# Основные произведения: включая «портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда

Оскар Уайльд

Содержание

Страницы авторских прав

Титульный лист

Содержание

Введение

Благодарность

Хронология Эмили Бронте

Примечание к тексту

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

Преступление лорда Артура Сэвила

Счастливый принц

Преданный Друг

Портрет Дориана Грея

КРИТИЧЕСКИЕ ДИАЛОГИ

Распад Лжи

Критик как художник, Часть I

Критик как художник, Часть II

Спектакли

Саломея

Веер леди Уиндермир

Идеальный Муж

Важность быть Серьезным

СТИХИ

Дом блудницы

Сфинкс

Баллада о Редингской тюрьме

СТИХИ В ПРОЗЕ

Художник

Ученик

Дом суда

АФОРИЗМЫ

Несколько правил в назидание сверхобразованным

Фразы и философии для молодежи

Примечания

Дальнейшее чтение

Сноски


Грейт-Кларендон-стрит, Оксфорд OX2 6DP

Издательство Оксфордского университета (Oxford University Press) - подразделение Оксфордского университета.

Это способствует достижению цели университета по достижению совершенства в области исследований, стипендий,

и образования путем публикаций по всему миру на

Оксфорд , Нью - Йорк

Афины Окленд Бангкок Богота Буэнос - Айрес Калькутта

Кейптаун Ченнаи Дар - эс - Салам Дели Флоренция Гонконг Стамбул

Карачи Куала - Лумпур Мадрид Мельбурн Мехико Мумбаи

Найроби Париж Сан - Паулу Сингапур Тайбэй Токио Торонто Варшава

с ассоциированными компаниями в Берлине, Ибадан

Oxford является зарегистрированной торговой маркой издательства Оксфордского университета

в Великобритании и некоторых других странах

Опубликовано в Соединенных Штатах

издательством Oxford University Press Inc., Нью-Йорк

Введение, отредактированный текст и редакторские материалы

(C) Изобель Мюррей, 1989

Личные неимущественные права автора были подтверждены

Право на базу данных издательства Оксфордского университета (создатель)

Впервые опубликовано в 1989 г.

Впервые опубликовано с изменениями как издание Oxford World's Classics в мягкой обложке 2000 г.

Все права защищены. Никакая часть этой публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами без предварительного письменного разрешения издательства Оксфордского университета, или как это прямо разрешено законом, или на условиях, согласованных с соответствующими организациями по защите прав на репрографику. Запросы, касающиеся воспроизведения, выходящего за рамки вышеуказанного, следует направлять в Отдел по правам издательства Оксфордского университета по указанному выше адресу

Вы не должны распространять эту книгу в каком-либо другом переплете

и вы должны налагать это же условие на любого приобретателя

Каталогизация Британской библиотеки в данных о публикациях

Имеющиеся данные

Каталогизация данных публикаций Библиотеки Конгресса

Уайльд, Оскар, 1854-1900.

[Избранное, 1989]

Оскар Уайльд / под редакцией Изобель Мюррей.

Библиография: с.

I. Заглавие.

828’.809—dc19 PR5812.M87 1989

ISBN 0-19-284054-1

3 5 7 9 10 8 6 4 2

Напечатано в Великобритании

компанией Cox & Wyman Ltd.

Рединг, Беркшир

OceanofPDF.com

МИРОВАЯ КЛАССИКА ОКСФОРДА

Вот уже более 100 лет оксфордская мировая классика приближает читателей к великой мировой литературе. Сейчас в серии более 700 названий - от 4000-летних мифов Месопотамии до величайших романов двадцатого века — доступны как менее известные, так и знаменитые произведения.

Карманные издания в твердом переплете первых лет содержали предисловия Вирджинии Вулф, Т. С. Элиота, Грэма Грина и других литературных деятелей, которые обогащали опыт чтения. Сегодня сериал признан за его изысканность и достоверность в текстах, охватывающих мировую литературу, драматургию и поэзию, религию, философию и политику. Каждое издание включает содержательные комментарии и важную справочную информацию для удовлетворения меняющихся потребностей читателей.

