# Операция Вендетта

Ник Картер

Картер Ник 177


Операция Вендетта


Operation Vendetta


ПЕРВАЯ ГЛАВА


Усталость переехала меня, словно колесо массивного экскаватора. Раны и синяки после изнурительных испытаний на Кипре отдавались во всем теле жгучими уколами. К боли и отсутствию сна примешивался голод, жалящий не хуже пчелы.


Несмотря ни на что, я выполз из душа в своей конспиративной квартире на N-стрит, кое-как вытерся и рухнул в постель. Через считанные секунды я уже спал мертвым сном.


Пришли кошмары. Сальные греческие партизаны наступали со всех сторон, паля из разношерстного оружия и швыряя самодельные коктейли Молотова. Я бежал по бесконечно длинному пирсу в Эгейское море. Вокруг начали рваться бомбы и артиллерийские снаряды. Огромные обломки пирса взлетали в воздух огненными шарами.


Затем я оказался в Северной Африке, утопая по бедра в песках марокканской пустыни. Над головой кружили самолеты, сбрасывая зажигательные бомбы и поливая землю из пулеметов пятидесятого калибра. Пули в медной оболочке швыряли песок мне в лицо. Один из рикошетов пронзил бедро, замедляя мой бег и усиливая боль до крещендо, доступного лишь огромным оркестрам.


Когда мое израненное тело уже затягивало из темных вод Средиземного моря в чрево подводной лодки, я почувствовал на плече что-то твердое и тяжелое. Захват. Кто-то схватил меня за плечо — за мое раненое плечо — и начал трясти.


— Картер! — прогремел во сне хриплый голос. Тряска становилась невыносимой. — О господи, — пробормотал я сквозь сон, — неужели нельзя дать парню отдохнуть хоть минуту?


Кровать внезапно взмыла в воздух, накренившись влево. Я почувствовал, как мое тело скатывается на пол. — Какого черта…


Хватка вернулась. Я почувствовал резкий запах чеснока и открыл глаза. Прямо передо мной, в нескольких дюймах от лица, нависла огромная круглая голова очень сердитого мужчины в дешевой фетровой шляпе. — Ник Картер, — выплюнули толстые губы. — Одевайся. Ты идешь с нами.


Я стряхнул остатки сна и огляделся. Кроме типа с чесночным дыханием, в комнате были еще двое в таких же дешевых шляпах. Они держали наготове пистолеты — я узнал в них советские копии «Кольта» калибра .45. В дверях стоял четвертый: без шляпы, со светло-соломенными волосами и руками в карманах пиджака. Вид у него был самый зловещий.


— Вы кто такие? — спросил я. — Что вам нужно? — Тебя зовут Ник Картер? — спросил верзила, державший меня в своих лапах. — Я не знаю никого с таким именем, — пробормотал я, пытаясь окончательно прийти в себя.


Он продолжал сжимать мое плечо. На Кипре в это плечо попал крупный осколок, и рана была слишком свежей для подобного обращения. Но громила не собирался отпускать меня без прямого ответа. — Меня зовут Рэймонд Парсон, — сказал я, вспомнив имя, на которое был оформлен договор аренды. — Ты — Ник Картер, — повторил мужчина, обдав меня волной чесночного перегара. — Одевайся, ты идешь с нами. — Послушайте, я не знаю, кто вы…


Его рука сжала рану так сильно, что я вскрикнул. На глазах выступили слезы, в голове зашумело. Увидев мою боль, мужчина ухмыльнулся и разжал пальцы. — Вставай, Картер!


Он отошел, и я медленно поднялся, глядя на опрокинутую кровать. Главарь кивнул своим людям. Те убрали оружие и принялись методично приводить комнату в порядок. Я, пошатываясь, дошел до ванной и начал одеваться, пока плечо пульсировало от боли. — Просто в качестве одолжения, — мягко сказал я, натянув одежду, — не скажете, кто вы такие и что происходит?


Я уже уловил акцент — русский. Причем из тех мест, где Кавказ встречается с Монголией. — Скоро узнаешь, — буркнул он. — Никаких вопросов.


Очередной кивок — и двое подручных принялись обыскивать квартиру. Блондин по-прежнему стоял в дверях. Я не беспокоился об обыске. Это была «безопасная квартира», здесь не было моего спецснаряжения: ни «Вильгельмины», ни «Хьюго», ни газовых бомб «Пьер».


Один из боевиков вышел из ванной с портфелем и протянул его главарю. На коже сияли золотые инициалы: «R.P.». — Твой? Я кивнул. Каждое движение причиняло боль. — Да, мой. — Ключ.


Я был измотан, но не настолько, чтобы забыть о легенде. Я достал куртку из шкафа, полез в карман, но уродливый тип выхватил её у меня. Он нашел ключ и открыл портфель, вывалив содержимое на заправленную кровать. Изучив бумаги, пока я приводил нервы в порядок, он повернулся ко мне: — Согласно этой куче вранья, тебя зовут Рэймонд Парсон. Ты работаешь в компании «Метро Экспорт-Импорт» в Александрии, штат Вирджиния. Только что вернулся из командировки на Кипр и в Грецию. — Верно.


Мужчина склонил голову, глядя на меня с хитрым прищуром. Я решил, что не стоит считать его дураком. К тому же блондин у двери явно обладал зачатками интеллекта. Пришло время сменить пластинку. — Теперь, когда вы нарушили покой честного американского гражданина, — сказал я, обводя взглядом всех четверых, — может, вы будете любезны объяснить, в чем дело, или уберетесь к черту? Я бы не хотел вызывать полицию. — Не стоит, — улыбнулся блондин. Голос у него был культурный, московский акцент — чистый. — Дело в том, мистер Парсон, что мы вам не верим. Но даже если бы верили, у нас есть приказ. Вы поедете с нами. Если вы не Ник Картер, вас отпустят в целости и сохранности.


Я изучал этого человека. Образование, выбор слов — типичный офицер КГБ. Я давно усвоил, что не стоит недооценивать советскую разведку. Но меня поразило другое: откуда они узнали имя «Ник Картер»? И знают ли они об AXE — самой секретной организации в мире? Вряд ли. Они не упоминали AXE, просто настаивали на имени.


Я догадывался, куда меня везут. В советское посольство. Это давало тень надежды, но я не мог официально просить помощи у Госдепартамента для Рэймонда Парсона. Если кто-то начнет копать под мое прикрытие, Хоуку придется вмешаться, и тогда начнется международный ад. Как обычно, Ник Картер был один.


— Ладно, — сказал я, надевая куртку. — Я слишком устал для споров. Поехали, покончим с этим. — Благодарю вас, мистер Картер… то есть Парсон, — улыбнулся блондин. — Рад, что вы решили вести себя как джентльмен.


Мы ехали по темным, пустынным улицам Вашингтона в большом лимузине «Линкольн» с дипломатическими номерами. Блондин предложил мне сигарету. Мой собственный запас турецких сигарет с золотыми буквами «NC» остался в другом месте, так что я с благодарностью принял угощение. — У меня предчувствие, — сказал я, когда машина проезжала Скотт-Серкл, — что ваша улыбка скоро погаснет. Когда вы поймете, что похитили обычного американца, у вас будут большие неприятности.


Он промолчал, погасив зажигалку. Мы миновали Эмбасси-Роу. Русские обосновались всего в четырех кварталах от Белого дома, на 16-й улице. По крайней мере, в главном посольстве можно было рассчитывать на некое подобие протокола. В посольствах стран-сателлитов меня могли просто ликвидировать.


В здании горел свет. Трое боевиков исчезли в тени коридоров, а блондин — Иван Павлович Зигорский, как он позже представился, — провел меня в кабинет на втором этаже. — А теперь, мистер Картер-Парсон, поиграем в «Двадцать вопросов».


Он начал обстрел: Как долго я был в России? Какие регионы посещал? Как пересекал границу без ведома спецслужб? Сколько советских граждан я убил? Какая организация за мной стоит? — Знаешь что, — прервал я его, — я поначалу принял тебя за умного. Я ошибся. Он снова улыбнулся: — Если вы не ответите, мне придется позвать Михаила. Он допросит вас в своем неповторимом стиле. Мы ведь этого не хотим? — Меня зовут Парсон. Зигорский наклонился вперед: — Хватит шарад. У вас пять минут. Михаил и остальные жаждут познакомиться с вами поближе.


Я вздохнул и потребовал встречи с послом. — Посол и его замы вне страны. Я — первый заместитель эмиссара, сейчас я здесь главный. Мне нужны имена ваших связных в России. Весь ваш «трубопровод». Он положил мне на колени желтый блокнот и ручку. — Пишите. Через пять минут вернется Михаил. Если блокнот будет пуст — пеняйте на себя. Он вышел. Я уставился на чистый лист. Вопросы гудели в моей голове, как церковные колокола. О чем он, черт возьми, говорит?


Через четыре минуты дверь открылась. Вошел Иван, но с очень странным выражением лица. В руках он держал конверт. — Вам невероятно повезло, мистер Парсон. Только что из Москвы по спецсвязи пришло нечто важное.


Он выложил на стол зернистую фотографию. На ней был изображен молодой человек лет тридцати в камуфляже, стоящий на коленях в дверном проеме амбара. В руках он сжимал мощную винтовку 30-го калибра. Он явно не знал, что его снимают. — Вы знаете этого человека? — спросил Зигорский. — Вы поверите, если я скажу «нет»? Он кивнул: — Да, мистер Парсон, теперь поверю. Человек на фото — это Ник Картер. Приношу извинения за неудобства. Мои люди отвезут вас домой и приведут всё в порядок. Пожалуйста, забудьте об этом инциденте. Для меня сегодня вообще ничего не произошло.


Михаил и его банда вернули меня в квартиру, расставили мебель и исчезли. Я сел на край кровати, голова шла кругом. Мне нужно срочно связаться с Дэвидом Хоуком. Выяснить, кто этот двойник на фото. Как он подставил меня под удар КГБ?


Прежде чем я успел додуматься до ответа, я провалился в глубокий сон.


ВТОРАЯ ГЛАВА


Аптека на углу Флорида-авеню и Джорджия-авеню, прямо напротив спортивного корпуса Университета Говарда, в два часа дня была почти пуста. В это время затишье наступает во многих местах. Но я медлил над своей четвертой чашкой кофе, пытаясь решить, что делать дальше.


За мной наблюдали. Большой «Линкольн» стоял на Флорида-авеню прямо средь бела дня. На заднем сиденье сидел Михаил — та самая уродливая обезьяна, которая прошлой ночью едва не разорвала мне плечо. Двое его громил расположились спереди.


Первым признаком того, что русские со мной еще не закончили, стало пробуждение сразу после полудня. Я принял душ и потянулся к телефону, чтобы позвонить Дэвиду Хоуку. Глухой звук, слабое жужжание и щелчок подсказали мне, что телефон в моей конспиративной квартире прослушивается. Звонок в «Метро Экспорт-Импорт» выглядел бы вполне законно для человека по имени Рэймонд Парсон, и специальный компьютер переадресовал бы его на номер Хоука на Дюпон-Серкл. Но говорить пришлось бы строго о делах. Я не мог сообщить Хоуку истинную причину звонка. Вместо этого я набрал номер службы времени и прогноза погоды, узнал, что сейчас 12:46 и в солнечном Вашингтоне восемьдесят два градуса тепла, после чего повесил трубку. Затем, вновь одолеваемый голодом, я выгнал свой маленький «Додж Эйрис» из гаража и поехал завтракать в эту аптеку.


Всего в десяти футах от меня находилась телефонная будка, и я знал, что этот телефон безопасен. Но Михаил и его банда не сводили с меня глаз. Я не хотел, чтобы они видели сам факт звонка, а потом выследили меня до штаб-квартиры AXE. Поскольку фирма «Метро» действительно существовала, я обдумывал идею отправиться в Александрию и вызывать Хоука туда. Мне нужны были ответы, которые мог дать только он.


Но если бы я поехал в Александрию и Хоук явился бы на встречу, русские могли заметить его и начать складывать мозаику воедино. Я не хотел давать им лишних зацепок. Черт, а вдруг они уже всё знают — обо мне, об AXE, о Дэвиде Хоуке и других агентах? Сначала Иван меня отпустил, заявив, что мальчишка-солдат на чердаке амбара и есть Ник Картер, а теперь снова сел на хвост.


Что еще хуже, плечо пульсировало, голова раскалывалась, и я всё еще отчаянно хотел спать. Кипрское дело едва не прикончило меня, а тут еще этот ночной кошмар с русскими.


Тем не менее, нужно было действовать. Пока они следили за каждым моим шагом, личная встреча с Хоуком исключалась. Пришлось звонить. Опасно, но необходимо. Я выудил из кармана двадцать центов, бросил взгляд через улицу на лимузин и медленно подошел к будке. Закрыв дверь, я набрал номер, который свел бы русских с ума, попытайся они его отследить.


Компьютеры щелкали и гудели, соединяя линии, и наконец отозвался Хоук: — Что происходит, N3? Почему тебя не было в девять на полном разборе по Кипру? Где ты? — У меня новая проблема, — ответил я. — Отчет по Кипру я напишу и оставлю в Джорджтауне, чтобы его забрали. В целом всё прошло хорошо, проблема ликвидирована. — Ладно, а что теперь? — Прошлой ночью ко мне нагрянули «Снеговики», — сказал я. «Снеговиками» мы называли русских.


Он хмыкнул, и я понял, что он раскуривает сигару. — Послушай, шеф, я не могу объяснить всё кодом, — продолжил я, вспоминая события ночи, — так что скажу прямо. За мной хвост, поэтому я не приближаюсь к офису. — Звучит интригующе. Ты уверен в безопасности телефона? — Настолько, насколько это возможно в Вашингтоне.


Я коротко пересказал события: грубое пробуждение, поездку на угол 16-й и L, странные вопросы о моих визитах в Россию и фотографию парня в камуфляже. Упомянул и завуалированную угрозу Ивана Зигорского. — Главное в том, что у них есть снимок человека, которого они называют Ником Картером. И этот Картер сейчас — или совсем недавно — убивал людей в России. Только потому, что я не похож на того парня на фото, меня отпустили. Но слежка продолжается, телефон дома на прослушке, и я бы очень хотел знать, как они вообще на меня вышли. — Ты был в своей обычной квартире? — Да. Заехал туда сразу из аэропорта, чтобы оставить документы, оружие и снаряжение. В штаб-квартиру я еще не заходил. — Не ходи туда. Оставайся там, где ты сейчас, мне нужно кое-что проверить. — Я не могу торчать в этой аптеке вечно. Я уже не в состоянии съесть ни кусочка. Попробую оторваться от этих лохов и перезвоню. — Хорошо. Дай мне ровно час.


Повесив трубку, я посмотрел на часы. 14:19. Я расплатился за завтрак, небрежно вышел к машине и выехал на Флорида-авеню, неторопливо двигаясь в сторону центра. Я петлял вокруг Капитолия, кружил по Моллу, проехал мимо Белого дома и советского посольства, сделал три круга на Скотт-Серкл и вырвался на Массачусетс-авеню.


Я рассчитывал стряхнуть русских в лабиринтах Джорджтауна. Через тридцать минут, чудом избежав остановки бдительными дорожными копами, мне это удалось. Я даже проехал мимо советского посольства еще раз, чтобы убедиться. Как только я удостоверился, что хвоста нет, я направился на Род-Айленд-авеню, к своей квартире.


Хоук предупредил меня не соваться туда, но без оружия я чувствовал себя абсолютно голым. Я несколько раз объехал здание, припарковался за четыре квартала и вернулся окольным путем. Квартира была чиста. Крошечный кусочек пластика в дверном косяке был на месте. Как и три длинных черных волоса под дверью, и метка на замочной скважине.


Моё любимое снаряжение ждало меня. Я снял куртку — правое плечо всё еще посылало болезненные сигналы — и привычным движением закрепил кобуру с «Вильгельминой», плотно прижав девятимиллиметровый «Люгер» под левой мышкой. Следом на правое запястье отправились кожаные ножны с «Хьюго», острым как бритва стилетом. Наконец, я спустил брюки и спрятал газовую бомбу «Пьер» в маленький мешочек из овечьей шкуры за мошонкой. Одевшись, я вышел, вернув все метки — пластик, волосы и скотч — на свои места.


Ровно в 15:17 я вернулся в ту же аптеку. Я рассудил, что Михаил достаточно сообразителен, чтобы знать: ни один шпион не вернется туда, где только что обнаружил хвост. Но он был недостаточно умен, чтобы понять: профессионалы высшего класса часто нарушают подобные правила именно ради непредсказуемости.


Я позвонил Хоуку и выслушал невероятную историю. И, как оказалось, это была лишь верхушка айсберга.


Две недели назад в Харькове, городе на Украине, политрук (или комиссар) был убит выстрелом в голову из мощной винтовки. На следующее утро в местное управление КГБ поступила записка на английском языке. В ней говорилось, что комиссары этой области коррумпированы и должны умереть. Записка была подписана: «Ник Картер, американский агент-шпион».


В следующие девять дней таким же способом были убиты еще пять комиссаров, и столько же записок за подписью Ника Картера появилось на пороге КГБ. Русские были в ярости. Они теряли высокопоставленных партийных деятелей, ответственных за контроль над всеми сферами советской жизни.


Хоук не знал точно, как КГБ вышел на мой след, но, судя по всему, убийца использовал Кипр как перевалочный пункт по пути из южных районов России. Агент КГБ выследил его на Кипре два дня назад, потерял след, и — о чудо! — там появляется настоящий Ник Картер. Агент тут же отправил депешу, чтобы меня перехватили по прибытии в Вашингтон.


К счастью, приказ запоздал: я успел выйти из аэропорта и сдать оружие до того, как группа захвата прибыла на место. Но Иван Павлович Зигорский проверил манифест пассажиров последнего рейса с Кипра и решил, что Рэймонд Парсон — это их человек.


Спасло меня то, что во время последнего убийства человек, называющий себя Ником Картером, случайно попал в объектив камеры КГБ с телескопическими линзами. Оперативник даже не понял, что снял, пока пленку не проявили и не увеличили. Из-за зернистости снимка стопроцентная идентификация была невозможна. Меня не исключили из списка подозреваемых полностью, именно поэтому за мной продолжали следить.


— Пусть они держат тебя в поле зрения, — заключил Хоук. — Если убийца нанесет новый удар, они поймут, что это не ты, и ты окажешься вне подозрений. — А как же... наша маленькая организация? Что, если они будут копать, пока не наткнутся на факты, которые разнесут наше прикрытие в щепки? — Маловероятно, — пробормотал Хоук, судя по звуку, раскуривая сигару. — Мои источники говорят, что русские убеждены: этот Ник Картер либо агент ЦРУ, либо какой-то одиночка-психопат. В любом случае, мы не при делах. — Это ты не при делах, — огрызнулся я. — А я по уши в этом. — Вот увидишь, как только этот маньяк убьет кого-нибудь еще, они отстанут.


— Шеф, по-моему, ты слишком спокоен, — выпалил я в трубку. — Черт возьми, какой-то парень использует мое имя и убивает людей в России! Даже если AXE в безопасности, есть риск международного скандала, который может взорвать... — Мои источники считают иначе. Как только русские прикончат убийцу, они закроют дело. — Допустим, — сказал я. — Но мы до сих пор не знаем, кто этот тип и зачем он это делает. И главное — откуда он знает обо мне, о «Нике Картере — агенте-шпионе»? — Забудь об этом, N3, — фыркнул Хоук. — Я знаю, о чем ты думаешь. Ты хочешь рвануть в Россию, чтобы разгадать эту загадку и поймать шутника. А вот это, мой друг, точно взорвет всё к чертям собачьим. — Шеф, мы оба знаем логику русских. Рано или поздно им надоест эта игра, и они решат, что я как-то связан с психопатом, убивающим их политических офицеров. И тогда они сотрут меня, как пыль. А если его не поймать, если он продолжит убийства, дело приобретет международную огласку. Начнутся серьезные раскопки. Мы окажемся в центре внимания. Я должен лететь туда и... — Я буду на связи, — резко прервал он меня.


Он повесил трубку прежде, чем я успел возразить. Я стоял с мертвой трубкой в руках, чувствуя себя идиотом. Как он собирался связаться со мной, если даже не знал, где я? Я не называл ему адрес аптеки и номер автомата. Я решил подождать час и перезвонить. Вернулся к стойке, кивнул симпатичной официантке, которая уже начала казаться мне старым добрым другом, и заказал кофе.


Пока я пил, чувство, что за мной следят, не проходило. Я медленно повернулся на табурете, глянул в открытую дверь и — вуаля! Вот они: Михаил и его банда в большом «Линкольне».


У меня было несколько вариантов. Ждать час и звонить Хоуку, понимая, что финал будет один — поездка в Россию. Снова сорваться и попытаться оторваться. Или просто выйти и спросить Михаила в лоб, какого черта он до сих пор за мной таскается. Разумным казалось только ожидание. Хоук наверняка знал, где я, иначе не обещал бы связаться.


Этот час обещал быть долгим и нудным. Я надеялся, что мои почки и нервы выдержат столько кофе. Но часа у меня не было. Прошло всего минут двадцать.


Всё случилось так быстро, что я не успел толком ничего понять, пока дело не подошло к финалу. Без пяти четыре я услышал визг шин. К перекрестку подлетели несколько машин. Я развернулся на табурете, ожидая увидеть целый взвод русских, высыпающих на улицу. Но это были пять обычных автомобилей без опознавательных знаков. Две машины прижали «Линкольн» к бордюру. Еще две застыли в центре перекрестка, нацелившись на лимузин, как ракеты перед пуском. Пятая машина затормозила прямо перед аптекой.


Из машин высыпали люди в штатском. Я никого не узнал, но это были крепкие, спортивные мужчины, полные решимости выполнить задание. Вспыхнули вороненые стволы пистолетов. Двери «Линкольна» распахнулись, и русские бандиты оказались под прицелом на улице.


В этот момент трое мужчин из ближайшей машины ворвались в аптеку. Быстро оглядевшись и убедившись, что других посетителей нет, они направились прямо ко мне. У одного в руках был кусок ткани, похожий на мешок размером с голову.


Официантка за стойкой взвизгнула. Трое мужчин прижали пальцы к губам, демонстрируя оружие в карманах. Двое из них схватили меня за руки и прижали их к бокам. Я был так увлечен тем, что происходило снаружи с Михаилом, что даже не успел потянуться к «Вильгельмине». — Эй, что за чертовщина?! — крикнул я. — Заткнись, — прошипел один из них. В ту же секунду мешок резким движением натянули мне на голову. — Не дергайся, — прошептал человек с мешком, — иначе придется тебя вырубить.


Я начал сопротивляться. Одной ногой мне удалось нащупать чьи-то гениталии в темноте, и мужчина взвизгнул, как женщина. Официантка закричала снова, послышалось яростное шиканье. Снаружи, приглушенные плотной тканью мешка, слышались крики и протесты. Гудели клаксоны машин, застрявших в пробке на перекрестке. Издалека донесся вой полицейской сирены.


Прежде чем я успел ударить снова, сильные руки обхватили меня и подняли в воздух. Меня несли в вертикальном положении. Затем хлопнула дверца, и, несмотря на мои попытки брыкаться, меня затолкнули на заднее сиденье автомобиля.


Шум на перекрестке Флориды и Джорджии еще не утих, когда машина с визгом рванула с места. Ускорение вдавило меня в мягкое сиденье. Я перестал сопротивляться. Каждое движение лишь отзывалось мучительной болью в плече.


Минут через десять я почувствовал, что машина въехала на мост — звук шин стал специфическим, отражаясь от опор. Сразу за мостом мешок с моей головы сорвали. Я закашлялся, глубоко вдохнул и посмотрел в лица похитителей.


Тот, кому я заехал ногой в пах, был за рулем — он явно всё еще страдал. Он злобно поглядывал на меня в зеркало заднего вида. Мужчины по бокам от меня ухмылялись, сложив руки на коленях, но были готовы действовать при первой же попытке сопротивления. Пистолетов не было видно — они были аккуратно спрятаны в подмышечных кобурах.


— Ну, — сказал я, стараясь звучать бодро. — Приятное начало вечеринки. Что дальше? — А дальше, — ответил голубоглазый тип слева от меня, не переставая улыбаться, — вечеринка заканчивается. Вы идете в одну сторону, мы — в другую. — Понятно. И в какую же сторону иду я? Он продолжал ухмыляться. — Туда, где ВВС приказали вас подобрать. Откровенно говоря, Мак, — продолжил он, — мы сами не особо в курсе. Получили звонок от очень важной персоны, прошли краткий инструктаж: «надавить» на парней в лимузине и доставить человека из аптеки на авиабазу Эндрюс. Всё остальное для нас такая же тайна, как и для вас. Могу лишь сказать, что вы идеально подошли под описание человека, который должен был находиться в той аптеке.


Через час я уже был на борту огромного транспортного самолета ВВС США. Окруженный рядами новеньких джипов, самолет взял курс на Англию. Я вытащил толстый конверт, который голубоглазый сунул мне в руку, сломал печать и достал записку.


«Ты был прав. Найди и уничтожь. Мы не сможем спать спокойно, пока ты этого не сделаешь».


Внизу стояла одна буква: «H». H — значит Hawk (Ястреб).


Также в конверте лежала пачка старых добрых американских долларов. Устроившись поудобнее среди джипов, я наконец-то провалился в сон.


ТРЕТЬЯ ГЛАВА


Я задремал, слегка прислонившись головой к иллюминатору самолета DC-10 авиакомпании AirTurk, следовавшего из Лондона в Анкару. Несмотря на долгую пересадку и прекрасный номер в лондонском отеле, я всё еще чувствовал себя разбитым. Казалось, потребуется не меньше месяца, чтобы восстановить силы, растраченные во время кипрской авантюры.


Я едва заметил, как кто-то опустился на свободное кресло рядом со мной. Но вскоре тонкий аромат дорогих духов достиг моих рецепторов, и я понял, что мой сосед — женщина. Я не шевелился и не открывал глаз, хотя уже скорее бодрствовал, чем спал. Было приятно просто сидеть с закрытыми глазами и приводить мысли в порядок.


После приземления транспортника ВВС предоставили мне машину до аэропорта Хитроу. Молодой лейтенант не отходил от меня ни на шаг: он караулил мой сон в аэропортовом отеле, а затем коротал со мной время за выпивкой в баре, пока не объявили мой рейс на Анкару. Я решил, что возвращаться на Кипр слишком рискованно, а прямых рейсов в Восточную Турцию найти не удалось. Из Анкары мне предстояло добраться автобусом или поездом до Хопы — приморского городка у самой границы с СССР. Мои планы дальше этой точки пока не простирались.


Самолет на Анкару был заполнен едва наполовину, так что места хватало. В моем распоряжении был целый ряд из трех кресел, пока где-то над Люксембургом ко мне не подсела эта дама, заняв место у прохода. Когда мы пролетали над Австрией и далеко внизу показались заснеженные пики Альп, я решил, что пора «просыпаться».


Она была великолепна. С отрешенным видом она подпиливала и без того безупречные ногти, прикусив губу от сосредоточения. Ее ноги были скрещены, и разрез облегающего джерси открывал идеальное бедро в тончайшем шелковом чулке.


Я сделал вид, что только что проснулся: зевнул, потянулся и, разумеется, остановил свой сонный, изучающий взгляд на ней. У нее были широко распахнутые карие глаза — такие сияющие и влажные, что в них хотелось нырнуть и плыть.


— Здравствуйте, — весело сказала она. Ее губы расплылись в ослепительной улыбке, напомнившей распускающийся цветок. — Надеюсь, вы не против соседства? Я пытаюсь сбежать от одного противного старикашки с загребущими руками. — Дайте мне окончательно проснуться, — ответил я, снова зевая, — и я пойду и влеплю этому типу как следует.


Она рассмеялась. От такой хрупкой куколки я ожидал нежного колокольного звона, но ее смех оказался низким и хрипловатым — нечто среднее между Таллулой Бэнкхед и Лорен Бэколл. Она откинула прядь рыжевато-каштановых волос и посмотрела мне прямо в глаза. Я улыбнулся в ответ, понимая, что не найду в этом взгляде девичьей невинности. Но то, что я там увидел, меня удивило.


Это был страх. Девушка была напугана, и дело было вовсе не в навязчивом попутчике. Этот страх сидел глубоко и давно — он поселился в ней задолго до вылета из Лондона и вряд ли покинет ее после приземления в Анкаре.


— Вы, должно быть, очень устали, — сказала она, отводя взгляд и глядя в иллюминатор за моей спиной. — Вы спали так крепко, будто вам совершенно нечего бояться. А я... я сплю как затравленный кролик, всеми чувствами ожидая появления лисы.


Я не стал рассказывать ей о своих кошмарах или о тех угрозах, с которыми мне, как Киллмастеру AXE, приходится сталкиваться наяву. Мне стало интересно: заметила ли она страх в моих глазах, когда мы обменялись тем электрическим взглядом? А он там был. Я уже бывал в России с заданиями и не горел желанием возвращаться. Учитывая, что плечо работало лишь вполсилы, а КГБ рыскал в поисках «Ника Картера», убивающего комиссаров, причин для радости у меня было немного.


Мы еще немного поговорили о бессоннице, а затем я спросил, куда она направляется. В ее глазах снова мелькнула тревога, несмотря на дежурную улыбку. — Ну, уж точно не в Анкару, — легкомысленно бросила она. — Говорят, это дыра. — Ваша правда, — усмехнулся я. — Но мы летим в ту часть света, которая всегда была и будет «дырой». — Вы о Турции? — О Турции, Греции, всем Ближнем Востоке и, конечно, о той огромной темной земле, что лежит пятном на карте за Черным морем. — Боже, только не говорите, что вы едете в Россию, — произнесла она. Страх в ее глазах пустился в пляс. И что-то еще... Надежда? Ожидание? Я не мог разобрать. — Приходится, — солгал я. — А вы? Она покачала главой, но глаза выдавали иное. — У меня подруга в Хопе, это городок на побережье, прямо у границы. Это максимально близкое расстояние, на которое я готова подойти к Матушке-России.


