение”.

- Могу я подкинуть тебе одну мысль, Мэгс?

“Отдай это мне”.

- Как будто это точно, - сказал Баз, - я скажу вам, что произойдет в следующий час. Я говорю вам, что нам просто повезло – две свиньи в сухой день нашли немного грязи, чтобы поваляться в ней. Через час, может быть, через полтора, но не больше, они начнут приводить себя в порядок, и сообщения, которые скопились за ночь, будут расшифрованы, и они будут искать наши колеса, возможно, даже с поддельными номерами. Ставлю на это свои трусики, Мэгс. Та сонная корова, которая махала нам рукой, она будет сидеть, обхватив голову руками, а перед ней на экране ноутбука будет изображение наших колес. И шар будет поднят, за исключением того, что – если нам повезет – они не будут знать, где искать . . . Расписание хорошее, и . ... Ты в порядке, Мэгс?

“ Просто стала немного серьезной, но все в порядке. Ее голова была опущена на грудь, губы поджаты, лоб нахмурен.

- Расскажи мне.

“ Там, сзади, мощный набор. Наносит некоторый урон. Раньше меня это не беспокоило. . . Ты думаешь об этом?

“Нет, я думаю о том, что к нам приближается золотое дно. Скажу тебе кое-что. ... что бы это ни было, оно достанется какому-нибудь сумасшедшему, который, вероятно, засунет его под свою кровать и будет хранить там на черный день, понимаете, что я имею в виду? И если бы он когда-нибудь взялся за него, то в конце концов отстрелил бы себе ногу. Просто идиот из Брэдфорда или Лутона, который хочет чувствовать себя главным котом и достаточно громко кричит, чтобы привнести это в страну. Шанс, что это достанется парню, который знает, что это такое, как этим пользоваться, имеет соответствующую подготовку, меньше нуля. Поверь мне, Мэгс.

- И это еще не все дерьмо?

“ Ты слишком много беспокоишься. Идиот, сумасшедший, кем бы он ни был, просто мечтатель . ... И когда они возьмут себя в руки, Мэгс, мы будем дома, а туриста там не будет. А ты помнишь тех приятных парней, которых мы подвезли, которые сидели сзади со всеми своими сумками? Откуда нам было знать, в чем они остались – после того, как мы их высадили?

“Умная мысль”.

“ Просто пара старичков, не так ли? Немного простоваты и немного наивны ... и опережаем события. Поцелуй нас, любимая.

Кэмми добралась до реки.

Не остановился, не сбавил шага. Короткий крутой склон отмечал тропинку, ведущую к берегу реки, и Кэмми упала там, повалилась вперед и распласталась на тропинке. Он уперся локтем и погрузил пальцы в грязь, чтобы не свалиться в воду.

Он ходил по этой тропинке с восьми или девяти лет, ни разу не споткнулся и не упал. Он был измучен, ноги у него болели, а хлеб, который он проглотил с жадностью, - всего лишь половина того, что он урвал, - болел у него в животе. Нужно было добраться до Кентербери, затем найти место для отдыха, затем отправиться на вокзал и нужно было бы купить билет. Его одежда была измазана грязью, и, вероятно, немного было и на лице, и он был небрит, и у него были шрамы в тех местах, где парень Вики ударил его стулом. Ветер шумел в верхушках деревьев по обе стороны реки, налетая неровными порывами. Было тихо, потом без предупреждения начинали трещать ветви, а стволы терлись друг о друга и визжали, и дважды гнилые ветви обламывались и падали, издавая звук хлыста. Он опустился на колени, пытаясь воссоздать профессионализм, в который верили его братья. Прислушался. Услышал шум падающей воды, песню ветра и треск ломающихся веток. Ждал достаточно долго, чтобы убедиться, что за ним никто не следит.

Он вспомнил полицейских, которые были в доме, когда искали его брата, и тех, кто пришел, когда была убита его сестра. Он считал их лишенными воображения и, казалось, говорящими по сценарию, и они были бы того же стандарта, что и те, кто, по словам его мамы, ночевал в доме Охотников. Не сомневался, что ему удалось их одурачить, и он будет далеко уже к тому времени, когда первые лучи солнца покажутся над Маргейт-роуд, доберутся до тупика и упадут на фасад дома его матери и Хантеров ... Потому что он был умен, а они - нет.

“Просто продолжай идти”, - сказал Джонас в телефон. “Наслаждайся духом погони”.

Мальчик пыхтел и задыхался, как марафонец, которому не хватило тренировки, и он слышал, как девочка позади него скулит и пытается не отставать. У него был включен фонарик, и он отслеживал маршрут ручья, который протекал рядом с рекой. Все имело смысл, все удовлетворяло. Он увидел место, где ручей вытекал из полосы леса, и участок открытой местности. Он ткнул пальцем в эту точку на карте, и полицейский, пожав плечами, согласился.

Несколько минут назад они пробирались по Маргейт-роуд, и Джонас рассмеялся. Тристрам и Иззи неуклюже выбежали из чьего-то сада, и перед ними выбежала кошка. Они держались за руки. Он не расценивал это как нечто романтическое, скорее в интересах самосохранения: они нуждались друг в друге и были бы напуганы, если бы расстались, он боялся потерять ее, а она не желала брать на себя ответственность за руководство. Женщина-полицейский оглянулась на него, и он понял ее, кивнул. Она сверкнула ими. Два щелчка фарами - и они остановились, чуть не врезавшись друг в друга, и посмотрели бы на дорогу, но не увидели бы в темноте причину этого, и Тристрам потащил ее за собой . . . Теперь они позвонили ему, сообщили, где, по их мнению, они могут быть. Очень близко к концу.

Джонасу показалось, что собака тоже оценила, что теперь дело пошло своим чередом. Он выпрямился у него на коленях и заглянул в окно, обшаривая глазами темные тротуары, неосвещенные дома и сады, и рычание вырвалось у него из горла, когда они прошли мимо двух женщин, бредущих по тротуару к главной дороге.

Его рука скользнула в карман куртки и расстегнула маленькое отделение, где можно было бы безопасно хранить железнодорожный билет, или монеты для парковочного счетчика, или, в данном случае, для ключа. К ключу был прикреплен кусок розовой ленты. Он попросил у Веры немного ленты из ее рабочей корзинки, и она достала это изделие длиной около фута, а он продернул его в петлю и надежно привязал к ключу. Неделями, месяцами, а то и годами она оставалась в ящике его стола. Находился там с тех пор, как ему выделили это небольшое помещение в 3 / S / 12 и стол перенесли туда.

Они выехали на главную дорогу, ведущую прямо в Кентербери. Он проверил время, оно приближалось к пяти часам, и они замешкались, позволяя машинам проезжать мимо них. Он спросил время отхода первого скорого поезда на Лондон: за несколько минут до 06.30. И во сколько взойдет солнце? Снова щелчки по телефону молодого человека. Восход солнца был назначен на 05: 43 в тот день . ... что ему больше всего нравилось в них обоих, и теперь он думал о них как о Доминике и Бэбс, не как об офицерах полиции, а как о коллегах, так это то, что они больше не донимали его ответами. Правда заключалась в том, что оба могли бы выполнить работу Тристрама и Иззи, несмотря на то, что у них, вероятно, не было ученых степеней. Также правда, что ни Тристрам, ни Иззи не смогли бы выполнять свою работу, не носили бы "Хеклер энд Кох" на ремне вокруг шеи, "Глок", гранаты и электрошокеры. Он протянул Доминику ключ на розовой ленточке.

“ Просто кое-что для вашей сохранности, молодой человек. Держите это под рукой и не потеряйте.

Закрывая за собой входную дверь, Сэйди Джилкс оглянулась на свой дом, проверила, горит ли свет только в холле.

Она сошла со своей дорожки на тротуар и повернула к выходу из тупика, и свет залил ее. Дверь в комнату Охотников была открыта, и они высыпали наружу. Лампа системы безопасности под их карнизами ярко горела. Они уже были необычно одеты для дня.

Вся семья перешла дорогу. Странно, размышляла она впоследствии, что разговаривали не родители, а их дети. Достаточно милые ребята и вежливые, но что они могли знать? Какое им до этого дело? Они встали перед ней, преградили ей путь.

- Он приходил, миссис Джилкс? - спросил Брэдли.

“Если это тебя беспокоит – пришел и ушел”.

“И у вас загорелся свет в передней, и те попрошайки из нашей гостиной бросились вон”, - сказала Карен.

- Неужели?

Мальчик спросил: “Это был сигнал для них, чтобы они бежали?”

Девочка спросила: “В школе мы называли это стукачом. Ты настучал на Кэмерона?”

“ Мне нужно на работу. - Пройти мимо них было невозможно, путь вперед был перекрыт. Родители стояли позади своих детей, молча, но не скрывая своих эмоций.

От мальчика: “Ты подал сигнал, чтобы они могли схватить его?”

От девушки: “Донесли на вашего сына? Они его застрелят, не так ли?”

“ Мы хотели помочь тебе. Ты что, не понимаешь? Брэдли сплюнул.

“ Уведите его, а не пристрелите. Он Кэмерон, просто глупый ребенок, который выбрал неверный путь. А ты его мать, - прошипела Карен.

Она протиснулась мимо них. Это ее мир, и для них в нем нет места. Сэди Джилкс пришлось долго идти пешком до автобусной остановки, но все под гору.

“ Он у меня, я видел его. Прямо по курсу. . .”

Мимолетный взгляд туда, где тропинка вдоль реки шла прямо, а за рекой была улица с домами, и свет пробивался сквозь деревья, и Тристрам увидел движение впереди.

“ Вон там, наверху. Определенно. Я видел его.

Позади себя он услышал булькающий глоток. Он остановился и чуть не упал, но удержал равновесие и увидел Иззи в ярде от берега, в ручье. Он представил себе, что через мгновение, как будто прорвало плотину, она закричит. Он сделал несколько шагов назад, наклонился и протянул руку вниз, его рука скользнула между жгучей крапивой и по гладкой грязи, и он взял Иззи за руку. Он вытащил ее наверх. Тристраму показалось, что пострадало достоинство Иззи. Она поднялась достаточно легко. Ничего не сломано, кроме гордости, и ничего ушибленного, кроме уважения. Он обнял ее за плечи и запечатлел поцелуй на ее лбу.