Обратитесь к оглавлению, чтобы ознакомиться с материалом этого электронного учебника оксфордской мировой классики. Используйте звездочки (*) по всему тексту, чтобы получить доступ к пояснительным примечаниям с гиперссылками.

OceanofPDF.com

МИРОВАЯ КЛАССИКА ОКСФОРДА


Оскар Уайльд

Основные работы


Отредактировано с Введением и примечаниями

ИЗОБЕЛЬ МЮРРЕЙ


OceanofPDF.com

МИРОВАЯ КЛАССИКА ОКСФОРДА

ОСКАР УАЙЛЬД

ОСКАР ВИЛЬДЕ родилась в Дублине в 1854 году. Разрекламировав себя, он стал самым известным эстетом конца девятнадцатого века, известным своей разговорчивостью и остроумием. Он опубликовал ранние стихи, за которыми последовали рассказы, сказки и нашумевший роман "Портрет Дориана Грея". Он написал два искрометных критических диалога и добился общественного успеха как комический драматург, увенчанный "Как важно быть серьезным" в 1895 году. Но в тот год яркость его образа жизни и дружба с лордом Альфредом Дугласом привели, наконец, к его суду и тюремному заключению на два года каторжных работ за гомосексуальные преступления. После заключения он написал свое самое известное стихотворение, "Баллада о Редингской тюрьме". Он умер в Париже в 1900 году.

ЯСОБЕЛ М.УРРЕЙ преподает английский язык в Университете абердина. Для журнала Oxford World's Classics она редактировала следующие тома Оскара Уайльда: Полное краткое художественное произведение (1979), Портрет Дориана Грея (1981), Душа человека; De Profundis; Баллада о Редингской тюрьме (1990) и Полное поэтическое собрание (1997).

OceanofPDF.com

Содержание

Введение

Благодарность

Хронология

Примечание к тексту

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

Преступление лорда Артура Сэвила

Счастливый принц

Преданный Друг

Портрет Дориана Грея

КРИТИЧЕСКИЕ ДИАЛОГИ

Распад Лжи

Критик как художник, Часть I

Критик как художник, Часть II

Спектакли

Саломея

Веер леди Уиндермир

Идеальный Муж

Важность быть Серьезным

СТИХИ

Дом блудницы

Сфинкс

Баллада о Редингской тюрьме

СТИХИ В ПРОЗЕ

Художник

Ученик

Дом суда

АФОРИЗМЫ

Несколько правил в назидание сверхобразованным

Фразы и философии для молодежи

Примечания

Дальнейшее чтение

OceanofPDF.com

Введение

Искусство - единственная серьезная вещь в мире. А художник - единственный человек, который никогда не бывает серьезным.

PВОЗМОЖНО, самым неудачным из запоминающихся замечаний Оскара Уайльда является то, которое он сделал Андре Жиду — что тот вложил свой гений в свою жизнь и только свой талант в свою работу. Идеальное оружие для критиков и комментаторов, готовых принизить эту работу или сказать, как это сделал Жид, что в лучшем случае это было лишь слабое эхо его разговора или рассказа историй. Первоначальное замечание было сделано в январе 1895 года, как раз перед той общественной катастрофой, с которой Уайльд с тех пор был неизбежно связан. Интерес к частной жизни Уайльда — к его преступлениям, судебным процессам и тюремному заключению — не уменьшился. Интерес иногда был сочувственным, а часто похотливым. Но драма жизни Уайльда, безусловно, затмила его творчество и часто заставляла даже литературных критиков слишком узко концентрироваться на темах его произведений, связанных с преступными тайнами или скрытыми признаниями, или искать в писаниях материал, подсказанный знанием жизни, материал, который там наверняка можно найти. Таким образом, были увековечены два выдающихся дисбаланса: Уайльд — замечательный оратор, слишком ленивый, чтобы записать свое лучшее произведение, и Уайльд - скандальный извращенец, или жертвенный козел отпущения, или даже несправедливо обвиненный, хотя современные биографические свидетельства, несомненно, опровергают этот аргумент.