Хопа. Я тоже направлялся в Хопу. Знала ли она об этом, когда подсаживалась ко мне? Была ли история про старика ложью? Неужели она — наводчица КГБ? Если так, то русские здорово обновили свой штат.


— Я собираюсь проехать почти через всю Турцию, — сказал я. — Первая остановка — Трабзон. — Чудесно! — она так активно всплеснула руками, что разрез ее юбки обнажил ногу почти до бедра. — Это же всего в ста милях от Хопы. Может, проделаем этот путь вместе?


— Я только за, — ответил я, вопреки собственному обещанию не сводя глаз с ее бедра. — Но если вам не нравятся «пожирающие взгляды», вам стоит что-то сделать с этой юбкой. Ее улыбка подействовала на меня как горячий компресс. — Есть люди, — протянула она вкрадчиво, — на чьи взгляды я не в обиде. Она накрыла мою ладонь своей. — Я даже не знаю вашего имени, но, кажется, вы как раз из таких людей.


Я представился Рэймондом Парсоном. Она назвалась Таней Коселке (позже я узнал, что это было ее настоящее имя). — Итак, Таня, расскажите мне об этой подруге в Хопе. Зачем ехать так близко к стране, которой вы так боитесь?


Подруга, по ее словам, когда-то служила с ней в Корпусе мира. Она вышла замуж за турка-адвоката и уехала к нему на родину. История звучала просто, но я не спешил верить на слово. В глубине глаз этой красавицы прятался страх — и что-то еще, что я никак не мог уловить.


Что касается меня, я придерживался своей легенды представителя фирмы «Метро Экспорт-Импорт». Я чувствовал, что она тоже не верит ни единому моему слову. На том и сошлись.


— Вам есть где остановиться в Анкаре? — спросила она под конец полета. — Нет. Надеюсь сразу пересесть на автобус или поезд, если успею. — Вы ведь впервые в этих краях? Я замялся. Как экспортер, я должен был знать этот регион как свои пять пальцев. — Я не так давно работаю в «Метро», — выдал я полуправду. — А что? — А то, что мы прилетим в Анкару за полночь. Автобусы и поезда на восток и север не ходят до утра. А учитывая наплыв туристов и турецкую медлительность, вы ни за что не найдете свободный номер без брони.


Я усмехнулся: — Что ж, может, авиакомпания позволит мне вздремнуть прямо здесь до утра. — Возможно, — хитро прищурилась она. — А возможно, и нет. В любом случае, вы могли бы переждать ночь в моем номере. У меня забронирован номер с двумя кроватями.


Только круглый дурак отказался бы от такого приглашения. Но интуиция шептала, что Таня — не просто невинная туристка. КГБ? Вряд ли. ЦРУ? Возможно. Неужели Хоук приставил ее ко мне? Нет, это не в его стиле. Если она из Управления, то действует по своим каналам. Но этот бездонный страх в глазах... Она была на задании, которое пугало ее до смерти. Возможно, я был ей нужен просто как защита, чтобы хоть немного унять этот ужас. Я даже начал сомневаться, был ли на борту тот «грязный старик».


И я оказался прав. После приземления в Анкаре, когда было решено, что я ночую у нее, мы шли по проходу к выходу. Пожилая леди подняла взгляд и коснулась руки Тани. — Я потеряла тебя, когда проснулась, дорогая, — ласково сказала старушка, бросив на нас понимающий взгляд. — Но, вижу, ты в надежных руках. Хорошей поездки в Хопу!


Таня густо покраснеела. Выйдя из самолета, она взяла меня за руку и заглянула в глаза. — Простите за маленькую ложь. Правда в том, что мне было очень одиноко. Когда Тельма уснула, я стала искать, с кем бы поговорить. — Вы забываете, — напомнил я, понимая, что честность сейчас может всё испортить, — что я тоже спал. — Да, но я знала, что вы проснетесь. И если уж выбирать, я выбрала вас.


Говорят, лесть открывает любые двери. В данном случае она едва не стоила мне жизни. Когда мы забрали багаж и ждали такси на платформе, Таня внезапно вцепилась в моё запястье. Железной хваткой. — Мистер Парсон, — прошептала она, и я услышал, как свистит воздух сквозь ее зубы, — за нами следят от самых ворот. Не оборачивайтесь. Вон тот тип у колонны на автобусной остановке. Присмотритесь к нему, когда будет возможность.


Я кивнул и посмотрел на часы, сделав вид, что отвечаю на ее вопрос о времени. В этом движении я скользнул взглядом по колонне. Я не знал этого человека лично, но тип был мне знаком: невысокий, с неприметным лицом, дешевый костюм, мешковатые плечи, поношенная шляпа и характерная выпуклость под левой мышкой. КГБ.


Сердце пропустило удар. Как они выследили меня здесь? Если они ждали, что я полезу в Россию, то должны были караулить на Кипре, а не в Центральной Турции. Нужно было понять, насколько серьезна западня. Я медленно повернулся, имитируя поиск такси, и заметил второго типа у колонны слева. За нашими спинами, у стеклянных дверей терминала, стоял третий. Я наклонился к Тане.


— Не волнуйтесь. Мой босс предупреждал, что турецкая полиция следит за всеми американцами. Давайте сделаем вид, что не замечаем их, сядем в такси и уедем. Если не будем дергаться, они просто проводят нас взглядом. — «Они»? — ее глаза расширились. — Там больше одного?


Я вкратце описал позиции наблюдателей и крепко взял её за руку, чтобы она не вздумала оглядываться. Как раз подъезжало такси. — Просто игнорируйте их...


Но Таня сорвалась. Стоило троице начать движение в нашу сторону, как она бросилась бежать через пустую дорогу к стоянке. Я понимал, что бегство — худшее, что можно было придумать, но инстинкты сработали быстрее разума, и я рванул за ней.


Типы за спиной выхватили оружие и бросились в погоню. Таня добежала до сетчатого забора стоянки и замерла, оглядываясь на преследователей с диким ужасом в глазах. В этот момент между нами и КГБшниками с грохотом пронеслись два огромных автобуса. Такси, отрезанное ими от платформы, круто развернулось прямо перед нами. Я свистнул и замахал рукой. Водитель ударил по тормозам.


— Быстрее! — крикнул я, заталкивая Таню в машину и прыгая следом. Автобусы проехали, и я увидел, как трое мужчин обегают их, выцеливая наше такси. Таня вжалась в сиденье, закрыв рот руками. — Гони в центр! — крикнул я водителю. — Быстрее!


Я на мгновение запаниковал, не зная, понимает ли он по-английски. — Окей, Джейк! — осклабился он, обнажив желтые зубы, как только я сунул ему двадцатидолларовую купюру.


Не успел он рвануть с места, как один из преследователей выстрелил. Вспышка пламени — и правое окно разлетелось вдребезги. Пуля прошла в сантиметрах от моей головы. — Святые угодники! — взвизгнул таксист.


В моей руке уже была «Вильгельмина». Я решил не открывать ответный огонь, а использовать пистолет как стимул для скорости. Я приставил холодный ствол к затылку водителя. — В центр. Быстро! Сейчас!


Он вдавил педаль в пол. Сзади снова полыхнуло — еще одна пуля прошила заднее стекло аккурат по центру. От резкого рывка меня отбросило назад, я повалился на испуганную Таню, ощущая под собой тепло её тела и едва не выронив Люгер. Когда я восстановил равновесие, мы уже на приличной скорости огибали парковку. Троицу преследователей не было видно, но я знал, что они уже бегут к своим машинам.


Только когда мы были на полпути к центру, Таня вышла из оцепенения и назвала отель. Водитель, который вначале был так рад нам, теперь выглядел мрачно. Он посматривал на разбитые окна и понимал, что двадцать баксов этого не покроют.


— Насколько хорошо вы понимаете английский? — спросил я, убирая пистолет. — Понимаю, Джейк. Понимаю, что ремонт стоит кучу денег. — Ладно, я всё оплачу.


Я сунул ему еще сто долларов, и его глаза загорелись, как огни на пинбол-автомате. — А теперь слушай. Ты забудь название отеля, которое дала леди. Понял? Еще одна двадцатка перекочевала к нему. — Окей, Джейк. Уже забыл. — Вези нас к автовокзалу. Он удивленно обернулся. Таня схватила меня за руку. — Автовокзал закрыт, Джейк. — Я знаю. И еще я знаю, что тебе интересно, почему в нас стреляли. Верно? — Это уже не моя проблема, — философски заметил он. — Никто не ранен. Денег на ремонт хватит. — Тебя спросят, куда ты нас отвез. Скажешь правду — на автовокзал. Если начнут давить и спрашивать про отель — молчи, пока не станет по-настоящему страшно. Пусть они тебе заплатят, а тогда назовешь тот адрес, что дала леди. Запомнишь?


Он снова расплылся в желтозубой улыбке. — Никогда не забуду, Джейк. Совру как надо.


Я дал ему еще сорок долларов и придвинулся к Тане. Она дрожала всем телом. Я обнял ее, пытаясь успокоить, и она, уткнувшись мне в плечо, разрыдалась. Она плакала всю дорогу до темного, пустого здания автовокзала.


— Мы найдем другой отель, — сказал я, когда мы вышли. — И нам предстоит чертовски серьезный разговор. Я хочу знать, кто вы на самом деле, зачем вы здесь и куда направляетесь. — Но я же сказала... — Вы лгали мне, я лгал вам, — отрезал я. — С этого момента мы либо играем честно, либо я оставляю вас здесь. До меня наконец дошло, красавица. — Что дошло? — Те люди не были турецкой полицией. И это был не КГБ, как я подумал сначала. И охотились они не за мной. Им нужны были вы. Я хочу знать, почему, иначе наше знакомство на этом закончено. Идет?


Она глубоко вздохнула, содрогаясь всем телом, и кивнула. — Отвезите меня в отель, — прошептала она, — и я всё расскажу.


Номер с огромной двуспальной кроватью обошелся мне еще в сто долларов взяток персоналу. Я очень надеялся, что эта история того стоит.


ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА


Ее действительно звали Таня Коселке. Она родилась в Индианаполисе, штат Индиана. Ее мать была ирландкой, а отец — русским. Отец, Ицхак Коселкович, бежал из СССР в 1956 году, сразу после венгерских событий. Как политический беженец, он получил убежище, новую личность — Зик Коселке — и работу на Среднем Западе. В Индианаполисе Зик встретил Шэрон Шеннон. Они поженились спустя месяц, а в 1963 году на свет появилась Таня.


— Всю мою жизнь, — рассказывала она, — отец говорил о моих русских родственниках. Его родители, братья и сестры, племянники — все они живут в Харьковской и Ростовской областях, на юге Украины и на Северном Кавказе. Год назад я решила, что должна навестить их, хотя отец был категорически против. Три месяца назад я подала на визу, но русские мне отказали. Более того, мой запрос заставил их начать проверку нашей семьи, и я едва не навлекла на отца крупные неприятности.


— И, — заметил я, когда мы устроились в удобных креслах гостиничного номера, — несмотря на всё это, вы всё еще намерены пробраться в Россию? — Да.


Она посмотрела на меня, и я понял, что она говорит искренне. Страх никуда не делся, но теперь стало ясно, что она не просто параноик. У ее отца были причины бояться, и теперь они были у нее.


— Я знаю, это звучит глупо, но я чувствую себя немного как Алекс Хейли, который ищет свои корни. Понимаете, вся семья моей матери давно умерла — она осталась сиротой в три года. Мои русские родные — это всё, что у меня есть, кроме родителей.


— Если тебя поймают, — сказал я, — ты понимаешь, что произойдет? Она изящно пожала плечами. Я невольно проследил за движением ее груди и заставил себя отвести взгляд. — Думаю, меня просто выдворят из страны. — Нет. Тебя сделают заложницей, чтобы потребовать возвращения твоего отца.


Страх в ее глазах стал отчетливее, но подбородок упрямо вздернулся. — Значит, я должна сделать так, чтобы они меня не поймали.


Я кивнул, вспоминая, как умело она использовала меня в аэропорту, чтобы проскользнуть мимо агентов КГБ, которые явно ее поджидали. Вспомнил я и то, как она буквально оцепенела от ужаса в тот момент.


— Таня, — тихо произнес я, — когда ты окажешься в России, там не будет парней вроде меня, готовых вытащить тебя из передряги. И это подводит меня к вопросу: как ты поняла, что я смогу тебе помочь? — Я не знала наверняка. Но вы выглядели таким спокойным, сильным и уверенным в себе. Вы были «лучшим вариантом» на всем борту. И это сработало. Вы провели меня. — Допустим. Но как ты собираешься попасть в Россию теперь, когда они сидят у тебя на хвосте?


Она снова ослепительно улыбнулась, подалась вперед и коснулась кончиком пальца моего носа. — Прежде чем мы перейдем к деталям, мистер Рэймонд Парсон, давайте проясним вашу легенду. Раз уж вы не поверили моей истории о подруге из Корпуса мира в Хопе, то и я ни на секунду не верю, что вы — торговый агент.


Она коснулась бугорка под моей левой рукой — там, где покоилась «Вильгельмина». — Во-первых, этот «злой» пистолет. А еще у вас что-то закреплено на правом запястье. Я почувствовала это еще в аэропорту.


— Ты права по всем пунктам, — признал я. — Но всё не совсем так, как ты думаешь. Я вооружен, потому что серьезно отношусь к своей цели. — И какова же она?


Я на ходу сочинил вполне правдоподобную байку о брате, который три месяца назад поехал в Союз туристом, был арестован в Москве и теперь ожидает суда по обвинению в шпионаже. — Я не стал подавать на визу, — пояснил я. — Не хочу, чтобы они знали о моем существовании. Но так или иначе, я вытащу своего невиновного брата из этой тюрьмы.


Не думаю, что она мне до конца поверила. Честно говоря, в обеих наших историях хватало дыр. Я был уверен, что она наполовину русская и что у нее есть родня за границей. Но в ее решимости чувствовалось нечто большее, чем просто поиск «корней». Особенно после того, как по нам открыл огонь КГБ. Тем не менее, между нами установился негласный пакт: не копать слишком глубоко под чужую ложь, иначе посыплется своя.


— Кажется, я не ошиблась в выборе попутчика, — сказала она, снова даря мне свою улыбку. — Вы идеальны почти во всем. Вы останетесь со мной? Поможете мне попасть в Россию? А когда будем внутри, каждый пойдет своей дорогой.


Лишние хлопоты мне были ни к чему. Переход границы в одиночку и так был делом рискованным, а тащить с собой девушку, которую уже «засветили» советские спецслужбы, — это усложняло задачу на тысячи процентов. Но я, черт возьми, не мог бросить эту красавицу одну в центре Анкары.


— Давай поспим, — предложил я. — Мы оба вымотаны, а важные решения лучше принимать на свежую голову. — Согласна.


Она взяла свою сумочку и ушла в ванную. Я быстро спрятал оружие под кроватью и разделся до трусов. Усталость навалилась свинцовым грузом, и я был уже в полузабытьи, когда Таня наконец вышла, одетая в огромную мужскую футболку. Материал был тонким, и сквозь него отчетливо просвечивали контуры ее тела. Она улыбнулась мне и выключила свет.


В темноте я слышал ее прерывистое дыхание. Казалось, комната наэлектризована желанием, и оно исходило не только от нее. Я чувствовал, как мое собственное дыхание становится тяжелым.


Я решил не торопить события. Таня не возражала против одной кровати, но и ничего не обещала. Ключевым словом было «сон». Я услышал, как ее босые ноги мягко ступают по ковру, почувствовал, как край одеяла приподнялся. В слабом свете из окна я видел ее силуэт у кровати. Внезапно она потянула футболку вверх, скинула ее на стул и скользнула ко мне под одеяло. Мы лежали неподвижно, слушая стук своих сердец. Таня лежала на краю, спиной ко мне. Аромат ее духов стал еще сильнее. Она этого хотела. Я уже начал тянуться к ней, когда в тишине прозвучал ее голос: — Спокойной ночи, мистер Парсон.


Все мое тело буквально застонало от разочарования. Я отвернулся на левый бок. — Спокойной ночи, Таня Коселкович.


Прошло минут десять. Мое сознание все еще вибрировало от мысли, что рядом лежит обнаженная женщина, но постепенно сон начал брать свое. И тут же начались кошмары. Мне снилось, что я на скалистом уступе где-то в Карибском море. Снизу по мне бьют автоматы. Вокруг разлетаются осколки камней и металла, покрытые смертельным ядом. Я падаю в бездну, прямо в джунгли...


И вдруг в этом падении я почувствовал на животе теплую руку. Падение замедлилось, сменившись парением. Я посмотрел вниз и увидел, что на мне нет одежды. Нежная женская рука ласкала меня.


— Будь вы прокляты, Парсон, — прошептал тихий голос мне на ухо. — Если вы не понимаете тонких намеков, мне придется сделать прямое предложение.


Одеяло откинулось. Я открыл глаза и увидел склонившееся надо мной тело Тани. Ее волосы рассыпались по моим бедрам, а губы коснулись меня.


Так это началось. Но закончилось всё не скоро. Таня была ненасытна. В одно мгновение сон и усталость улетучились. Когда она оказалась в моих объятиях, она вскрикнула, коснувшись повязки на моем плече, но тут же забыла об этом в жарком, влажном поцелуе.


— В вас гораздо больше тайн, чем вы говорите, — прошептала она мне в губы. — Но об этом мы подумаем утром.


В ней тоже было нечто большее, чем просто красота. Мы слились в едином ритме, и мне казалось, что это блаженство никогда не закончится. Мы «взорвались» одновременно. На рассвете мы проснулись и снова занялись любовью — на этот раз медленно, с чувством. Когда всё закончилось, я был выжат как лимон. Я провалился в глубокий сон без сновидений.


Кошмары вернулись только тогда, когда я проснулся.


ПЯТАЯ ГЛАВА


Машина была старой, и я всерьез опасался, что она подведет. Впрочем, поводов для беспокойства хватало и без того.


Мы с Таней покинули отель еще до полудня, но обнаружили, что все привычные пути к отступлению перекрыты. На автовокзале я заметил тех же агентов КГБ, что рыскали в аэропорту накануне. На железнодорожной станции дежурили еще три «клона» из той же компании. Я подумывал найти таксиста, который привез нас из аэропорта, но наличных в моем мешке не хватило бы, чтобы уговорить его тащить нас до самой Хопы.


В итоге я арендовал машину. Это был «Шевроле» 1957 года. Кузов сохранился в отличном состоянии — турки не используют соль на дорогах, — но двигатель кряхтел, как восьмидесятилетний старик, умирающий от пневмонии.


Еще одна забота — Таня. Она много говорила после того, как мы проснулись, но я был уверен, что она не договаривает. Впрочем, тут мы были квиты: я тоже не спешил раскрывать ей все карты, и она это понимала.


Тем не менее, наши судьбы теперь были связаны. Мы либо въедем в Россию вместе, либо вместе погибнем. И пока древний «Шеви» пыхтел по ухабистому шоссе на Хопу, у меня крепло предчувствие, что второй вариант куда вероятнее.


От мысли о том, что нам предстоит пересечь границу СССР, у меня сосало под ложечкой. Я не особо надеялся найти там загадочного американского «псевдосолдата», который убивает комиссаров и оставляет визитки в офисах КГБ. Но даже если я найду и убью его, какой шанс выбраться живым? Русские с их специфической логикой не увидят во мне спасителя. Для них я буду нарушителем, шпионом, взломавшим их хваленую систему безопасности. Они с радостью сгноят меня в тюрьме.


Несмотря на все тревоги и обузу в лице прекрасной Тани Коселке, я гнал «Шевроле» вперед, вздрагивая при каждом подозрительном лязге в моторе. В голове я уже выстраивал план: если дотянем до Хопы, попробую подкупить капитана какой-нибудь рыболовецкой шхуны, чтобы он высадил нас на восточном берегу Черного моря. Если нет — придется прорываться через сухопутный участок границы.


Я понимал, что Таня использует меня, чтобы выбраться из переделки в Анкаре, но, черт возьми, мне хотелось, чтобы эта женщина меня использовала. За карьеру Киллмастера я переспал со многими женщинами, но в Тане был какой-то «особый ингредиент». Я скорее согласился бы остаться без ног, чем повернуться к ней спиной.


Я надеялся, что пограничники не будут искать именно пару — мужчину и женщину. Вряд ли агенты КГБ в Анкаре поспешили доложить в Москву о вчерашнем провале. Скорее всего, они надеются поймать нас своими силами, пока мы еще в Турции, чтобы не позориться перед начальством. Но долго эта фора не продержится.


У меня не было пути назад. Я снова и снова вспоминал то зернистое фото: блондин в рваных брюках хаки на чердаке амбара, человек с мощной винтовкой. Откуда он знает обо мне? Зачем пытается дискредитировать? И если русские поймают его первым, что он расскажет им о Нике Картере и AXE? Может, ничего. А может, достаточно, чтобы уничтожить всю нашу секретную организацию.


— Ты так и не сказал, как тебя ранили в плечо, — прервала мои мысли Таня.


В голове тут же созрела ложь, приправленная щепоткой правды для убедительности. — Как ты уже догадалась, я не просто торговый агент. Я работаю на правительство. — ЦРУ? — Нет, просто правительство. Я был на задании в Греции, когда узнал о брате, но должен был закончить дело. Меня послали ликвидировать одного террориста, который набрал слишком много власти благодаря Каддафи. Я выполнил работу, но уйти было непросто. В Эгейском море меня ждала американская подлодка. Мне нужно было добежать до конца пирса и прыгнуть в катер. — Очевидно, ты справился, — улыбнулась Таня. — Что же тебя остановило? — Группы фанатиков — они как гидры. Убей одну голову, вырастет другая. У того, кто занял место лидера, мозгов было меньше, но хватило ума выставить минометы. Мне пришлось бежать сквозь взрывы. Осколок пирса задел плечо.


Она задумалась. — Это объясняет твои кошмары? — Что ты знаешь о моих кошмарах? — Я наблюдала, как ты спишь, — мягко сказала она. — Ты дергаешься, стонешь и метаешься. Иногда обливаешься потом и что-то бормочешь. Я пожал плечами. — С кошмарами можно жить. — Но как долго можно жить с тем, что их вызывает?


— Пятерка тебе за наблюдательность, — отрезал я, — но на этом всё. Я не могу сказать, кто я и на кого работаю.


Она понимающе кивнула. В этот момент двигатель «Шеви» издал долгий хрип и заглох.


— Что теперь? — спросила она. Голос звучал спокойно, но в нем снова прорезался страх. — Мы недалеко от Трабзона, — ответил я, глядя на огни города в паре миль впереди. — Будем надеяться, там найдется механик, способный оживить этого динозавра.


Мы добрались до города. Я нашел механика, который был грязнее собственных моторов. Пара двадцатидолларовых купюр заставила его помощника пригнать тягач. Пока они возились с машиной, мы с Таней устроились в прохладном трактире.


К вечеру механик вернулся, таща наш «Шеви» на буксире. Он объявил, что починить машину сможет, но уже поздно, он устал, и дома ждет ужин. Пришлось остаться на ночь в комнате над трактиром. К моему удивлению, Таня достала из чемодана аптечку, осторожно сняла мою грязную повязку (она даже поморщилась при виде рваной раны) и перевязала меня.


В постели она была расслаблена, словно мы были обычными туристами на отдыхе. Но я заметил перемену. С того момента в машине она стала тише, задумчивее. В ее глазах теперь была не только тревога, но и какая-то глубокая печаль. Будто она смотрела на человека, который неизлечимо болен. Что она поняла обо мне? Какое решение приняла?


На следующее утро механик сиял: «Эй, американец! Машина — как новая! Слушай, как мурлычет!» Двигатель и вправду работал идеально. Он даже отказался от лишних денег, сказав, что я и так переплатил.


Через десять минут пути я озвучил свое решение: — Забудем про лодку. Это слишком очевидно, берег наверняка охраняют. К тому же, без машины мы там будем как на ладони. Будем прорываться на этом «танке».


Я изучил карту. Прямая дорога из Хопы вела в тупик. Основная трасса на Батум шла через Борку. Турция была изрезана дорогами, а вот по ту сторону границы их было совсем мало. Мы будем как две рыбины в маленьком прозрачном аквариуме. Но я нашел на карте одну узкую грунтовку, отходящую от шоссе прямо у границы.


Мы миновали Хопу и Борку. Машина летела со скоростью шестьдесят миль в час. Когда мы свернули на грунтовку, я заметил, что нервы Тани на пределе. Она кусала губы и постоянно смотрела на горизонт. Проезжая через узкий скалистый проход, она вдруг полезла в сумочку и достала маленький пистолет 32-го калибра.


— Ты полна сюрпризов, — заметил я. — Умеешь пользоваться? — Не знаю. Никогда в жизни не стреляла. Я охотно ей поверил. Она держала его двумя пальцами, как дохлую крысу. Я вкратце объяснил ей основы: взвести курок, прицелиться, плавно нажать, не дергаться. — Целиться в людей? — глухо спросила она. — Скорее всего. Деревья здесь редко нападают первыми.


Она нервно рассмеялась. Когда до границы оставалось совсем немного, я свернул с дороги и спрятал машину в кустарнике. — Пересекать будем после наступления темноты. А пока — спать. Нам нужны силы.


Я проснулся в половине одиннадцатого. Таня сидела на переднем сиденье и тренировалась взводить курок. Увидев, что я проснулся, она едва не подпрыгнула. Я сел за руль и поехал с выключенными фарами. В двух милях показалась первая вышка — турецкая. Еще через милю — русская, повыше. Обе были темными. Я надеялся, что из-за экономии посты пустуют.


— План такой: я разгоняюсь как можно сильнее. У турецкого поста включу фары — нам нужно видеть, не вырыли ли русские канаву на дороге. Если никого нет — проскочим как нож сквозь масло. — А если есть? Я достал «Вильгельмину», положил Люгер на колени и вытащил «Пьера» (баллон с газом) из чехла. — Если начнут стрелять — пали по вспышкам. Я буду делать то же самое. Если прорвемся, я заброшу этот «подарок» с ядовитым газом им в окно.


Таня ахнула: — Господи, мистер Парсон, на какое правительство вы всё-таки работаете? — Готова? — проигнорировал я вопрос. — Готова, насколько это возможно.


Но планам не суждено было сбыться. Оказалось, турецкие и советские пограничники на этом глухом посту были в весьма дружеских отношениях. Все восемь человек — четверо русских и четверо турок — собрались на турецкой стороне и ждали нас.


Как только я включил фары, мы увидели их: они цепью перегораживали дорогу. — Дерьмо! — выругался я. — Не прорвемся.


Я погасил свет, вдавил педаль в пол и крутанул руль. Машину занесло, из-под колес полетели камни. Мы неслись прямо по кустам в обход дороги. Вспыхнули огни автоматов. Пули забарабанили по кузову. И тут я услышал «хлоп-хлоп-хлоп» маленького револьвера. Таня высунулась из окна и прицельно вела огонь по пограничникам!


Они залегли, и этих секунд хватило, чтобы «Шеви» вылетел обратно на дорогу и понесся прочь на запад. Мы спаслись, но путь в Россию был закрыт. По крайней мере, этим путем.


Тут я вспомнил грузовики с удобрениями, которые видел на шоссе из Борки. Они возили грузы между Турцией и СССР. Возможно, это и был наш новый шанс обмануть пограничников.


ШЕСТАЯ ГЛАВА


Компания называлась «Мургул» — в честь небольшого турецкого городка, где располагалась её штаб-квартира. Оставив Таню в номере таверны, я отправился туда сразу после рассвета. Это было примерно в двадцати милях к западу от Борки.


Я шел наудачу. Эта догадка родилась из обрывков информации, которую я собирал во время своих путешествий по странам Востока и Ближнего Востока. Речь шла о контрабанде.


Менеджер компании сидел в крошечном офисе внутри огромного раскидистого деревянного строения, насквозь пропахшего чем-то землистым. Грузовики со всей восточной Турции съезжались сюда, чтобы сгрузить сырье в огромный ангар. Машины с эмблемой «Мургула» везли товар в Россию, которая остро нуждалась в удобрениях.


Когда пухлый менеджер увидел меня в дверях, он быстро заговорил по-турецки. Я просто развел руками, в которых была зажата пачка двадцатидолларовых купюр.


— Друг, надеюсь, ты хоть немного понимаешь по-английски, — сказал я с ухмылкой. — Если нет, то эти зеленые бумажки ты точно узнаешь. — Немного говорю, — проворчал он. — Деньги?


Я огляделся. Рабочие в тяжелых комбинезонах и масках трудились в ангаре, смешивая химикаты с сырым навозом, привезенным с турецких ферм. Все были заняты, некоторые работали словно в полусне.


— Нам с сестрой нужно попасть в Россию, — сказал я. — Мы готовы хорошо заплатить. Сможешь спрятать нас в одном из твоих грузовиков?


Он выглядел потрясенным, но тут же усмехнулся, сверкнув удивительно белыми зубами. На мгновение я испугался, не наткнулся ли я на агента КГБ под прикрытием. — Хочешь ехать под кучей дерьма? — Не особо, — я выложил свой козырь. — Но если я правильно осведомлен, в ваших машинах есть специальные отсеки, где человек или груз могут быть скрыты от глаз русских.


Он откинулся на спинку древнего скрипучего стула. Его лицо и руки были покрыты тонким слоем желтой пыли — смеси химии и засохшего навоза. Он то хмурился, то улыбался, словно взвешивая риски. Наконец он встал, обошел стол и сгреб двадцатки в карман. — Где сестра? — В таверне в Борке. Привезу её через час. — Хорошо. Пойдем, посмотришь.


Он провел меня к погрузочной платформе. Там стояла высокая деревянная конструкция, похожая на бункер, из которой торчал желоб. По нему поток удобрений стекал прямо в кузов открытого грузовика.