“ Мы должны перенести это. Я видел его.

“ Он в воде, мой гребаный ботинок. Один из моих ботинок там.

“Просто справляйся, делай все, что в твоих силах”.

Тропинка была узкой и скользкой, как будто они шли по льду, и Тристрам позвонил и сказал, где они были и что он видел, и сказал, что Иззи упала в ручей, но теперь с ним и . . . Краткий ответ, ни похвалы, ни сочувствия . . . Чем бы это закончилось? Это был первый раз, когда кто-то из них покинул Темз-Хаус во время операции, спустился с третьего этажа и стал частью отряда по задержанию преступников. Я достаточно часто видел это по дрожащим, подпрыгивающим изображениям, которые поступали с камер наблюдения – какой-то маленький дерн, распростертый на земле, оружие и голоса вокруг него. Не думал, что все закончится так, как это показали камеры наблюдения. Если бы только половина того, что им рассказывали о Кэмероне Джилксе, была правдой, если бы он обладал лишь малой частью дарованных ему способностей, тогда он попытался бы сбежать в темноте. Не то чтобы темнота оставалась с ними надолго. Это была бы работа по стрельбе, если бы им повезло. Это была бы работа по розыску людей, если бы все пошло наперекосяк. Была бы неразбериха. Он, спотыкаясь, брел по тропинке, и Иззи следовала за ним, как могла: отважная девочка, и от нее доносились тихие визги, на дорожке могли быть камни, стекло или ежевика, и он вспомнил, что у нее были розовые ногти на ногах, она была дома без обуви и почти спала . ... и в том, как это будет происходить, появился новый фактор.

- Мы следим за ним, Иззи, и это означает, что мы даем пушкам больше шансов.

- Что-то в этом роде.

- Я не вижу себя в этом наряде.

“ И я тоже. Не бегать за беглецом посреди ночи, не ходить без обуви и не барахтаться в ручье. И не вламываюсь в дома людей, и не лгу, и не властвую над ними, и не обманываю того ребенка с гребаным мороженым. Это не для меня ”.

- И я тоже.

- Но я боюсь, Тристрам, боюсь, что только от нас зависит, справится ли он.

“Просто продолжай”.

Он завел руку за спину, и одна ее рука скользнула в его ладонь. Они не слышали звуков полета впереди и не видели никакого движения, но им показалось, что вспыхнул свет с мягким серым пятном.

Вулфбой выехал на запад от национального парка Пик Дистрикт, ему не нужно было спешить, и в его баке было достаточно топлива.

Маршрут был извилистым, но каждый раз, когда он смотрел на часы и проверял спутниковую навигацию, он был уверен, что правильно составил расписание.

Ему было интересно, как к нему отнесутся впоследствии люди, которые его завербовали, которые знали, какую роль он сыграл. Он верил, что с уважением. Его пунктом назначения был Грэнтем, городок в Линкольншире, где вырос бывший премьер-министр. Рядом с крематорием была автостоянка, на которой, как ему сказали, было минимальное видеонаблюдение.

Транспортное средство управлялось разумно, и он привык к капризам, вызванным новым весом, который оно перевозило ... Это был бы прекрасный человек, которому он передал груз, человек, которым можно восхищаться.

Из-за деревьев у ручья вышла Кэмми. Он миновал заднюю часть нового жилого комплекса: нетронутую коллекцию таунхаусов и квартир, ряды припаркованных машин и фонари над парковочными площадками. Они строили его, когда он уехал. Дальше был парк и скамейки у ручья. Так устал. Ему нужно было отдохнуть, вымыть лицо и руки, смыть грязь с одежды . . . Потом шел на вокзал и покупал билет на деньги своей матери, и садился или стоял в поезде, и его мчали в Лондон . . . Потом? Было бы здорово почувствовать вес пусковой установки в руках, и все быстро, и все быстро закончилось. Вождение автомобиля через забор, а затем погоня, и, возможно, необходимость пересекать всю ширину бетонной взлетно-посадочной полосы, крики позади и случайные выстрелы, которые были бы нацелены слишком высоко, слишком низко или слишком широко. Они должны были предоставить ему – когда он завладеет оружием и транспортным средством – фотографии зданий, которые были его целью. На самом деле он не подобрался бы к ним, уж точно не попал в них, но если бы он был в радиусе 200 ярдов от них, вероятно, одноэтажных, сборных и без окон, он мог бы присесть и прицелиться из гранатомета, посмотреть в прицел, зафиксировать цель, нажать на спусковой крючок и почувствовать удар грома и вспышку пламени от выхлопа. Можно было следить за полетом снаряда, отслеживать его до тех пор, пока он не попадет, – затем заряжать следующий, и стрелять, и заряжать снова. Он мог бы выпустить четверых из них, даже пятерых, если бы курьерам удалось привезти столько бомб для этой штуковины. По оценке Кэмми, именно тогда первая из их пуль могла бы попасть в него. Маловероятно, что первый выстрел будет убийственным. За ним последуют многие другие. Могут выстрелить в него 25 раз, могут подкрасться поближе, а его уже давно нет, и выстрелить ему в голову . ... как это было бы на Флоресе у Азорских островов в Атлантике.

Там был мастер, преподававший английский в колледже. У него был прекрасный голос, и он оживлял стихи. Корабль елизаветинских времен, его капитан сэр Ричард Гренвилл, 53 испанских галеона и "Месть в одиночку", дневная жестокая битва и окончательная капитуляция, и пирата, смертельно раненного, подняли на борт вражеского флагмана, а они все еще были осторожны, боялись его, даже когда пришла смерть. Вспомнил звонкий голос учителя: Был ли он дьяволом или человеком? Насколько они знали, он был дьяволом, Но они с честью опустили его тело в пучину. Они будут стоять вокруг него настороженно еще долго после того, как жизнь уйдет, и это будет своего рода благоговейный трепет, и. ... Так оно и будет – и его обещание было дано.

Он пошатывался. Силы покинули его ноги.

Ветер усилился, и скоро должно было показаться солнце. Вспомнил, что любил говорить Станислав: Я хочу поймать закат и удержать его. Кэмми увидит восход солнца, а не закат.

Это был Кингсмид-парк. Его мысли были сосредоточены на Нунке Димиттисе, и вызовом были стихи из “Ловушек ада”, и другие начали соревноваться, и его голова закружилась, а походка стала слабой. Впереди он увидел скамейку.

Они припарковались. У них было оружие. Они стояли у машины, Джонас впереди.

Рядом с парковкой находились ворота в детский сад и хорошо оборудованная игровая площадка.

Собака натянула поводок, вероятно, была голодна. Что ж, собаке придется подождать завтрака.

Доминик сказал ему, что это Кингсмид-парк. Бэбс записала это на свой телефон и сказала, что местные жители считают это место драгоценным, потому что оно было спасено от застройщиков общественным шумом.

Джонас сказал: “Пора отправлять это шоу в тур”.

Они пробыли на парковке целых пять минут, когда на дорожке рядом с новым жилым комплексом появилась одинокая фигура. Бэбс издала резкий короткий свист сквозь зубы, но тихо, и сделала это в знак восхищения, что-то в этом роде, и на лице Доминика появилась полуулыбка. Фигура проходила под уличным фонарем, была хорошо освещена и не спешила. Доминик сказал, что человек, на которого они нацелились, их Танго, был “измотан”. Бэбс считала, что он “почти полностью готов”. Джонас подумал, что видимость в сером и непроницаемом свете рассвета, когда первые лучи солнца еще не упали на открытые пространства парка, могла быть обманчивой.

Собака натянула поводок. Хотела бы на траву.

Доминик прижал пистолет H & K к жилету. Мог бы уложить противника с такого расстояния и при таком освещении, а мог и нет. За ручьем виднелись бунгало с прелестными садами и деревьями с буйством цветов на ветвях, а затем главная дорога, по которой проезжал автобус, первый за день. Бэбс быстро проверяла содержимое своего снаряжения, и они вооружились. Джонас предположил, что это было необходимо – они находились на достаточном расстоянии от цели, и он не услышал бы звуков. Он сказал им, где они должны быть, что им следует делать, перечислил возможные варианты и одарил их одной из своих лучших улыбок. Парк был пуст . ... но ненадолго, потому что ранние любители бега трусцой и выгула собак скоро выйдут на улицу.

- То, о чем вы просите нас, мистер Меррик, противоречит всей нашей подготовке, - сказал Доминик.

Бэбс сказала: “Это переломный момент, и предполагается, что у нас будет первенство”.

Доминик сказал: “Кое-что, что нам сказали, когда наша группа проходила квалификацию. Последним вице-королем Индии был Маунтбэттен, высокопоставленный военачальник военного времени, пользовавшийся огромным влиянием, и он сказал своей личной охране, что в то утро собирался на базар в Дели, ему нужно было успокоить страхи по мере приближения независимости и отделения. Его офицер сказал, что он не должен, он этого не допустит. Маунтбеттен повысил его в звании. Полицейский сказал, что он туда не пойдет, окончательно. ‘ Мне все равно, сэр, убьют вас или нет, но я забочусь о своей репутации, когда несу за вас ответственность. ... ’ Он не ушел. Этот аргумент все решил”.

Они смотрели, как Кэмерон Джилкс пересекает открытый парк.

- Плохо для твоей репутации, - сказал Джонас, - если все пойдет наперекосяк. ... Не люблю повторяться. Тратим время впустую, но зато успеваем подготовить шоу к гастролям ”.

OceanofPDF.com

Глава 16

Он дернул поводок, и собака пристроилась рядом с ним. У Джонаса и Веры никогда не было собаки, так что у него не было опыта в том, как с ней выгуливать, но эта казалась прилично выдрессированной малышкой.

Приближалась весна. Здесь она наступит раньше, чем в Лондоне. Дома сакура еще не распустилась. Впереди росли ранние цветы, и в садах бунгало краски начинали разгораться ярче. Солнце вставало, чистое, как золото, и стремительное. Было 0543. Это было бы проблемой, более серьезной, чем все те, что выстроились в очередь, чтобы попытаться помешать ему, если бы было совсем темно или дождь не прекратился.