Таким образом, популярное представление об Уайльде сводилось к печально известному гомосексуалисту, падение которого стало главным скандалом конца девятнадцатого века. И в народном воображении он сохранился только как автор остроумных сценических комедий и автор нескольких запоминающихся и цитируемых острот: "Работа — проклятие пьющих классов", "Ничто так не преуспевает, как излишество", "Разводы совершаются на Небесах".

Я полагаю, что пришло время устранить эти серьезные диспропорции. И мы, наконец, достигли такого положения вещей, при котором это должно быть возможно сделать. Самым важным вкладчиком в стипендию Уайльда, без сомнения, является Руперт Харт-Дэвис, который отредактировал Письма Уайльда в 1962 году и опубликовал (щедро) Избранные письма в 1979 году, которые легко доступны. За ним в 1985 году последовали Другие письма Оскара Уайльда, содержащие все известные письма, которые он собирал с 1962 года. А в 1987 году была опубликована долгожданная окончательная биография Оскара Уайльда, написанная покойным Ричардом Эллманном. Она написана не просто прекрасным биографом, но и выдающимся литературным критиком и ученым. Теперь можно сказать, что справедливость в отношении этой жизни восторжествовала, но другие вопросы все еще нуждаются в разъяснении.

Проблема остроумия Уайльда остается. Его ирландские современники с самого начала были уверены, что англичане его неправильно поймут. Младший современник и друг Уайльда У. Б. Йейтс рецензировал "Преступление"лорда Артура Сэвила в 1891 году за Объединенную Ирландию, то есть как ирландец своего времени, говорящий своим соотечественникам о соотечественнике. Это часть его уведомления:

‘Пиво, библия и семь смертоносных добродетелей сделали Англию такой, какая она есть", - написал однажды мистер Уайльд; и частью Немезиды, обрушившейся на нее, является полная неспособность понимать все, что он говорит. Мы не должны считать его таким уж непонятным, потому что многое в нем - ирландское из ирландских. Я вижу в его жизни и творчестве экстравагантный кельтский крестовый поход против англосаксонской глупости.1

Джойс, опять же с общим ирландским происхождением, счел комедии "блестящими" и поместил Уайльда в один ряд с ирландскими авторами комедий от Шеридана и Голдсмита до Бернарда Шоу как "такого же, как они, придворного шута англичан".2 И сам Шоу, чье остроумие, пожалуй, ближе всего к остроумию Уайльда из всех, что мы видели, раскрыл больше последствий того, что сказал Йейтс выше, когда он рецензировал "Идеального мужа" в 1895 году.

Сначала были эпиграммы, которые, казалось, вызывали почти обиженный смех:

Они злобно смеются над его эпиграммами, как ребенок, которого уговаривают позабавиться в самом процессе создания крика ярости и агонии. Они возражают, что трюк очевиден и что подобные эпиграммы могут быть написаны любым человеком, достаточно легкомысленным, чтобы снизойти до такого легкомыслия. Насколько я могу установить, я единственный человек в Лондоне, который не может сесть и написать пьесу Оскара Уайльда по своему желанию. (Бексон, 176)

Конечно, еще многое предстоит сказать об эпиграммах, об их методах вмешательства в бездумные клише и об основных объектах нападок Уайльда: лицемерии, ханжестве, моральных правилах, возведенных в абсолют, моральных правилах, низведенных до бессмысленных условностей, единообразии, мещанстве и вообще жизни, искаженной или ограниченной предубеждениями. Но Шоу возвращается к вопросу об ирландском происхождении Уайльда и к тому, что Йейтс назвал своим "крестовым походом против англосаксонской глупости": он понимает, почему так много работ Уайльда посвящено важности несерьезности:

Ирландия - из всех стран самая чуждая Англии, and...to ирландец… в мире нет ничего более изысканно комичного, чем серьезность англичанина. Возможно, это становится трагичным, когда англичанин действует в соответствии с этим; но это происходит слишком редко, чтобы принимать это во внимание, факт, который усиливает юмор ситуации, в результате чего англичанин совершенно не осознает свое истинное "я", мистер Уайльд остро наблюдает за этим и играет на самосознании с неотразимым юмором, и, наконец, конечно, англичанин зол на себя за то, что забавляется за свой счет, и за неспособность уличить мистера Уайльда в том, что кажется очевидным непониманием человеческой природы. Он также потрясен опасностью для основ общества, когда над серьезностью публично смеются. (Бексон, 177)

Весь этот отрывок заслуживает вдумчивого анализа более чем на одном уровне и, конечно, приобретает новый резонанс в ретроспективе.

Последнее замечание Шоу важно: как знал Оруэлл, ‘все смешное подрывно’. Но замечание Шоу о том, что Уайльд внимательно следил за самосознанием своего субъекта, имеет решающее значение. Работы Уайльда снова и снова направлены на то, чтобы показать необходимость самосознания: человек, настолько поглощенный своим делом или своими убеждениями, что не может увидеть себя в связи с этим делом или этими убеждениями, не видит всей истории целиком и, скорее всего, будет не убедительным, а скучным. Лорд Иллингворт, стареющий денди в "Неважной женщине", настолько осознает проблему, что говорит, что принимать чью-либо сторону вообще в любом вопросе - ошибка:

Никогда ни в чем не следует принимать чью-либо сторону, мистер Келвил. Принятие чьей-либо стороны - это начало искренности, а вскоре за этим следует серьезность, и человек становится занудой.3

‘Искренний’ и ‘серьезный" - два слова, которые чаще всего опровергаются остроумием Уайльда, а также в его художественной литературе и пьесах. Например, два самых искренних персонажа его сказок - это "преданный друг’ Ганс, который по глупости отдает жизнь за своего эгоистичного и лицемерного ‘друга", Мельника Хью (стр. 36-45), и героический соловей, который приносит себя в жертву шипу с такими громкими словами, как "Любовь" и "Смерть", чтобы вырастить чудесную красную розу, которую поверхностные и эгоцентричные люди совершенно не оценят.4 Есть только два важных исключения из открытого разоблачения Уайльдом такой искренности и серьезности. В рассказе "Преступление лорда Артура Сэвила" иронический успех пьесы зависит от того, что рассказчик, по-видимому, серьезно принимает мнение главного героя о его долге перед своей высокой миссией - совершить убийство и вступить в брак только в правильном порядке. И точно так же в том, что касается Важности быть серьезным, иронический успех зависит от групповой серьезности. В этом Зазеркальном мире обе девушки разделяют торжественный и абсолютный идеал - выйти замуж за мужчину по имени Эрнест, и оба молодых человека мужественно отвечают на это, проходя испытание второго крещения. Групповая серьезность в отношении явно абсурдных идеалов бесконечно комична; особенно когда и абсурдные идеалы, и высокая серьезность, с которой их исповедуют, являются частичным отражением мира по эту сторону зазеркалья.