Менеджер подвел меня к последней машине в очереди. Водитель где-то дремал. С неожиданной для своей комплекции ловкостью пухлый человечек вскочил на стальную платформу и жестом позвал меня за собой. В передней части кузова, вплотную к кабине, он поднял стальную панель. Под ней скрывалось пространство, достаточное для двух-трех человек или изрядного объема контрабанды. С обоих концов этой «гробовидной» ниши располагались вентиляционные отверстия, которые снаружи были практически незаметны.


— Здесь, — сказал менеджер, — вы будете биться задницей, когда грузовик подскочит на ухабах. А до Тифлиса (Тбилиси) их будет много. Если русские остановят — мы ничего не знаем. Залезешь сюда один, без инструментов, ясно? — Да. — Это будет стоить еще шесть таких бумажек.


Я уже отдал ему три сотни, теперь он требовал еще сто двадцать. Плевать, это деньги Хоука, а парень чертовски рисковал, не задавая лишних вопросов, хоть и понимал, что моя история про «сестру» — липа. Я отсчитал ему восемь двадцаток, чтобы гарантировать себе спокойный путь.


— Еще одно, — добавил я. — Из этой дыры можно выбраться, когда кузов загружен? — Ты не хочешь в Тифлис? — Не совсем. Мы не хотим вылезать там, где много людей. — Нет проблем. Водитель сбросит груз в Тифлисе, выедет из города, остановится в деревне на обратном пути и откроет люк. Понял? — Понял.


План мне не нравился, но это был лучший вариант. Я присмотрелся к вентиляционным решеткам: если станет совсем плохо, их можно выбить и выбраться прямо на ходу. — Возвращайся через час, — бросил коротышка. — Я придержу погрузку. Опоздаешь — водитель разозлится, и тебе придется платить ему отдельно.


Я кивнул и прыгнул в «Шеви». До таверны я долетел за двадцать пять минут. Расплатился по счету и взлетел по лестнице в номер. — Всё готово! — крикнул я, распахивая дверь. — Придется немного потесниться и понюхать навоз, но...


Дверь в ванную была закрыта. Но у меня сразу возникло нехорошее чувство, что в комнате пусто. Я заглянул в ванную — никого. — Таня?


Я бросился вниз. Клерк не понимал по-английски, но когда я изобразил руками женский силуэт, он понимающе оскалился и указал на улицу. — Куда она пошла? Он пожал плечами и сделал жест, означающий исчезновение. Я обыскал всю таверну, заглянул в бар, в грязную столовую и даже в единственный туалет. Она ушла.


Я сел в машину и начал медленно кружить по кварталам, пока не оказался на рыночной площади. Решив сделать последнюю попытку, я вернулся к таверне. Менеджер заведения теперь был на месте. — А, мистер Парсон! Жаль, что разминулись. Дама ушла и просила передать вам это.


Он протянул мне розовый конверт. Внутри была записка:


Спасибо, что довез меня так далеко. Дальше я справлюсь сама. Если тоже выберешься, может, увидимся в Ростовской области, если вдруг окажешься в тех краях. До свидания, мистер Парсон. Ты хороший.


Дерьмо! Это было единственное слово, которое пришло на ум — иронично, учитывая, что скоро мне предстояло лежать под тоннами этого самого вещества. Мне будет не хватать Тани. Несмотря на то, что она была обузой, она была отличной компанией, а её хладнокровие с пистолетом прошлой ночью вызвало у меня уважение. И, конечно, я буду скучать по ней в постели. Но времени на рефлексию не было — у меня оставалось меньше двадцати минут.


Я опоздал. Это стоило мне еще сорок долларов. Менеджер выдал мне чистый комбинезон, шарф и маску, чтобы навозная пыль не забила легкие. Я забрался в «инструментальный» отсек, и водитель задвинул стальную плиту. Свет пробивался через щели и вентиляцию, но недолго.


Грузовик тронулся, и пространство вокруг заполнилось зловонной пылью. Наступила кромешная тьма. Даже через маску я задыхался. Запах был такой, что меня едва не вырвало. Я сглатывал желчь, заставляя себя терпеть.


Поездка была бесконечной. Машина подпрыгивала на каждой кочке. Вскоре мой отсек наполовину заполнился удобрениями, которые просачивались через щели. В какой-то момент мы остановились. Я услышал русскую речь. Голоса приближались, я почувствовал, как кто-то залез на кузов. Раздались глухие удары — сталь о сталь.


Пограничники вонзали длинные щупы в кучу навоза, проверяя, нет ли там людей или контрабанды. Либо им не пришло в голову проверить инструментальный ящик под навозом, либо им просто заплатили, чтобы они «не заметили» его. Вся эта проверка была лишь частью отлаженной игры.


Вскоре люди спрыгнули, и грузовик поехал дальше. Я понял: я снова в России. Но на этот раз моё имя уже «прославилось» благодаря безумцу-двойнику.


Последнее убийство, по словам Хоука, произошло у города Луганск, к северу от Ростова. Ростов... Черт, именно этот город Таня упомянула в записке. Хотя раньше говорила, что едет в Харьковскую область. Харьков — это Украина, еще двести километров на север.


Складывался пазл: семья может жить и в Ростове, и в Харькове. Но зачем менять показания в записке? Чтобы запутать меня? В голове начала формироваться неприятная картина. Я постарался отогнать эти мысли и наконец уснул под мерное покачивание грузовика на разбитых русских дорогах.


Я проснулся от странного ощущения подъема. Обычно во сне я падаю, но тут я явно поднимался вверх. Завыл гидравлический мотор — это был самосвал. Кузов задрался, и я вместе с ним.


Раздался оглушительный свист и шорох — тонны удобрений соскользнули по желобу. Водитель несколько раз дернул машину вперед-назад, чтобы стряхнуть остатки, и кузов опустился. Мы снова поехали.


Я стряхнул с себя пыль и попытался поднять стальную панель. Бесполезно — водитель запер её на замок. Видимо, чтобы я не вылез раньше времени. Через полчаса машина встала. Хруст шагов по земле, стук сапог по пустому металлу кузова — и панель открылась. Водитель ухмыльнулся, демонстрируя висячий замок.


Я выбрался. Мы были в чистом поле. Ни ферм, ни амбаров в радиусе видимости, только три коровы паслись неподалеку. Я размял затекшие конечности, спрыгнул на землю, но колени подогнулись, и я рухнул лицом в траву. Водитель идиотски захохотал и уехал.


Часы показывали 13:15. Палящее солнце подтверждало время. Я сориентировался по сторонам света и зашагал через поля на северо-запад, подальше от дороги. У стога сена я решил раздеться, вытряхнуть одежду и оттереть с себя навозную корку, смешанную с потом. Я надеялся найти за стогом пруд, чтобы помыться.


Пруда не было. Зато там были трое русских крестьян с вилами. Они видели, как я слез с грузовика, и ждали меня.


Выбор был невелик. Я мог перестрелять всех троих и спрятать тела в сене, надеясь, что их не найдут, пока я не уйду далеко. Но после часов в тесном ящике я сомневался, что смогу быстро бегать. Эти люди были просто патриотами, защищающими свою землю от «чужака». Я знал русский, но не местный диалект, поэтому решил молчать.


Когда они подошли ближе, я выбрал самого щуплого и резким ударом карате выбил у него вилы. Тот вскрикнул и отпрянул. Самый крупный из троицы зарычал и пошел на меня, держа вилы наперевес. Я увернулся от острых зубьев, перехватил древко левой рукой и со всей силы врезал ему правым кулаком в челюсть. Мужик рухнул как подкошенный.


Я повернулся к третьему, прыгнул в его сторону с утробным рыком — и тот не выдержал. Он бросился наутек, увлекая за собой первого. Крупный парень начал приходить в себя. Я еще раз огрел его, чтобы он не вскочил слишком быстро, и бросился бежать на запад, в сторону Черного моря.


Сил хватило на десять минут бега, но этого было достаточно, чтобы скрыться. Потом я шел еще полчаса. Голод давал о себе знать. Я жалел, что не взял еды, хотя в том вонючем ящике у меня вряд ли возник бы аппетит. Мне нужны были «колеса». Крестьяне скоро доложат местному комиссару, тот вызовет милицию, а затем и КГБ. Я был как механическая уточка в огромном тире.


Перед закатом я наткнулся на оросительный канал. Вода была грязной, но это было лучше, чем зудящая корка навоза на коже. Я разделся (стараясь не намочить повязку на плече), вымылся и даже рискнул попить выше по течению — вода оказалась на удивление чистой.


Высохнув и одевшись, я решил использовать канал как укрытие. Сверху на открытой местности меня легко могли заметить в бинокль. Я пошел прямо по дну канала, сначала по щиколотку в воде, потом по грязи. Канал вел в гору, и воды становилось всё меньше. Я рассудил, что он должен привести меня к источнику — ручью или реке.


Я оказался прав. По пути мне попался сад при небольшой ферме. Яблоки были зелеными и твердыми, но в одной части сада я нашел несколько деревьев с крупными спелыми желтыми плодами. Озираясь на ферму, я набрал десяток яблок и вернулся в канал. Съел два — желудок одобрительно заурчал.


Спустилась тьма. Усталость накрыла меня как саван. Я нашел стога сена на другой ферме, зарылся в один из них и приготовился к долгому сну. Но сон не шел. Я думал о Тане. Почему она ушла? Её поймали те агенты из Анкары? Или всё это было частью плана?


Я не верил, что она проделала такой опасный путь только ради «родственников». Мы могли погибнуть дважды — в аэропорту и на границе. И как она собиралась выбираться обратно?


Я вспомнил слова Хоука: настоящий убийца-двойник использовал маршрут через Кипр. Русские его перекрыли, но вышли на мой след. Значит, убийце нужен был новый путь.


Я искал путь в Россию и встретил Таню. Или она «встретила» меня? И почему КГБ не арестовал её в таверне, а позволил уйти самой, оставив записку? Она упомянула Ростов... А фото убийцы было сделано именно на ферме к северу от Ростова.


Я провалился в беспокойный сон в ароматном сене. Теперь я был почти уверен: Таня Коселке как-то связана с человеком, который убивает комиссаров. Она либо шла ему на помощь, либо прокладывала для него новый маршрут, либо...


Кошмары снова настигли меня.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Яблоки закончились на следующий день в полдень. Мой желудок был в ярости.


К середине дня я наткнулся на речушку, которая, судя по всему, и питала ту самую оросительную канаву. Воды было мало, но я всё равно припал к этому мутному источнику.


Если бы я повернул налево, то рано или поздно вышел бы к Чёрному морю. Если бы, конечно, КГБ не поймал меня раньше. Я понимал, что к этому моменту я — самый разыскиваемый человек в округе. Те крестьяне под Тифлисом наверняка донесли на меня; они были бы безумцами, не сделай они этого.


Я уже собирался переправиться через реку и продолжать путь на север, когда в миле справа увидел железнодорожный мост. Я направился туда — и точно, рельсы блестели, ими часто пользовались.


На закате, когда пустой желудок устроил мне настоящий ад, на горизонте показался медленно пыхтящий товарняк. Я затаился в кустах у насыпи. Как только локомотив прогрохотал мимо, я выскочил и побежал изо всех сил. Я рванулся к железным поручням на подножке открытой платформы, промахнулся и кубарем полетел в жесткий гравий. Боль, словно огненный палец, пронзила раненое плечо.


Я позволил себе лишь пару секунд жалости. Поезд уходил быстрее, чем мне казалось. Я вскочил и снова заставил ноги бежать. На этот раз я вцепился в кольца открытого товарного вагона, вскарабкался на крышу, добежал до середины и спрыгнул внутрь через открытый дверной проем.


Вагон был пуст. Грубый дощатый пол не обещал мягкой постели, но это было лучше, чем русская тюрьма. Я свернулся калачиком в углу, где меньше дуло, и попытался отдохнуть. Бесконечная ходьба, яблоки и грязная вода начали брать своё.


Несмотря на жесткий пол, это была приятная перемена. Я проспал несколько часов. Перед самым рассветом поезд замедлился и встал. Я подполз к двери: слева не было ничего, кроме бескрайней степи в предрассветных сумерках. Но справа горели огни и высилась деревянная диспетчерская вышка. Я увидел людей с винтовками — это были не железнодорожники. Это была милиция или КГБ.


Я выскользнул из вагона и снова бросился в поле. Впереди виднелся лесок, и я надеялся добраться до него до того, как совсем рассветет. Лес оказался густым. Я пробежал мили две, забирая вправо, и вышел к путям уже далеко за пределами видимости диспетчерской вышки. Вдалеке, милях в десяти, виднелись верхушки высоких зданий. Возможно, это был Ростов. Но у меня не было сил идти так далеко пешком.


Я дождался очередного поезда. На этот раз он шел медленно после досмотра на станции. С замиранием сердца я совершил еще один рывок к открытому вагону. Внутри было пусто. От резкого прыжка на занозистый пол я получил россыпь щепок в ладони и одну здоровую занозу в бедро.


Сидя в углу, я вытаскивал щепки и мрачно думал о том, через сколько времени начнется заражение крови. «Заткнись, Картер», — оборвал я себя. — «Ты проделал такой путь не для того, чтобы ныть».


Я понимал, что перед самым Ростовом поезд обыщут еще раз, поэтому мне нужно было сойти заранее. Я высматривал в окно фермы и сады. Машинист дал свисток, и я увидел впереди скопление низких построек — склад или станция. Поезд шел быстро.


И тут я увидел одинокого охранника прямо посреди путей. Он вскинул винтовку над головой — сигнал к незапланированной остановке. Черт, они собираются обыскивать даже пустые вагоны! Поезд начал замедляться, но я не мог ждать полной остановки — мы были слишком близко к человеку с ружьем. Как только пути вильнули влево и охранник скрылся из виду, я прыгнул.


Я сгруппировался и покатился по насыпи, как плохо запущенное фрисби, пока не врезался в деревянный забор у подножия. Секунд двадцать я просто лежал, пытаясь понять, сломал ли я всё тело или только большую его часть.


Оказалось, кости целы, но рана на плече снова открылась. Мышцы болели, желудок ныл, а жажда стала невыносимой. Пока поезд останавливался у поста, я прополз через кусты в небольшую рощицу. Оглянувшись, я увидел, как охранники заглядывают в вагоны.


Мой план был прост: идти на запад к морю и войти в Ростов со стороны побережья. Там мне нужно было найти англоговорящего туриста (желательно американца), который стал бы моим связным и переводчиком. Мне отчаянно нужен был кто-то, кто знает местность и новости: где именно «Киллмастер-самозванец» нанес последний удар.


На опушке леса я надеялся увидеть море, но вместо этого увидел ферму. Очень богатую ферму. Ухоженный дом, свежепокрашенный амбар, множество построек, овцы, свиньи, козы. Для Кавказа или Украины это был образец процветания.


Пока я разглядывал это хозяйство, из дома вышла девушка с плетеной корзиной. Даже издали было видно, что она красавица. На ней была розовая развевающаяся юбка, и шла она так легко, будто под ногами были воздушные подушки. Никакой крестьянской тяжелой походки — она буквально протанцевала через двор в амбар.


Я выждал, а затем быстро перебежал через пашню, держась за амбаром. Перемахнув через забор (и порвав штаны о штакетину), я прижался к стене сарая. Внутри было тихо. Я проскользнул через боковую дверь мимо инкубатора и денника с лошадью в основное помещение.


В полумраке я увидел лестницу на сеновал. Сверху донесся звук — кто-то ходил по соломе. Я начал подниматься. Старые доски предательски скрипели. Наверху лежал толстый слой соломы, а из открытого проема лился яркий свет.


Девушка сидела у самого края, свесив ноги наружу. Она что-то достала из корзины. Мой желудок свело судорогой — это была огромная куриная ножка. Я посмотрел в окно мимо неё. Море было совсем рядом — в ста ярдах за дорогой.


— Ну, ты поднимешься или так и будешь там висеть? — раздался голос.


Её английский был безупречным, а голос шелковистым. От неожиданности я сорвался и пролетел три ступеньки вниз, прежде чем ухватился за перекладину. Девушка уже стояла надо мной, улыбаясь и облизывая пальцы от куриного жира. Она жестом пригласила меня наверх.


— Ты, должно быть, тот самый знаменитый Ник Картер, — сказала она, когда я тяжело повалился на солому. — Я мечтала, что ты придешь ко мне, но не ожидала увидеть наяву. Ты ведь Ник Картер?


Это было слишком. Тело и разум не выдержали. Перед глазами всё поплыло, и я отключился.


Я очнулся на том же чердаке. Девушка возилась со мной: мокрая тряпка на лбу, вода у губ. Она сняла мою рубашку и уже меняла окровавленную повязку на плече.


— Эти штуки ответили на мой вопрос, — сказала она, кивнув на мои «Вильгельмину» и «Хьюго» (пистолет и стилет). — Ты Ник Картер. Но где же твоя мощная винтовка?


И тут до меня дошло. Она приняла меня за того самого безумного убийцу. И при этом она помогала мне, совершенно не боясь.


— Можем поговорить позже? — прохрипел я. — Я два дня ел только яблоки и пил из канавы. Кажется, я умираю с голоду.


Она рассмеялась — её смех был звонким и мелодичным, в отличие от смеха Тани. Она была стройной, как хлыст, но в её руках чувствовалась сила, когда она прижала меня к соломе, заканчивая перевязку.


— С тобой обошлись жестоко, — сказала она. — Мне бы стоило позвать мистера Шамкина, он ветеринар, он бы зашил плечо. Но я часто помогаю ему с животными, так что справлюсь сама. А от голода ты не умрешь. Ешь и пей понемногу.


Она дала мне глоток сладкого сидра и крекер с сыром. — Не сиди у двери, — ворковала она, как наседка. — И не глотай всё сразу. А потом расскажешь мне о своих подвигах.


В её глазах горел огонь. Она явно восхищалась «Ником Картером». Пока я жевал куриную грудку, она смотрела на море. — Я всегда обедаю здесь на каникулах. Здесь так спокойно. Расскажи, что там, за морем?


— Турция, — ответил я. — Стамбул где-то там, в конце этого «пальца». Она улыбнулась. — У тебя прекрасная манера говорить, мистер Картер. Трудно поверить...


Я перебил её вопросом: — Ты сказала, что на каникулах. Тебе ведь не больше семнадцати? Ты из школы? — Вроде того. Но я закончила её год назад. Теперь я полноправный член. — Член чего? — я напрягся, ожидая услышать «Компартии». — Большого балета, — ответила она без капли гордости.


— Это же огромное достижение! — я вспомнил, как она плыла по двору. — Я горжусь, — вздохнула она. — Но я не свободна. — Что ты знаешь о свободе?


Она посмотрела на меня своими ярко-зелеными глазами. — Достаточно, чтобы хотеть её. Даниэль приносил мне запрещенные книги... Я обвел взглядом богатую ферму. — У тебя здесь есть всё. Ты в Большом, у родителей отличный дом...


— Не будь смешным! — отрезала она. — В Америке это называют «привилегиями». Это моя награда за то, что я делаю то, что от меня требуют. Моя зарплата идет на содержание этой фермы. Борис и Мариса Шамкины — не мои родители, они суррогаты. Государство платит им, чтобы они были добры ко мне.


— А где твои настоящие родители? — Я не знаю. Они были бедняками с севера. Меня забрали у них в три года, когда нашли талант к балету. Мне дали имя Илена Борицкая. Я даже не знаю своего настоящего имени.


Чтобы сменить тему, я спросил, какие книги она читала. Она оживилась. — О, чудесные! «Том Сойер», «Унесенные ветром», «Хоббит», «Властелин колец», «Над пропастью во ржи», «Мир по Гарпу»... столько всего запрещенного! А теперь, — она впилась в меня взглядом, — расскажи о своих подвигах. Почему ты убиваешь этих комиссаров?


— Илена, правительство считает Ника Картера убийцей. Она поморщилась: — Они сами преступники и убийцы. Ты правильно делаешь, что устраняешь их. Весь округ знает, что они творят. Они воры и насильники. Они отбирают у людей всё — дочерей, сыновей, скот. Ты для нас как тот человек из Англии... Робин Гуд?


— Да, Робин Гуд. — О тебе много шепчутся в определенных кругах. Люди тайно помогают тебе. Если бы не они, тебя бы давно поймали.


Я допивал сидр. В голове зрел план. Я не мог сказать ей правду — что я пришел остановить того, кем она восхищается. И я не мог подставить её под удар, устроив здесь бойню с самозванцем.


— Илена, я не в форме. Мне нужно укрытие на пару дней. Ты сможешь приносить мне еду? — Конечно! Борис почти не ходит из-за больной ноги, а Мариса слишком толстая, она просто сломает лестницу. Тебе здесь будет безопасно.


Она сияла. Её фантазия стала реальностью. — Две ночи, — сказал я. Странно: впервые в карьере мне пришлось использовать собственное имя как прикрытие. — Хорошо, — Илена хитро прищурилась. — Но взамен ты должен пообещать кое-что. — Что угодно. — Когда ты закончишь убивать плохих комиссаров, ты заберешь меня с собой в Америку. Обещай. Если нет — я вызову милицию.


Я знал, что она не вызовет, но кивнул. — Когда я буду уходить, ты пойдешь со мной.


Она взвизгнула так, что у меня заложило уши, и бросилась мне на шею. Её крепкие балетные мышцы сжали меня в объятиях, а поцелуй в губы был по-детски порывистым, но искренним. — О, я так рада, что тебя ранили и ты пришел именно ко мне! Я вылечу тебя. А когда мы приедем в Америку, я стану тебе замечательной женой!


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Борис и Мариса Шамкины не считали Ника Картера «Робин Гудом», в отличие от других советских фермеров региона, о которых рассказывала Илена. Они были защищены от произвола продажных комиссаров тем, что Илена находилась под полной опекой государства. Человека, убивавшего партийных работников, они считали мошенником и врагом народа.


Я видел Шамкиных каждое утро и каждый вечер. Борис, коренастый и крепкий на вид, с огромными черными усами, прихрамывал на рассвете, чтобы покормить скотину. Вскоре после него Мариса — невероятно тучная, но с добродушным лицом — выходила с двумя блестящими стальными ведрами доить коров. Позже Борис загружал огромную повозку всякой всячиной — в основном сеном или соломой, иногда удобрениями — и не спеша ехал по главной дороге в Ростов. Его две тяжеловесные лошади, казалось, тянули фургон без малейших усилий. Шамкины совсем не выглядели опасными.


Как бы то ни было, Илена продолжала приходить, снабжала меня едой и болтала без умолку, как сорока, о тех замечательных вещах, которые мы будем делать как муж и жена в Америке. Она засыпала меня вопросами, а я ответил, наверное, на девять миллионов её расспросов о жизни в Штатах. Затем она сменила тему и показала мне вырезки, которые собирала из ростовских газет. Все заметки были связаны с убийствами различных политработников в Ростовской и Харьковской областях. Илена читала мне их вслух, и на основе этой информации я смог составить список, хотя всё еще не видел четкой закономерности в действиях фальшивого Ника Картера.


Несмотря на постоянные разговоры Илены о том, что мы станем мужем и женой, в её ухаживаниях не было и тени сексуальности. Она часто целовала меня — крепкими, влажными поцелуями во весь рот — но ни разу не пыталась зайти дальше, да и я не искал этого. Это были волнующие, но платонические отношения.


На второй день я составил план и начал засыпать Илену вопросами. Где находится штаб-квартира КГБ в Ростове? Сколько еще комиссаров в этом районе? Знает ли она имена фермеров к северу от Ростова и вокруг Харькова, к которым я мог бы обратиться за помощью?


Она смотрела на меня с любопытством, будто я сошел с ума или забыл вещи, которые настоящий Ник Картер обязан знать, но отвечала как могла. Она принесла мне карту, и я начал искать систему в убийствах.


Американец, использующий моё имя, совершил лишь два убийства к югу от Ростова. Большинство жертв были севернее, под Харьковом. Однако в записке Тани, которую она оставила перед исчезновением в Борке, говорилось, что мы, возможно, увидимся в Ростове. Я подумал: если она как-то связана с убийцей, значит, он переносит свою базу операций. Раз «зачистка» плохих политиков под Харьковом завершена, основное действие переместится сюда.


В тот вечер, после того как Илена ушла в дом, я решил действовать. Я сказал ей, что останусь еще на одну ночь, и она пообещала собрать мне корзину с едой, но я понимал, что это будет ошибкой. Борис и Мариса Шамкины наверняка уже начали подозревать что-то неладное из-за её частых походов на чердак и огромного количества еды, которую она выносила из дома.


Вскоре после полуночи я сполз с чердака, походил взад-вперед на открытом месте, чтобы размять ноги, и выскользнул через заднюю дверь. Я рванул через поле в сторону леса. Пользоваться железной дорогой было бесполезно — поезда тщательно досматривали. Попутки тоже исключались. Черт, мне нельзя было даже показываться на дорогах.


Но по мере приближения к Ростову ферм становилось меньше, а дорог — больше. Из-за десятичасового комендантского часа трафика почти не было. Я видел один автобус, пару грузовиков и полицейскую машину.


Когда я добрался до первых людных улиц на окраине, я стал держаться задворков, надеясь не нарваться на бдительных собак. Я миновал пару десятков кварталов через жилой сектор и вышел к широкой развязке. На этом перекрестке сходились пять улиц. В центре была небольшая площадь с неизбежной статуей всадника.


Я сверился с названиями улиц по карте Илены. Дорога, ведущая в центр города и к причалам, пролегала прямо через этот открытый перекресток. Обойти его было невозможно — пришлось пересекать открытое пространство.


Я добрался до статуи без проблем, но почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Замерев у постамента, я медленно обернулся на триста шестьдесят градусов. Все дома были темными, никакого движения. Ночь казалась тихой и мирной.


И тут впереди, на улице, ведущей в центр, шевельнулась тень.


Следующие десять минут я не сводил глаз с того места. Тень едва заметно качнулась, будто кто-то шагнул на тротуар и снова прижался спиной к забору.


Я сжал рукоять «Вильгельмины» и навинтил глушитель. Проверил пружину «Хьюго»: резким сокращением мышц предплечья заставил бритвенно-острый стилет скользнуть в ладонь. Убедившись, что «Пьер» на месте в своей кобуре из овечьей шкуры, я убрал стилет, взял Люгер наизготовку и, пригнувшись, перебежал перекресток, скрывшись в тени у небольшой таверны.


С этой позиции я снова осмотрел улицу. Пусто. Мимо прогрохотал автобус, и в свете его фар я попытался разглядеть кого-нибудь в кустах вдоль заборов. Никого.


Пожав плечами и мысленно обругав себя за излишнюю пугливость, я двинулся по широкой улице. Я шел вплотную к заборам, прижимая «Вильгельмину» к бедру и внимательно глядя по сторонам. Мои шаги гулким эхом отдавались в тишине пустой улицы. Я пытался идти легче, как Илена, но, казалось, производил только больше шума. Сейчас я походил на ту самую крестьянку, согбенную тяжелой ношей — мои ноги били по асфальту, как свинцовые болванки.


Внезапно я понял, что эхо сзади — вовсе не эхо. Кто-то еще шел по этому тротуару, и этот кто-то тоже не мог скрыть звук своих шагов в ночной тишине. Я резко остановился.


Раздался слабый хлопок подошвы, затем тишина. Преследователь не успел замереть одновременно со мной — я отчетливо услышал его лишний шаг.


Пот выступил на ладонях и лбу, заструился под мышками. Я пошел дальше, лихорадочно соображая. Это не могли быть милиция или КГБ — я был слишком легкой целью, они могли взять меня в любой момент. Скорее всего, это был убийца, которого я искал. Если они с Таней связаны, она могла предупредить его, и он поджидал меня.


Я решил, что это именно он. Каким-то образом ему повезло выследить меня именно на той улице, по которой я входил в город. Впрочем, только человек с дьявольским везением мог провернуть то, что делал он.


Я решил идти вперед и ждать, когда он выдаст себя. Через квартал, когда я переходил улицу, отделяющую жилой сектор от делового, за моей спиной послышались шаркающие шаги — кто-то внезапно сорвался на бег.


Я едва успел обернуться, как мужской голос по-русски приказал мне стоять и поднять руки.


Я подчинился. Но пока я медленно поднимал руки, мои уши уловили движение его нервных ног. Я точно знал, где он. Я резко пригнулся и развернулся с «Вильгельминой» в руках. Я выстрелил дважды, хотя хватило бы и одного раза. Приглушенные хлопки были едва громче обычного шага.


На мостовой, прямо у бордюра, замерла высокая стройная фигура в черном. В его правой руке был пистолет, но пальцы уже разжались. Мужчина медленно осел на тротуар.


Я подбежал к нему, отшвырнул его оружие и перевернул на спину. На меня смотрели широкие, испуганные синие глаза молодого человека со светлыми волосами. На груди его черной толстовки расплывалось огромное кровавое пятно. Я не попал в сердце, но знал, что рана смертельна.


— Ублюдок, — выдохнул он по-русски. — Я почти тебя взял.


— Да, — ответил я по-английски. — Если тебе еще когда-нибудь захочется кого-то ограбить, выбирай беспомощных старушек.


В его глазах промелькнуло странное выражение. — Ограбить?


— Ну да. Разбой, грабеж, гоп-стоп — как вы это тут называете.


Лицо мужчины исказилось от боли. Он был ближе к смерти, чем сам осознавал. — Я не вор, — прошептал он, медленно выталкивая слова. — Я...


И он умер. Без театральности, без пафоса. Просто закрыл глаза и перестал дышать с открытым ртом. Я огляделся — два приглушенных хлопка никого не подняли на ноги — и обыскал покойника.


Святый Боже, подумал я, открыв его бумажник. Продираясь сквозь кириллицу, я разобрал имя и должность. Он был помощником политрука в районе или округе к югу от Ростова. Его начальника, комиссара, убил неделю назад человек, называющий себя Ником Картером. И этот парень, не обученный такой работе, решил отомстить за своего босса.