Он испытывал лишь минимальное удовольствие, ступая по влажной траве, которая была недавно подстрижена и выглядела картинно. Вначале ему пришлось остановиться, потому что собаке нужен был момент для передышки, затем они снова были в движении. Это был бы вопрос перехвата . ... Джонасу было легко, потому что молодой человек шел медленно, каждый шаг давался с усилием. Это было просто наблюдение в уме Джонаса, потому что он не испытывал никаких чувств к Кэмерону Джилксу, не был ни враждебным, ни сочувствующим. Он подумал, что противник – правильное описание молодого человека, сидящего напротив него за шахматной доской, – не ел горячей пищи, почти не пил, скорее всего, залег и укрылся с тех пор, как сошел на берег в Диле, и в голове у него должно было звенеть от обличения, обрушившегося на него, когда он прокрался через задний сад и вошел в свой старый дом. Очевидно, что ему оказали ужасно плохой прием, иначе его мать не щелкнула бы выключателями, не подала бы сигнал.

От жилого комплекса вдоль реки вела всепогодная дорожка с твердым покрытием; она пересекала траву и выходила из парка в углу, напротив развлекательного центра. На дальней стороне дорожки стояли простые скамейки, а вокруг них заканчивались нарциссы: Вере бы здесь понравилось, она удобно устроилась бы с книгой и наслаждалась бы шумом ручья в качестве компании .  Маршрут, по которому пошли Джонас и собака, означал, что при прочих равных условиях он достигнет тропинки примерно вровень с бунгало на дальнем берегу ручья и окажется всего в нескольких шагах от Кэмерона Джилкса. Он крепко держал поводок в одной руке, а другую сунул в карман. Несколько быстрых движений - и он успешно просунул правое запястье в один из расстегнутых наручников, затем набросил поводок на спину собаки, застегнул наручник, зафиксировал его и вернул поводок обратно. Довольно смущенный, потому что он не знал, какой язык подходит для собаки, но он пробормотал что-то о хорошем поведении и “молодец”. Они снова шли, и точка перехвата казалась подходящей. Он держал правую руку в кармане пальто и нащупывал другую расстегнутую манжету, а застежка на правом запястье была скрыта рукавом. Он не спешил, и собака постоянно принюхивалась, но не тащила его.

Он нечасто поглядывал направо, но успел заметить внешность Кэмерона Джилкса. Он был бы красивым мальчиком, если бы не опустошительные действия Сирии: глаза, рот, щеки, осанка и нетвердая походка - все отражало то, где он был и какую цену заплатил. И как изменилось то, где он был сейчас. В другом мире. Джонас предположил, что каждый уголок деревни или городка в Сирии был полем битвы и носил следы боевых действий в виде разрушенных строений, а в каждом оазисе в пустынях большинство деревьев было обломано взрывом бомб и ракет. Джонас никогда не был в Ирландии, но был энциклопедией о ее трагедиях, смертях, шрамах и считал, что в каждой общине, на каждом перекрестке было совершено убийство – Пэдди О'Рау или Билли Уилсона . . .

Здесь, на площадке, где Джонас сделает свой ход, предположил он, и улыбнулся при мысли, что мало что произошло, кроме того, что миссис Смит занялась вязанием, коротая время, а мистер Джонс запланировал лучший корм для своих отстающих кабачков . . . такого рода развлечения. Хорошая территория для Джонаса, потому что защита противника была бы ослаблена. Он заметил, что Кэмерон был одет в одежду старика. Обычные брюки, рубашка в клетку, галстук, который был ослаблен и висел косо, и пиджак, который мог быть настоящим твидом Harris или, по крайней мере, имитацией. Он предположил, что прежний владелец был ныне покойен и что в результате проверки дома одежда была передана в благотворительный магазин, еще раз оценил, что благотворительный магазин должен был находиться недалеко от того места, где молодой человек сошел на берег: он прибыл бы мокрый и продрогший к дверям благотворительного магазина Deal, и персонал сжалился бы над ним, одел бы его, и сделал это аккуратно, потому что одежда хорошо сидела на нем. Он проверит все благотворительные организации в городе Дил и определит их случайных волонтеров. Придет их время, время персонала, и он отметил это. Может быть, в тот же день, если все пройдет хорошо, а может быть, и на следующее утро, их допросят и, вероятно, предъявят обвинения.

Кэмерон Джилкс опустился на одну из грубых деревянных скамеек. Казалось, он плюхнулся на землю, затем посмотрел на часы и был бы доволен, что у него есть время немного отдохнуть, прежде чем отправиться дальше на железнодорожную станцию.

Собаке позволили еще немного понюхать, и Джонас направлял ее частыми движениями запястья. Это была послушная маленькая душа, и она делала то, что ей было велено.

Чувствуя боль в спине и ногах, а также из-за того, что дома ему не оказали радушного приема, Кэмми обмяк.

Увидел бредущего к нему старика с собакой на поводке. Просто старик вышел рано утром со своей собакой. . .

Он сидел здесь минут пять-десять, не больше. Набирал воздух в легкие, черпал из него силы. Первые солнечные лучи легли на траву и уютно устроились на его лице. Минут через пять -десять, не больше, он спустится к ручью, присядет на корточки, вымоет руки и посмотрит, сколько грязи на его куртке, и может стряхнуть ее, а может и нет . . .

Старик последовал за собакой. Казалось, он разговаривал с собакой, но Кэмми не слышала, что он говорил. Он огляделся по сторонам, сделал полный оборот, прежде чем сесть на скамейку запасных. Если бы здесь была полиция, он бы их увидел. Они были бы в черных комбинезонах, и у них были бы немецкие овчарки, и у них было бы огнестрельное оружие. Он посмотрел, далеко не идиот, и ничего не увидел . ... С тропинки рядом с жилым комплексом появилась пара, но они свернули в сторону Развлекательного центра – должно быть, трахались и ехали через всю страну, потому что для автобусов было слишком рано. Он увидел их, проверил, и они держались за руки. Это была симпатичная маленькая собачка. Его маме понравилась бы такая собачка. Его мама не могла завести собаку, потому что она уходила слишком рано утром и возвращалась слишком поздно вечером и спала, когда могла. Он не хотел думать о своей матери и о том, была ли у нее собака или нет . . . ему было больно думать о ней.

Старик подошел ближе, не поднимая глаз, и их взгляды не встретились, но собака пристально смотрела на него, казалось, вопрошая Кэмми.

Кэмми была бы самоубийцей. Видела их достаточно часто. Все мальчишки, худые, как щепки, что-то бормочущие себе под нос и, возможно, накачанные наркотиками, ерзающие. У всех были проводники, которые говорили за них и получали инструкции о том, куда в очереди они должны были бежать, в какой момент они должны были достичь контрольно-пропускного пункта, который они должны были снести, когда они должны были отправиться вперед на бронетранспортере. Кэмми сидел в Кингсмид-парке, недалеко от Развлекательного центра, где он научился плавать, среди поздних нарциссов, а перед ним текла чистая и свежая река, и он размышлял о самоубийцах. Он думал, что большинство из них под кайфом, потому что они не вели разговоров, просто кивали в такт, и большинство – Божья правда – были бесполезны. Казалось, у них не было имен, и они не пользовались уважением. Были просто обломками и могли получить момент преимущества в перестрелке , а могли и не получить . ... Если они носили бронежилеты или водили бронетранспортер, то в них была запрограммирована вторая система детонации, и если самоубийство не удастся, то здоровяк, находясь далеко позади и в безопасности, мог нажать кнопку и выполнить работу, которую не смог выполнить парень. Они бы дали обещания, потенциальные самоубийцы. Все об обещаниях . . . дали бы обещания и не смогли бы отказаться от того, что они сказали. Были преданы делу, не могли отступить. Сам? Он также не мог отступить. . . Не мог даже подумать об этом . . . Одним из вариантов было пойти домой, войти через парадную дверь, сесть на стул и ждать приезда полиции. Другой – зайти в город через старые ворота и отдать немного фланели по его делам, а затем сесть на месте, отведенном для хора, и посмотреть, вернулся ли священник или уже сделал покупки. Вывел самого себя из собора, прошествовал мимо могилы Черного принца–воина. А другой – мог отправиться в город мимо паба Miller's и дальше на улицу Святого Петра, через мост и дальше на Хай-стрит, миновать городские стены и заявиться в полицейский участок: “С меня хватит, я испугался, хочу взяться за дело, а обещания ничего не значат”. Он громко рассмеялся. При мысли об этом. . . и увидел лица своих братьев. Еще немного посмеялся при мысли о том, чтобы отказаться от своего слова . . . Как бы это было? Это было бы быстро. Что бы он почувствовал? Ничего.

Должно быть, именно его смех привлек собаку. Теперь всего в нескольких ярдах от него. ... Старик казался одетым в одежду, похожую на его собственную. Солнце согревало его. Он выгнул спину, потянулся, почувствовал, как заскрипели суставы. Они бы назвали его имя, не так ли? Скажи это на Станции, откуда они запустили беспилотники, и скажи это обратно в Сирию, где люди, знавшие его в дни боевых действий, узнали бы это из их сообщений, и там были бы ребята, которые добрались до Афганистана или были в ливийском анклаве Бенгази, все они услышали бы его имя и возрадовались бы ему. Знали бы его имя в Хоровой школе и в большой общеобразовательной школе, в которой он учился, и произносили бы его имя, и видели бы его фотографию всю дорогу по тупику до дома его мамы, и она услышала бы его имя. Это было обещание . . солнце пригревало его затылок и половину лица.

Старик неторопливо подошел ближе, ведомый собакой.

Так и должно было быть, его мама услышала бы его имя.

Автобус пришел вовремя.

Она сидела у окна, и из ее окон открывался вид на парк. На улице было достаточно холодно и достаточно тепло при включенных обогревателях автобуса, чтобы стекла запотели, но она протерла стекло рукавом, и из окна открывался вид на парк и отдаленную игровую площадку.