Ибо, конечно, Уайльд писал в очень серьезном мире, в эпоху, когда политики и писатели слишком охотно пускались в красноречие с кафедры. Многие великие писатели викторианской эпохи, от Карлайла до Мэтью Арнольда, от Рескина до Джорджа Элиота, подняли свой голос против злоупотреблений своего времени, против бесконечного оскорбления человеческого достоинства. Они показали злоупотребления Промышленной революции и безудержного капитализма; они по-разному атаковали экономические, политические, социальные и культурные проблемы и подвергали критике дрянные моральные установки, распространенные в Викторианской Англии (те самые так называемые викторианские ценности, о которых мы много слышали в 1980-х годах). Уайльд, по сути, не был несогласен с их целями или сочувствовал их протестам, несмотря на всю очевидную безответственность молодых денди в его диалогах и пьесах. Действительно, его собственные взгляды были в некотором смысле очень "передовыми" для его времени — например, его симпатия к феминизму или его поддержка индивидуальной политической позиции, смешивающей авангардную версию социализма с анархизмом. Он был представителем своего времени и в целом принадлежал к великим викторианцам в том, что был тронут драматическим неравенством, бедностью, угнетением и голодом. Теннисон наиболее схематично обрисовал печальное осознание художником этого неравенства во "Дворце искусств" (1832), но собственная мать Уайльда осудила беды Ирландии и картофельный голод в своих стихах, опубликованных, когда ему было 10 лет, и посвященных Уайльду и его старшему брату. Он признался, что был тронут этим же неравенством в своей рецензии на выставку в галерее Гросвенор в 1877 году,5 и его ранние сказки; а его последними опубликованными прозаическими произведениями были письма о жестоком обращении, особенно с детьми и душевнобольными, в английских тюрьмах. Но он не ставил своей целью всерьез заниматься подобными проблемами в своих трудах.

Он с большим подозрением относился к средствам, с помощью которых даже великие писатели иногда выражали свои протесты, к риторике, проповедям, моральным императивам, и это оружие в руках писателей поменьше он находил поистине ужасным. Слишком много моральных страстей, слишком мало света и ясности; слишком мало разума, слишком мало изучения бездумных привычек ума и языка: Оскар Уайльд стремится исправить некоторые из этих дисбалансов. Если ваш мысленный образ остается образом праздного денди с сигаретой, растягивающего остроумные эпиграммы перед светской аудиторией, вердикт ‘Писатель неважный’ возможен. Если вы более внимательно изучите парадокс и иронию ирландца, которого его великие ирландские современники хвалили за безжалостное искоренение (английского) самодовольства, условностей и лицемерия, более вероятен другой вердикт. Артур Саймонс (англичанин, конечно, но корнуоллец!) резюмирует это так еще в 1891 году:

Мистер Уайльд, испытывая вполне обоснованную ненависть к буржуазной серьезности скучных людей, всегда находил убежище от банальности в иронии. Намеренно или нет — вряд ли без умысла — он приобрел репутацию легкомысленного человека, что несправедливо по отношению к писателю, который, по крайней мере, всегда был серьезен в своей преданности искусству. (Бексон, 94)

Ирония - ключевой термин в модернистских подходах к литературе: возможно, у Уайльда больше общего с некоторыми из "великих модернистов", чем считалось до сих пор.

Конечно, его общий критический статус все еще непростой: его присутствие терпимо; ему, как правило, ставят справедливые оценки за остроумные (но деревянные) комедии и сомнительно упоминают Дориана Грея. Но если мы оглянемся назад, за пределы мифа о выдающемся, но ленивом собеседнике и мифа о его скандальном падении, и если мы отвлечемся от ярлыка ловкого чеканщика фраз, мы обнаружим среди его современников несколько резко отличающееся отношение к Уайльду. С одной стороны, он намеренно спровоцировал публичность, с которой столкнулся в первые дни своего пребывания в Лондоне, - молодой писатель-эстет, который открыто рекламировал себя, за что его регулярно высмеивали в Punch и средства массовой информации. И его единственный по-настоящему популярный успех до падения был в театре, с его социальными комедиями. Но, с другой стороны, самые прозорливые из его современников, такие как упомянутый выше Артур Саймонс, могли сказать совсем другое и судили о нем с точек зрения, недоступной нашему веку.