Ирония ситуации была горькой. Мальчишка искал фальшивого Ника Картера, чтобы убить его, а наткнулся на настоящего и погиб.


Я уже собирался оттащить тело с дороги, когда увидел свет фар. Очередной автобус. Я нырнул в переулок и услышал визг тормозов. Водитель явно заметил труп на асфальте. Не оглядываясь, я пробежал три квартала, свернул на широкий бульвар и вышел к пристаням. Все здания были темными, а некоторые, как оказалось, заброшенными.


Я выбрал пустующий склад, зашел с тыла и разбил стекло в двери. На третьем этаже я нашел тюки с тряпьем, приготовленные к отправке. Свалив несколько штук в кучу, я соорудил себе «гнездо». На сегодня приключений хватило. Нужно было поспать и составить план на завтра.


Через два часа снизу донесся грохот и крики. Командные голоса эхом разносились по зданию. Времени на раздумья не было, но вывод напрашивался сам собой: тело помощника политрука нашли, и власти начали прочесывать окрестности. А где искать убийцу, как не в пустых зданиях?


Судя по шуму, внутрь ворвался целый взвод. Я был на третьем этаже — небольшое преимущество. Я нашел лестницу и тихо поднялся на четвертый, последний этаж, пока внизу преследователи спотыкались о хлам.


Верхний этаж был пуст. На крышу вел люк с небольшой лестницей. Я проверил ступени — они шатались, но держали. Я вскарабкался наверх и чертыхнулся. Люк был заперт на старый ржавый замок.


А подо мной поисковая группа уже закончила осмотр первых двух этажей и направлялась на третий, где я только что спал.


Я выхватил «Вильгельмину», навинтил глушитель, спустился на пару ступеней и прицелился в замок. Потребовалось два выстрела, чтобы разбить его. Даже с глушителем звук в пустом помещении показался оглушительным.


Когда я толкал люк, снизу раздался шум. Я обернулся. Двое милиционеров выскочили на лестничную площадку, тяжело дыша. Лучи их фонарей заметались по комнате, и один из них замер на мне.


Они что-то закричали по-русски. В контровом свете их фонарей я видел только силуэты голов. Когда они бросились ко мне, не опуская фонарей, я прицелился и выстрелил в того, что был справа. 9-миллиметровая пуля с глухим хлопком прорезала воздух. Я увидел, как брызги крови и кости разлетелись во тьме — пуля попала точно в переносицу.


Второй полицейский не выдержал и бросился назад вниз. Я выскочил на крышу. Быстро осмотревшись, я увидел старую пожарную лестницу на фасаде. Она не годилась — меня бы сняли на полпути. Между складами были узкие проходы.


Я выбрал путь отступления в сторону моря. Прыгнул на соседнюю крышу — она оказалась такой мягкой, что я удивился, как не провалился внутрь. Я бежал со скоростью ветра к следующему строению.


Как раз в момент прыжка я услышал шум сзади. Оглянувшись, я увидел, как копы гурьбой лезут через мой люк. Они явно не понимали, куда я делся. Воспользовавшись их замешательством, я упал на колени и пополз — так я не вырисовывался силуэтом на фоне тусклых огней гавани.


Добравшись до края крыши, я почувствовал на себе лучи фонарей. К счастью, я был уже слишком далеко для их маленьких ручных светильников. Тем не менее, я дождался, пока свет уйдет в другую сторону, прежде чем заглянуть за парапет и оценить расстояние до последнего здания в квартале.


Разрыв был огромным — футов десять-двенадцать. Моё тело уже ныло от напряжения, а правое плечо отзывалось вспышками боли. Я прыгнул.


В темноте я ошибся в расчетах. Там было добрых пятнадцать футов. Я понял, что не долетаю до парапета. На долю секунды я увидел землю далеко внизу и представил себя там мертвым.


Мои руки рванулись вперед. Пальцы с силой ударились о выступ здания. Я вцепился в него, как крючьями. Левая рука нашла опору, но правой не повезло — плитка облицовки раскрошилась под пальцами. Я слышал, как обломки с сухим стуком полетели вниз.


Я висел на одной левой руке, буквально сдирая ногти в попытках удержаться. Рывком я снова выбросил правую руку, нащупал твердый камень и начал подтягиваться. Затащив ноющее тело на крышу, я несколько секунд лежал, пытаясь отдышаться. Шаги преследователей звучали всё ближе.


Я пополз на животе по черному битуму к стороне, выходящей на причалы. По пути я наткнулся на небольшую надстройку и пару дымоходов. Я спрятался за ними как раз в тот момент, когда лучи фонарей заплясали по крыше.


Боже, милиция добралась до края соседнего здания. Не рискнув прыгать, как я, они выстроились у парапета и обыскивали мою крышу фонарями. Они наверняка видели разбитую плитку, но могли списать это на ветер. И всё же я не мог на это рассчитывать. У меня были только мои навыки и капля удачи.


Используя надстройку и трубы как щит, я дополз до дальнего края. Внизу была широкая улица. Насколько хватало глаз, тянулись одноэтажные постройки. Между ними к причалам вели деревянные настилы. У пирсов покачивались десятки рыбацких лодок. Далеко справа, ближе к центру, виднелись большие грузовые суда и пришвартованные сухогрузы.


Но моё внимание привлекли именно ближайшие рыбацкие шхуны. На них не было ни огонька. Либо они пустовали, либо команды крепко спали. До рассвета оставалось три часа, таверны закрыты, так что моряки наверняка дрыхли в своих койках.


Лодки казались самым надежным убежищем в этом портовом городе. Я заметил пожарную лестницу справа, но лучи фонарей всё еще шарили по крыше. Мне нужно было выйти из тени надстройки, чтобы добраться до неё.


Или нет.


Я перевалился через парапет и, держась руками за выступ (в надежде, что плитка снова не подведет), начал смещаться вдоль стены в сторону лестницы.


Я был всего в нескольких футах от цели, когда по набережной с визгом тормозов подкатили два милицейских фургона. Я стиснул зубы и посмотрел вниз. Из машин высыпало не меньше дюжины вооруженных людей.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Я почему-то не сразу сообразил, почему милиционеры из двух фургонов не стали шарить лучами фонарей по всему фасаду. Они даже не подняли голов. А я висел там, всего в нескольких футах от пожарной лестницы, чувствуя, как пальцы соскальзывают с мокрой плитки.


Но я видел всё, что происходило внизу. Милиционеры суетились у задних дверей фургонов. И тут до меня дошло.


Из каждой машины менты вытаскивали длинные доски — нечто вроде трапов, которые используют для посадки на небольшие суда. Очевидно, те, кто остался в соседнем здании, затребовали эти доски, чтобы перекинуть их через пролет и добраться до крыши, где затаился я.


«Какого черта, — пронеслось у меня в голове, — они просто не поднялись по этой пожарной лестнице?»


Но вместо того чтобы проклинать их тупость, я возблагодарил судьбу. Перебирая руками, я добрался до лестницы и вскоре почувствовал под ногами твердую сталь. Я присел на верхней металлической площадке ржавой конструкции и стал наблюдать.


Десять копов потащили громоздкие доски в обход по переулку, чтобы передать их своим приятелям на крыше позади меня. Но двое остались — и они направились прямиком к подножию моей лестницы. У них были фонарики, лучи которых уже вовсю гуляли по стальной сетке пролетов.


Они начали подъем. Ростовская милиция оказалась вовсе не такой глупой, как я надеялся.


Первым порывом было дождаться, пока они приблизятся, и позволить «Вильгельмине» убрать их. Но я приехал в Россию не для того, чтобы сокращать местное население, а чтобы найти одного безумного американца, порочащего моё имя.


С другой стороны, я не мог позволить им взять меня живым. Шансов избежать расстрела у меня просто не было.


Я лихорадочно огляделся, пытаясь найти способ отвлечь их. Взгляд упал на шаткую плитку облицовки. Я попытался оторвать её от парапета, но она сидела крепко.


Действовать нужно было быстро: милиционеры уже миновали первый прямой пролет и почти добрались до уровня второго этажа. Я выхватил «Хьюго» и начал выбивать раствор острым жалом стилета. Я уже решил: если не получится использовать плитку для отвлечения, придется стрелять. Бросать в них «Пьера» было нельзя — в замкнутом пространстве газ поднялся бы вверх и достал бы меня самого.


Я быстро и ловко поддел плитку лезвием «Хьюго», ловя крошки раствора ладонью, чтобы они не загремели по металлическим ступеням. Милиционеры миновали третий уровень.


Я начал считать про себя. Если плитка не поддастся на счет «три», в дело вступит «Вильгельмина».


Раз. Двое полицейских остановились на третьей площадке, шаря фонариками сквозь решетку и вдоль карниза здания.


Два. Первый мент начал подниматься на четвертый уровень, пока его напарник осматривал соседние дома через дорогу. Раствор поддался еще немного, но плитка всё еще держалась.


Три. Я отчетливо слышал две пары шагов на лестнице и чувствовал, как старая конструкция вибрирует под весом приближающихся людей. Я уже готов был выхватить Люгер из его уютной кобуры, но решил дернуть плитку в последний раз.


Она поддалась.


Не раздумывая, я метнул кусок черепицы в заранее выбранную цель. Глыба прорезала темное русское небо и устремилась через узкую улочку к зданию на противоположном углу. Полицейские были на площадке прямо подо мной — протяни я руку, мог бы коснуться их фуражек.


Ка-плюх!


Черепица грохнулась прямо в центр крыши дома напротив. Милиционеры замерли и резко обернулись на звук. — С-с... Что это было? — спросил один по-русски. — Шум. На крыше того здания, — ответил второй. — Господи, — выдохнул первый. — Шпион-убийца там!


Даже не усомнившись в своих выводах, они с молниеносной быстротой кинулись вниз по шаткой лестнице. Я крепко держался за парапет, опасаясь, что их неистовый бег просто сорвет конструкцию со стены.


Я наблюдал, как двое копов вылетели на темную улицу. Один из них залился свистом и закричал во всю глотку, что убийца на крыше дома напротив. Послышался топот множества ног — подмога была уже в пути.


Медленно, тихо и осторожно я спустился по пожарной лестнице и бесшумно растворился в тенях, направляясь в сторону центра.


Миновав два квартала, я перешел улицу и оглянулся: на крыше «не того» здания бушевало целое море огней.


У меня не было времени хвалить себя за находчивость — я еще не был в безопасности. Я стоял, глядя на причалы и темные пирсы. Выбрав один наугад, я пробежал между двумя складами. У пирса были пришвартованы рыбацкие шхуны и несколько катеров. Я выбрал потрепанную, засаленную на вид посудину, которая выглядела так, будто обросла водорослями еще в прошлом веке. Это был восьмидесятифутовый сейнер под названием «Соня». Я поднялся по трапу и ступил на скользкую стальную палубу.


Я бесшумно осмотрел судно. Каюты экипажа были пусты, как и трюм, где еще недавно лежала рыба. Везде стоял стойкий запах — смесь старой водки и дохлой рыбы. Команда давно разошлась по домам, а улов отправился на рынок.


А вот капитанская каюта — другое дело. Я осторожно приоткрыл дверь: конечно же, капитан крепко спал на своей койке, мерно похрапывая. Я зашел внутрь и прикрыл дверь. В голове зрела идея, на успех которой я почти не надеялся. Допустим, этот капитан тоже слышал о Нике Картере и симпатизирует ему. Допустим, как и Илена, он жаждет свободы. Идея была натянутой, но...


Пришлось рискнуть. Через считанные минуты милиция поймет, как я ускользнул, и зона поиска расширится. Они обязательно проверят эти темные, пустые лодки.


Я подошел к койке, держа «Хьюго» наготове на случай, если всё пойдет не так, и мягко потряс мужчину за плечо. Капитан сонно открыл глаза, увидел меня и мгновенно пришел в себя. Он выдал длинную тираду на русском матерном и попытался вскочить. Но, увидев перед глазами стилет, замер.


— Вы говорите по-английски? — спросил я на своем ломаном русском. — Конечно, — прохрипел он сердито. — Кто вы такой?


Я сглотнул и пошел ва-банк: — Вы когда-нибудь слышали о Нике Картере? — Ха! — рявкнул он. — Конечно, слышал про Ника Картера. Это тот человек, который режет этих крыс-комиссаров. Ублюдков, которые забирают лодки у честных людей — может, и на мою «Соню» уже глаз положили. Так кто ты, человек с ножом? Ник Картер или продажный чинуша?


Я вздохнул с облегчением. План мог сработать. — Послушай меня, — сказал я, — и слушай внимательно.


Я признался, что я и есть Ник Картер, что полиция буквально наступает мне на пятки, но охота на комиссаров скоро закончится — надеюсь, в ближайшие дни. Когда дело будет сделано, мне понадобится путь через Черное море в Турцию для меня и друга. А сейчас мне нужно переждать ночь, прикинувшись членом его команды.


Я дал ему время обдумать это. Наконец он выпалил: — Почему убийства прекращаются так быстро? В рядах замполитов еще полно этой сволочи! — Они прекращаются, — ответил я, — потому что ко мне подобрались слишком близко. Сегодня меня почти поймали. Возможно, когда-нибудь я вернусь и закончу работу, но сейчас я должен думать о спасении.


Он кивнул. — В кабаках болтают, что целый полк КГБ пригнали сюда, чтобы тебя взять, Ник Картер. Конечно, я навру милиции, если они сунутся на мою «Соню». А насчет Турции... это может быть непросто. — Почему? — Единственный выход — через Керченский пролив, между материком и Крымом.


Я хорошо знал эти места. Азовское море, в северной оконечности которого стоит Ростов, — это фактически огромный залив. Единственный выход в Черное море — узкий Керченский пролив. Нас могли расстрелять из обычных винтовок с кавказского берега. Но выбора не было. Даже если бы я украл самолет, советские МиГи сбили бы нас раньше, чем мы пересекли бы границу.


— Ладно, — сказал я капитану, которого звали Василий Мерколов, — об этом подумаем позже. Сейчас главное...


Я осекся, услышав тяжелые шаги по деревянному настилу пирса. — Милиции не докажешь, что ты матрос, — быстро прошептал Мерколов. — Прячь нож. Покажу, где лечь.


Я убрал оружие. Капитан сполз с койки, кряхтя от похмелья, и опустился на колени на пол.


Рядом с койкой была деревянная панель. Василий нажал на один конец доски, затем резко ударил ладонью по другому. Доска провалилась, и он вытащил её. Под полом открылась ниша — фута три в длину и всего дюймов четырнадцать в глубину, прямо под койкой.


— Прошлый капитан тут водку прятал, — ухмыльнулся он мне в темноте. — А я вожу всякое барахло от турецких друзей. Хорошо для контрабанды, хорошо для пряток. Лезь внутрь, быстро!


Я лег на спину и втиснулся в тесное пространство. Было ощущение, что я забираюсь в собственный гроб, но выбора не было. Капитан вернул доску на место и постучал по ней особым образом, чтобы сработал хитрый запорный механизм. Если не нажать сначала на один край, а потом не ударить по другому, панель не откроется. Только топором. Я надеялся, что милиция не станет крушить капитанскую каюту.


Чувство погребения заживо стало невыносимым через пару минут. Моя грудь и живот буквально касались провисших пружин матраса, на который снова завалился Мерколов. Я не видел часов и потерял счет времени. Казалось, прошли часы, хотя минуло всего несколько минут.


Я слышал голоса — грубый украинский или кавказский диалект. Говорили приглушенно. Послышался шум отодвигаемых вещей — обыск шел по всей лодке. Это длилось минут десять, потом раздался смех. Василий со своим грубым морским юмором сумел их обаять.


После вечности тишины капитан постучал по доскам: один удар по краю, резкий хлопок по другому. Панель отскочила. Когда я выбрался, у Мерколова был мрачный вид. Он стоял посреди каюты, подбоченясь.


— Говорят, ты убил молодого милиционера, — буркнул он. — Парню всего двадцать четыре. Жена, двое детей.


Я почувствовал, как сердце сжалось. Я описал ему сцену на четвертом этаже, мой побег через люк. — Я мог убить и второго, если бы хотел, — добавил я. — И тех двоих на пожарной лестнице. Я сделал всё возможное, чтобы избежать лишних жертв.


Василий сверлил меня взглядом еще пару секунд, а потом его суровое, обветренное лицо озарила широкая улыбка. — Верю тебе, — сказал он. — Но теперь новая беда. На рассвете придет команда. Мы уходим на промысел. Хочешь провести весь день в этой дыре?


Он указал на нишу под койкой. Меня затошнило от одной мысли о том, чтобы провести день в этом гробу, когда лодку будет швырять на волнах. — Нет. Я уйду, как только буду уверен, что милиция сняла оцепление.


Мерколов прищурился, разглядывая меня с каким-то странным сомнением. — Милиция говорит странные вещи, — произнес он. — Говорят, на севере, под Харьковом, всего шесть часов назад убили комиссара. И там оставили записку, что это дело рук Ника Картера. Как ты так быстро добрался из Харькова?


Я был ошеломлен. Американец снова нанес удар. Шесть часов назад я как раз выходил из амбара Илены. Только на скоростном поезде можно было бы успеть из Харькова в Ростов за это время.


Я улыбнулся Мерколову. — Иногда советские поезда ошибаются и едут действительно быстро.


Он откинулся назад и расхохотался. Но смех быстро увял. — Милиция говорит, после убийства помощника политрука здесь, в Ростове, никакой записки не нашли. Почему?


Я рассказал ему про автобус, про то, как мне пришлось бросить тело и бежать от облавы. — Просто не было времени писать.


Он кивнул, поверив. — Ладно. Помогу еще. Он подошел к столу и нацарапал что-то на листке. В заголовке значилось его имя и название судна. Ниже по-русски было написано: «Этот человек — мой друг. Помогайте ему». По крайней мере, он так сказал. Пришлось поверить на слово.


— Теперь слушай, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — К корме «Сони» привязана шлюпка. Плыви через гавань на запад. Там у моего друга ферма. Его зовут Сергей Васлов. Он тебя спрячет.


Он дал четкие ориентиры, добавил, что патруль вряд ли будет искать кого-то в такой час, но грести нужно быстро.


— Заберешь своего друга, — сказал он, — и возвращайся. Тогда решим, как доставить вас в Турцию. Если это вообще возможно... — Он пожал массивными плечами.


— Увидимся через несколько дней, — ответил я. — Я заплачу тебе за риск. — Не надо платы. — Почему? Ты не любишь деньги? Он усмехнулся. — Что Василию делать с американскими деньгами? Менять на рубли негде. — Сможешь потратить их в Турции. — Ха! — фыркнул он. — Этим ворам отдавать?


Через десять минут я уже был в шлюпке и греб изо всех сил прочь от порта. Первую милю плечо держалось, но потом боль стала пульсировать, как треснувший череп. Я греб, стараясь не замечать мучений.


Чудом я пересек гавань без происшествий. Патрульных катеров не было — по правилам комендантского часа гражданским судам запрещено отходить от доков ночью.


Задул западный ветер, вода стала неспокойной. Я придерживался курса Мерколова, хотя уже начал сомневаться, что доберусь. Огни города справа медленно удалялись, впереди были мили пути.


Прошел час, другой. Плечо начало дергаться. Судороги огненными стрелами прошивали руку, грудь и спину. На ладонях вздулись и лопнули волдыри. Я чувствовал, как под содранной кожей нарастают новые. Мои руки превращались в кровавое месиво.


Но я продолжал грести. Без передышки.


А потом наступил рассвет. Я огляделся и удивился, что больше не вижу горизонта Ростова. Впереди и справа виднелась прибрежная деревушка — кажется, Макеевка. Ферма Васлова должна быть к северу от неё.


Я направил шлюпку к берегу, планируя высадиться подальше от деревни. Когда до земли оставалось ярдов сто, я бросил весла и осмотрел берег. Лес, поля, домов не видно. Безопасно.


Окровавленными руками я снова взялся за весла и преодолел последние метры сквозь прибой. Это были самые тяжелые сто ярдов за всё изнурительное путешествие.


Вытащив шлюпку в русло небольшого ручья и забросав её ветками, я пошатываясь вошел в лес и рухнул лицом в траву от полного изнеможения. Сон не шел, тело горело и ныло, посылая в мозг тысячи жалоб. Я зажмурился, моля об отдыхе.


И тут я почувствовал что-то твердое и холодное у основания черепа. Я резко развернулся, рука сама потянулась к «Вильгельмине»... но замерла, когда я увидел два черных зрачка двуствольного ружья, смотрящих мне прямо в лицо.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


С земли мужчина казался десятифутовым великаном, а его двустволка — и того больше. Старик лет семидесяти, но на вид крепкий и чертовски уверенный в себе. Пока я лежал, пригвожденный к месту его взглядом и дулом ружья, в лесу послышался шорох. С двух сторон из чащи вышли двое молодых парней. Они встали рядом со стариком и уставились на меня сверху вниз. У каждого в руках было по винтовке.


— Имя. Живо, — прохрипел старик.


Я колебался. Если это люди закона, имя Ника Картера приведет их в ярость. Если простые фермеры — могут посочувствовать. А если они из «прикормленных», вроде Бориса и Марисы Щамкиных, то с радостью сдадут меня КГБ.


— Называй, или стреляю из обоих стволов. — Ник Картер, — выдохнул я.


Наступило томительное, нервное молчание. Молодые люди — на вид лет тридцати — переступили с ноги на ногу, не сводя с меня прицелов.


— Доказательства есть? — спросил старик. — Нет. Никаких. Кроме того, что я убрал девять комиссаров, которые обкрадывали фермеров, гноили в тюрьмах невинных и вымогали деньги у честных людей... — Когда было последнее убийство?


Я ответил, что убил комиссара под Харьковом прошлой ночью, потом сбежал в Ростов, где прикончил помощника политрука и едва ушел от облавы. Я выложил ему всё в точности так, как советовал капитан Мерколов.


И именно это спасло мне жизнь.


Старик опустил дробовик. Его сыновья тоже отвели стволы в сторону. — Вставай, — скомандовал старик. — Пошли с нами. — Кто вы? — спросил я, поднимаясь и отряхивая одежду от травы. Мышцы заныли с новой силой. — Ты сам мне скажи, — прищурился он. — Вчера ты встретил друга. Он назвал имя. Если ты настоящий Ник Картер — назови его мне.


Снова проверка. Назову Сергея Яслова — и, если это ловушка, подставлю связного КГБ. Не назову — получу пулю. Пришлось рискнуть.


— Я иду в дом Сергея Яслова, — сказал я. — А кто тебя послал? — Василий Мерколов. Капитан шхуны «Соня» из Ростова.


Все трое расплылись в ухмылках. — Я и есть Сергей Яслов, — сказал старик. — А это мои сыновья, Ивор и Качка. Мы заберем тебя на ферму, раз Василий так велел. Он сказал, у тебя есть что-то для меня.


Я вспомнил про записку, выудил её из кармана и протянул Сергею. Он мельком взглянул на мои изуродованные греблей руки, потом прочитал послание и кивнул.


За лесом был спрятан старый фермерский грузовик. Сыновья запрыгнули в кузов, я сел в кабину рядом с Сергеем. По дороге он рассказал, как они меня нашли: Мерколов связался с ним по рации «корабль-берег» сразу после рассвета и предупредил, что я прибуду в изнеможении. Они долго наблюдали за берегом, пока не увидели мою лодку.


— Удивляешься, зачем фермеру рация? — усмехнулся он. — Я сам был капитаном, мы с Василием старые друзья. Пять лет как на пенсии, но связь держим. Рация — против правил. Оружие — тоже. Но Сережа плевал на эти дурацкие советские правила.


— Аминь, — пробормотал я и провалился в сон.


Я проснулся через много часов на мягком пуховом матрасе на чердаке дома Ясловых. Руки были забинтованы чистой тканью. На мне была ночная рубашка, а по отсутствию запаха пота я понял, что меня отмыли с головы до ног. Даже плечо перевязали заново. Боль притупилась, но голод был зверский — снизу доносились божественные ароматы кухни.


Спустившись, я встретил Ирме — полную, веселую старуху. Она как раз накрывала на стол. — Ужин готов, — сказал Сергей. — Проголодался?


Я ел так, будто это была моя последняя трапеза. Ирме запекла жирного гуся с соусом и овощами — репа в чесночном масле была просто восхитительна. Мы запивали еду крепким абрикосовым бренди домашнего производства. К концу ужина я был сыт, слегка пьян и почти забыл о страхе перед расстрельной командой.


Но тут Сергей задал вопрос, на который у меня не было готового ответа. — Здешний комиссар — редкостная сволочь, — начал он издалека. — Пытался отобрать ферму, угрожал Ирме, когда нас не было. Понимаешь? Я кивнул. — Хочешь, чтобы я его убрал?


Он покачал головой. — Нет. Его я приберегу для себя, для какой-нибудь темной ночки. Я хочу знать другое. Почему ты приехал из Америки, из свободной страны, убивать комиссаров ради русских, которые тебе никто? Почему ты так рискуешь?


Я и сам задавал себе этот вопрос с той самой ночи в посольстве. Все четверо — Сергей, Ивор, Качка и Ирме — не сводили с меня глаз.


— Ну? — поторопил Сергей. — Или это большой американский секрет? — Нет, — решился я. — Никакого секрета. Пора сказать правду.


Я рассказал им всё, не упоминая AXE, но объяснив, что американец, выдающий себя за Ника Картера, работает на шпионскую группу, которая хочет развязать войну. — Я работаю на правительство США. Моя задача — остановить убийцу, пока не стало слишком поздно. Если смогу — заберу его с собой. Если нет — убью.


Сергей поднял кустистые брови. — Ты из ЦРУ? — Нет. Но больше я сказать не могу.


Он кивнул. — Ладно. И как ты собираешься его ловить? — Большинство убийств произошло к югу от Харькова. У меня есть список целей. Я вычислю закономерность, выберу самого одиозного комиссара и буду ждать там появления палача. Кто-то из нас победит, кто-то проиграет.


Старик переговорил с сыновьями на русском. Те закивали. — Я всё рассказал им, — произнес Сергей. — Мы поможем. Но завтра. Сейчас — бренди и спать.


Утром за завтраком Сергей достал подробную карту — тоже нелегальную. Мы начали отмечать точки убийств, и вскоре вырисовалась четкая схема. Сергей вдруг громко выругался. — Что случилось? — Следующая цель — Владимир Кулинин. — Он из «хороших»? Все рассмеялись. — Кулинин — мерзкий сукин сын, — проревел Сергей. — Это тот самый комиссар, которого я хотел оставить себе!


В моей голове созрел план. — Сергей, пусть ваши сыновья сегодня объедут всех надежных друзей в округе. Пусть разнесут слух, что видели Ника Картера и что через две ночи он казнит Кулинина. — Зачем? — Если слух дойдет до «того» Ника Картера, он захочет опередить меня и явится сегодня вечером. А я буду его ждать.


План всем понравился. Мы также договорились, что настоящего Кулинина фермеры вызовут к себе под предлогом ЧП (якобы отравились козы), чтобы он не попал под пули раньше времени.


Была одна проблема: мои ладони всё еще были содраны до мяса. Ирме весь день прикладывала к ним мази. К сумеркам я уже мог держать «Вильгельмину» двумя руками и бросать «Пьера», но нож «Хьюго» всё еще выскальзывал.


На закате Сергей отвез меня к ферме Кулинина. Я пробрался в сарай со стороны, где не было окон. Внутри было тихо, только животные беспокойно топтались в стойлах. Я поднялся на чердак, стараясь не скрипеть лестницей, и затаился у большого проема сеновала, выходящего на дом. Животные внизу стали моей сигнализацией: если кто-то войдет, они поднимут шум.


Я накрутил глушитель на «Вильгельмину» и несколько раз щелкнул вхолостую для тренировки. Руки слушались.


И тут животные заволновались. Я услышал шорох в кукурузном поле. Их было двое. Шаги не в такт — второй чуть отставал.


Я ушел в тень. Козы бегали по кругу, лошади ржали. Незваные гости приближались. Внезапно всё стихло. Я прицелился в сторону лестницы, гадая, как взять двоих живым и выжить самому.


Вдруг раздался свистящий звук. Что-то влетело в дверной проем и упало в сено в двадцати футах от меня. В ту же секунду, как в мозгу вспыхнуло: «Граната!», по чердаку ударили две очереди из автоматов. Пули щепили дерево прямо над моей головой. Я бросился за тюки сена.


Грохнул взрыв. Чердак залило вспышкой, тюки разлетелись в щепки. Сотрясение оглушило меня, но осколки ушли в стены. Автоматы продолжали поливать всё свинцом. Ошарашенный, я пополз к маленькой задней двери.


И тогда я их увидел. Мужчина и женщина. Оба в хаки. Лиц не разобрать, но фигура женщины показалась мне смутно знакомой. Раздумья прервал мужчина — он бросил зажигательную бомбу. Чердак превратился в ревущий ад.


Я скатился по лестнице, едва касаясь ступеней, и бросился открывать стойла. Нужно было выпустить животных, прежде чем они сгорят заживо. Когда последнее животное вылетело наружу, я выскочил следом, открыв огонь из «Вильгельмины».


Убийцы уже бежали через кукурузное поле. Пламя пожара осветило всё вокруг как днем. Женщина, бежавшая позади мужчины, споткнулась и выронила винтовку. На долю секунды она обернулась, чтобы поднять оружие, и я четко увидел её лицо.


Это была Таня Коселко.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


На следующее утро за завтраком я объяснил Сергею и его семье, что план сорвался: убийца и его подруга, должно быть, прятались на том кукурузном поле еще в тот момент, когда Сергей высаживал меня из грузовика. Я расставил ловушку и сам же в нее угодил.