Сэди увидела своего сына. Увидела мужчину, который остановился и заговорил с ней, который привел ее, и увидела то, что она приняла за собаку с соседней дороги. Увидела, как ее сын, уверенный в этом, сидит на скамейке и выгибает спину, словно пытается избавиться от скованности, и он бы пошел пешком или побежал из Старри-виллидж. Сэйди все это было ясно, ясно, как первый яркий луч солнца, который взошел над рекой, поднялся над верхушками деревьев и осветил парк. Все здесь любили парк, потому что утверждалось, что застройщики застроили бы его, если бы обычные люди не протестовали. Сэйди не дура, она все понимала. Она увидела мужчину и женщину в форме, стоящих возле машины, солнце играло на металле их оружия. Поняла, что собака была уловкой, которую использовал мужчина, чтобы подобраться поближе к ее сыну, к Кэмерону.

Она протянула руку, позвонила в звонок. Дважды. Обозначенной автобусной остановки не было, но, возможно, водитель был в хорошем настроении. Автобус затормозил. Открылась дверь. Что сказать? Не мог сказать: “Мой мальчик там, внизу, и полиция безопасности рядом с ним, и они могут применить огнестрельное оружие, и они могут застрелить его, моего сына”. Она выпрыгнула из автобуса. Направляясь обратно вдоль живой изгороди, окаймляющей ручей, она окликнула в ответ.

- Спасибо, любимая, просто кое-что забыла.

Она стояла и смотрела, видела, как все происходит в этот день, в ее невоспетую годовщину. И думала о нем как о незнакомце. Не вмешивался бы, опаздывал бы на работу, наблюдал бы.

Джонас бочком подошел к скамейке запасных.

Он нарисовал образ безобидного старого дурака, который ушел рано, потому что не мог уснуть, и привел с собой собаку, вероятно, своего лучшего друга. Одинокий и безобидный, ищущий компанию. Такой человек оторвал бы заднюю ногу ослу – утомительно, но без злобы, без угрозы.

Тихо, короткими ласковыми словами Джонас подтолкнул собаку вперед: достаточно жизнерадостная маленькая душа. Поводок натянулся: он улыбнулся молодому человеку и взмолился, чтобы у собаки был свой разум. И подошел ближе.

-Чудесное утро.

Что-то вроде успокаивающего приветствия, обычная вежливость, которую он мог бы использовать на стоянке караванов.

“Она настоящая негодяйка, не причиняй ей вреда, люблю тебя до безумия”.

Джонасу показалось, что он едва обратил внимание на Кэмерона Джилкса. В глазах у него была смерть, подбородок дрожал, глаза налились кровью. Галстук свисал набок, но пуговица на воротнике рубашки была застегнута. Грязные ботинки и грязь были забрызганы до бедер. Джонас счел, что сейчас самое подходящее время для своего подхода.

“ Тяжелая ночка? Мы были на бутылке, не так ли? Хотелось бы и сейчас пить, но мочевой пузырь мешает. Проходишь, да? Невинный и псевдодружелюбный, он играл в игру "зануда на автобусной остановке", делал это хорошо, и теперь пес лежал у колена Кэмерона Джилкса и терся о него носом.

“Маленькая кошмарка, она определенно такая”. Джонас посмотрел вниз на собаку и скользнул взглядом по Камерону. Конечно, был другой способ. Он мог бы отступить и махнуть Доминику и Бэбс вперед, и они бы побежали быстрой трусцой и заорали бы своей цели, чтобы она замерла и подчинилась, потребовали бы, чтобы он лег ничком, убрав руки от тела, и цель могла бы испугаться и перейти в режим капитуляции . ... Или мог бы вскочить, пинком отбросить собаку и замахнуться на Джонаса, если бы тот был настолько идиотом, чтобы вмешаться. И он спускался к ручью, переходил его, а потом терялся на соседней улице или на той, что уходила направо, потом поворачивал налево . ... он знал их всех. Это был его родной город. Кэмерон Джилкс на свободе, и сил, необходимых для розыска и карантина, еще не было. ... Он не торопился.

“ Ты не обращаешь на нее внимания, да? Конечно, не обращаешь. Ты не обращаешь внимания на меня, да? Просто останавливаюсь на мгновение, переношу вес с колен. Джонас сел на скамейку, но не слишком близко, пока нет.

Джонас подумал, что молодой человек рядом с ним находится за пределами его опыта . ... совершенно не похож на Уинстона Ганна. Этот мальчик был бы волонтером поневоле, ему промыли бы мозги, постирали, высушили в стиральной машине, он был бы напуган и скучал по своей матери, и не знал бы, как отступить. В предстоящие месяцы он будет благодарить своего Бога за то, что Джонас Меррик, раздраженный вынужденным уходом на пенсию и символической выпивкой в атриуме Темз–Хауса – в конце жизни, полной взяточничества, - сидел рядом с ним. Незапланированный, неожиданный, и Джонасу потребовалось совершить несколько обдуманных действий, все было сделано инстинктивно – вот почему гуру здравоохранения и безопасности в здании устроили ему взбучку за то, что он подвергал себя опасности. Мне очень нравился этот мальчик, Уинстон Ганн, теперь насторожившийся и оживленный своей предполагаемой личностью и готовый обвить руками шею Джонаса Меррика, обнять его так, словно это была лучшая благодарность, которую он мог предложить. И визиты в “нейтральные места”, чтобы повидаться с матерью, и. . . Ничто не было прежним, ни один фактор не совпадал.

“Маленький ужас, всегда голодный. Никогда не наедается досыта. У тебя ведь есть вещи в карманах, не так ли?” Собака придвинулась ближе к Кэмерону Джилксу, обнюхала его нос и прижалась к карману молодого человека. Джонас почувствовал раздражение, но ему нужно было, чтобы собака была поближе и отвлекала внимание . ... Если бы бывший боец сбежал и ему не удалось скрыться, если бы за ним гнались с оружием в руках, тогда у него был бы шанс собраться с духом и пойти на старое, испытанное решение - "самоубийство полицейского”. Мог изобразить внезапное движение, которое, казалось, было направлено за оружием, спрятанным у него под курткой. Могло показаться, что он лезет в карман, где вполне может быть контактное устройство от взрывного жилета, а может быть, стоит в очереди на автобусной остановке или у ворот начальной школы как раз в тот момент, когда собираются мамы с детьми. Этот участок парковой зоны, здесь, был бы первой возможностью для “безопасного” выстрела, без рикошетов и побочных эффектов, и, возможно, последней. Не так он хотел, чтобы все закончилось. Джонас мог быть упрямым, редко менял решение, когда у него было твердое намерение. Не хотел его смерти, слишком легкой для него.

“ Это ненадолго. Пара минут, потом мне лучше поторопиться. ” Он сел на скамейку. Испустил легкий вздох облегчения, как будто это было приятно - сбросить тяжесть с колен. Он хорошо сыграл свою роль, слабо и без злобы. Он чувствовал его запах. Это был отвратительный запах тела, покрытого потом и грязью.

- Не обращай на меня внимания, ладно? - Джонас сел прямо, казался расслабленным, но таковым не был, и собака прижалась мордой к карману Камерона.

- Черт возьми, папа, посмотри.

Трейс за рулем, Дейв рядом с ней, а их дети на заднем сиденье. Вместо того чтобы отправиться прямиком в город, где в этот час у них было место для парковки, она перенесла расписание на несколько минут назад, чтобы заехать в Развлекательный центр и отвезти Карен поплавать, чтобы выбросить из головы ночные события.

- Это из-за них, ма, не так ли?

Карен увидела их первой, Брэдли проследил за движением ее руки, а Трейс сбавил скорость, чтобы выехать на полосу, которая должна была привести их к выходу из Центра.

Как будто ночной кошмар воскрес. Они были у Дэйва. Он сказал: “Дети правы, это они. Не знаю, где она была, но это была мокрая заносчивая сучка - и он там как живой. Они с копами. Посмотри на них.

Трейс затормозила, выехала на тротуар, проигнорировав нарушение правил дорожного движения, что для нее довольно редко. “ Понял, копы и оружие . ... Вон там, у скамеек, стоит старик, и с ним собака. Видишь это?”

- Как ты думаешь, это Кэмерон на скамейке запасных, милая?

“Могло бы быть . ... и Трейс съехал с тротуара, развернулся и заехал на парковку, справедливо рассудив, что если они займут место сзади, то их никто не заметит.

“Мы просто не высовываемся”, - сказал Дэйв. “Я имею в виду, мы вроде как часть этого. Не хотели быть, но есть. Мы имеем право быть здесь и увидеть, как все закончится”.

Не самый лучший вид из их машины, но адекватный. Они могли видеть перед собой седан и женщину-полицейского в черном комбинезоне, стоящую на коленях у переднего крыла с винтовкой на плече, и другого полицейского, молодого парня, который использовал крышу их машины как опору для своей винтовки, держа глаз в прицеле. На асфальте перед их машиной сидела пара, которая была в их доме, забрызганная грязью, мокрая, тихая, словно не желая каким-либо образом отвлекать внимание от приближающегося критического момента. За машиной была открытая трава, солнечный свет, увядающие нарциссы и скамейка. Конечно же, Кэмерон сидела там. Несомненно также, что какой-то старый идиот, забредший в самый разгар полицейской операции, может все испортить.

У них никогда не было собаки. Кэмми помнила собак в тюрьме на другом конце города, которые патрулировали внешнюю стену, больших ублюдков с оскаленными зубами, рвущихся с поводка. Собаки в Сирии были столь же искусны, как стервятники, в расчистке туш: они выполняли эту работу в городах, а птицы высокого полета - в пустыне. Никто в Сирии не держал собаку в качестве домашнего любимца, и любой из них, кто ошивался там, где была еда, был бы покрыт блохами и обнажал ребра ... Они были просто отвратительными, и когда их было слишком много, новобранцев отправляли с винтовками, чтобы улучшить их навыки стрельбы.