Уолтер Патер, например, начал свой расширенный обзор "Дориана Грея" со вступительного обобщения, которое включало критические диалоги:

В творчестве мистера Оскара Уайльда всегда есть что-то от превосходного оратора; и в его руках, как это редко случается с теми, кто это практикует, форма диалога оправдана тем, что она действительно живая. Его добродушное, смехолюбивое восприятие жизни и приятного общения с ней позволяет избежать любой грубости, которая может быть в парадоксе, с которым, как и с яркой правдой, которая часто лежит в его основе, мистер Уайльд, поражая своих "соотечественников", продолжает, возможно, больше, чем любой другой писатель, блестящую критическую работу Мэтью Арнольда. "Разложение лжи", например, практически уникален в своем полушутливом, но полностью убежденном изложении определенных ценных критических истин. (Бексон, 83)

Это всего лишь предисловие к его рецензии: он не чувствует себя обязанным подкреплять свое предположение о том, что Уайльд продолжает ‘блестящую критическую работу Мэтью Арнольда’ каким-либо намеком на то, что это утверждение может быть расценено как экстравагантное: должно быть, тогда это казалось более разумным, чем кому-то хотелось бы сказать сейчас. В аналогичном комментарии к своей рецензии на "Преступление" лорда Артура Сэвила Йейтс написал:

"Дориан Грей" при всех его методических недостатках - замечательная книга. "Счастливый принц" - это сборник самых красивых сказок, которые знало наше поколение; и Intentions скрывает в своем огромном парадоксе одни из самых тонких произведений литературной критики, которые мы, вероятно, увидим за долгие дни. (Бексон, 111).

Что же тогда было доступно Патеру и Йейтсу и недоступно нам? Я предполагаю, что диапазон Уайльда во всех смыслах был им понятнее. Без нашего сомнительного преимущества ярлыка "драматург" для Уайльда они, в свою очередь, видели в нем рассказчика современного рассказа и волшебной сказки, автора сенсационного и резонансного романа, автора юмористического критического диалога и так далее, опробовавшего все жанры, указанные на странице содержания настоящего тома, и многое другое (например, "Портрет мистера У. Х.",6, представляет собой сочетание литературной критики и длинного рассказа). Его непохожесть была очевидна для них. И ни для кого так, как для самого Уайльда. Он сделал несколько довольно поразительных заявлений о своих собственных достижениях в De Profundis, длинном письме лорду Альфреду Дугласу, которое он сочинил в Редингской тюрьме. ‘Я был человеком, ’ говорит он, ‘ который находился в символических отношениях с искусством и культурой своего времени’. О своей опубликованной работе он продолжает:

Я сделал искусство философией, а философию искусством: я изменил умы людей и окраску вещей: не было ничего, что я не сказал или не сделал, что не заставило бы людей удивиться: я взял драму, самую объективную форму, известную искусству, и сделал ее таким же личным способом выражения, как лирика или сонет, в то же время я расширил ее диапазон и обогатил ее характеристики: драма, роман, стихотворение в рифму, стихотворение в прозе, тонкий или фантастический диалог, все, к чему я прикасался, я делал прекрасным в новом виде красоты: самой истине я придавал то, что есть на самом деле. ложно не меньше, чем то, что истинно как его законная область, и показал, что ложное и истинное - это всего лишь формы интеллектуального существования. Я относился к искусству как к высшей реальности, а к жизни как к простому способу вымысла: я разбудил воображение моего века, так что оно создало миф и легенду вокруг меня: я суммировал все системы во фразе, а все существование - в эпиграмме.7

Можно трезво отнестись к этим заявлениям и выносить вердикты по каждому пункту обвинения, как если бы Уайльд снова оказался на скамье подсудимых. Ясно, что он не ищет здесь прощения и не демонстрирует спасительной скромности. Но, конечно, важно помнить об особых обстоятельствах, при которых были написаны эти строки. Вне контекста они действительно кажутся чрезмерными, несоразмерными реальности, лишенными самокритики. Но даже в письме мы видим, что одним из пунктов этих высоких притязаний является самокритика, которая сразу же следует: в следующем абзаце он признает, что пренебрегал своей работой ради "долгих периодов бессмысленной и чувственной расслабленности" и развлекался тем, что был "фланером [бездельником], денди, светским человеком" и "расточителем моего собственного гения".