А тем временем Радио Москвы передавало, что правительство — по настоянию наркома Кулинина и из-за дерзости последних убийств — не только усиливает контингент КГБ в этом районе, но и отправляет целый батальон Красной Армии. Цель была ясна: положить конец бессмысленному разрушению и ликвидировать «американских шпионов», которые якобы воюют между собой за сомнительную честь убивать русских и вредить советской сельскохозяйственной программе. Радио вещало, что инцидент на колхозе Кулинина нанес серьезный удар по процветающему хозяйству страны.


Но худшее было впереди.


Ужин в тот вечер прошел в тягостном напряжении. Никаких улыбок, почти никаких разговоров — только красноречивые взгляды, которыми обменивались члены семьи Ясловых. К моменту отхода ко сну я уже четко понимал: задерживаться в этом доме мне нельзя.


Хотя Сергей поначалу искренне хотел помочь мне ликвидировать палача ненавистных политработников и был рад, что Кулинина «сохранили» лично для него, пропаганда Радио Москвы сделала свое дело. В глазах соседей и друзей Яслова я был чужаком, который навлек на них гнев Кремля. Друзья Сергея приходили не просто предупредить о планах правительства, а по сути заявить: если он хочет оставаться «своим», этот шпион — то есть я — должен уйти.


Перед сном я поговорил с Сергеем. — Я уезжаю завтра, — сказал я. — Не хочу причинять вред вашей семье и не хочу, чтобы вы ссорились с друзьями из-за меня.


Он кивнул, его темные брови сошлись на переносице — в его взгляде читались тревога, беспокойство и даже извинение. — Так будет лучше, — подтвердил он. — Как ты пойдешь? На лодке? Я покачал головой. — Не думаю, что мое тело или руки выдержат еще один заплыв на этой скорлупке. Я найду другой способ. — Куда ты направишься? Я снова покачал головой. — Понятия не имею. Буду импровизировать. — И что из этого выйдет? — Если я не смогу найти друзей, которые меня прикроют, то и у человека, называющего себя Ником Картером, возникнет та же проблема. Без поддержки он не сможет действовать. Его либо поймает КГБ, либо армия, либо ему придется убираться из страны. — Да, — Сергей обдумал мои слова. — Ты прав. С ним покончено.


Мы оба ошибались.


На следующее утро во время завтрака диктор радио вдруг прервал передачу возбужденным, гневным голосом: «Час назад бойцы прославленного девятого батальона Красной Армии вошли в дом наркома И. Нащенко и нашли его мертвым с пулевым ранением в голову. Армию предупредила полиция Луганска, получившая записку от человека по имени Ник Картер, американского шпиона, убившего ряд политработников на Украине и Кавказе. Дом Нащенко находится в двенадцати милях к югу от Луганска, на Ростовском шоссе...»


Я встал прямо посреди трансляции и поднялся к себе на чердак. Я пристегнул кобуру с оружием, снял бинты с ладоней и вернулся в большую фермерскую кухню. — Я ухожу. — Нет! — воскликнула Ирме и добавила длинную фразу на русском.


Сергей грустно покачал головой. — Она говорит, что мы не можем отправить тебя на верную смерть, — сказал он, отводя глаза. — Но мы все понимаем, что так будет лучше и для тебя тоже. Вчера ты не знал, куда идти. Я связался с Василием Мерколовым по рации. Он говорит, что ты можешь спрятаться на его судне. Но как ты туда доберешься? — Доберусь.


Ирме, казалось, хотела что-то добавить, она была явно расстроена, но промолчала. Говорить было нечего. В любой момент армейские части могли ворваться на хутор Ясловых, найти меня и отправить всех нас за решетку навечно. Я поблагодарил семью за помощь и направился к черному ходу. Ирме заставила меня подождать, пока она соберет корзину с едой.


Последнее, что я видел, — это Ясловы, сгрудившиеся в дверях кухни. Они смотрели мне вслед, пока я шел через пшеничное поле в сторону Ростова. Ирме плакала.


В пяти милях от фермы я заметил на шоссе колонну военных машин. Пришлось нырнуть в лес и забирать на юг, а затем снова выйти на открытые поля.


Хотя я пока не собирался идти прямо на судно Василия, мне нужно было где-то затаиться на пару дней, пока пыл поисков не утихнет. Если Таня и ее «безумный дружок» залегли на дно (а я был уверен, что им пришлось это сделать), я мог использовать это время для планирования. Если же их поймают, я просто проберусь к Мерколову и попытаюсь сбежать из России.


Именно поэтому я решил повременить с предложением Василия. Он был моим единственным билетом из страны. Если бы русские нашли меня у него, билет был бы аннулирован. Вместе с самим Василием.


Теперь для меня оставалось только одно безопасное место. Главный вопрос — смогу ли я добраться туда живым?


Весь день и полночи я пробирался по сельской местности, по возможности оставаясь в лесах и избегая домов, поселков и дорог. Я спал в сыром лесу к северу от Ростова, неподалеку от места гибели последнего комиссара. На рассвете я услышал шум и понял, что рядом проходит армейский патруль. Я обошел их с другой стороны и пробежал три мили до другого леса, где просто рухнул от усталости.


Когда я проснулся, был уже полдень. Я думал дождаться темноты, но знал, что покров ночи будет мне нужнее, когда я достигну самого Ростова.


Мысль просто пойти к Василию и убраться к черту из России не покидала меня. Было очевидно: судя по количеству солдат и агентов КГБ, а также по тому, что фермеры теперь смертельно боялись помогать «Нику Картеру» и Тане, игра скоро закончится.


К вечеру второго дня у меня закончилась еда, собранная Ирме. В темноте впереди показались огни Ростова. Я сделал крюк к северу, чтобы не идти через центр города и побережье. До цели оставалось несколько миль, но патрулей в полях и лесах стало больше, чем когда-либо.


Я двигался медленно, постоянно озираясь по сторонам. Голод и жажда давили на психику. Я делил остатки еды на крошечные кусочки, но желудок оставался пустым. Воду приходилось пить из луж и небольших прудов.


Снова наступал рассвет, когда я, наконец, увидел ухоженный хутор и постройки фермы Щамкиных. Несмотря на изнеможение, я издал тихий ликующий звук и припустил бегом.


Я почти не помню, как пробрался через заднюю дверь сарая и вскарабкался по скрипучей лестнице на мягкую солому чердака. В полузабытьи я забился в угол и успел набросать на себя охапку соломы, чтобы меня не заметили, если вместо Илены придет Борис или Мариса.


Сон был беспокойным. В кошмаре я расстреливал из «Вильгельмины» гигантскую летучую мышь, не чувствуя ни капли раскаяния. Я уже открыл рот, чтобы закричать, когда почувствовал, как чья-то рука твердо сжала мое плечо.


— Ник, — прошептал тихий голос, — проснись. Это просто кошмар.


Я открыл глаза. Надо мной склонилась Илена, ее лицо было искажено тревогой. Крик застрял в моем пересохшем горле. Я выдохнул и расслабился.


— Ты напугал меня до смерти, — сказала Илена. — Я и не знала, что ты здесь. Я пришла поужинать и смотрела на море, когда услышала возню в соломе. Кажется, ты собирался закричать, поэтому я тебя разбудила.


Я сел. Голова кружилась. Я чувствовал запах еды и сидра и отчаянно надеялся, что она еще не всё съела. Она не съела. На самом деле, еды хватило бы на троих. Я поглощал всё подряд, а Илена наблюдала за мной, то и дело поглядывая то на дом, то в сторону Черного моря. Она выглядела обеспокоенной.


— Что случилось, Илена? Она отвела взгляд, а когда снова посмотрела на меня, ее красивые зеленые глаза были полны слез. — Я не знаю, могу ли я быть твоим другом, — выдавила она. — Даже если ты обещал забрать меня в Америку.


У меня пересохло в горле. В глазах Илены я увидел то же самое, что и у семьи Сергея: взгляд людей, которых заставили поверить, что они предают свою родину.


— Расскажи, что тебя гложет. — По радио о тебе говорят такие ужасные вещи, — сказала она, по-прежнему избегая моего взгляда. — Говорят, ты совершил столько зла. Я думала, что понимаю тебя, но я не могу дружить с тем, кто сжигает заживо животных в сараях...


Она осеклась. Я понял, что должен рассказать ей правду, как рассказал Сергею. Конечно, не всю. Я назвался ей Рэймондом Парсоном и сказал, что работаю на американское правительство. Я объяснил, что нас крайне беспокоит человек, присвоивший себе имя Ник Картер.


— С помощью одного крестьянина под Макеевкой я расставил ловушку для убийцы. Но он увидел, как я вхожу в сарай. Он поджег его и сбежал. Я сам выпустил всех животных. Никто из них не пострадал. Я говорю тебе это, Илена, потому что твое правительство лжет.


Она долго смотрела на меня, а потом слабая, грустная улыбка тронула уголки ее губ. — Когда в прошлом году я была на уроках истории в Большом театре в Москве, — начала она свой рассказ, — у меня всегда были неприятности с преподавателем из-за моих вопросов. — Каких вопросов? — Однажды он сказал нам, что все американцы бедные и что их страна в таком упадке, что капитализму скоро конец. И тут же, на одном дыхании, заявил, что Америка вот-вот захватит Россию и убьет нас всех. Когда я спросила, как страна, стоящая на грани краха, может такое совершить, он донес на меня школьному комиссару. Мне пришлось целый месяц ходить на вечерние лекции. — Ты думаешь, он лгал? — Конечно. Любой дурак поймет, что он не может быть прав в обоих случаях одновременно. Но это повторилось. Инструктор сказал, что в Америке преследуют коммунистов, что их партия там крошечная и пресса о ней отзывается плохо. Я спросила: а почему американцы вообще терпят коммунистическую партию в своей стране? Мы бы точно не потерпели капиталистическую партию в России. А если бы и потерпели, разве мы не преследовали бы ее так же? Он ужасно разозлился. После этого лекции длились уже два месяца.


Илена рассмеялась. — Именно тогда мое желание уехать в Америку стало непреодолимым. Танцоры Большого занимаются в ледяных залах, потому что не хватает топлива, а инструкторы твердят нам, что Россия контролирует всю нефть, а у американцев ее нет. Что это, если не ложь? Да, Рэймонд Парсон, если это твое имя, я верю, что правительство солгало про животных. И я останусь твоим другом. Я помогу тебе. Но ты не должен забывать об одном: зовут ли тебя Ник Картер или Рэймонд Парсон, я всё равно люблю тебя и хочу выйти за тебя замуж, когда мы приедем в Америку.


Я вздохнул с облегчением. Илена осталась на моей стороне. Что касается женитьбы — разберемся, когда придет время. Сейчас мне нужно было убежище для планирования. — Спасибо, Илена. Я не забуду своих обещаний.


Она наклонилась ко мне, приоткрыв губы и закрыв глаза. Она явно ждала поцелуя. Я быстро чмокнул ее в щеку, хотя внутри боролся с желанием большего. В ее глазах на миг вспыхнул гнев, но потом она рассмеялась. — Ладно, — сказала она. — Наверное, я еще слишком молода для роли роковой женщины. Пока разрешаю тебе относиться ко мне как к ребенку, но не после свадьбы. Договорились? — Договорились.


Когда Илена ушла, я достал список, составленный с Сергеем. Я сравнил места преступлений фальшивого Ника Картера и пришел к тому же выводу. После неудачного покушения на Кулинина (чья ферма теперь была оцеплена КГБ и армией) и убийства Нащенко прошлой ночью, следующей логичной целью должны были стать либо Георг Буторин, либо Иван Душкин. У обоих были дачи на Черном море в пятнадцати милях к югу от Ростова — всего в пяти милях от фермы Щамкиных. Между Ростовом и Харьковом просто не осталось комиссаров, достойных внимания фальшивого Картера. Парень проводил генеральную уборку: на его счету было уже пятнадцать трупов, считая того помощника, которого я убрал той безумной ночью в Ростове.


Это имело смысл и с тактической точки зрения. Территория к северу от Ростова кишела агентами КГБ, и убийце нужно было либо залечь на дно, либо сменить район. На юге же пока было убито только двое. Судя по словам Илены, здешние комиссары были не лучше харьковских и многие заслуживали своей участи.


Я решил, что убийца не станет прятаться. Он нанесет удар в самый опасный момент — возможно, даже на следующую ночь после пожара у Кулинина.


Значит, завтра ночью я буду караулить дачу Георга Буторина. А пока, набравшись сил, я заполз обратно в свое соломенное гнездо и быстро уснул.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Дача Георга Буторина была залита светом. Лампы горели во всех комнатах, словно комиссар прекрасно осознавал, что его жизнь висит на волоске.


Я стоял на опушке леса в полумиле от дороги, вдоль которой тянулся целый район дач для важных советских чинов. Весь путь от фермы Щамкиных я проделал с предельной осторожностью, добравшись до леса сразу после наступления темноты. Я был полон решимости опередить убийцу и Таню, если они действительно нацелились на этого комиссара сегодня вечером. Илена умоляла меня не идти, боясь за мою жизнь. Я разделял ее опасения, но выбора не было.


От дачи меня отделяло открытое поле. Когда тьма окончательно окутала землю, я взобрался на самое высокое дерево, устроился на ветке и стал изучать окрестности. В трех домах справа от Буторина я заметил красное свечение — кто-то курил у темного окна. Через пять минут такое же свечение появилось в другом окне.


Убийца и Таня? Или засада КГБ?


Вскоре красные огоньки обнаружились и на других дачах. Всё стало ясно: КГБ или армия (а скорее всего, и те и другие) опередили нас всех. Они так плотно оцепили дорогу и дачу, что даже блоха не смогла бы проскочить, не попав в прицел автомата. Я знал, что у них на вооружении безотказные Калашниковы. У меня уже был опыт встречи с ними — однажды в Вашингтоне русский снайпер заставил меня попотеть, поливая медно-оболочечными пулями из АК-47.


Вдруг мое внимание привлекло движение на севере. По полю вдоль дороги двигались тусклые огни. Присмотревшись, я разглядел силуэт сельскохозяйственного трактора. Был конец мая — пахота и сев закончились, сорняки еще не выросли. Ни один здравомыслящий фермер не стал бы сейчас обрабатывать землю, тем более ночью. Трактор медленно пыхтел, приближаясь.


Я снова посмотрел на трактор и заметил, что водитель не один: кто-то стоял сзади на сцепке. «Боже мой, — подумал я. — Это они!»


Таня и фальшивый Ник Картер медленно въезжали в ловушку КГБ. Агенты в домах наверняка скоро заметят огни, даже если дорога выше поля. Словно прочитав мои мысли, тракторист погасил фары. Машина исчезла из виду, но я продолжал слышать ее глухое пыхтение в темноте.


Я догадывался о плане убийцы. Он понимал, что к дому не подойти, поэтому не стал использовать автомат или гранаты. Ему нужно было что-то мощное и дальнобойное. Трактор остановился как раз напротив меня и дачи Буторина. Фигура сзади спрыгнула на землю и вытащила... базуку. Вторая фигура осталась за рулем; мотор работал на холостом ходу. Они продумали всё, как при ограблении банка: машина для побега и водитель наготове.


План был дерзким и умным. После выстрела убийца запрыгнет на трактор, и они рванут по полю. Машины КГБ не смогут преследовать их по бездорожью, а трактор идет быстрее бегущего человека. Скорее всего, на той стороне леса у них была спрятана машина. Но в их гениальном плане была одна неучтенная деталь — я, сидящий на дереве прямо на их пути.


Я проверил оружие. Смогу ли я убить Таню, если придется? Ответ был «да». Я зашел слишком далеко, чтобы отступать из-за сентиментальности. Но я готов был на всё, чтобы этого избежать.


Убийца подполз к дорожной насыпи, прицелился. Сначала я увидел вспышку выстрела, и лишь потом донесся звук взрыва. Огненный шар расцвел прямо в центре дома. Вторая вспышка, еще один взрыв. Его точность поражала.


В соседних домах мгновенно зажегся свет, двери распахнулись, зазвучали двигатели машин. Убийца уже бежал назад, бросив пустую базуку. Он запрыгнул на трактор, двигатель взревел, и машина накренилась, направляясь в сторону леса — ко мне. С дороги открыли огонь. Трактор вилял, но шел по прямой. Солдаты поняли, что на машинах в поле не сунуться, и стали выпрыгивать, чтобы стрелять с колена.


Было слишком поздно — на фоне темного леса трактор стал почти невидимым. Пули свистели мимо моего дерева, и я поспешил спуститься. Я ждал их с «Вильгельминой» в руке, готовый взять их под стражу, хотя и не представлял, что буду делать дальше.


Но как только трактор затормозил в пятидесяти футах от меня, я понял: что-то не так. Таня спрыгнула и бросилась к напарнику. Тот мешком рухнул на землю. Его подстрелили. Из поля в нашу сторону уже бежали храбрые русские солдаты.


Я вышел из тени леса с пистолетом в руке. — Нужна помощь, леди? Таня вздрогнула и обернулась. В тусклом свете фар с дороги мы стояли в десяти футах друг от друга. — О Господи! — выдохнула она. — Парсон. — Нет времени на разговоры. Где ваша машина? — На дороге за лесом, — прохрипела она. — Но Марк ранен. Он без сознания. — Дай мне винтовку.


Я выхватил у нее АК-47 и присел. Заметив темные фигуры преследователей, я нажал на спуск. Автомат задергался, выплевывая свинец. Послышались крики — я задел нескольких. Опустошив рожок, я отбросил винтовку. — Пошли! Тащи его, я выиграл нам всего несколько секунд.


Таня быстро взяла себя в руки, отбросив шок. Мы подхватили Марка под руки. Рана была в плече — раздроблена лопатка, много крови, но жизненно важные органы, кажется, не задеты. — Перестань называть его своим парнем, — пропыхтела Таня под тяжестью тела. — Он мой брат.


Мы перевалили через холм и увидели их машину. Я запрыгнул на пассажирское сиденье, Таня ударила по газам. В зеркале я увидел шестерых солдат на гребне холма. Мой «Люгер» оказался в руке мгновенно. Я открыл огонь через открытое окно. Все шестеро упали — то ли от моих пуль, то ли просто залегли.


— Куда теперь? — спросила Таня, когда мы на скорости летели по проселочной дороге. — Понятия не имею. Марк не сказал, где следующее убежище. — Отлично. Значит, едете со мной. Поворачивай на следующем перекрестке налево.


Я вел их на ферму Щамкиных. Это был огромный риск, но другого выхода не было. — Он правда твой брат? — спросил я. — Да. — Верю. Теперь надейся, что эта дорога не в тупик.


К счастью, дорога вывела нас на север. Я снова вовлекал невинных людей в смертельную игру, но Марк и Таня точно не были невинными. — Разве мы не должны бросить машину? — спросила Таня. — Марк всегда так делает. — Если мы ее бросим, нам придется тащить твоего братца на себе, а он чертовски тяжелый.


Через семь миль мы подъехали к ферме Щамкиных. Я заставил Таню выключить свет и сам сел за руль, чтобы аккуратно заехать в сарай. С огромным трудом мы затащили бессознательного Марка Козелке на чердак. Я использовал свою рубашку в качестве повязки.


— А теперь, — сказал я, когда мы немного привели его в чувство, — я хочу знать всю историю. От начала до конца. — Я скажу тебе при одном условии, — ответила Таня. — Ты не в том положении, чтобы торговаться. Но валяй. — Мы должны спасти одну девочку. Вывезти ее из страны. Это Надя Коселкович, ей всего двенадцать. — И где она? — На ферме под Харьковом. В самом центре осиного гнезда, где кишат армия и КГБ.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Мы не пробыли в амбаре и часа, когда услышали рокочущий треск вертолетных винтов. Таня бросилась к двери, чтобы взглянуть вверх, как вдруг яркий луч прожектора ударил в стену сарая. Я сжал «Вильгельмину» в руках, ожидая, что вертолет вот-вот приземлится. Я уже начал доставать «Пьера» (свой стилет), когда свет внезапно погас.


Вертолеты удалились в темноту, уходя на юг вдоль главной дороги.


— Просто проверяли местность, — сказал я, вздохнув с облегчением. — Господи, эти русские умеют заставить сердце уйти в пятки.


Мы снова устроились в соломе. Марк все еще был без сознания — то ли в забытьи, то ли провалился в глубокий сон. Единственными звуками в сарае были шевеления беспокойных животных и слабое тиканье остывающего двигателя машины.


Мы с Таней заговорили о ее странном исчезновении из таверны в Турции и обо всем, что произошло с тех пор. Оказалось, Марк, ее брат, приехал за ней в Борку и переправил ее в Россию на борту украденной рыбацкой лодки. Они бросили лодку чуть южнее Керченского пролива, где Марк заранее спрятал машину. Он отвез Таню в свое убежище — на заброшенный хутор между Ростовом и Луганском. Таня должна была стать его напарницей в этой серии убийств.


— Хорошо, ты рассказала мне, что сделали вы с Марком, но ты так и не объяснила — зачем? Как он ввязался в это дело с убийством советских комиссаров?


Она вздохнула, прислонилась ко мне на соломе и посмотрела через темный проем двери в ночь.


— Это длинная история, — сказала она. — Постараюсь быть краткой. Когда Марку было восемнадцать, он вступил в армию США. Благодаря выдающемуся интеллекту его отправили в спецшколу, и он стал лейтенантом армейской разведки. К двадцати двум годам он уже был капитаном — одним из самых молодых в вооруженных силах США, с высшим уровнем допуска.


Я только закончила школу, когда Марка повысили. Мы были счастливой семьей. Но всё изменилось, когда отец получил известие от своей внучатой племянницы о том, что происходит с нашими родственниками здесь, в России. Мы были в шоке. Марк воспринял это хуже всех; он будто обезумел. Это было чуть больше полугода назад.


— И внучатая племянница — это та самая двенадцатилетняя Надя Коселкович? — спросил я.


— Да. Похоже, несколько комиссаров в Харьковской и Ростовской областях решили прибрать к рукам земли, принадлежащие обычным фермерам. У моего отца было два брата, которые жили довольно зажиточно на своих фермах. Когда комиссарам не удалось запугать братьев Коселковичей, они начали настоящий погром.


— То есть они начали их убивать?


— Да. Систематически устраивали «несчастные случаи». Они убили двух братьев моего отца, их жен, почти всех детей и внуков. Судя по всему, они решили вырезать всю родословную, включая тех, кто вошел в семью через брак, чтобы правда об их делах не дошла до Москвы. Надя спаслась из этой кровавой бани в своем доме южнее Харькова и убежала к друзьям. Те нашли человека, у которого в подвале была секретная коротковолновая рация. Он передал историю Нади, и в конце концов она дошла до моей семьи в Америке. Вот тогда Марк и сорвался.


— Но он начал убивать комиссаров только последние пару недель, — заметил я. — Судя по твоим словам, убийства семьи и побег Нади случились шесть месяцев назад.


— Верно. Марк пытался действовать официально. Он просил помощи у Госдепартамента США. На тот момент многие члены семьи Коселковичей еще были живы. Одного слова из Вашингтона в Москву хватило бы, чтобы остановить бойню.


— И что ответил Госдеп?


— По факту — ничего. Чиновники бесконечно пересылали запросы Марка с одного уровня на другой, но бумаги так и не дошли до верха. Ничего не было сделано. Наконец мы узнали, что в живых осталась только Надя, а всё имущество семьи перешло в руки тех самых комиссаров. Конечно, другие семьи страдали так же, но в тех семьях не было такого человека, как Марк, который мог бы отомстить.


— Значит, всё это было вендеттой.


— Да. Два месяца назад Марк потерял терпение. Он был отлично обучен владению оружием и имел к нему доступ. Он начал красть оружие со складов армии и разрабатывать план. Он подал в отставку. Он наладил каналы въезда и выезда через Кипр, но КГБ, как ты знаешь, перекрыло эту лазейку. Ты просто попал под перекрестный огонь.


— Теперь я это понимаю, — сказал я, вспомнив ту ночь, когда меня вытащили из постели и доставили в советское посольство. — Но скажи мне еще кое-что. Откуда Марк взял эту безумную идею с Ником Картером, американским супершпионом? И зачем он оставлял в кабинетах КГБ записки, что убийства совершил именно Картер?


— Я не уверена точно, — сказала она, — но знаю, что у Марка был доступ к множеству секретов разведки. Думаю, он наткнулся на это имя в каком-то сверхсекретном донесении и решил использовать его. А записки... он делал это, чтобы подставить и унизить Госдепартамент США. Ведь именно они палец о палец не ударили, когда еще можно было спасти людей. Для Марка это был способ наказать американское правительство за преступное бездействие.


— А когда ты присоединилась к нему? — спросил я.


— Я была с ним с самого начала, — ответила она, — но лишь косвенно. Помогала переправлять оружие на Кипр, помогала налаживать каналы связи. Когда кипрский вариант провалился, я как раз работала над новым маршрутом через Турцию — и тут появился ты. Я не знала наверняка, что ты правительственный агент, посланный остановить Марка, но интуиция меня не подводила.


— Твоя легенда тоже не показалась мне убедительной, — ухмыльнулся я в темноте чердака. — Вопрос в том, собираетесь ли вы с Марком продолжать эту безумную вендетту? Или пролитой крови уже достаточно, чтобы утолить жажду мести твоего брата?


Она вздохнула, и я почувствовал тепло ее тела рядом. Она засыпала прямо посреди разговора. Несмотря на ее одежду цвета хаки и острую нужду в горячей ванне, ее близость и нежный аромат будили во мне желания. Таня была всего на пару лет старше Илены, но разница в их женской энергетике была колоссальной. Когда меня возбуждала Илена, я чувствовал вину; с Таней же всё казалось правильным.


— На самом деле неважно, чего хотим мы с Марком, — тихо сказала Таня. — Он тяжело ранен и нуждается в помощи. Сейчас главный здесь ты. Ты отпустишь нас, если я попрошу?


— Попробуй спросить и узнаешь.


Она пожала плечами, и ее грудь прижалась к моему боку.


— Что касается меня, — сказала она усталым, далеким голосом, — всё кончено. Да, есть еще двое или трое комиссаров, которые заслуживают смерти, которую уготовил им Марк — те, кто лично участвовал в убийстве родных. Но если мы выберемся отсюда... может, мы просто сделаем их жизнь невыносимой, дадим понять, что мы когда-нибудь вернемся. А сейчас я просто хочу домой.


Она звучала так сонно, что я решил больше не мучить ее вопросами. Пора было дать бедняжке отдохнуть. Возможно, время для близости еще придет — когда мы будем в пути и найдем безопасное место, где не будем так смертельно вымотаны. Может быть.


Но она вовсе не спала. Она была возбуждена не меньше меня. Ее рука скользнула по моему животу и расстегнула ширинку. Она почувствовала мою готовность. То, что последовало за этим в той соломе, стало одним из самых невероятно приятных моментов в моей жизни.


Я наблюдал за наступлением рассвета, сидя у открытой двери сеновала. Российские просторы оживали в лучах первого света. Я поглядывал на дом, гадая, когда выйдет толстуха Мариса доить коров и когда Борис придет кормить скотину.


Я не знал, как поведу себя, но понимал одно: нельзя допустить, чтобы они побежали вызывать полицию или КГБ, увидев чужую машину в своем сарае. Они наверняка слушали радио и знали о вчерашнем налете. Мне было любопытно, достигли ли цели два снаряда из базуки Марка, или комиссару Буторину всё же удалось спасти свою шкуру. И были ли в тот момент в доме его близкие.


Пока я размышлял о своей работе «киллмастера» для AXE, задняя дверь фермерского дома открылась. Мариса, переваливаясь с боку на бок, вышла с двумя чистыми ведрами для молока.


День начался.


Я оставил Таню спать на соломе рядом с братом и спустился вниз, чтобы встретить Марису. Я не хотел пугать ее до смерти, но удар нужно было как-то смягчить.


Мариса открыла дверь и вошла в полумрак сарая. Я стоял в тени и наблюдал за ней. Ее глаза расширились, когда она увидела машину. Она что-то пробормотала по-русски и сделала шаг к автомобилю.


Я вышел вперед и произнес по-русски: — Доброе утро, миссис Щамкина.


Тело Марисы отреагировало мгновенно: она издала оглушительный визг и подбросила ведра в воздух.


— Не бойтесь, — попытался я успокоить ее. — Я друг Илены.


Женщина обладала удивительным самообладанием. Я уже был готов ловить ее, если она бросится с воплями через двор, но она замерла, пристально глядя на меня.


— Илена Борицкая? — переспросила она. — Друг?


Я кивнул. Я видел по ее лицу, как лихорадочно работает ее мозг. Она понимала, что я связан с ночным нападением на дачу Буторина. Она также понимала, что их сытая жизнь может закончиться, если Илену заберут у них. Илена была их билетом в благополучие, а я был другом Илены.


Пока мы стояли и оценивали друг друга, в сарай, прихрамывая, зашел Борис Щамкин. Его глаза прошли ту же стадию — от расширения до прищура, когда он переводил взгляд с жены на меня и на машину. Он быстро взял себя в руки и проворчал что-то на русском. Это звучало угрожающе, и я напряг мышцы предплечья, готовый в любой момент выпустить Хьюго.


Но Мариса начала быстро и успокаивающе говорить с мужем. Она говорила долго, и я подозревал, что она озвучивает ему те самые мысли о покровительстве государства и судьбе Илены, которые только что посетили ее саму.


Борис кивнул жене, затем повернулся ко мне: — Надо кормить животных. Когда закончите, идите в дом. Встретимся с Иленой.


— Хорошо.


Я стоял как вкопанный у двери, пока они занимались делами. Они уже почти закончили, когда на лестнице показалась Таня.


— Рэй? Ты где? Что происходит?


Мариса снова вздрогнула и уставилась на Таню. Борис вышел из стойла и замер, глядя на красавицу на чердаке. Я ухмыльнулся им.


— Тоже друг, — сказал я. — Друг Илены.


Фермер и его жена переглянулись. Мне было плевать, что они думают. Главное — заставить их сотрудничать, убедив, что страх потерять государственные подачки должен быть сильнее страха перед законом. Больше всего меня беспокоила реакция Илены. Она всё твердила о свадьбе в Америке — как она примет Таню? И то, что я назвал Таню «другом»?