Этот пес начал раздражать Кэмми. Он уже вытащил из кармана кусок хлеба. На этот раз он отправлял хлеб в рот , когда собака обслюнявила его брюки: он отдал хлеб собаке , которая была нема , потому что это только еще больше раззадорило ее . ... Он предположил, что старый нищий рядом с ним затаил дыхание от какого-то бессмысленного разговора. Он мог бы сказать: “Рад познакомиться с тобой, старина. Меня зовут Кэмми, и когда-то я была из Старри, чуть выше по склону отсюда. Прямо сейчас, для тех, кто важен в моей жизни, я Ками аль-Британи. Я была в Сирии. У них были мухаджирены, иностранные бойцы, те, кто делал сложные броски. Я был в той компании и с отличными ребятами, моими братьями. Мы не принимали ни религиозного дерьма, ни политического дерьма – просто дрались. Сомневаюсь, старина, что ты знаешь о всплеске адреналина, но поверь мне, это то, что проникает в твой организм, когда у тебя в руках автоматическое оружие и оно бьет тебя по плечу. Мы были в расколотой катибе, это батальон, и у нас был качественный эмир. У всех нас была репутация лучших. Все пошло прахом. . . ты следишь за мной, старина? Ситуация изменилась, нас бомбили, и за нами летели ракеты. Это провалилось. Мы уволились. Отправились в путь, надеясь выбраться. Я потерял своих братьев, каждого из них до единого. Лучшим из моих братьев была немецкая девушка, и она последней купила это. Ее забрал беспилотник. Знаешь, что такое беспилотник, старина? Это платформа для вооружения, управляемая каким-то ублюдком за тысячи миль отсюда. Когда на улице жарко, у этого ублюдка в воображаемой кабине есть кондиционер. Когда идет снег, туман или гололед, у ублюдка есть центральное отопление . . В Великобританию завозят гранатомет РПГ-7 и бомбы для него, а для меня бронировали автомобиль. Через несколько часов я сяду за руль, с пусковой установкой поперек ног, и отправлюсь в то место, где эти ублюдки запускают дроны. Я собираюсь уничтожить их . ... Так почему бы тебе просто не отвалить и не забрать с собой свою собаку, а мне отправиться в путь? Я мог бы сказать это, но сомневался, что старикан понимал, о чем говорит. Раздражение росло.

Мужчина сказал: “Да, лучше я пойду. День обещает быть прекрасным”.

Собака все еще была у Кэмми в кармане. Он посмотрел на часы. Беда была в том, что Кэмми находила странное утешение в присутствии мужчины рядом с собой, чувствовала себя в большей безопасности, и он протянул руку и взъерошил шерсть собаки. Это позволило бы скользить еще несколько минут – но не так много.

- Это не для меня, - сказал Тристрам.

- Я думаю о том же, но не о своей жизни, - сказала Иззи.

“Доведи это до конца, и. . .”

“Доведи это до конца, закончи день”.

“ Я так не думал . . .”

“ И я тоже. Я не думал, что все будет так.

“Им нужно другое животное. Это не то, что я есть”.

Одежда плотно облегала ее тело, и она знала, что от нее воняет, и брюки медленно сохнут, и кожа холодная, как у рыбы, выброшенной на берег, а он смотрел наполовину наружу, сосредоточенность улетучилась, и уверенность, казалось, покинула его. Он думал , что они напишут одно и то же письмо и. ... Цель повернулась, посмотрела прямо в лицо Джонасу Меррику, и ему показалось, что оружие перед ними наготове, глаза прикованы к прицелу, стволы неподвижны, а пальцы лежат на предохранителях спусковых крючков.

Она сказала: “Я понятия не имею, что произойдет. Я просто чертовски напугана”.

Кэмми посмотрел на часы. Произвел расчеты. Сколько времени идти до станции, сколько времени покупать билет и сколько времени потом находиться на платформе. Снова потянулся и подумал о закоулках, по которым ему предстояло добраться до Кентербери-Уэст.

Собака сидела перед ним.

Подумал о своих братьях. Сидел на скамейке в парке, рядом с ним был пожилой мальчик, который казался чертовски одиноким, если не считать собаки. Интересно, были ли у старика братья? Вспомнил их всех . . . Ульрике, которая говорила Сохраняй спокойствие. Это никогда не бывает кризисом. Мог чувствовать ее тело рядом со своим, когда они вместе спали в грязи. Питер, к которому он всегда шел за советом, которого любил и который говорил, что Никогда не оглядывается назад. Никогда не гоняйся за прошлым. И Томас, который ухмылялся, пытался рассмеяться, а потом бормотал, что Лучше держаться вместе, а не по отдельности. И Дуэйн из канадской глубинки с несчастными глазами под тяжелыми веками, который сказал бы им, что все будет намного хуже, прежде чем станет еще хуже. Микки, который хлопал в ладоши, когда у них падало настроение, бил их по плечам и кричал им: Жизнь коротка. Живи этим. И Станислав из Минска, который любил говорить: Я хочу поймать закат и удержать его. Любил их всех . ... подумал, сможет ли он схватить восход солнца и подержать его, зажав в кулаке.

С того места, где сидела Кэмми, была видна башня Белл-Гарри.

Слова пришли ему на ум, застряли в горле. Будь моим хранителем и моим проводником, И услышь меня, когда я зову: Пусть мои скользкие шаги не скользят, И поддержи меня, чтобы я не упал. Хорошие слова. Он впитывал тишину вокруг, где почти все нарциссы опали, а солнце грело ему спину. Мир, плоть и сатана окружают путь, по которому я иду: О, спаси меня от сетей Ада, Ты, оживляющий мертвых . ... Он напрягся, чтобы встать.

“Какой у тебя очень приятный голос”, - сказал старик и улыбнулся ему в лицо.

Он заставил себя подняться, почувствовал дрожь в ногах, остановился и еще немного потянулся. Он не осознавал, что пел.

От Доминика: “У меня неудачный ракурс. Ты?”

От Бэбс: “Сложно. Не тот, который я бы выбрала”.

У обоих стояла мишень, и непосредственно перед мишенью была Меррик, которая так мало с ними поделилась. Он встал, и Джонас заслонил цель, которую они целили в грудь Кэмерона Джилкса.

- Извини, но стало еще хуже.

“Верно, стало намного хуже”.

- Как будто мы вышли из игры.

Как однажды сказал один человек: ‘Служат и те, кто только стоит и ждет’. Кстати, о нас. Но все это вот–вот произойдет, и – Закон Дерьма - у нас гнилые углы ”.

- Было действительно приятно познакомиться, - сказал Джонас.

Ему не ответили.

- Я думаю, у нас будет хороший солнечный день.

Он удостоился вялой улыбки . . . Это был тот самый момент. Узнал его.

“ Что это там такое ? . .?”

Джонас прищурился, вглядываясь вдаль, и прикусил верхними зубами нижнюю губу, как будто столкнулся с чем-то, что его озадачило. Он указал на место на дальнем берегу ручья, где сад спускался к берегу, где ночной дождь и ветер уже сорвали часть цветов с деревьев.

“ У тебя зрение получше моего, молодой человек. В чем дело?

Это показалось бы таким банальным, таким заурядным. Он думал, что сделал это хорошо. Действительно сделал это хорошо. Камерон Джилкс держался за руку Джонаса, чтобы направлять его, а тот отвернул голову – возможно, решил подшутить над старым дураком – и посмотрел, и ничего бы не увидел.

Джонас быстрым судорожным движением вынул руку из кармана и бросил собачий поводок себе под ноги, и собака в замешательстве подняла голову.

Его правая рука вынырнула из кармана, и, когда солнечный свет упал на хром, должна была сверкнуть вспышка света. Его левая рука скользнула по телу и взялась за открытую сторону наручников. Джонас опустил взгляд, нашел запястье, а голова Камерона все еще была отвернута, он гадал, что, черт возьми, заметил старый дурак, что требовало идентификации.

Сделано довольно умело.

Если бы кто-нибудь видел эту процедуру, он, возможно, задался бы вопросом, не практиковал ли это Джонас. Возможно, потратил бы часы, чтобы убедиться, что она работает так, как задумано, возможно, так и было . ... Он сомкнул две планки на запястье и сжал.

На лице появилось сначала изумление, затем замешательство. Замешательство сменилось ясностью. Джонас увидел, что Кэмерон Джилкс понимает, что у него на запястье застегнут наручник, но ему не нравится, что теперь он прикован к пожилому мужчине, который, казалось, беспокоился только о погоде в тот день и благополучии маленькой собачки. Его голова повернулась, искривилась, а глаза ожили и полыхнули гневом на Джонаса.

Джонаса сбило с ног. Рука Кэмерон дернулась в сторону, как будто скорость ее движения могла ослабить хватку, и рука Джонаса последовала за ней. Джонас потерял равновесие. Он упал поперек скамейки. Он услышал первый яростный рев. Теперь нет сомнений, что Кэмерон Джилкс, боец на передовой, выживший во враждебном мире, начал понимать, что его – придерживайтесь просторечия, Джонаса – обманули насквозь, что его полтора раза прокатил человек, которого он считал не более чем одиноким пенсионером. Он оказался поперек скамейки, затем его потащили дальше вперед, и его лицо опустилось и ударилось о траву, а ноги безвольно подогнулись вслед за ним. У него было ощущение, что если подвергнуться еще одному такому рывку с применением полной силы, его рука вывихнется из плечевого сустава . . . Невозможно, чтобы Кэмерон Джилкс освободился от него. Он был мертвым грузом, и парень не мог бежать. Жестокий удар ногой, нацеленный ему в голову, нанес Джонасу скользящий удар, и он почувствовал, как из ноздрей хлынула кровь. Пес запрыгал вверх-вниз и истерично залаял. Из разбитой губы ему в рот потекло еще больше крови.

Джонас попытался крикнуть: “Я был лучшего мнения о тебе, Кэмерон. Ты разочаровываешь меня”.

Думал, что Кэмерон Джилкс - это человек, которого держат на шаре и цепи, который волочит их, скребет по земле. Его все еще тянули, и снова он повернул голову слишком поздно и лишь минимизировал удар, а Кэмерон все еще двигался, но медленнее.

Джонас крикнул: “Что ты собираешься делать, Камерон? Ты собираешься затащить меня в Кентербери, на Хай-стрит, подождать возле мясной лавки. . .”

Почувствовал себя старым и слабым.

“... держись там, пока не придет здоровяк и не поднимет решетку, а ты затащишь меня внутрь и потребуешь, чтобы он одолжил тебе тесак . . .”

Джонас никогда еще не был так решителен, и его голос перестал дрожать, и он закричал, когда его повалили на траву.

“... Затем отправляйся на станцию с наручником на твоем запястье и свисающей с него моей рукой. Сделай себя популярным в переполненном поезде . ... Все кончено, Кэмерон, прими это. Все кончено.