Его современники имели непосредственные преимущества перед нами. Без нашего вводящего в заблуждение предвидения и с чем-то, возможно, даже более важным, они наблюдали за его развитием с восхищением или ревностью, в зависимости от их натуры. Их огромным преимуществом было то, что они во многом разделяли культуру Уайльда, среду, в которой он самосознательно существовал, отсылая к которой он делал каждое высказывание в своем искусстве. Здесь я не просто излагаю очевидную истину о том, что современники склонны по-особому ценить особый вкус любого писателя, разделяя многое из прочитанного им или ею и общие знания, а также культурный опыт и мировую ситуацию того времени: я предполагаю, что в этом отношении Уайльд - совершенно особый случай. Его культура, среда, в которой он, можно сказать, плавает, - это очень богатая и разнообразная культура, и он всегда осознает это, как осознает себя и своего читателя, постоянно делая открытые или скрытые ссылки на традицию, в которой он проявляет свой индивидуальный талант, и обращаясь ко всем великим писателям, которых он знает, как в некотором смысле к своим живым современникам, которым он может поклониться в знак признательности или с которыми он может продолжать спорить. До сих пор что-либо похожее на современную образованную оценку всего этого было практически невосполнимым.

Это первое крупномасштабное издание Уайльда, которое начинает знакомить современного читателя с Уайльдом, которого узнавали его чувствительные и образованные современники, такие как Патер, Йейтс и Саймонс. Это первая попытка передать как можно больше об этой самобытной культуре и о всегда застенчивом взаимодействии Уайльда с ней. В отличие от большинства современных читателей, литературные современники Уайльда по большей части разделяли хотя бы часть его классического образования. Уайльд был здесь исключительным в том смысле, что он не только изучал греческий и латынь в школе, но и продолжил учебу не в одном, а в двух университетах, выиграв золотую медаль Беркли по греческому языку в Тринити-колледже в Дублине и с отличием поступив в Великий в Оксфорде. Он также был исключительным в своей преданности делу, хватке и памяти (со странными и в целом незначительными промахами). Современному читателю, как правило, требуется что-то вроде пояснительных примечаний, прилагаемых в конце этого тома, чтобы в полной мере ощутить вкус его литературных и мифологических отсылок.

Уайльд также знал английскую литературу очень досконально, с большой любовью и такой же энциклопедической памятью: как еще, мы могли бы недоброжелательно спросить, он мог написать свои ранние стихи? Стихотворения (1881) отличаются тем, что были запрошены библиотекой Оксфордского союза в качестве подарка, а затем однозначно отклонены. Молодой Оливер Элтон, впоследствии профессор английского языка, как известно, обвинил Уайльда в плагиате, первом из многих подобных обвинений:

По большей части они написаны вовсе не их предполагаемым отцом, а рядом более известных и заслуженно пользующихся репутацией авторов. На самом деле это произведения Уильяма Шекспира, Филипа Сиднея, Джона Донна, лорда Байрона, Уильяма Морриса, Алджернона Суинберна и еще шестидесяти авторов, чьи произведения составили список отрывков, который я сейчас держу в руках. В библиотеке Союза уже есть лучшие и более полные издания всех этих поэтов: том, который нам предлагают, принадлежит им, а не мистеру Уайльду, и я предлагаю его не принимать.8

Это правда, что в стихотворениях было больше изящного комплимента признанным мастерам, чем потрясающей оригинальности и индивидуальности, и ни одно из них не включено здесь как часть его зрелого творчества. Но по мере развития творчества Уайльда обвинения в плагиате кажутся все более неуместными. Многие статьи по поиску источников, к работе над которыми привлекались критики (в том числе и я), упускают суть, если думают сколь-нибудь аккуратно воспроизвести украденные отголоски из отдельных источников: они начинают понимать суть, если признают, что помогают определить резонансные традиции, в рамках которых Уайльд создавал свои собственные произведения. Такие источники практически никогда не бывают единичными: Уайльд всегда в курсе того, как жанр или мотив использовался на сегодняшний день, и использует эти традиции везде, где это уместно, при создании своего нового произведения искусства. Так, например, я подвел итог одному из многих исследований источников для Дориана Грея в 1972 году, предположив, что, какие бы индивидуальные отголоски мы ни находили, Уайльд, по сути, сочетал две хорошо известные традиции: готический роман ужасов и роман эстетической чувствительности.9