— Марк всё еще без сознания, — прошептала Таня, спускаясь по лестнице. — Боюсь, он умрет, если мы не найдем врача.


— Нет, — отрезал я, — он не умрет. Рана не смертельная, крови он потерял не так много. Но медицинская помощь нужна, хотя бы чтобы избежать инфекции. Однако сейчас наши жизни висят на волоске. Борис кое-что понимает в медицине, но я не знаю, захочет ли он помогать или решит сдать нас. Жди и наберись терпения.


Я вкратце объяснил Тане ситуацию с Иленой и то, что Щамкины до этого момента даже не знали, что я живу у них на чердаке. Мы обсудили это еще ночью: я должен был первым выйти к фермерам и всё уладить, используя Илену как переводчика. Оставалось надеяться, что внезапное появление Тани не испортило дело окончательно.


Мы последовали за Щамкиными в дом. Илена еще спала, и Мариса пошла ее будить. Не знаю, что именно толстуха наговорила балерине, но Илена спустилась на кухню с мечущими молнии зелеными глазами.


— Кто эта женщина? Что здесь происходит?


Я успокоил ее, объяснив, что Таня — сестра того самого человека, который называет себя «Ником Картером». Пришлось рассказать всю историю ночного приключения. Илена слушала, кивая. Когда я убедил ее, что это необходимо, ее острый ум переключился на дело.


— Ты говоришь, брат ранен и не приходит в себя?


— Да. И ему нужен врач, а не ветеринар.


Она улыбнулась: — Мистер Щамкин — отличный ветеринар. Этого достаточно, чтобы понять, насколько опасна рана, и вправить кости.


Всё это время Борис и Мариса внимательно следили за нами, пытаясь уловить суть. Борис, немного знавший английский, понимал больше жены.


— Брат ранен? — спросил он меня. — Где?


Я показал на своем плече место попадания. Борис кивнул, вышел и вернулся с черным саквояжем. Он начал раздавать команды жене и Илене. Через минуту эта разношерстная медицинская бригада уже направлялась в сарай.


Позже Илена объяснила, что многие русские фермеры — ветеринары поневоле. Настоящих врачей в сельской местности так мало, что человек или животное могут испустить дух, не дождавшись помощи. А про больницы можно забыть — там выживает только партийная элита.


Илена раньше рисовала мне Щамкиных как жадных до денег монстров, но на деле они оказались людьми с глубоким чувством сострадания к раненым. Борис, который годами не лазил на чердак из-за веса и возраста, взлетел по лестнице на удивление быстро. Мы последовали за ним, оставив Марису внизу заламывать руки от тревоги. Я начинал проникаться симпатией к этим людям и жалеть, что втянул их в это.


— Надо перенести в дом, — скомандовал Борис, осмотрев Марка. — У него шок. Нужны теплые одеяла и мягкая постель.


С огромным трудом мы спустили Марка вниз и отнесли в спальню на втором этаже. Я остался помогать: держал Марка, пока Борис вправлял раздробленную лопатку, а затем наблюдал, как он мастерски прижег и перевязал рану. Он даже вколол Марку что-то — я надеялся, что это пенициллин.


— Поправится через два-три дня, — вынес вердикт Борис. — Никаких поездок.


Внизу Мариса, Илена и Таня уже сооружали монументальный завтрак. Мы ели в тишине. Потом я передал Тане слова Бориса.


— Что нам делать? — спросила она. — Вертолеты искали нас ночью. Сегодня КГБ и полиция начнут обыскивать дом за домом. В России для этого ордера не нужны.


— В подвале есть погреб для фруктов, — сказала Илена. — Он сейчас почти пуст. Мистер Щамкин позволит вам спрятаться там, когда придут с проверкой.


— Спроси его, — попросил я.


Илена поговорила с Борисом. По его кивку я понял, что моя оценка этих людей выросла еще на пару пунктов. Пока женщины убирали кухню и готовили погреб, мы с Борисом перенесли Марка вместе с кроватью вниз.


Погреб находился ниже уровня фундамента, с тяжелой дубовой дверью. Илена объяснила, что они задвинут дверь старой мебелью, чтобы казалось, будто подвалом не пользовались годами. Рискованно, но это был лучший вариант.


Однако у меня не было ни малейшего желания отсиживаться в подвале. У меня оставалось неоконченное дело, если мы планировали выбраться из России живыми.


— Скажи мне имена людей, у которых Надя, — обратился я к Тане. — Напиши им записку: кто я и что я приехал забрать ее. И мне нужны координаты.


Ее лицо отразило смесь шока и благодарности. — Но ты не можешь ехать сейчас! После вчерашнего вся Красная Армия будет на ушах!


— Без споров, — отрезал я. — Пиши записку и рисуй карту. Я привезу Надю и вернусь к вечеру. К тому времени Марк, возможно, уже сможет перенести дорогу.


— Дорогу? Куда? До самой турецкой границы?


Я кивнул.


— Это невозможно.


— У меня есть план, — сказал я. — А теперь пиши эту чертову записку.


Пока она писала, меня не покидало гнетущее чувство, что я вижу их всех — Таню, Марка, Илену и Щамкиных — в последний раз. Смерть уже поджидала в полях.


И я собирался шагнуть ей навстречу.


ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ГЛАВА


Я медленно ехал по Ростовскому шоссе, вглядываясь в даль, чтобы обнаружить солдат на блокпостах прежде, чем они заметят меня. Идея заключалась в том, чтобы отогнать машину как можно дальше от хутора Шамкина.


День был пасмурный, и это помогало. Клочья морского тумана лежали в низких полях. На хроме автомобиля не было бы солнечных бликов, которые могли бы привлечь внимание стороннего наблюдателя. Временами туман полностью накрывал участки шоссе, придавая мне чувство безопасности.


Я был достаточно уверен в одном: Марк и Таня Козелке были в надежных руках, что бы со мной ни случилось. Перед отъездом я рассказал всю историю семьи Козелке Илене, а она переводила её Борису и Марисе Шамкиным. Я смотрел на их лица, когда Илена рассказывала об убийствах, совершенных коалицией комиссаров; об истреблении целых родословных. Когда она дошла до части о бегстве юной Нади в убежище к соседям, глаза Марисы наполнились слезами.


Казалось, в течение многих лет Шамкины находились под аналогичной угрозой со стороны комиссаров. Когда пять лет назад к ним прислали Илену, угроза прекратилась. Но они видели, как преследуют и убивают соседей, видели, как захватывают их фермы и предприятия. После простого рассказа истории семьи Козелке Борис и Мариса Шамкины стали верными союзниками Марка и Тани.


Илена не рассказала Шамкиным о своих планах дезертировать, если я найду способ вывезти её из страны. Она казалась менее решительной в этом вопросе, поэтому я не знал, что на самом деле происходит у неё в голове. Я узнаю об этом, когда — и если — вернусь на хутор Шамкиных вместе с Надей.


Я сознательно отказался говорить Тане или остальным, как именно планирую вывезти нас из России. Если бы КГБ обнаружил фруктовый погреб и взял их под стражу, никто из нас не смог бы уйти, если бы Таня или другие знали о моих планах. Если бы они знали их, КГБ вскоре тоже узнал бы о них. А капитан Василий Меркулов страдал бы напрасно.


Что до меня, то я не был уверен, что план сработает. Но это был единственный план, который у меня был. Мой разум был занят многими вещами — прошлым, настоящим и будущим, пока машина подъезжала к городу Ростову. Я проехал семь миль по открытой местности и не видел признаков беды. Никаких блокпостов, никаких вертолетов, никаких бродячих патрулей. Все было очень тихо. Слишком тихо.


Я миновал небольшой рынок, затем подошел к ряду небольших жилых домов. Улица впереди была чистой и безлюдной. Вот почему все это казалось таким жутким. На улицах и дорогах не было людей.


Наконец все стало ясно. С момента рейда на комиссара Буторина весь район был взят под круглосуточный комендантский час. Таким образом власти могли обыскивать дома и убедиться, что каждый законный член семьи находится на месте. И если они замечали кого-то на улицах, скорее всего, это был кто-то из той команды убийц, что расправилась с комиссаром Буториным.


«Господи, — подумал я, — я сам облегчаю им задачу». У меня было ощущение, что меня уже заметили, что чей-то бинокль нацелен на меня и мою медленно движущуюся машину.


Впереди был большой механический цех и склад. На большой стоянке не было машин, и я знал почему: никто сегодня не пришел на работу. Я проехал мимо склада, въехал в другой жилой квартал и повернул направо на первую же попавшуюся улицу. Доехав до её конца, я направил машину прямо в поле.


В сотне ярдов дальше виднелся лес. Я переключился на первую передачу и направился к деревьям. Машина застряла на полпути. Я огляделся, мои глаза искали предательский блеск бинокля. Без солнца было невозможно понять, наблюдают ли за мной издалека.


Очевидно, я не мог оставаться посреди открытого поля. Я вышел, еще раз осмотрел окрестности и вошел в лес. Внутри было сумрачно и прохладно. Я прошел через лес на юг и вышел позади того самого склада, который видел по дороге в город.


Пришлось ждать темноты, чтобы продолжить путь. Я лишь надеялся, что никто не видел, как я вхожу в здание, где планировал переждать день. Судя по всему, никто не видел. Я разбил стекло в окне в задней части склада, отпер его и поднял раму. Я залез внутрь и осмотрел здание. На первом этаже были станки, инструментальная комната, конвейерная лента, офисы и расходные материалы. В большом складском помещении хранились ящики, готовые к отправке. Я открыл один — в нем были карбюраторы для тракторов.


Однако второй этаж здания был почти пуст; когда-то там хранилось сырье. В передней части, за грубой деревянной стеной, находилась длинная узкая комната, полная провисших коек. Я догадался, что рабочие иногда оставались здесь на ночь во время долгих холодных зим. Я пододвинул койку к грязному окну, откуда мог наблюдать за улицей, и сел, ожидая темноты.


Я пообедал едой, приготовленной для меня Марисой Шамкин. Я думал о Тане и Илене, о том, какие они разные. Я думал о бедном Марке, все еще без сознания от тяжелой травмы плеча и нервного потрясения. Я думал о Шамкиных и о том, сколько неприятностей это может им принести. Даже если Марка и Таню не найдут в погребе, какой будет жизнь Шамкиных после того, как Илена уедет с нами?


Мой разум был сосредоточен на этих мыслях, когда первый грохочущий звук достиг моих ушей. Я посмотрел сквозь грязное окно и увидел целую колонну штабных машин, полных солдат. Они медленно выехали из города и проехали мимо склада. Но последняя машина в колонне остановилась, в то время как остальные поехали дальше. Солдаты с автоматами АК-47 выскочили на дорогу и начали разминать ноги. Офицер выкрикивал команды.


Им потребовалось много времени, чтобы организоваться, но поиски наконец начались. И трое солдат направлялись к складу.


Я соображал быстро. Солдаты, вероятно, выломают входную дверь и даже не заметят разбитое стекло сзади. Но они наверняка обыщут каждый дюйм здания. Пустой второй этаж не давал защиты, поэтому я бросился вниз. Я оглядел станки и ящики с карбюраторами. У меня была всего минута, чтобы решить, где спрятаться. Я начал быстро вынимать карбюраторы из открытого ящика и раскладывать их в ряд на конвейерной ленте.


Нужно было создать впечатление, что рабочие закончили смену, оставив часть деталей для упаковки. Я залез в ящик и зарылся под оставшиеся карбюраторы. Я едва успел навалить их себе на грудь, как услышал удар во входную дверь. Я дышал медленно, вдыхая запах маслянистого металла, и пытался унять бешеное сердцебиение. Снова раздался грохот, и дверь с шумом ударилась о стену.


Шаги трех солдат застучали по деревянному полу. Сначала они проверили офисы, переворачивая столы, стулья и шкафы. Они работали тщательно, и я представлял, как они перевернут мой ящик и вытряхнут меня на пол вместе с деталями. Несмотря на шум, я отодвинул карбюраторы и сжал в руке свой верный Люгер. Я решил забрать хотя бы одного из них с собой.


Поиск продолжался. Они даже вскрывали крышки запечатанных ящиков. А затем я почувствовал чье-то присутствие совсем рядом; в воздухе запахло чесноком и водкой от дыхания солдата, когда он наклонился к моему ящику.


Солдат хмыкнул и пошел дальше. Затем они поднялись наверх, топая по пустому помещению. Я слышал, как они переворачивают койки. Вскоре солдаты вернулись вниз, пнули еще пару вещей, выругались, пошутили и вышли на улицу. Я слышал, как их шаги хрустят по гравию парковки. Гораздо позже я услышал, как взревел двигатель бронетранспортера, и звук затих вдали.


Наступила темнота, а я все еще медлил на складе, вглядываясь в грязное окно. В городе зажглись огни. И все же ни одна машина, грузовик или пешеход не прошли мимо. Незадолго до полуночи я решил рискнуть. Я направился на север, к городу, не имея желания обходить его, как раньше. В конце концов, шансов попасться в открытом поле было столько же, сколько и в самом городе. Наверное, даже больше.


Город, без сомнения, уже обыскали. Власти были уверены, что «американские убийцы» прячутся в деревне, в лесу, на складе или в доме фермера. Я почувствовал укол тревоги, думая о том, как прошли поиски на хуторе Шамкиных.


Улицы были пусты, как я и ожидал. Я шел быстро, держась теней. Если люди и наблюдали за мной, они были слишком напуганы, чтобы что-то сказать. В такой атмосфере страха кто захочет привлекать к себе внимание, особенно когда опасность в лице американцев (меня, Тани и Марка) стремительно удалялась?


Я избегал центра города, придерживаясь жилых и промышленных районов. Всего за два часа я оказался на северной окраине, двигаясь к заброшенной ферме, которую Марк использовал как тайник. Я решил обеспечить себе дополнительную защиту, прихватив кое-что из оружия.


Было легко понять, почему ферма была заброшена: дом лежал в руинах, окна выбиты, огромная дыра в крыше пропускала дождь и снег, а старый дымоход начал крениться внутрь здания. Я обошел дом и нашел сарай в еще худшем состоянии. Однако за сараем стояла пристройка, которая выглядела крепче. Я открыл дверь и вошел.


Пристройка была забита базуками, минометами, автоматами, мощными винтовками, гранатами и ящиками с патронами. Там был даже компактный огнемет. Внезапно мне что-то показалось странным. Пристройка была маленькой, но снаружи выглядела больше. Комната, где Марк прятал оружие, была меньше общего размера строения. Но в задней стене не было двери.


Я вышел наружу и обошел здание. Конечно же, там была еще одна дверь. Я открыл её, вошел в крошечное помещение и увидел свое спасение: это был мотоцикл с коляской. На полке над ним стояли две канистры бензина. В моей голове начал складываться план.


Я закрыл дверь и двинулся дальше на север. Было около четырех утра, когда я добрался до фермы Анатолия и Ванды Черлович — соседей, которые дали приют испуганной Наде Козелке. Мне нравились эти люди, хотя я даже не был с ними знаком.


Я смело поднялся на крыльцо и постучал. Через несколько минут внутри зажегся свет. Дверь открылась, и на меня посмотрел маленький человек с бородой и в старомодной ночной рубашке. Он разразился потоком русской речи. Я смог разобрать лишь то, что он жалуется на очередной обыск. Он твердил, что здесь никого нет, кроме него, жены и маленькой дочки.


Я попытался ответить ему по-русски, увидел его замешательство и протянул записку от Тани. Он закрыл дверь, и я увидел сквозь занавешенное кружевом окно, как он подошел к лампе и прочитал письмо. Его лицо побелело. Он позвал Ванду, и вскоре вниз спустилась грузная женщина в похожей ночной рубашке.


Наконец дверь снова открылась. Анатолий Черлович оглядел пустую дорогу и втащил меня внутрь. — Америка? — спросил он. — Отвезете Надю в Америку? Я кивнул.


Старуха расплакалась, но начала действовать с готовностью, когда муж велел ей привести Надю. «Быстрее, быстрее!» — торопил он её по-русски. Через три минуты, пока я потягивал абрикосовый бренди, который налил мне старик, Ванда спустилась с очень хорошенькой девочкой. Это была Надя, но она выглядела гораздо моложе двенадцати лет, если не считать признаков взросления. У неё были прекрасные широко поставленные глаза, как у Тани. Она обещала стать такой же красавицей, как её двоюродная сестра.


Старуха плакала, обнимая Надю, которая сама рыдала так, будто жизнь её заканчивалась. Старик тоже начал всхлипывать, и мне пришлось отвернуться, чтобы не присоединиться к ним. — Ты говоришь по-английски, Надя? — спросил я. — Немного, — ответила она тихим, нежным голосом. — Учила в школе. — Хорошо. Послушай меня внимательно. Если что-то не поймешь, проси повторить. Ладно?


Она улыбнулась, и я снова увидел Таню в её чертах. Я объяснил ей, что нам нужно пройти несколько миль пешком, а затем у нас будет мотоцикл. Если нас остановит патруль, она должна будет говорить за нас обоих. Она скажет, что я её дядя и что я глухонемой. У неё якобы начались сильные боли в боку, мы подозреваем аппендицит и едем в больницу Ростова. Если история не сработает, сказал я ей, нам придется бежать, а это огромный риск.


Она повторила историю по-английски, а затем по-русски для Черловичей. Старый фермер и его жена кивнули, соглашаясь, что легенда звучит правдоподобно. После слезного прощания мы с Надей зашагали по дороге в предрассветных сумерках. Я был занят расчетом времени: сколько нам потребуется, чтобы проехать на мотоцикле по проселочным дорогам в обход города и добраться до фермы Шамкиных. По прямой там было меньше тридцати миль. Окружной маршрут составлял около пятидесяти. Учитывая плохие дороги, мы могли разбиться на этом мотоцикле, так и не доехав.


Какое-то время Надя молчала. Она несла свои немногочисленные вещи в дешевой сумке, прижимая её к груди. Она шла целеустремленно, с дисциплинированной решимостью. Было ясно, почему именно она выжила, когда жадные комиссары устроили охоту на её семью. Интересно, сколько человек не выжило? Таня не говорила точно, скольких членов семьи Козелке убили. Я спросил об этом Надю.


Она посмотрела на меня оценивающим взглядом, поджав губы. У меня было чувство, что она все еще решает, можно ли мне доверять. Вдруг я агент комиссаров или американский наемник, ведущий её на гибель? — Моего отца и двух старших братьев убили в первый же день, — сказала она. — Переехали трактором. Много раз. Потом пришел черед дяди — он упал с крыши амбара. Затем моя тетя и мать... их изнасиловали и убили на дороге ночью, когда они возвращались с кладбища.


Её рассказ продолжался, и мне становилось душно. В семье было шестеро детей. Кроме братьев, убили двух старших сестер, затем младшего брата. Надя, оставшись одна, побежала на ферму к другому дяде, где семеро двоюродных братьев и сестер прятались вместе с дедушкой и бабушкой. — «Ночные всадники» приезжали каждую ночь, — говорила она. — Было много стрельбы. Так погибли бабушка, дедушка и трое кузенов. Наконец, когда остались только Надя и четверо детей, люди в масках подожгли дом. Детей расстреливали, когда те выбегали из огня. Надя ждала до последней секунды, а потом не побежала, а поползла сквозь высокую траву в поле и скрылась в лесу. Она добралась до Черловичей, зная, что у них нет детей. Она рассказала историю, которая в итоге превратила Марка Козелке в мстителя.


— Я не понимаю одного, — сказал я Наде. — Почему комиссары выбирали определенные семьи? Почему не тронули Анатолия и Ванду? Или, к примеру, Ясловых и их сыновей? — Потому что они не поляки, — ответила Надя. — Комиссары знают, что русские недолюбливают поляков. Тех убивали так же, как и нас. — Ты полячка? — Я русская, — отрезала она. — Мой отец был русским. Мой дед был русским. Но мой прадед был поляком. Он приехал в Харьковскую область много лет назад. Но русские никогда не забывают. Единожды поляк — всегда поляк.


Мы дошли до заброшенной фермы. Я спрятал в коляску мотоцикла гранаты, три винтовки, базуку и патроны, накрыв их старым одеялом. Затем выкатил мотоцикл наружу. Небо на востоке начало светлеть. Скоро станет совсем светло. Я думал переждать день в руинах дома, но поисковые группы могли проверить пристройку. Если уходить, то сейчас.


Я завел двигатель. Проклятая штука кашляла, трещала и стреляла, как ракета. Я уже был готов заглушить его, но мотор наконец перешел на ровное урчание. Все равно было слишком громко для тишины российского рассвета, но это было лучше, чем идти пешком.


Я понимал, что и так истратил лимит удачи, добравшись до Черловичей незамеченным. На обратном пути мы наверняка встретим патруль, и тогда скорость станет преимуществом. Спидометр на этом старом американском байке был размечен до 120 миль. Я был бы рад и половине этой скорости. — Не забудь, Надя, — сказал я, когда девочка устроилась в коляске поверх оружия. — Если нас остановят, я не слышу и не говорю. А у тебя — аппендицит. — Да, — ответила она. — Я все понимаю.


Я вывел мотоцикл на дорогу и остановился. Надя посмотрела на меня с недоумением. — Нужно закончить одно маленькое дело, — сказал я. Я вытащил Люгер и вернулся в заросший сорняками двор. Если Марк Козелке когда-нибудь решит возобновить свою вендетту, он, по крайней мере, не сможет воспользоваться этим оружием. Я выстрелил через открытую дверь в ящик со снарядами для базуки. Еще до того, как взрыв разнес пристройку в щепки, я был на полпути к мотоциклу. Я вскочил в седло и дал полный газ, оглянувшись лишь раз.


Пристройка исчезла, но боеприпасы и гранаты продолжали детонировать и трещать. Я надеялся быть уже очень далеко к тому времени, когда полиция или армия доберутся до этого места. Когда мы разогнались до шестидесяти миль в час, рев ветра и двигателя слились в одно целое. Прохладный предутренний ветер приятно бил в лицо.


Мы были в пяти верстах от Ростова, когда на крупном перекрестке я увидел двоих солдат в советском джипе. Они сидели неподвижно, будто спали, но я чувствовал — они следят за нами. Я не стал сбавлять скорость, удерживая стабильные шестьдесят миль, и помахал им рукой, пролетая мимо. В зеркало заднего вида я увидел, как вспыхнули фары и джип рванул за нами. Я продолжал ехать, делая вид, что ничего не замечаю. Когда завыла сирена, я не остановился — ведь я же «глухой».


Надя играла отлично. Она потянулась, дернула меня за рукав и указала на джип. Я обернулся, улыбнулся солдатам и начал тормозить. Остановившись на обочине, я ждал, готовый в любую секунду пустить в ход мышцы предплечья и активировать Хьюго.


Солдаты подошли и что-то спросили с акцентом, который я не узнал. Надя ответила, объяснив, что я глухой и не слышал сирену. Разговор затянулся. Я не понимал деталей, но Надя была спокойна. Однако, взглянув на неё, я увидел на её лице выражение настоящей боли. Когда один из солдат спросил про документы, Надя застонала и вскрикнула от «приступа». Солдаты кивнули. Один из них похлопал меня по плечу и пробормотал что-то. Я улыбнулся, хотя понимал, что он, скорее всего, обозвал меня, просто чтобы проверить мою реакцию на звук.


Наконец Надя жестом показала, что мы можем ехать. Я отсалютовал солдатам, добавив в свой образ «глухонемого» каплю идиотизма, и нажал на газ. Джип еще долго стоял у обочины, прежде чем развернуться и уехать назад на перекресток. — Отличная работа, Надя, — сказал я. — Но что бы ты сделала, если бы они все-таки потребовали документы? — Я бы их застрелила, — спокойно ответила Надя.


Пораженный, я взглянул на неё. Она прижимала к себе одну из винтовок Марка Козелке. Затвор был взведен, патрон — в патроннике. Да, подумал я, этот ребенок — настоящий боец. У нас есть шанс.


Но путь впереди был еще долгим. Следующий перекресток был на вершине холма. Когда мы поднялись, я осмотрел дорогу во всех направлениях. Пусто. Но когда я начал поворачивать налево, чтобы объехать город, я увидел бронетранспортер примерно в двух милях к западу. Солдаты возились вокруг него. Они ждали. Без сомнения, они ждали нас.


ПЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА


— Надя, дай мне винтовку с оптическим прицелом, — сказал я.


Я съехал на мотоцикле с дороги, укрывшись от взгляда тех, кто мог находиться в бронетранспортере. — Ты собираешься стрелять в них отсюда? — спросила девочка. — Нет, я просто хочу использовать прицел как бинокль, чтобы увидеть, что они там затеяли.


Она порылась на дне коляски, нашла винтовку и передала мне. Я обогнул рощу деревьев и сфокусировался на машине в двух милях впереди. Возле бронетранспортера было всего пять солдат. Винтовки висели у них за спинами, они курили, будто на перекуре. Ни у кого из них не было бинокля, и никто не обращал внимания на то, что происходит в паре миль от них.


Пока я наблюдал, из соседнего леса вышли другие солдаты, застегивая ширинки. Они просто остановились облегчиться, ничего более. Беда была лишь в том, что БТР стоял на нашем пути — именно через этот участок проходила главная дорога на Ростов.


Я просчитал варианты и решился на действие. Мы не могли оставаться здесь. Спрятать мотоцикл с коляской было негде. Если водитель БТР заметит нас, он остановится, и солдаты рассыплются веером, чтобы нас найти. Я подумал о том, чтобы уйти на пару миль к северу и подождать, пока БТР уедет в город, но ожидание было опасным: на подмогу этому экипажу мог выйти другой патруль.


Я дождался, пока солдаты рассядутся по местам и тяжелая машина тронется в нашем направлении. Дав водителю время набрать скорость, я вернул винтовку Наде. — Спрячь её под одеяло. Мы промчимся мимо них так, будто их там нет.


Она вздрогнула, испугавшись перспективы оказаться так близко к вооруженным солдатам. Но я рассудил, что водитель не сможет развернуть эту махину, пока не доедет до перекрестка. К тому времени мы будем уже в нескольких милях впереди, а медленный БТР не идет ни в какое сравнение со скоростным байком. Главная опасность заключалась в том, чтобы не быть замеченными слишком рано, не дав солдатам времени прийти в себя, схватиться за оружие и открыть огонь.


Сумерек еще хватало, чтобы скрыть нас на петляющей дороге. Я выключил фару и прибавил газу. В тот момент, когда мы оказались в свете фар бронетранспортера, я включил свою фару, выкрутил дроссель до упора и промчался мимо удивленных солдат, как безумная комета.


Я буквально кожей чувствовал, как водитель БТР бьет по тормозам, а солдаты в кузове хватаются за винтовки. Но мы набирали ход с невероятной скоростью. Я оценил дорогу впереди и взглянул на спидометр: мы шли под девяносто миль в час. Я немного сбросил газ и глянул в зеркало. БТР все еще стоял на месте — водитель явно не знал, что делать. — Они пытаются развернуться прямо на дороге! — крикнула Надя, которая, обернувшись в коляске, следила за ними. Я ухмыльнулся. Теперь погони не будет. Через пару секунд этот олух просто загонит свой бронетранспортер в канаву при попытке разворота.


Но я не расслаблялся. У водителя есть радио. Он сообщит о нас, укажет местоположение и направление. Если повезет, мы успеем свернуть на другую дорогу, прежде чем нас перехватят.


Нам не повезло.


Уже совсем рассвело, когда мы поднялись на небольшой холм. В двух милях впереди виднелся тот самый перекресток, на который я надеялся. Но прямо там стоял джип. Даже с такого расстояния я видел четверых мужчин рядом с ним. Хуже того — они заметили нас в ту же секунду, как мы показались на гребне.


Я притормозил и вырулил на обочину. — Надя, когда ты говорила, что застрелишь солдат, если они потребуют документы... ты серьезно? Ты правда смогла бы выстрелить в человека и убить его? — Да, — просто ответила она. — Я могу и то, и другое.


Внезапно мысль о том, чтобы превратить этого двенадцатилетнего ребенка в убийцу, показалась мне ужасной. Даже если она сама этого хотела, я не желал давать ей такой возможности. Видит Бог, у неё были причины ненавидеть, но эти солдаты впереди не убивали её семью. Я должен был найти способ справиться сам.


Пока мотор работал на холостых, я соображал. Солдаты видели нас и знали, что назад мы не повернем, потому что с востока нас поджимает БТР. Вопрос был в том, станут ли они ждать подмогу или захотят забрать нас сами, чтобы получить награды и медали? Ответ был очевиден: они возьмут нас сами.


Я нажал на газ и медленно поехал вниз по склону. Мотор трещал в утреннем воздухе. Туман рассеялся, солнце вставало за нашими спинами, согревая землю. В миле от джипа я остановился посреди дороги. Я заставил Надю выйти и укрыться в канаве. Она яростно протестовала, но я был сильнее и злее, так что ей пришлось подчиниться.


Медленно и методично я достал из коляски базуку. Я стоял спиной к джипу, чтобы солдаты не видели, что именно я делаю. Я зарядил трубу и дождался щелчка, фиксирующего снаряд. Сняв предохранитель, я продолжал стоять неподвижно. Услышав, как завелся двигатель джипа, я не обернулся. Надя высунула голову из канавы, и я уже хотел прикрикнуть на неё, но тут мне пришла идея.


— Следи за джипом, Надя, — сказал я. — Когда останется сто метров, скажи мне. Ты можешь отмерить сто ярдов? — Это то же самое, что сто метров? — Достаточно близко.


Я ждал, слушая, как джип набирает скорость. Все, на что я надеялся — это что БТР не покажется на холме раньше времени. У меня был всего один заряд. — Триста метров! — крикнула Надя. Я кивнул. — Двести! Еще кивок. — Сейчас! — закричала она тонким, взволнованным голосом. — Еще нет. — Пятьдесят метров! — завопила она.