Орудия приближались. Джонас Меррик увидел их, и Кэмерон Джилкс тоже.

OceanofPDF.com

Глава 17

Джонаса тащили, трясли, били кулаками.

Немолодой парень, вероятно, весящий на несколько фунтов больше, чем нужно, и не особенно подтянутый. Если бы он просто держался за веревку, привязанную к Кэмерону Джилксу, он бы отпустил ее. Чувство выживания взяло бы верх. Он не мог, и наручник, пристегнутый к его запястью, обжег кожу, и по тыльной стороне ладони потекла кровь. Никакой возможности освободиться – отдал единственный ключ.

Он впитывал наказание, а Кэмерон раздавала его, и уровень вовлеченности был таков, что ни у того, ни у другого не хватало ни дыхания, ни сил говорить. Это не могло продолжаться намного дольше. Орудия приближались к ним. Они закончились не спринтом, а тем, что показалось Джонасу вялотекущей пробежкой; в руководстве было бы сказано, что лучше всего оставаться на месте, беречь дыхание и концентрацию, уметь ясно мыслить. Это не продлится долго, потому что он чувствовал, что атака Кэмерона становится неистовой. Его свободная рука уже глубоко залезла в карманы брюк и куртки Джонаса, и его носовой платок валялся на траве, и несколько монет, которые он носил с собой, и его бумажник с удостоверением личности под пластиковой крышкой, и его телефон, а ключа так и не нашли. Бедный старина Камерон, на собственном горьком опыте узнавший, что Рождество бывает только раз в году, и это был не тот день, когда он найдет маленький блестящий ключик, прикрепленный к розовой ленте, привязанной к кольцу. Его избили , и он не знал , сколько из этого он сможет вынести , но оружия все еще не было рядом , и контроль над ним еще не был осуществлен . . .

Они подошли к последнему моменту последнего усилия, и гнев все еще бушевал в Кэмероне, а Джонас был ранен слишком во многих местах, чтобы чувствовать боль . ... руки на его горле. Давление на трахею усилилось. Он услышал, как взвизгнула собака. Дышать стало труднее, пальцы сжались с силой. ... вспомни проклятого крокодила, такую силу. Его глаза затуманились, и он больше не мог видеть, как далеко были Доминик, Бэбс и их винтовки. Возможно, прохрипел бы, если бы мог, что-нибудь о том, что они не стреляют, не отправляют душу Кэмерона Джилкса в "Яблоневые сады в Раю" и "72 девственницы", и все остальное в том же духе – то, что было вбито в голову маленького Уинстона Ганна. Не в силах дышать и задыхаясь . . Он услышал, как собака зарычала глубоко в горле, как будто глотала лекарство, затем писклявое рычание, затем вой Камерона. Руки убрали, тяжесть с шеи Джонаса сняли. Сильно моргнув, я посмотрел, и собака, милая маленькая собачка, которая показала, что ей мало что нравится больше, чем сидеть на теплых коленях, крепко вцепилась зубами в лодыжку Камерона.

Доминик ударил его, не сильно, но достаточно, по плечу. Адекватный удар и с использованием удлиненной полицейской дубинки.

Бэбс прикрывала Кэмерон и смотрела поверх прицела своей винтовки.

И все же, подумал Джонас, последний шанс в этот момент Валгаллы, еще один выпад, который мог бы все исправить, был бы достаточно хорош для нее, чтобы сказать из–за ширмы на дознании, что, по ее мнению, ее жизни, жизни Доминика и жизни Джонаса Меррика угрожает серьезная опасность - достаточная, чтобы оправдать предоставление ему Райского билета.

Джонас напрягся, нашел – каким–то чудом - необходимую энергию. Он перекатился. Он использовал свое тело, чтобы прикрыть Кэмерон Джилкс, и закрыл лицо противника руками, одна из которых была прикована наручниками к Кэмерон. Он не давал ей прицелиться.

Он втянул воздух в легкие, сплюнул, закашлялся, разогнал мокроту и обрел хриплый голос.

“Чего он хочет, так это чтобы ты застрелил его. Он не получит того, чего хочет. Ты не стреляешь”.

Ее палец, казалось, был в четверти дюйма от спускового крючка. Он не двигался, никакого мимолетного движения. Он подумал, что контроль, который она проявляла, был замечательным . ... Доминик вытащил из кармана розовую ленточку. Снял с пояса свои собственные наручники и дернул Кэмерона за руки, чтобы на его пленника надели новые наручники и Джонас мог освободиться.

Он отодвинулся. Он сел на корточки и потер шею, а собака подошла совсем близко.

Это было бы то, чего он хотел. Пуля породила бы легенду, подумал бы он. Быстрый выход и никакой боли . ... Мученик - это герой в сознании многих из них , кто ищет пример для подражания . . .”

Кэмерону он сказал: “Ты отправишься в тюрьму и будешь сидеть там дни, а затем недели, месяцы, годы, и ты проведешь там всю оставшуюся жизнь . ... Ни один ребенок не возьмет с тебя пример того, как может закончиться жизнь героя-бойца ”.

Джонас откатился в сторону и оттолкнул от себя собаку, потому что польза от нее закончилась. Зазвонил его телефон. Он потянулся к нему на траве, поднял.

Помощник прокурора сообщил ему, слегка запыхавшись, что группа наблюдения в полном составе сейчас покидает полицейский участок и займет позицию в жилом районе в течение четверти часа.

Его ответ: “С этим разобрались”. И закончил разговор.

Телефон зазвонил снова. Эгги Бернс говорит ему, чтобы он ехал в полицейский участок, где она собиралась провести совместный розыгрыш Золота с полицейским боссом.

Его ответ: “Возвращайся к своему завтраку”.

Он выключил телефон.

Джонас Меррик не получал особого удовольствия от проявления власти. Он произнес отрывистую речь. Тристраму и Иззи хотелось бы засуетиться вокруг него, но они отмахнулись и сказали, куда им следует отвести собаку, найти номер ее владельца на ошейнике, поблагодарить их и вернуть ее.

Сказал Доминику и Бэбс, что они должны делать, санкционировал действия, которые они должны предпринять. Не поблагодарил их, это не в его привычках – пожелал им всего наилучшего, но грубо. Он встал, достал из карманов награбленные вещи и быстрым шагом направился к их машине, чтобы взять свою сумку: потом он пойдет пешком на станцию. Предпочли бы не соглашаться на подвезение?

- Ты ублюдок! - крикнула Кэмми.

Джонас не обернулся.

Кэмми увидела, как мужчина взял сумку из полицейской машины, прежде чем направиться прочь и перейти дорогу перед Развлекательным центром.

Кэмми сказала полицейскому, который ударил его, а затем надел наручники, что у него болит плечо.

- Я надеюсь, ты будешь жить.

Сказал женщине-полицейскому, у которой была винтовка, что у него болела лодыжка от укуса собаки.

“ Может быть, ты подхватишь бешенство. Но это будет наименьшей из твоих проблем.

Они поставили его на ноги. Он оглянулся на ручей и скамейку, ему показалось, что он увидел свою мать на тротуаре на дальнем берегу ручья, за линией бунгало, медленно идущую к автобусной остановке.

И посмотрел вперед, где была припаркована машина и молодая пара, парень и девушка, стояли с собакой, и подумал, что он видит семью Хантер, мать, отца и двоих детей, и никто из них не знал, каково это - бежать по сирийской жаре под оглушительный треск приближающегося огня вокруг: все в неведении – и боялись его, потому что все они отвели глаза, как только поняли, что он смотрит на них.

Его посадили на заднее сиденье полицейской машины. Наручники были надеты так, что его запястья, все еще сжимаемые, находились в пояснице. Ремень безопасности был пристегнут специально для него.

Бэбс сказала: “Вы меня огорчаете, мистер Джилкс, и я, черт возьми, врежу вам своей палкой”.

И Доминик добавил: “И заодно, мистер Джилкс, вы получите дозу перцового аэрозоля”.

Они сказали ему, что сейчас он отправится на прогулку, любезно предоставленную джентльменом, и что он должен сидеть смирно и наслаждаться этим. Включилась сирена, и они оба рассмеялись. Они миновали вход в Развлекательный центр, и Кэмерон увидела их. Они остановились и обернулись, она несла ребенка, а ее муж обнимал ее за плечи – Вики и Гэвина. Сирена была оглушительной. Они выехали на перекресток, затем на кольцевую развязку, и водителю снова пришлось сбавить скорость.

Он увидел старика. Тот шел быстро, мелкими шажками, и от рева автомобильной сирены у него заложило бы уши. Не обернулся, не признал этого.

“Очень сожалею, задержка. Автобусы сегодня утром были сущим кошмаром”, - сказала Сэди Джилкс своему начальнику.

Дэйв Хантер сказал: “Я не хочу ничего из этого вспоминать. Это ушло и должно быть забыто . . . это как будто где-то далеко и за пределами нашего опыта. Мы в безопасности, и на этом все закончится.

У боковой двери "Темз-Хаус" стояли Тристрам и Иззи, держа в руках по пластиковому контейнеру с кофе.

Этого не нужно было говорить, но Тристрам сказал. - Значит, так.

Ему не нужно было отвечать, но Иззи сказал: “Исчез, поглощен этим огромным электронным ртом – скатертью дорога”.

Они обсуждали это всю обратную дорогу до Лондона. Взял такси с собакой, поспорил с водителем о его готовности переправить его и отдал ему оба ствола. Бросил его, ни слова не объяснив и оставил цепочку вопросов без ответа . ... Повернулись спиной к Старри после того, как забрали служебную машину у дома Хантеров. Вернулись в Лондон и проглотили ее.

Он сказал: “Я ни за что не подойду для этого – попробовал и потерпел неудачу”.

Она сказала: “Война без конца, а у меня не хватает сил идти своим путем”.

- На эту войну нужны люди своего сорта, Иззи, и я не хочу быть таким, как они.

“ Тем не менее, это хорошо для него – для старины Меррика, "Вечного огня", Уобби и всего этого дерьма. Не для меня.