Я резко обернулся. Я увидел ошеломленное лицо водителя джипа — он и пассажир на переднем сиденье наконец разглядели базуку. Водитель ударил по тормозам в то же мгновение, когда я нажал на спуск. Труба базуки горячо дернулась в моих руках, ударив в больное плечо. Снаряд вылетел из дула в облаке пламени.


Я уже тянулся в коляску за вторым снарядом, когда грянул взрыв. Меня отбросило назад взрывной волной. Я рухнул на асфальт, а грохот едва не разорвал мои барабанные перепонки. Прямое попадание. Джип и его пассажиры исчезли в центре гигантского огненного шара. Через секунду рванул бензобак, и второй взрыв окончательно разорвал тишину утра.


— Не поднимай головы! — крикнул я Наде. — Лежи! Я закричал вовремя. Девочка была так заворожена этим огненным зрелищем, что уже успела высунуться наполовину. Как только она прижалась к земле, над ней пронесся вихрь раскаленных осколков, едва не опалив ей волосы.


Изуродованное, дымящееся тело одного из солдат приземлилось на обочину рядом с мотоциклом. Две горящие покрышки укатились в поле. Я бросил быстрый взгляд на то, что осталось от джипа — сквозь пламя виднелся лишь обугленный скелет машины. Трое других солдат просто исчезли, испепеленные или выброшенные в кювет. — Пошли, Надя. Нужно торопиться.


Она не ответила. Я подошел к краю дороги и увидел почему: её рвало. Организм избавлялся от всего, что она съела за последние полдня.


Десять минут спустя мы снова неслись на юг. Бледная как привидение Надя откинулась в коляске, закрыв глаза. Я надеялся, что она спит и её не мучают кошмары, хотя это была слабая надежда. У этого ребенка были все причины для кошмаров, и я, хоть и не видел другого выхода, только что добавил ей новых воспоминаний.


Дорога на юг была свободной, но ужасно разбитой. Мне приходилось вилять, чтобы не угодить в глубокие выбоины, но это не всегда удавалось. Временами переднее колесо так прыгало в ямах, что у меня едва зубы не вылетали. Надя и оружие в коляске подпрыгивали, как яйца в корзине, но она проспала всю дорогу.


Когда до хутора Шамкиных оставалось около пяти миль, я нашел ровное место, съехал в поле и спрятал мотоцикл в лесу, подальше от посторонних глаз. — Поездка окончена, милая, — сказал я, легонько тряхнув Надю за плечо. — Дальше идем на своих двоих. — На своих двоих? — она моргала, не понимая. Я указал на ноги. Она начала хихикать, когда до неё дошел смысл, но когда она выбралась из коляски, смех прекратился. Её мышцы так затекли, что она едва не упала. Я поддержал её, пока она немного не размялась. Внезапно она потянулась, чтобы поцеловать меня. Я увернулся, и поцелуй пришелся в щеку. В следующее мгновение она уже обхватила меня за шею, глядя своими озорными зелеными глазами.


— Отныне, — сказал я строгим отеческим тоном, — тебе лучше называть меня «дядя Рэй». Договорились? Она улыбнулась кокетливой гримасой подростка. — Я тебя понимаю, — сказала она. — А вот ты меня, кажется, нет. Я всё прекрасно понимал. Она была влюблена в меня — этого следовало ожидать. Но я не собирался играть роль родителя, я стал её другом. Я поцеловал её в лоб. — Подожди несколько лет, хорошо? — Хорошо.


Я закинул на плечи две мощные винтовки и рассовал по карманам четыре гранаты. Мы двинулись через лес на юг. Надя шла рядом, и каждый раз, когда я останавливался прислушаться, она натыкалась на меня. Я был уверен, что она делает это специально, и, признаться, это было даже приятно. Но я не мог позволить ребенку её возраста манипулировать моими чувствами.


К тому времени, как мы достигли южного края леса, нас донимали голод и жажда. Мы не нашли даже грязного пруда, чтобы напиться, и никто из нас не рискнул бы есть грибы, росшие на лесной подстилке. За лесом расстилалось кукурузное поле. Я залез на дерево и увидел, что с другой стороны дороги тоже начинается густой лес. — Постой здесь, — сказал я. — Я проверю дорогу. Она схватила меня за руку. Я думал, это очередная уловка, но увидел в её глазах настоящий страх. После всего пережитого перспектива остаться одной в лесу, когда вокруг враги, была для неё невыносимой. — Ладно, идем вместе. Но держись за мной и не высовывайся.


Мы вышли к насыпи и осмотрели дорогу. Пусто. Я приложил ухо к асфальту — никаких звуков приближающихся машин. Я дал знак Наде, и мы перебежали дорогу, укрывшись в глубокой канаве за деревянным забором. К тому моменту, как мы достигли следующего лесного массива, нам обоим было несладко. Надя начала хромать, плечо у меня нестерпимо ныло, а винтовки с каждой милей казались всё тяжелее.


Но тут удача снова улыбнулась нам. У самой опушки мы нашли небольшой фермерский пруд. Вода казалась чистой. А за прудом стоял сарайчик для зерна. Надя бросилась к воде, но я её придержал. Она посмотрела на меня с обидой. — Пей маленькими глотками, — предупредил я. — Иначе начнутся спазмы и тебя снова вырвет. Она вздрогнула от воспоминания, и мы напились.


Я велел ей ждать в лесу, пока я проверю сарай. В её глазах снова мелькнул страх — она боялась, что я её брошу. — Не бойся, — мягко сказал я. — Я не для того проделал такой путь, чтобы найти тебя и снова потерять. — Кто ты на самом деле? — спросила она с любопытством. — Я же сказал, Рэймонд Парсон. Друг семьи, которому можно доверять. Тебе этого мало? — Ты не обычный друг, — заметила она с мудростью не по годам. — Возможно. Но пока тебе достаточно знать, что я помогу тебе. Жди здесь.


Сарай был пуст, но пол был усыпан остатками зерна и бобов, которые еще не успели растащить мыши. Фасоль была мелкой и твердой, но это был чистый белок. Я набил ею карманы и вернулся к Наде. Следующие десять минут мы поочередно жевали сухие бобы и запивали их водой из пруда. Голод притупился — вода заставила бобы разбухнуть в желудке, создавая иллюзию сытного обеда.


— Я бы отдала тысячу рублей за кусок горячего хлеба Ванды с вишневым вареньем, — задумчиво произнесла Надя. В её голосе была тоска по дому. Я старался не думать о её будущем в таких категориях. Её ждал культурный шок, даже если она воссоединится с Марком и Таней. Но сначала нужно было добраться до них. Вполне возможно, что солдаты уже нашли их в погребе у Шамкиных, и теперь КГБ допрашивает Бориса, Марису и Илену. Нас могли ждать засада и пули.


Я отогнал эти мысли. Я объяснил Наде, что мы совсем рядом с хутором Шамкиных, но не сунемся туда, пока светло. Мы нашли дерево, заросшее мягким мхом, и Надя вскоре крепко уснула. Я уложил её поудобнее и накрыл своим пальто. Я собирался стоять на страже, держа винтовку на коленях, но через пять минут и сам провалился в глубокий сон.


Мы проснулись одновременно. Было уже темно. Часы показывали половину одиннадцатого. Я размялся, чтобы разогнать кровь в затекших ногах. Глаза Нади сияли в свете полумесяца. — Я снова голодна, мистер Парсон, — сказала она и рассмеялась. Будь она лет на шесть старше, она была бы просто очаровательна. — Идем, — прервал я свои мысли. — Нам предстоит долгий путь. — Но вы же сказали, что тут всего миля! — Это по прямой. Но мы пойдем в обход, чтобы выйти к ферме с другой стороны.


Она застонала, но послушно пошла за мной. Мы допили воду из пруда, дожевали последние бобы и двинулись в путь. Пока Надя мечтала о хлебе Ванды, я вспоминал завтраки Марисы Шамкин.


Мы добрались до фермы только после полуночи. На месте было тихо и темно. Я оставил Надю в роще, а сам отправился на разведку. Я проверил сарай, сеновал и конюшни — всё было чисто. В окнах кухни тоже было пусто. Спят ли они, или их уже увезли?


Я хотел было пробраться внутрь через окно, но решил не устраивать мелодраму и просто постучал в кухонную дверь. На всякий случай я снял винтовку с предохранителя и держал её наготове. После третьего стука наверху осторожно приоткрылось окно. Дрожащий голос Бориса спросил по-русски: «Кто там?»


Я отступил в тень, чтобы он мог меня видеть. — Это я, Борис. Рэймонд Парсон. Его вздох облегчения был слышен даже внизу. — Подождите минуту, сейчас открою.


Борис и Мариса встретили меня на кухне. Свет они зажигать не стали. Борис схватил меня за руку и втянул в дом. — За нами смотрят, — прошептал он. — Кто? — Солдаты. КГБ. Милиция. — Они были здесь?


Оба закивали и на ломаном английском рассказали, что произошло. Солдаты нагрянули через пару часов после моего отъезда. Обыскали всё, но дверь в погреб не нашли. Потом были люди из КГБ. Они задали миллион вопросов, но тоже ничего не обнаружили. И всё же по их лицам я видел — что-то не так. — Почему вы так напуганы? Откуда вы знаете, что за домом следят? — Раненый... — сказал Борис. — Он пришел в себя, пока КГБ были в доме. Он застонал. — Они его слышали? Борис пожал плечами. — Мы видели страх в их глазах. Они что-то заподозрили. Теперь они следят за домом издалека. — Ладно, — сказал я, пытаясь их успокоить. — Я найду способ увести их по ложному следу, а потом заберу Марка и Таню.


Борис покачал главой. — В чем дело? — спросил я, боясь услышать ответ. — Марк Козелке не пойдет с вами, — сказал он. — Он говорит, что когда рана заживет, он останется здесь, чтобы убивать комиссаров дальше.


ШЕСТНАДЦАТАЯ ГЛАВА


— Проклятье! Я совсем забыл! — вскрикнул я, стоя в темной кухне и выслушивая горестный рассказ Бориса и Марисы Шамкиных. — Я сейчас вернусь!


Я оставил винтовки на кухонном столе, но Люгер из рук не выпускал. Я выскочил через сарай и буквально пополз через поле низкорослой кукурузы к роще деревьев, где оставил Надю.


Она свернулась калачиком под деревом и тихонько всхлипывала, будто её сердце было окончательно разбито. — Надя, всё в порядке, — сказал я, обнимая её за плечи и прижимая её голову к своей груди. — Всё хорошо. Не нужно плакать. — Я думала... — проговорила она сквозь мучительные рыдания, — я думала, вы бросили меня умирать или чтобы меня нашли солдаты. Я думала, они поймали вас и убили. Я думала... — Ничего подобного, — успокаивал я её, покачивая взад-вперед, как ребенка, которому нужно прийти в себя после дурного сна. — Всё в порядке. Теперь мы в безопасности.


Мне хотелось верить хотя бы в половину того, что я ей говорил. Всё было далеко не в порядке, и мы не были в безопасности. Мало того, что КГБ держал ферму Шамкиных под наблюдением, так ещё и этот упрямец Марк Козелке был полон решимости продолжать свою вендетту. Даже если бы я захотел проявить трусость и бросить их, я бы не смог этого сделать, спасая собственную шкуру. Я был привязан к этим людям так же крепко, как они ко мне.


— Пошли, — сказал я, помогая ей подняться с земли. — Там добрая леди ждет, чтобы приготовить нам что-нибудь вкусненькое.


Её руки вцепились в мою шею, и я видел, как её глаза ищут мой взгляд. В них всё ещё жил страх, но было и что-то ещё — увлечение девочки находчивым мужчиной, который пришел ей на помощь. На этот раз я не знал, как с этим бороться.


Поскольку спускаться во фруктовый погреб ночью было небезопасно (пришлось бы пользоваться фонариком, а это могло привлечь внимание), мы с Надей легли спать наверху: она с Марисой, а я с Борисом. Борис с его постоянным ворочанием и оглушительным храпом не давал мне уснуть первые несколько минут, но потом усталость взяла верх. Я спал как убитый, пока Илена не разбудила нас незадолго до рассвета.


— Рада снова видеть вас, Рэймонд Парсон, — прошептала Илена. — Мне жаль это говорить, но я слышала, как один из кагэбэшников сказал, что сегодня они проведут ещё один обыск. Вы с девочкой должны присоединиться к Марку и Тане в погребе.


Я быстро оделся и вышел в коридор. Там стояла Мариса в своей необъятной ночной рубашке. — Девочку не буди, — сказала она. — Очень устала. — Хорошо.


Я поднял тонкое тело Нади с кровати Марисы и понес её на кухню. Первые лучи рассвета только начинали пробиваться в окна. Борис, Мариса и Илена уже отодвигали мебель, закрывающую потайную дверь. Борис возился со старым ржавым замком целую вечность, прежде чем ключ наконец повернулся.


Из погреба пахнуло сыростью. В полумраке я разглядел Марка и Таню на отдельных койках, плотно укрытых одеялами. В углу маленькой комнаты стоял старый матрас на деревянной раме. Я уложил Надю на матрас, и она даже не пошевелилась — ребенок был измотан и спал мертвым сном. Илена зашла в комнату, закрыла дверь и зажгла керосиновую лампу.


— Накрой лампу рубашкой, когда я уйду, — сказала она. — Нам нельзя устраивать световое шоу.


Я снял рубашку, ощутив прохладу сырого подвала. Удивительно, что Марк и Таня всё ещё были живы: это место было идеальным для тех, кто хотел заработать пневмонию. Илена нежно посмотрела на меня и вышла. Пока я снова надевал рубашку, я услышал щелчок замка и звук передвигаемой мебели. Я оглядел комнату с прогнувшимися полками, заставленными банками с овощами и фруктами, и подумал: «Убежище это или склеп?» Что ж, скоро узнаем.


Я освоился в комнате, задул лампу, чтобы сберечь кислород, и прилег на матрас рядом с Надей. Укрыв нас обоих курткой, я попытался снова уснуть.


Меня разбудил отдаленный стук. Я услышал, как на соседней койке стонет Марк. Стук стал громче, а затем в доме послышались тяжелые шаги. — Что это? — спросила Надя тонким голосом. — Ш-ш-ш, — прошептал я. — Думаю, КГБ вернулся с обыском. Затем раздался другой шепот: — Рэй, это ты? — Это я, Таня. Со мной Надя. Лежи тихо и не давай Марку шуметь. Ищейки вернулись.


Мы лежали в абсолютной тишине, прислушиваясь к топоту над головой. Время от времени Марк начинал стонать. Я слышал, как звук обрывался — должно быть, Таня зажимала ему рот рукой. Рядом со мной задрожала Надя, и я обнял её, чтобы успокоить. Я умирал от желания узнать, сколько сейчас времени, но в темноте погреба не было видно даже циферблата часов.


Обыск, казалось, длился вечно. Иногда доносился чей-то громкий, угрожающий голос. Затем отвечал мягкий, спокойный голос — я понял, что это Илена противостоит нападкам агентов КГБ.


Прошел по меньшей мере час, прежде чем я услышал шаги на цементных ступенях, ведущих в подвал. Марк снова застонал, но Таня тут же его оборвала. Я поднялся с матраса и подошел к нему. Я знал: если потребуется, я зажму ему рот и нос, полностью перекрыв воздух. Таня бы никогда мне этого не простила, но если бы ищейки услышали хоть звук, мы бы все погибли — включая Илену и Шамкиных.


Обыск в подвале был поверхностным и длился недолго. Когда шаги наверху стихли, я попытался сосчитать количество людей. Опасно было то, что они могли оставить одного человека в доме в надежде, что кто-то из прячущихся решит, что всё закончилось, и выдаст себя.


Марк снова застонал, и я оттолкнул руку Тани. Я крепко прижал ладонь к его рту, а пальцами зажал ноздри. Он начал метаться на койке, и я, прижавшись губами к его уху, зашипел: — Хоть один звук — и они убьют нас всех. А теперь прекрати эти чертовы стоны!


Я ослабил хватку только тогда, когда почувствовал, что Марк начнет задыхаться через секунду. Он замер. Видимо, моё послание дошло до адресата.


Прошел ещё час, в течение которого в доме стояла гробовая тишина. Наконец я снова услышал шаги на лестнице. Мебель отодвинули, и ключ снова заскрежетал в ржавом замке. Дверь со скрипом распахнулась, впуская свежий воздух. — Вы в порядке? — спросила Илена. — Для кротов — вполне, — ухмыльнулся я. — А вот как люди, мы имеем право на жалобы.


Илена зажгла лампу, и я с удивлением увидел, как Марк Козелке сел на койке. Борис и Мариса говорили, что он приходил в сознание вчера и грозился продолжить убийства, как только поправится, но я не ожидал, что прогресс будет таким быстрым. Он сидел и улыбался Илене. Её ответная улыбка говорила о многом.


За те два дня, что Илена ухаживала за Марком, она нашла новую любовь. Честно говоря, я вздохнул с облегчением. — Шамкины говорят, что сейчас выходить безопасно, — сказала Илена, глядя на Марка, а не на нас. — Мариса готовит отличный завтрак, хотя уже почти полдень.


Таня и Илена помогли Марку подняться, я следовал за ними вместе с Надей. На большой кухне Надю официально представили её американским кузенам. Она внезапно застеснялась, присела в реверансе и заговорила на безупречном книжном английском. Она была очаровательна.


Марк протянул руку, обнял Надю за шею, притянул к себе и поцеловал. В этот момент я окончательно потерял её внимание: вся сила её девичьего увлечения переключилась на кузена — человека, который пришел отомстить за её семью. Для меня это стало вторым вздохом облегчения за утро.


Оставалась ещё Таня, но я давно понимал, что её интерес ко мне был вызван лишь желанием использовать меня, чтобы благополучно добраться до границы с Турцией.


После завтрака — радостного события для всех, кроме меня и Бориса Шамкина, — я отвел фермера в сторону, в переднюю комнату. Я посмотрел в окно: на дороге не было признаков слежки. Я повернулся к коренастому фермеру. — У меня есть план, как вывести нас из России, — сказал я, — но есть проблемы. Для начала мне нужно доставить нас в Ростов, к причалам. Я встречался там с одним капитаном рыболовного судна и надеюсь, что он всё ещё готов помочь, но уверенности нет. — Возможно, мы сможем помочь с этим, — ответил Борис. — Какая ещё проблема? — Илена. Она хочет бежать в Америку. Я обещал ей, что возьму её с собой. Он просто кивнул. — Если она уйдет, — продолжил я, — не возникнет ли у вас проблем с властями? Вы ведь с Марисой считаетесь её официальными опекунами на время отпуска. — Проблемы будут большие, — признал Борис. — Но мы хотим для Илены лучшего.


Я кивнул. У этого человека было в десять раз больше мужества, чем Илена ему приписывала. Если Илена уйдет с нами — удастся нам это или нет, — для Бориса и Марисы это обернется катастрофой. — Вы можете потерять ферму, — предупредил я. — Вас с Марисой могут отправить в рабочие лагеря на север. — Я знаю, — сказал он и добавил то, что заставило меня по-настоящему его зауважать. — Мы чувствуем вину из-за помощи от государства. Друзья и соседи недовольны нами — мы получаем привилегии, а они ничего. У нас с Марисой на душе неспокойно. Нам плевать, что будет с нами, лишь бы Илена была счастлива. — Я хотел, чтобы вы знали последствия, — сказал я. — Я не собираюсь увозить Илену без вашего ведома и согласия. Вы были добры ко мне... к нам. Я не хочу вас обманывать. — Понимаю. Спасибо тебе. — Нет, Борис, это я благодарю вас. Он улыбнулся и закивал: — Мы друзья. Первый настоящий друг за долгое время. Я с гордостью пожал ему руку.


— Теперь о третьей проблеме, — сказал я. — Марк Козелке всё ещё настаивает на том, что останется здесь и продолжит свою охоту. Я не могу этого допустить, даже если мне придется его пришибить. Если мы попытаемся заставить его уйти силой, он наверняка ввяжется в драку где-нибудь по дороге и сорвет весь план побега. Борис усмехнулся: — Это не проблема.


Я не был в этом так уверен, но спорить не стал. — И ещё кое-что. Я не справлюсь один. Мне нужна помощь, чтобы доставить всех в Ростов на лодку. У меня есть идея, которая может сработать, но она потребует жертв с вашей стороны и подвергнет вас с Марисой большой опасности. — Говори, друг. Помогу, чем смогу.


Я изложил ему план — медленно, простыми словами. Когда я закончил, он снова закивал. Он поджал губы, сложил руки за спиной и прошелся по комнате. Посмотрев сквозь шторы на дорогу, он обернулся ко мне. — Хороший план. Нужно действовать сейчас. Солдаты не ожидают подвоха среди белого дня. — Хорошо, — сказал я. — Начинаем. Хочешь, чтобы я занялся «устранением»? (Здесь в оригинале речь идет об инсценировке кражи/

нападения для алиби фермера). — Нет, — твердо ответил Борис. — Я сделаю это сам.


СЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА


Мы с Борисом Шамкиным ничего не сказали остальным о моем плане. Мы вышли в сарай, собрали инструменты, а затем направились к навесу, где стояла старая фермерская телега. Борис достал несколько досок, которые прятал на стропилах.


Мы измерили днище повозки, и Борис распилил доски до нужной длины. К полудню у телеги был совершенно новый пол, примерно на восемнадцать дюймов выше прежнего.


Эту идею я почерпнул из той злополучной поездки в куче навоза из Боржоми в Тифлис. Мы строили потайное отделение для людей, но на этот раз грузом сверху должен был стать не навоз.


— А теперь, — сказал Борис, глядя на длинную и неглубокую полость, которую мы создали, — последний штрих.


Если бы он просто прибил доску в торце телеги, любой дурак понял бы, что у фургона фальшивое дно, выломал бы доску и заглянул внутрь. Борис измерил проем и вырезал подходящую панель. Он установил её в двух футах от края телеги, прибив изнутри, чтобы шляпки гвоздей не бросались в глаза при осмотре.


Таким образом, в задней части телеги осталось открытое пространство глубиной около двух футов и высотой в восемнадцать дюймов. Мы перетаскали туда ящики с консервированными фруктами и овощами из погреба, плотно забив ими этот отсек.


— Кое-что отдадим солдатам в качестве взятки, — ухмыльнулся Борис. — Но в конце пути ещё много останется.


Наша легенда с консервами заключалась в том, что Борис везет их в дом партийного комиссара в Ростове. Даже в этом случае стоило ожидать, что солдаты захотят банку-другую. Борис должен был с подмигиванием сказать им, что комиссар пропажи не заметит.


Следующей задачей было выбить переднюю стенку телеги. Через это отверстие мы с Марком, Таней, Надей и Иленой должны были заползти в пространство под фальшполом, прямо перед отсеком с консервами. Борис уложил туда толстый слой соломы, чтобы облегчить нам путь. Как только мы заберемся внутрь, Борис прибьет переднюю доску на место.


Если всё пойдет хорошо, мы будем в безопасности до самого места назначения. Мы планировали выехать так, чтобы прибыть к ростовским причалам незадолго до наступления темноты. Борис с женой должны были провести ночь у друзей — ещё одной пары, которая поддерживала связь с «зажиточным» фермером, ставшим опекуном солистки Большого театра, — и вернуться на следующий день уже одни.


— Всё сработает, Борис, — сказал я. — Но есть ещё одна проблема, которую нужно решить до «убийства». — Какая проблема? — Марк Козелке, — ответил я. — Хотелось бы знать, что вы для него приготовили.


Борис усмехнулся: — Помните иглу, которой Борис лечил заразу у мистера Козелке? Я кивнул. — Ту же самую иглу можно использовать для... как вы это называете... «усыпляющего лекарства»? — Нокаутирующее средство? Замечательно. Вколите ему достаточно, чтобы хватило надолго, Борис. Я не хочу, чтобы он начал орать, пока мы будем тащить его на борт сейнера. — Не беспокойтесь. — Его улыбка была почти зловещей.


Но я беспокоился вовсе не о Марке. Я знал, что старый ветеринар усыпит его надежно и надолго. Меня изводили другие вопросы.


План казался идеальным. Он пришел мне в голову, когда я вспомнил резкий запах, который почувствовал, пробираясь по пристани в Ростове. Я видел там невысокое здание с надписью на русском, в которой разобрал слово «бойня». Борис подтвердил, что скотобойня всё ещё там и что он время от времени возит туда скот.


Тем не менее, меня тревожили мелочи, которые мы могли упустить.


— Я тут подумал, — сказал я, когда мы закончили работу над телегой. — Если кто-то спросит, почему ты убил собственную корову, что ты им ответишь? — Скажу, что корова сломала ногу. Пришлось прирезать, чтобы не мучилась. — Хорошо, но если кто-то из солдат присмотрится, он увидит, что нога цела.


Борис пожал плечами: — Ладно, значит, она сломает ногу сразу после смерти, когда ей уже не будет больно.


Я ухмыльнулся, жалея, что сам до этого не додумался. И всё же тревога не отпускала.


— Ещё одно, Борис. Илена. Думаю, ей лучше ехать наверху, с вами и Марисой. Если нас остановит тот же патруль, что дважды обыскивал ваш дом, они спросят, где она. — Хороший вопрос, — согласился он. — Жаль, что не я об этом подумал. Есть ещё проблемы в голове?


«У меня в голове полно проблем, иначе я бы здесь не оказался», — подумал я. Каким бы надежным ни казался план, было слишком много моментов, где всё могло пойти прахом. И, несмотря на мужество этого человека, я уже заранее горевал о том, что станет с ним и его чудесной женой после нашего исчезновения и бегства Илены.


— Больше ничего, что стоило бы обсуждать, — ответил я. — Давайте расскажем остальным и будем выдвигаться.


Он кивнул и вошел в дом. Он больше не хромал.


Как и ожидалось, Марк Козелке встретил наш план в штыки. Ну, не весь план. Он хотел, чтобы я забрал Таню и Надю, но сам ехать отказывался. А когда я упомянул, что Илена тоже решила бежать, его лицо приняло странное выражение.


Мариса не возражала, но по её лицу было видно, как ей жаль терять любимую корову. Однако она понимала: без туши в телеге — под которой спрячемся мы — вся затея бессмысленна. Было жизненно важно, чтобы нашей целью была скотобойня рядом с причалами Ростова.


Что касается Марка, Борис снова и снова уверял его, что тот может оставаться, сколько захочет. Но чтобы инфекция в плече не разыгралась и чтобы он не подхватил пневмонию в сыром погребе, Борис сделает ему ещё один укол пенициллина перед нашим отъездом.


— Если Марк не пойдет, — заявила Надя, упрямо выставив подбородок, — я тоже никуда не поеду.


Марк посмотрел на неё с нежной улыбкой: — Ты должна идти, маленький цветок. Иначе всё, что я здесь сделал — и продолжу делать, — будет напрасно.


Я мог бы сказать ему, что всё сделанное им и так было напрасной тратой времени, но во мне ещё теплилась капля сочувствия.


— Я умею стрелять, — упорствовала Надя. — Спросите мистера Парсона, разве я не была готова убивать, когда это потребовалось? — Ты была готова, — подтвердил я, — и сделала бы это. Но Марк прав. Тебя спасли не для того, чтобы ты стала убийцей, даже ради мести. Думаю, тебе лучше послушать кузена.


Она хотела возразить, но перевела взгляд с меня на Марка и обратно. Было видно, как её неокрепшие чувства разрываются на части. — Я пойду, — пробормотала она.


Я посмотрел на Илену. Она злилась на меня за то, что я раскрыл Борису её планы, но в то же время она смотрела на своих опекунов уже по-другому. Она собиралась совершить поступок, который нанесет им огромный вред, а они сами помогали ей в этом. В душе Илены бушевали эмоции, делая её нерешительной.


— Нам пора, — прервал я затянувшуюся паузу. — Уже почти пять, мы должны быть у причалов в сумерках.


Я снова предложил помощь с «убийством» коровы, но Борис покачал головой. — Вы бы стреляли из винтовки. Советским гражданам запрещено иметь оружие. Кто-то прячет стволы, но это огромный риск. У Бориса нет оружия. — Тогда как вы это сделаете? — Старым дедовским способом, — грустно ответил он. — Кувалдой между глаз. Быстро и безболезненно.


Интересно, откуда он знал, что это безболезненно? От одной этой мысли у меня заныла голова. Я смотрел в окно, гадая, как он затащит тяжелую тушу в телегу. Но сообразительный старик заставил корову сделать всё саму. Он приставил три доски к заднему борту и завел животное в телегу. Затем убрал доски, взобрался на передок и, лишь на мгновение поколебавшись, нанес удар.


Я отвернулся. Я не мог смотреть на следующую часть плана, хотя и знал, что корова уже не почувствует боли, когда он будет ломать ей ногу.


Вернувшись на кухню, Борис тщательно вымыл руки и достал свою медицинскую сумку. Он наполнил шприц и велел Марку закатать рукав. Марк, уверенный, что получает лекарство от инфекции, покорно подчинился и подмигнул Наде, которая побледнела при виде иглы.


— Видишь, Надя, — сказал Марк, опуская рукав. — Иглы — это не больно. Всё дело в голове. Когда инъекция необходима, ты должна...


Я подхватил его, когда глаза его закатились, и он начал сползать со стула. — Боже мой! — вскрикнула Таня. — Что случилось? — Способ заставить его замолчать, пока мы не выйдем в море, — ответил я. — Но вы забираете его против воли! — кричала она. — А что лучше? Оставить его здесь, чтобы его выследили и убили? — отрезал я. — Черт возьми, Таня, с него хватит смертей. Со всех нас хватит. Всё кончено. Все политруки, причастные к гибели семьи Коселковичей, мертвы. Марк начал убивать других просто «на всякий случай». Он почувствовал вкус крови и не мог остановиться. Ты такого будущего хочешь для брата? Чтобы он в одиночку пытался воевать со всей Россией?


Она посмотрела на меня, затем на бесчувственного брата. Я уложил Марка на пол кухни; на лице его застыло блаженное выражение.


— Но его посадят в тюрьму, когда мы доберемся до Штатов, — сказала Таня. — Вряд ли, — ответил я. — Для Америки его главное преступление — и твое тоже — это въезд по поддельным паспортам. Как правительственный агент, я думаю, смогу уладить эту проблему. Даже если вам придется провести пару месяцев в заключении, разве это не лучше того, что ждет его здесь? — Но вы его обманули, — с горечью произнесла она. — Послушай, детка, — рявкнул я. — Если хочешь поговорить об обмане, давай вспомним, как ты подсела ко мне на рейс в Лондоне. Давай... — Всё, проехали, — сказала она, почти улыбнувшись. — Поехали.


Поездка оказалась не такой мучительной, как я опасался. Борис запряг пару лошадей, и вскоре после пяти часов мы выехали на дорогу к Ростову. Путь был довольно ровным.


В нашем укрытии было достаточно света и воздуха, проникавших сквозь щели между досками старой телеги. Солома была достаточно толстой, чтобы мы не отбили себе кости о пол. Я лежал, зажатый между Таней и Надей, а Марка мы положили поперек телеги, у самой перегородки. Илена, как я и предлагал, сидела наверху между Борисом и Марисой.


Мы не проехали и двух миль, как нас остановил патруль. Я слышал, как сапоги хрустят по гравию, и насчитал четырех или пятых солдат. Я не понимал всех слов, но нас отпустили быстрее, чем я ожидал.


Когда мы отъехали на безопасное расстояние, Таня прошептала мне, что произошло. — Они спросили Бориса, почему он так спешит на бойню, если корова всего лишь сломала ногу сегодня днем. — И что он ответил? Она хихикнула: — Он сказал, что дохлые коровы иногда взрываются через несколько часов после смерти, и спросил, не хотят ли они, чтобы их забрызгало навозом и кишками. Сказал, что эта корова вот-вот лопнет. Они отскочили в спешке.


«Молодец, старина Борис», — подумал я. Жаль, что он не хочет бежать с нами. Хоук бы оценил такого парня.


На бойне, казалось, были рады туше. Борис получил квитанцию и снова тронул повозку. В нашем укрытии стало совсем темно, значит, и снаружи наступила ночь. Я подсказал Борису путь к причалу, где была пришвартована «Соня».


Телега остановилась. Борис спрыгнул на землю. Я прислушивался, ожидая шагов очередного патруля, но снаружи было тихо. Слышался лишь далекий гул; я понял, что в гавани ревет туманный горн. «Господи, — подумал я, — там туман». Оставалось надеяться, что мой старый друг Василий Меркулов — отличный навигатор. Если так, туман станет для нас манной небесной, скрыв от чужих глаз. В противном случае у нас будут большие проблемы при попытке пройти через гавань и Керченский пролив.


Ожидание сводило с ума. Я хотел окликнуть Илену, спросить, куда ушел Борис, что происходит. И тут я услышал шаги, приближающиеся к телеге. Одиночный патрульный?


— Мистер Парсон, — прошептал хриплый голос в щель между досками. — Это я, Борис. Я осмотрел место, где стояла «Соня». Лодка у причала, но капитана Меркулова нет. Никого нет.


Я был ошеломлен. Я знал, что Василий живет на своей лодке. Мне и в голову не приходило, что его там может не оказаться. Где он мог быть?


— Мистер Парсон, — повторил Борис. — Что нам теперь делать? — Не знаю, Борис, — ответил я, лихорадочно соображая. — Я просто не знаю. — Решайте быстрее, — прошептал он, и в его голосе прозвучала паника. — Кто-то идет. Кажется, патруль.


ВОСЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА


Теперь я отчетливо слышал шаги. Кто-то шел по причалу прямо к нашей телеге. Я зарылся рукой в солому и сжал приклад одной из мощных винтовок 30-го калибра, которые мы прихватили с собой.


Прильнув к щели между досками, я следил за приближающимся человеком. Слева, едва заметный боковым зрением, Борис Шамкин застыл, словно в ожидании казни. Какую байку он расскажет этому патрульному? Что его лошадь наотрез отказалась сделать еще хоть шаг?


Внезапно что-то в облике этого человека заставило мой страх испариться. Я узнал эту форму и эту развязную походку — вернее, это было даже не щегольство, а пьяное пошатывание.


Это был капитан Василий Меркулов, возвращавшийся на свою шлюпку после знатной попойки с другом.


— Борис, — прошептал я в щель. — Это он. Это капитан. Останови его и вытащи нас отсюда.


Борис спрыгнул с телеги. Я слышал, как Илена и Мариса слезают с козел, слышал торопливый говор Бориса и Василия. А затем последовал смех. Звонкий, счастливый, пьяный хохот Василия.


Через несколько минут Борис выбил переднюю панель фургона, и мы выбрались наружу. Василий Меркулов мгновенно протрезвел, увидев, какую ораву ему предстоит взять на борт. Но затем, с типичным для него пренебрежением к опасности, он пожал плечами и пробасил в тишине ночи:


— Эй, ну и что, Ник Картер! Весь мир полон советской милиции, полно ублюдков из КГБ, гавань забита туманом, а теперь и лодка полна людей... Ну и что! Сергей сказал, ты молодец, и я ему верю. Идем. Мы отплываем, только паруса не поднимем — у меня есть жирный старый дизель.


Его веселье немного поутихло, когда мы вытаскивали Марка Козелке из телеги, но он быстро взял себя в руки. Он даже хотел вскинуть Марка на плечо и самолично оттащить на пирс, но я его придержал.


— Осторожно, — сказал я. — С ним нужно помягче, иначе мы переломаем ему все кости, которые мистер Шамкин так бережно вправлял. — Ладно, — кивнул он. — Ты бери за один край, Василий за другой. Нежно.


Я повернулся, чтобы попрощаться с Борисом и Марисой. — Нам нельзя здесь задерживаться, — сказал я. — Но я хочу поблагодарить вас за всё, что вы сделали. Илена, идем. Надя, держись рядом с Таней.


— Илена не пойдет, — сказал Борис.


Я уже нагнулся, чтобы помочь Василию поднять Марка, но замер и обернулся к Илене. Она улыбнулась — бледной, вымученной улыбкой.


— Когда-нибудь, — сказала она, — труппа Большого приедет на гастроли в Америку. Может быть, тогда я найду тебя, и ты поможешь мне сбежать. Но не сейчас. Я молода, у меня еще много времени. — Ты понимаешь, что твой побег сейчас создаст огромные проблемы для Бориса и Марисы, верно?


Она покраснела. — Я неправильно их оценивала. Думала, им нужны только деньги и шмотки, которые они получают как мои опекуны. Думала, они донесут на меня, если узнают о моей мечте уехать в Америку. Я ошиблась. Они замечательные люди, и я не хочу причинять им вред.


Я легонько поцеловал её в щеку. — Когда-нибудь, Илена. Когда Большой приедет в Штаты. — Да. Когда-нибудь.


К тому времени, как мы добрались до «Сони» и устроили Марка в капитанской каюте, телега уже уехала. В ночном воздухе не было слышно даже затихающего топота копыт.


Я гордился Иленой так же, как Борисом и Марисой. На этот раз я не оставлял за собой больше руин, чем было необходимо. Кто знает? Может, Илена найдет счастье в собственной стране. Встретит молодого человека своего круга. А иметь таких защитников, как чета Шамкиных, — это дорогого стоит.


Мы с Василием поднялись в рубку, а Таня и Надя остались с Марком. Я оставил одну из винтовок Тане, а вторую держал при себе на мостике. Василий завел двигатель, и мы медленно двинулись в самый густой туман, который я видел в жизни.


— Туман пока на руку, — хмыкнул Василий. — Нас никто не видит. Беда в том, что и мы ни черта не видим. — Когда мы достигнем Керченского пролива? — спросил я. — Если не врежемся в скалу или встречный корабль, — ухмыльнулся он в зеленоватом свете компаса, — то будем в Проливах к рассвету. Или чуть позже. Путь неблизкий, лодка медленная. Ха, хочешь быстро — воруй самолет!


Я думал об этом, но понимал: не успею я подняться и на тысячу футов, как советские радары засекут меня и вышлют стаю МиГов.


— Василий, а как же радары береговой охраны? Они нас видят? — Конечно. Уже знают, что мы вышли. Скоро засекут позицию, вышлют патруль проверить. Волнуешься? — Еще бы я не волновался! — Ха, забудь. Видеть точку на радаре — одно. Дать команду на перехват — другое. А найти нас в таком молоке — третье. Тут много судов. Пока разберутся, пройдет два, три, четыре часа. А ну, ложись спать. Ты мне нужен будешь за рулем, пока Василий прикорнет.


В задней части рубки было широкое сиденье. Я свернулся на нем калачиком, сжимая винтовку, и забылся тревожным сном. Пришли кошмары. Новые.


Я видел, как «Соня» входит в Керченский пролив, видел советский сторожевик, преграждающий путь. Видел, как Меркулов отчаянно пытается развернуть лодку, видел вспышку выстрела и как наш сейнер разлетается на куски в огненном смерче из обломков и плоти.


Я проснулся с таким рывком, что чуть не нажал на курок. — О, как вовремя, — сказал Василий. — Хорошо поспал. Давай за руль, теперь Василий пойдет давить массу.


Я посмотрел сквозь мокрое лобовое стекло. Клубы тумана были такими плотными, что я не видел даже носа лодки, не говоря уже о том, куда мы идем. На компасе был курс 187 — почти строго на юг.


— Как долго держать этот курс? — спросил я, пока Василий устраивался на моем месте. — Держи так, пока я не скажу иначе, — пробормотал он уже в полусне. — Или пока во что-нибудь не врежемся...


Он вырубился мгновенно. Я посмотрел на часы: я проспал почти четыре часа. Странно, что ни один сторожевой катер нас не проверил. Я хотел спросить об этом Василия, но он уже храпел. Видимо, туман был слишком опасен даже для патрулей, либо они потеряли нас в этих миазмах. В любой момент мы могли вписаться во что-то твердое, и тогда всё кончено.


Но я не верил, что русские отпустят нас так просто. От Ростова до турецкого Трабзона путь долгий. По моим расчетам, если нас не остановят, мы будем там к полудню. Десять часов пути.


Нам везло: ветра не было. Туман поднимался от воды, но поверхность моря оставалась гладкой. «Соня» выжимала свои честные двадцать узлов. Но я чувствовал себя капитаном «Титаника». Айсбергов тут нет, но может быть что угодно: мель, коса, брошенная баржа. Или советский ударный вертолет.


С каждым тиканьем часов нервы натягивались всё сильнее. Плечо ныло от напряжения, руки до боли сжимали штурвал. Василий вел лодку в этом «гороховом супе» четыре часа и лег спать так спокойно, будто не знал слова «стресс». Но Василий был накачан водкой. Мне тоже хотелось выпить, но я не смел бросить руль.


Неизвестность пугала. Я всегда больше боялся невидимого врага, чем того, с кем можно схватиться лицом к лицу. Я понял, что весь мой мандраж — от бессилия. За последние дни я прошел пол-России и не чувствовал такого страха, потому что там я контролировал свою судьбу. Можно было обмануть, обойти, перехитрить. А туман перехитрить нельзя.


Я всматривался в пустоту, пытаясь разглядеть бак лодки в тридцати футах впереди, и осознал, что не вижу даже палубу прямо под окнами рубки. В десяти футах. Только блеск стекла и стена кружащейся черноты.


Я едва не закричал от радости, когда «Соня» внезапно вырвалась на открытое пространство. Вверху сияла ущербная луна, похожая на надкушенный серебряный доллар. Лунный свет дрожал на волнах. Далеко впереди снова виднелась стена тумана, но сейчас я наслаждался этой яркостью, глядя на нос лодки как на любимую женщину, которую боялся больше не увидеть.


А потом мы снова нырнули во тьму, и страх вернулся. Руки вцепились в штурвал так, что побелели костяшки. Часы тянулись мучительно медленно.


Вдруг, хотя я ничего не видел за окнами, у меня возникло ощущение, что мы больше не в открытом море. Казалось, мы идем по узкому каналу. Я почти слышал, как эхо двигателя отражается от невидимых стен. За спиной завозился Василий, послышалась смачная отрыжка. Я не смел обернуться, боясь протаранить одну из этих стен.


— А, вот мы и в Проливах, — сказал Василий, подходя ко мне. — Хорошо справляешься. Сделаю тебя капитаном, а сам уйду на пенсию, на дачу в горах. Хватит с меня этой чертовой воды.


Он ухмыльнулся, встал за штурвал и чуть довернул влево, на курс 194. — Хотя, может, капитан из тебя и не очень. Еще пять минут, и ты бы посадил «Соню» на скалы.


Я улыбнулся, чувствуя, как уходит напряжение. Я уже видел палубу. Туман не рассеивался — это просто наступало утро. Было почти шесть часов.


— Думаешь, к полудню будем в Трабзоне? — спросил я. Василий посмотрел на меня с уважением: — Ха! А ты всё-таки дельный капитан. Как угадал? Я пожал плечами: — Значит, нам осталось шесть часов хода при свете дня. Туман долго не продержится. — Верно. Через три часа он уйдет. Но тогда будет поздно. — Поздно для чего? — Советские патрули не совались ночью из-за тумана, — пояснил он. — Еще три часа — и «Соня» будет в турецких водах. Нам туда нельзя без разрешения. Как только мы пересечем линию, Советы нас остановят. А может, прилетят турки и прогонят их. Кто знает?


Советы сказали свое слово первыми.


Через два часа после того, как капитан снова занял мостик, я спустился вниз проведать Таню, Надю и Марка. Туман уже таял под лучами восходящего солнца. Марк начал приходить в себя, но у него начался бред. Он бормотал проклятия, метался на койке, обливаясь потом.


— Должно быть, рана открылась, пока нас трясло в телеге, — сказал я Тане. — Не бойся, мы будем в Турции через пару ча...


Громкий русский голос из мегафона оборвал меня на полуслове. Я бросился к дверям каюты и увидел приближающийся военный корабль. Голос что-то орал капитану Меркулову.


— Он приказывает развернуться и идти в Ростов! — крикнула Надя, её глаза расширились от ужаса. — Они убьют нас за побег!


Надя зарыдала. Таня смотрела в иллюминатор на приближающуюся громаду сторожевика. Я приоткрыл дверь и наблюдал. Советский капитан разглядывал «Соню» в бинокль. На палубе стояли вооруженные матросы, а трехдюймовое орудие на баке было нацелено прямо на нашу рубку.


Внезапно «Соня» рванула вперед. Безумный Василий проигнорировал приказ, решив прорываться. Но до невидимой границы оставалось еще не меньше получаса.


Сторожевик развил невероятную скорость. Он пролетел мимо нас, ушел вперед на полмили и скрылся в остатках тумана. Старый Василий выжимал из движка всё возможное, «Соня» бешено плясала на кильватерной волне военного судна.


И тут я понял их план. Они могли разнести нас в щепки прямо сейчас, но хотели взять живыми. Видимо, КГБ всё-таки накрыл Шамкиных и Илену, и те заговорили. Они знали, что на борту знаменитый «Ник Картер», уничтоживший столько комиссаров. И они знали обо мне. Им нужны были оба агента живьем.


И у них был план. Когда «Соня» неслась вперед, я напряженно всматривался вдаль. Сторожевик внезапно возник прямо перед нами. Его двигатели заглохли, он лег в дрейф, перегородив нам путь.


«Соня» летела на него на полной мощности. — Что делает капитан? — спросила Таня. — Не хочу в нем сомневаться, — пробормотал я, — но, кажется, этот старый дурак решил идти на таран.


Стремительный бросок «Сони» на двадцати шести узлах так ошарашил капитана сторожевика, что тот не знал, стрелять или уходить с курса. Когда до столкновения оставалось меньше сотни ярдов, за кормой военного корабля вскипела вода. Огромное судно вздрогнуло и резко ушло вправо. Я слышал, как Василий хохочет на мостике, прорезая след сторожевика и устремляясь к Турции.


Сторожевик пошел на широкий разворот. На этот раз я знал: когда он вернется, капитан пустит в ход пушку. Он сотрет нас с лица земли, пока мы еще в советских водах.


Но корабль снова пошел на сближение, пытаясь притереться к борту. Он шел параллельным курсом, обгоняя нас. Я увидел, как матросы у лееров вскидывают винтовки. Теперь я понял их затею.


— Всем на пол! — крикнул я Тане и Наде. — Сейчас начнут палить!


Но они целились не в каюту. Грянул залп. Крещендо выстрелов слилось в один гул. Я слышал, как пули щелкают по обшивке и как со звоном разлетаются стекла снаружи. Сторожевик промчался мимо.


«Соня», продолжая нестись вперед, начала рыскать. И я всё понял. — Василия убили, — сказал я, поднимаясь. — Это и был их план, если он не остановится. Я схватил свою винтовку. — Оставайтесь здесь с Марком. До Турции пара минут, но кто-то должен управлять этой посудиной, иначе мы начнем описывать круги.


— Ты идешь на мостик? — спросила Таня. — Но они же вернутся и застрелят тебя! — Возможно, но я обязан попробовать. — Нет! — закричала Надя. — Ты умрешь! Хватит смертей! — Она забилась в истерике.


Я взлетел наверх как раз в тот момент, когда сторожевик закладывал очередной вираж для нового захода. Схватил штурвал, глянул на компас — нас снесло с курса. Я довернул вправо, пока стрелка не замерла на 194.


Впереди турецкие воды. Через три часа — Трабзон. Рычаг газа был выжат до упора — Василий выжал из лодки всё. Сам он лежал в луже крови у правой стенки рубки. Лицо его было спокойным, страх ушел. Я почувствовал острую боль от потери друга, а потом понял, что могу последовать за ним через минуту.


Сторожевик завершил разворот и шел в лобовую. Что ж, я не собирался подставляться, как Василий. Я резко крутанул штурвал вправо, направляя «Соню» прямо на таран. Мы играли в «слабо» с советским капитаном. Кто первым свернет?


К счастью, он отвернул к северу. Я тут же вывернул влево, на юг, надеясь, что пока он разворачивается, мы пересечем черту. Но тут меня осенило: Советам плевать на невидимую линию. Если рядом нет турецких кораблей или самолетов, они потопят нас где угодно, а обломки отбуксируют к себе.


Я включил рацию Василия и выкрикнул в микрофон: — Мэйдэй! Мэйдэй! Мэйдэй! Отозвался голос на английском с сильным турецким акцентом: — Слышим вас. Назовите себя и координаты.


Я выдал всё. Название лодки, позицию и сообщил, что нас преследует советский военный корабль, который уже вторгся в турецкие воды. Я немного приврал — мы еще не пересекли границу, но это было делом секунд. Я был в отчаянии.


— Держите курс, — ответил голос. — Что бы ни случилось, держите курс.


Рация умолкла. Я чувствовал себя бесконечно одиноким в этой разбитой рубке с мертвым капитаном. Советский корабль уже заходил с кормы по левому борту для решающего залпа. Чтобы убить человека у руля. Меня.


Я держал курс, но краем глаза видел, как их нос поравнялся с нашей кормой. Я начал потихоньку забирать влево, сокращая дистанцию между судами. Капитан сторожевика, казалось, ничего не заметил — он следил за матросами, готовыми открыть огонь.


Когда я увидел, как они подняли винтовки, я заблокировал штурвал ремнем и рухнул на пол, как мешок с мокрым песком. Затрещали автоматы. Пули в медной оболочке рикошетили по рубке, наполняя её воем и осколками.


Внезапно стрельба прекратилась. Послышались свистки, крики и вой сирены на сторожевике. Матросы орали от ужаса: они увидели, что корабли сейчас столкнутся. «Соня», следуя моему курсу, прошла в считанных дюймах от их борта.


Взревев двигателями, сторожевик резко ушел влево, обдавая нас мощной волной. Я вскочил, сорвал ремень со штурвала и выровнял «Соню» на курс 194. Оглянулся: огромный корабль снова шел на разворот. Теперь я был уверен — капитан не доверит дело матросам. Он выстрелит из пушки и разнесет мостик в клочья вместе со мной.


Корабль уже почти пристроился нам в кильватер, когда я услышал голоса по рации. Русские голоса. Приказ из Москвы. Сторожевику приказали немедленно остановиться. Мы были почти в турецких водах.


Радость в горле быстро сменилась комом. Я понял, почему им велели остановиться. Шесть советских вертолетов на высоте тысячи футов шли на перехват «Сони». Русские услышали мой «Мэйдэй» и поняли, что держать боевой корабль в турецких водах — к международному скандалу. А вертолеты, вооруженные не хуже сторожевика, расправятся с нами быстро и издалека. Пересекут черту, выпустят ракеты и упорхнут назад прежде, чем кто-то успеет моргнуть.


Всё было кончено. Но я продолжал вести лодку на полном ходу, закладывая зигзаги, чтобы заставить их артиллеристов попотеть. Я ждал характерного свиста ракеты с носа одного из вертолетов.


Ничего не происходило. Я вгляделся в небо впереди. И вот они появились. Три турецких и три американских вертолета с эмблемами НАТО летели нам навстречу с юга. Я уже готов был торжествовать — советские вертолеты начали отступать.


Но произошло то, что и должно было случиться. Группы вертолетов начали кружить друг напротив друга, как боксеры на ринге, по шесть в каждой команде, ожидая, кто ударит первым. Это был тупик. Патовая ситуация. Рация затрещала: — Чоппер-1 — «Соне». Настоятельно рекомендуем заглушить двигатели.


Как только я вырубил мотор, сверху раздался громовой рев. С юга неслись реактивные истребители. Но тут же такой же гул пришел с севера: три МиГ-23 шли на сближение.


Противостояние накалилось до предела. Один сорвавшийся палец на гашетке не просто уничтожит «Соню» — он может развязать войну, которой боится весь мир.


Я смотрел, как вертолеты зависают всё ниже. Один советский борт подошел так близко, что я видел пилота — он скалился мне в лицо, словно сама смерть.


И тут случилось самое неожиданное. Дверь каюты распахнулась, и Марк Козелке, похожий на безумца, выскочил на палубу. В руках у него была винтовка 30-го калибра. Таня пыталась удержать его, но он оттолкнул её и прицелился в вертолет, зависший прямо над носом «Сони».


Боже! Если он выстрелит, начнется ад. Даже если промахнется, Советы откроют ответный огонь, и к ним присоединятся американцы с турками. Один выстрел изголодавшегося по мести, полубредового бывшего капитана разведки США станет первым залпом Третьей мировой.


Я уже вскинул свою «Вильгельмину», чтобы пустить Марку пулю в голову — это был единственный способ остановить катастрофу, — как вдруг из дверей каюты метнулась тень.


Пронзительный крик разорвал воздух: «Хватит убивать!» Это была Надя. Она с разбегу врезалась в Марка, сбив его с ног. Они ударились о леера, и винтовка Марка улетела в океан.


Это простое действие, этот детский крик о мире, казалось, пробился сквозь пелену в умах пилотов. Через две минуты советские самолеты и вертолеты уже уходили на север. Американцы и турки сделали прощальный круг над нашим носом и устремились на юг.


Вертолеты один за другим ложились на обратный курс. Кроме одного. — Это Чоппер-1, — раздался уже знакомый голос. — Запускайте двигатели. Увидимся в Трабзоне.


ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА


— Мистер Парсон, ваш столик на четверых готов.


Я кивнул в знак благодарности Мелвину, лучшему метрдотелю в лучшем рыбном ресторане Вашингтона, и провел Таню в обеденный зал. Позади нас короткими, неуверенными шагами шел Марк. Рядом с ним, держа его за руку, вышагивала Надя Коселкович — оживленная, буйная, сияющая счастливой улыбкой и идущая в быстром, радостном ритме.


Мы сели у окна в глубине зала, откуда открывался вид на Вашингтонский канал и парк Восточный Потомак. Огни на медленно проплывающих лодках казались низкими звездами в ясную июльскую ночь.


— Можно мне устриц «Рокфеллер»? — спросила Надя, как только мы уселись. — Человек, с которым я разговаривала в самолете из Лондона, сказал, что я ни в коем случае не должна упустить шанс их попробовать.


Я улыбнулся этой миловидной девушке и похлопал её по руке. — Сегодняшней ночью, милая Надя, — сказал я, — ты можешь получить всё, что пожелаешь.


Мы праздновали. Благодаря помощи Дэвида Хоука, с Марка и Тани Коселке были сняты все обвинения по делу о махинациях с паспортами. Советское посольство не стало поднимать шум из-за убийства доброго десятка комиссаров в Харьковской и Ростовской областях. А Надя, к своему неописуемому восторгу, собиралась в летнюю школу, готовясь осенью пойти в старшие классы как первокурсница.


Что касается меня, то я получил свою обычную порцию нагоняев от Хоука — за то, что едва не вызвал международный кризис, за то, что решал проблему днями, а не часами, и вообще «из принципа». Но под конец я удостоился редкого комплимента. Весьма своеобразного, в стиле Хоука, но всё же комплимента.


— Если бы не твоя чертова дурацкая попытка протаранить советский сторожевик в самый последний момент, — сказал Хоук, — вы все уже кормили бы рыб. Полагаю, это была неплохая уловка.


Я не стал говорить ему, что научился этой уловке у мастера — у бедного старого Василия Меркулова, нашедшего покой в турецкой земле. Комплименты от Хоука слишком редки, чтобы разбавлять их лишней скромностью.


В настоящий момент Марк был безработным. Армия не приняла бы его обратно. Но он решил не возвращаться в Россию, чтобы прикончить тех двух или трех комиссаров, которых не успел достать. Он и Таня остались дома, заботясь о Наде. И их отец, хоть и был глубоко опечален безумными выходками Марка, лелеял юную Надю так, словно она была последней представительницей рода Коселковичей на земле — кем она, в сущности, и могла стать.


— О, я обожаю их! — воскликнула Надя, принимаясь за свои устрицы «Рокфеллер». — А почему их так называют? — Ты не смотрела на цену в меню? — ухмыльнулся Марк.


Надя улыбнулась: — Мистер Парсон сказал мне не смотреть на цены. И всё же, почему — «Рокфеллер»?


Я только собрался ответить, как почувствовал чье-то присутствие сначала у левого локтя, а затем и у правого. Я глянул налево: там стоял огромный уродливый Михаил, типичный жлоб из советского посольства, от которого за милю разило чесноком. Справа стоял Иван Зыгорский, статный светловолосый мужчина, первый секретарь посольства. Я откинулся на спинку стула и улыбнулся Зыгорскому.


— Извините, у нас нет стола побольше, — сказал я с неприкрытым сарказмом. — Но даже если бы был, сомневаюсь, что мы пригласили бы вас присоединиться.


Зыгорский улыбнулся. Казалось, моя прямота доставила ему истинное удовольствие. — Мы с Михаилом как раз закончили ужинать, — сказал он. — Услышали ваше имя и решили заглянуть на секунду.


Я обвел взглядом стол. Лицо Марка стало мрачным, почти гневным. Таня наблюдала за незваными гостями с плохо скрываемой неприязнью. Надя уставилась на советских дипломатов, а затем вздрогнула, словно от страха. Интерес к устрицам у неё мгновенно пропал.


— Хорошо, — сказал я. — Вы меня увидели. А теперь, может, позволите нам спокойно насладиться едой? — Разумеется, — кивнул Зыгорский. — Мне просто любопытно одно недавнее происшествие возле города Макеевка на Украине. Возможно, вы или ваши новые друзья что-то об этом знаете?


— И что же это за событие? — Я на самом деле не хотел знать, я просто хотел, чтобы этот человек высказался и провалился к черту.


— Похоже, кто-то другой продолжил дело там, где остановился Ник Картер, — произнес Зыгорский. — Две недели назад нарком Владимир Кулинин был убит выстрелом из дробовика недалеко от Макеевки. А на прошлой неделе точно таким же образом на даче к югу от Ростова был убит комиссар Иван Душкин.


Я пожал плечами, изо всех сил стараясь не расплыться в широкой улыбке и не расхохотаться в голос. — Не могу вам помочь, Иван, — ответил я. — Вам и вашим людям должно быть известно, что с начала июня мы все находимся здесь под непрерывными допросами и проверками. Если хотите, можете уточнить в Госдепартаменте.


— Я уточнял, — сказал он. — Никто из присутствующих здесь не был замешан напрямую, но я подумал, что вы могли бы пролить свет на эту тайну. — Сожалею. Я понятия не имею, кто еще может желать смерти продажным комиссарам. А вы?


Он покраснел, пробормотал что-то невнятное и поспешил прочь. Михаил бросил на нас последний испепеляющий взгляд и последовал за боссом к выходу.


Когда они ушли, я больше не мог сдерживаться и рассмеялся. Марк, Таня и Надя смотрели на меня с недоумением. — В чем дело? Что тут смешного? — спросила Таня.


Я не мог рассказать им о Сергее Яслове и его обрезе. Не мог рассказать о его сыновьях и их винтовках. Не мог сказать им, что старый Сергей начал мстить за то, что случилось с его добрым другом Василием Меркуловым. Но одну вещь я всё же произнес.


— Я думаю, — сказал я, подмигивая Наде и Тане, а затем глядя в серьезные глаза Марка Козелке, — что вы что-то начали. Похоже, вы подали идею людям, которым до смерти надоело, что ими помыкают. — Вы хотите сказать, что этих комиссаров убил русский? — спросил Марк. — Черт его знает, — солгал я. — Но держите уши востро. Не думаю, что это последние новости о смерти комиссаров.


Операция «Вендетта» завершена. Безумец хладнокровно убивал комиссаров в России, называя себя Ником Картером. КГБ был готов уничтожить настоящего Картера, чтобы остановить его. Но агенту N3 удалось опередить врага и предотвратить международный инцидент, грозивший перерасти в глобальную войну.