К ним бочком подошли двое вооруженных полицейских, должно быть, со стороны черного хода на Торни-стрит. Сказали, что это Кев и Лерой, сказали, что им было велено быть здесь примерно в это время, без объяснения причин: у них на плечах и поясах висело оружие. Тристрам пожал плечами, Иззи скорчила гримасу, ответов не последовало . . . Каждый из них написал идентичное заявление об увольнении. Высказал свое мнение, что они не подходят для данной работы. Каждый из них нажал кнопку "Отправить". Alea iacta est, сказал он, и она ответила, что он может быть напыщенным придурком, а затем поцеловала его в щеку: они были неразлучны. Они подтвердят этот статус, как только смогут оформить документы и покинуть здание: возможно, будут у нее дома или на кровати в его квартире. И у них также было время, когда они приехали в Лондон, чтобы сделать первые шаги в планировании будущего: возможно, охрана труда в частном секторе, возможно, социальная работа . ... где победы можно было засчитывать.

Подъехала машина, за решеткой радиатора мигали фары, еще одна стояла на крыше под сумасшедшим углом, и у них завыла сирена. Тристрам взял ее кружку, сделал несколько шагов к кафе и поставил свою и ее на столик: грубо, но это не имело значения; он и представить себе не мог, что они снова воспользуются этим местом. Он сказал Кеву и Лерою, что берет на себя заботу о заключенном, который находится под стражей в полиции Кента, и какова будет их роль.

Машина остановилась на двойной желтый сигнал.

За их спинами материализовался помощник прокурора.

В машине, развалившись на заднем сиденье, неловко сцепив руки за спиной, сидел Кэмерон Джилкс. Тристраму это вряд ли показалось славным завершением работы этого человека. Как будто непокорность была выбита из него, как будто борьба уже была подавлена. Угрожает? Вряд ли. Угроза общественной безопасности? Казалось, что нет.

Он услышал приглушенный голос позади себя: “Не о чем писать домой, не так ли? Я бы сказал, что он немного разочарован. Но так бывает со всеми, когда их эго дает о себе знать. Вы оба молодцы. Я думаю, вам понравилось быть рядом со стариной Джонасом, моей Мудрой Старой Птицей. Это большая честь. Тебе очень повезло”.

И он исчез. Тристраму стало интересно, как далеко Джонас Меррик, Уобби, проехал на поезде, добрался ли он уже до Лондона, как его лицо и синяки. У Иззи были документы на планшете.

Кэмерону помогли выбраться из машины. На него надели новые наручники, а первоначальную пару вернули женщине-полицейскому. Был момент, когда заключенному показалось, что он поднял голову, посмотрел на небо над Хорсферри-роуд, затем наклонил голову, посмотрел дальше и увидел несущиеся облака над Ламбетским мостом, и, возможно, вдохнул этот воздух. Затем Кев схватил его за одну руку, а Лерой - за другую.

Вопрос Лероя: “Это заслуга старины Меррика? Держу пари, что да. Он охуенный парень, этот. Настоящее специальное блюдо”.

Кев язвительно заметил: “Удивительный парень. Как сказал тот человек: "Тебе очень повезло". Слишком верно ”.

Иззи попросила их расписаться за доставку и, поставив свою подпись, передала посылку. Что сказать? Ничего. Машина уехала. Заключенный будет содержаться в зоне ожидания до прибытия антитеррористической полиции, после чего его можно будет заключить под стражу.

С каждым из них было бы проведено краткое собеседование в отделе кадров. Они признались бы, что не чувствуют себя подходящими, им указали бы на дверь и исказили их удостоверения личности. Пошел бы искать где-нибудь ночлег, свой или ее, и смирился бы с тем, что они провалили карьерный тест.

- Не очень-то этот Джилкс был похож на крокодила, правда? - спросила она.

Он сказал: “И Меррик, похоже, не подходит на роль бесстрашного охотника на крокодилов”.

В восточной части Грэнтема находится местный крематорий. Имеется хорошая парковка для автомобилей и минимальное видеонаблюдение в дальних концах участка.

Волчонок припарковал свой фургон под деревьями. Он приехал с колонной скорбящих, его бы не заметили, он бы не привлек внимания . ... Ему уже должны были позвонить . . .

Он ждал.

Спустя два похорона – и никакого звонка на его телефон - появился турист. Мальчик-волк увидел пару впереди, и женщина указывала на него и направляла старика рядом с ней.

Вулфбой обошел эту часть парковки, и там не было никаких подозрительных машин наблюдения, никто не слонялся без дела и не курил, никто с тачкой и метлой бесконечно не подметал одну и ту же землю. Он встретился с ними взглядом. Пару минут парень игнорировал его, смотрел в другую сторону, а женщина достала термос. На его телефон не поступало никаких звонков. Следовало бы сказать, что связист, которого называют Ками аль-Британи, сошел с поезда на вокзале Сент-Панкрас в Лондоне, перешел на Кингс-Кросс, пересел на скорый поезд, поездка заняла 67 минут. Торговец должен был опознать его, проследить за ним до платформы, увидеть, как он садится на борт, а затем позвонить.

Прошло четверть часа. Возможно, это женщина в фургоне подумала, что время вышло. Она выбралась из машины, открыла боковую дверцу и начала поднимать сиденье. Мужчина повелительно махнул рукой, и Волчонка позвали. Никаких любезностей, никаких представлений, никакого смеха. Из-под сидений извлекли сверток. Они с трудом его сдвинули, и Вулфбой открыл заднюю дверцу. Для упаковки было достаточно места на полу, и она поместилась бы рядом с изготовленными на заказ листами металла, которые должны были стать необходимой броней. Он увидел, что и мужчина, и женщина были в профессиональных перчатках. Вообразили, что где-то далеко есть место, где они могли бы бросить свою машину, погрузить то немногое, что у них было, в другую машину, а затем поджечь автофургон.

Волчонок может подождать час, не дольше. Может подождать час. ... Если звонка не поступало, если расписание было нарушено, Вулфбой оставлял ключи в замке зажигания, затем шустро и целеустремленно проходил мимо входа в крематорий, направлялся к автобусной остановке и возвращался домой. Если ему не позвонят, если человек, который намеревался умереть за правое дело, действительно арестован, если он сейчас находится в мрачной комнате для допросов, то вероятность, как сказали Вулфбою, заключалась в том, что он заговорит: говорили, что очень немногие сопротивлялись допросу.

Просто еще один день на Станции.

В тот день были запущены два беспилотных летательных аппарата Reaper, которые заняли воздушное пространство над заброшенными деревнями к северу от сирийского города Дейр-Эз-Зор и над пустынной местностью недалеко от руин Пальмиры.

Детская комната на Станции была открыта, персонал столовой был занят, и в Офицерской столовой вот-вот должны были подать обед. Технические команды усердно работали над обслуживанием электроники, необходимой для поддержания птиц в воздухе на расстоянии около 2500 миль, летали пилоты, операторы датчиков проверяли боекомплект, а сотрудники разведки анализировали то, что им передавали . ... Дважды за это утро линзы Жнеца фиксировались, фокусировались и делали четкими побелевшие кости, извлеченные непогодой из неглубоких могил, но в этом не было ничего необычного. Их заметили и зафиксировали, а затем камеры двинулись дальше.

В южной части Темз-Хаус Джонас поднялся на лифте на третий этаж, затем направился по знакомому коридору, который должен был вывести его за пределы кофемашин и кондитерского цеха в комнату 12. Он прошел через палату, которую занимала медсестра-ординатор, и его лицо было очищено, а шрамы покрыты полосками эластопласта, и его разбитая губа была зашита, что причиняло боль. И был на приеме у помощника прокурора: никаких расспросов и ретроспективного обследования, и его спросили, что он намерен делать в ближайшем будущем, и он ответил. Затем его спросили, каким маршрутом он планирует отправиться, и он ответил, какую дорогу он выбрал. Должно быть, зрелище было не из приятных: грязь засохла на его брюках, и складки на них давно исчезли, пуговицы на пиджаке были оторваны, рубашка покрыта грязными пятнами, галстук помят, он не побрился и не смог почистить ботинки. Он взял свою сумку, подошел к двери дома 3 / S / 12 и открыл ее. Шум прекратился. Ни разговоров, ни щелчков по клавиатуре, ни разговоров по телефону. Действие приостановлено. Все взгляды были устремлены на него, и они пытались проникнуть в его сознание и прочесть его мысли – возможно, он им не нравился и они не наслаждались его обществом, – но, казалось, хотели понять его лучше. Ни аплодисментов, ни поздравлений. Он увидел Тристрама и Иззи, сидящих за центральным столом, ему уже прислали копии их заявлений об уходе. Он не признал ни одного из них, но зашел в свой личный кабинет. Сумка возвращалась в шкаф вместе с губкой, чистыми носками, свежей рубашкой и пижамой. Все было так, как он оставил. У него не было времени, чтобы тратить его впустую . ... Он протянул руку и снял две фотографии. Первой со стены был вид на стоячий бассейн, где два нарисованных чернилами круга обозначали кончик ноздри и прищуренный глаз. Он снял ее со стены, но осторожно, чтобы не порвать. Затем была снята оригинальная фотография - зверь с ужасным набором неправильных зубов. Он огляделся по сторонам, остался доволен и вернулся в основное помещение. Джонас решил сначала подойти к тому месту, где сидела Иззи, и положил перед ней портрет головы крокодила, а затем позволил изображению водной глади порхнуть на место Тристрама. Он ничего не сказал. Он мог бы пожелать им всего наилучшего, мог бы призвать их еще раз подумать о своем будущем и, возможно, подумать об отзыве своих заявлений об отставке. Он не оглянулся, вышел за дверь и закрыл ее за собой. Они бы услышали его удаляющиеся шаги по коридору.

Хлопнула дверь камеры. Зазвенели ключи, шаги затихли, далекий голос выкрикивал оскорбления в адрес неназванной жертвы. Он сел на кровать, ему больше некуда было сесть, и он уставился в кафельный пол, ему больше некуда было смотреть.

За столом в столовой для старших сидели друг напротив друга заместитель и директор департамента.

“ Сейчас он уехал домой. Он возьмет недельный отпуск: не могу сказать, что он воспользуется им полностью, но хотя бы частично. На самом деле это были довольно необычные несколько часов. Для нас, потому что мы привыкли противостоять доморощенным бойцам, которые имеют ограниченный опыт в оружии и тактике, хотя все еще опасны. По его мнению, он прибыл из зоны боевых действий и будет высматривать в небе быстроходные реактивные самолеты и беспилотники-ракетоносцы, ожидая рукопашного боя с первоклассными силами специального назначения и уступая по весам сирийским новобранцам, набранным под давлением, но также обладающим большой огневой мощью. Место, выбранное для нашей операции, было удивительно банальным – маленький уголок восточного Кента и самый известный кафедральный город в англиканском мире. Джилкс был бы награжден розеткой ‘Лучший в шоу’ там, где он был, в то время как там, в Кентербери, он барахтался бы, как птица со сломанным крылом. Джонас понял это и вцепился мальчику в яремную вену. Бывает всякое, и, слава Богу, у нас еще есть место для него, для нашего Вечного Огня, для нашего Вобби. Невоспетый герой, лучший типаж. . . Так хороши эти сосиски, не правда ли?”

Если не считать мотоцикла перед ними, дорога впереди была свободна.

Когда он поднялся на крыльцо и стал возиться с ключом, Вера открыла дверь.

- Это что, какое-то пугало?

Он улыбнулся, немного застенчиво, сказал что-то о том, что ему нужно принять ванну и привести себя в порядок.

- Полагаю, вы врезались в дверь.

Слегка пожимаю плечами. Он стоял в прихожей и снял пальто, затем сбросил испачканный пиджак, сбросил брюки, затем снял рубашку и галстук.

“Умная дверь, если из-за нее у тебя на горле остались такие синяки”.

Он печально поцеловал ее в щеку, и она скорчила гримасу, затем собрала его одежду, а он прошлепал вверх по лестнице, чтобы наполнить ванну, и в зеркале, пока вода каскадом лилась из кранов, он мог видеть повреждения на своем лице, которые залечила штатная медсестра. Он сообщил своей надежде время отъезда, и она начала готовить необходимую еду и то, что еще они взяли, и пошла в гараж за корзинкой для кошки. Пока он лежал в ванне, она также могла подойти к задней двери их соседки и предупредить ее, что их не будет несколько дней. Могли бы спросить, как долго – могли бы сказать, что ей не сказали, и поморщиться.

Мотоцикл нес их в устойчивом темпе, безошибочно распознающем ограничение скорости на этом участке дороги.

Он спустился по лестнице, а кошка выкрикивала оскорбления из клетки. Она спросила: “Не мое дело, Джонас, но в каком состоянии дверь?”

Он сказал: “Дверь плохо поддалась. Плечо двери получило удар дубинкой, который мог бы причинить боль, а лодыжку двери укусила собака, всего лишь спаниель, но нанесенный с большой силой. И дверь не будет выходить за город на тихие прогулки, потому что она будет под замком. Лучшее место для двери - побыть там немного, совсем немного”.

Что в то время было достаточным объяснением. Он был доволен опытом, который продемонстрировал, когда прицепил фургон к фаркопу, затем вывел его со стоянки перед их домом, а затем начал путешествие с обсаженной деревьями дороги в Рейнс-парке, где очень скоро the blossom устроят шоу. Вера предложила немного отвлечься, когда они направлялись на запад. Показала ему пункт назначения на карте, и он согласился. В здании, которое когда-то использовалось как типография, находилась джиновая фабрика, а река Тест протекала через историческую мельницу рядом с фабрикой. Он прогулялся по участку, увидел коричневую форель с пешеходного моста, побыл рядом со своей женой и узнал о производстве напитка и о том, как в него добавляют ароматизаторы из растений, выращенных в теплице, а затем попробовал безалкогольный напиток в их баре. Он уделял ей столько времени, сколько она могла пожелать, как будто его ничто не отвлекало, а его кровоточащие раны не раздражали. В заведении было многолюдно, и несколько других посетителей уставились на него. По совету Веры Джонас обернул горло свободным шарфом, чтобы скрыть кожу вокруг трахеи, но он слышал, как она сказала женщине, проявившей особый интерес, что он “подрался с дверью, довольно грубой дверью”. И хотя Джонас узнал о постановке “разорения матерей”, он мог бы подумать – ненадолго, – что его оппонента к этому времени уже вывели бы из камеры предварительного заключения и он находился бы в комнате для допросов. Группа допрашивающих выстроилась бы в упорядоченную очередь и ждала, чтобы добраться до него и открыть шкатулку с его секретами, что было бы интересным моментом для Кэмерона Джилкса и держало бы его начеку; более интересным, чем последующие месяцы и годы в камере, когда никто не приходил навестить. Никто бы не стал беспокоиться.

Они присоединились к А303 на кольцевой развязке Бикон-Хилл, где их ждал мотоцикл. Джонас включил фары и получил приветственный сигнал, мотоциклист выехал вперед, а вращающаяся синяя лампочка на столбе сзади мотоцикла была активирована. Это было хорошо со стороны AssDepDG, уладить это с окружным отделом дорожного движения, и было оценено по достоинству.

“Это для нас?” Спросила Вера.

Он прощебетал: “Должно быть, мы выбрали не ту машину для сопровождения, но мы не откажемся от дареного коня”.

Дорога впереди оставалась свободной. Позади Джонаса и Веры виднелась бы колонна автомобилистов, краснеющих от разочарования. Он, Вера и полицейские подверглись бы жестокому обращению, и несколько человек попытались взять дело в свои руки и ускорили движение по дороге в попытке обогнать караван, затем обнаружили, что середину дороги занял полицейский мотоциклист. Обгон был запрещен. Они проехали Стоунхендж. В тот вечер он выглядел впечатляюще. Чистый солнечный свет падал на камни, и лишайник выделялся, а небо было продуваемо ветром, поэтому облака двигались быстро. Очень красиво. . .

В комнате для интервью все было по-другому. Он представил себе атмосферу скрупулезной вежливости, направленную по отношению к Кэмерону Джилксу, и они бы постарались найти оружие, которое он применил . ... К настоящему времени, если бы не авария в Кентерберийском парке, все было бы кончено на Станции, которая, по предположению Джонаса, должна была стать целью. Кровь и кишки, дым и сирены, и взаимные обвинения в большом масштабе. Они хотели бы найти это оружие, причем быстро, и узнать о контактах в этой стране и за рубежом. Захотел бы воспользоваться этим окном возможностей, когда заключенный так недавно попал в сеть.

После Стоунхенджа и Уинтерборн-Стоук шоссе А303 расширилось до двухполосного. Не то чтобы это помогло бы ворчащему кортежу, идущему следом. Никто не проехал мимо него. Джонас решил, что мотоциклист, возможно, был самым извращенным персонажем в дорожном отделе полиции. Гонщик ехал по скоростной полосе и не допускал обгонов. После Уайли и после Чиклейда были крутые холмы, где Джонасу нужно было сбросить скорость ниже предельной, и тогда остальным участникам следующего лог-джема приходилось подражать ему. "Так приятно, - отметила Вера, - не попадать в пробку". Хорошо, что не превысила скорость, и кошку в корзинке не разбросало по заднему сиденью их машины. К тому времени, как они добрались до поворота на Вулвертон-Оук, Джонасу показалось, что легковые машины, грузовики и фургоны позади него тянутся до самого перекрестка Кейсли-Даун. Он считал себя щедро вознагражденным за встречу в парке.

Подъезжая к перекрестку на Сток-Тристер на юге или Стоуни-Сток на севере, он включил фары, и водитель, узнав его, отдал честь в перчатке. Он указал налево . . Там было небольшое заведение, о котором они слышали, в пабе в Стоуртон-Кандле, деревне в Дорсете. Он крутанул руль, помахал мотоциклисту, и тот уехал, а поток машин позади был в гоночном настроении. Он чувствовал себя довольно уставшим. Не таким уставшим, как мог бы быть его соперник. Допрос будет безжалостным, и, судя по тому, что Джонас прочитал, они извлекут из первых сеансов все возможные преимущества, потому что открытые окна всегда следует использовать с максимальным эффектом.

Теперь они ехали по узким дорогам категории В, и она уточняла направление по телефону. За аккуратными живыми изгородями паслись коровы и овцы, а трактор перевозил силос на прицепе. Джонас почувствовал, как напряжение спадает с него, а Вера обвила его руку своей, и он подумал, что мог бы проспать много часов, когда припарковал фургон, подключил электричество и воду, потянулся и прогулялся по участку с наступлением сумерек. Камерон Джилкс вряд ли видел коров или овец в течение двадцати лет, и не было деревенских сумерек, чтобы наблюдать, как солнце опускается сквозь решетки старых деревьев без листьев.

Она предупредила его о повороте со Сталбридж-Уэстон на Стоуртон-Кандл и сказала: “Джонас, я полагаю, мне следует знать. ... каким это был для тебя день?”

Он на мгновение задумался, и тут низкая ветка царапнула борт фургона. Они будут усердно работать над Кэмероном Джилксом, обескровят его, и вряд ли он продержится долго, захочет постели и еды, будет лежать в темноте и созерцать свои страдания. Он обдумывал, что сказать. Глубоко вздохнул.

“Ситуация на грани срыва. Такой вот день. Могло быть и хуже – да, совсем немного хуже”.

- Ты закончил с этим, Джонас, или еще не закончил?

“Кот будет рад, когда мы доберемся туда. Проблема в том, что подобные вещи, близкие к завершению, продолжают происходить, и конца им не видно. Наверное, извините и все такое, не закончили . . . Кот был очень хорош . . . Нет, не закончат, если они учуют другого крокодила ”.

Следуйте за Джеральдом Сеймуром здесь

OceanofPDF.com

Вы читали "За гранью воспоминаний"?

Он был на пределе.

Затем они послали его дальше.

Покупайте без отзыва прямо сейчас

OceanofPDF.com

Джеральд Сеймур

Узнайте больше здесь

OceanofPDF.com

Содержание

Об авторе

Также Джеральдом Сеймуром

Титульный лист

Страница с Отпечатком

Посвящение

Содержание

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Конечный вопрос страница 1

Конечный вопрос страница 2 OceanofPDF.com

____________________________________________________________

© Сеймур Джеральд. Охотник на Крокодилов

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/ohotniknakrokodilowdzheralxdsejmur.shtml

Создан: 24/06/2026, изменен: 24/06/2026, 750k

Роман: Детектив, Приключения