Уайльд также обладал экспертными и католическими знаниями французской литературы. Он поглощал французские романы и пьесы дюжинами, что можно увидеть, например, по многочисленным посылкам с французскими книгами, перечисленными в печально несовершенном каталоге его библиотеки, выставленном на продажу в связи с банкротством. Он был особенно предан Флоберу, Бодлеру и Бальзаку, как следует из приведенных здесь примечаний, и я был особенно поражен, повторно обозревая область применения этого тома, степенью его долга Готье. Действительно, слишком просто говорить просто о его долге перед Готье. Это было то, о чем он знал, и он выразил свою преданность, цитируя и размышляя над стихами Эмо и Камеи в "Дориане Грее" и других произведениях, а также добавив к своему роману Предисловие, повторяющее знаменитое Предисловие к "Мадемуазель де Мопен". Влияние Готье было шире. В длительной битве умов с Уистлером, которая началась, когда Уистлер обвинил Уайльда в плагиате идей, и которая в некоторой степени прослеживается в примечаниях к The Decay of Lying и Критику как художнику, мы замечаем, что материал, рассчитанный на то, чтобы разозлить Уистлера, аккуратно добавлен в исправленную форму The Decay of Lying (стр. 232n). Но атака со стороны Критика как Художника особенно тонка. Там Эрнест (чье имя указывает на то, что он прирожденный неудачник) говорит Гилберту, что ‘в лучшие дни искусства не было искусствоведов’. Гилберт отвечает:

Кажется, я уже слышал это замечание раньше, Эрнест. В нем есть вся жизненность ошибки и вся занудливость старого друга (стр. 245)

Информированные современники, знавшие о трениях между Уайльдом и Уистлером, сразу бы опознали "старого друга" как Уистлера: Уистлер громко говорил именно такие вещи. Но высказывание Эрнеста очень близко перекликается не с Уистлером, а с Готье (стр. 247n), и его эффект заключается в том, чтобы указать действительно ‘настроенному’ читателю, что плагиатором был Уистлер, а не Уайльд, который воровал без какого-либо признания. Как говорит Эллманн, Уайльд "знал, а Уистлер, возможно, забыл, что многие взгляды Уистлера были сформированы предисловием Готье к "Мадемуазель де Мопен".10

Еще один пример, который всплыл почти случайно, заставляет меня думать, что полномасштабное исследование влияния Готье на Уайльда и девяностые (по крайней мере) было бы интересным. Я подозреваю, что лорд Альфред Дуглас тоже знал свою мадемуазель де Мопен. ‘Две любви’, печально известный сонет Дугласа, который был использован против Уайльда на суде, заканчивается словами: "Я - Любовь, которая не смеет произнести свое имя’. Я подозреваю, что эта реплика берет свое начало в пятой главе романа Готье, где Д'Альбер пишет угрюмо, поскольку его любовь к Розетт угасает и нуждается в дополнительной стимуляции. Он хочет, чтобы она была фальшивой или непостоянной, или чтобы у него была новая любовь: ‘Когда это новая дружба, которая уводит тебя от старой, легче освободиться’. Как бы то ни было, он жаждет эмоций, которые подтолкнули бы его ко "всей безвестности и изоляции, к которым стремится любовь, которая не осмеливается проявить себя".

Патер или Саймонс могли бы разделить близкие знания Уайльда о древнем мире и его литературе, а также о французской и английской литературе. Похоже, даже они не разделяли его значительных познаний в области американской литературы, которые также частично отражены в примечаниях к этому тому. Он ухаживает не только за По, который был ‘усыновлен’ Бодлером и прославился во Франции, но и за Лонгфелло, Готорном и Уитменом. Современный ничего не подозревающий британский читатель вряд ли заметит, что Уайльд часто отдает дань уважения Эмерсону и развивает его творчество: ‘Мудрец Согласия’ в настоящее время мало известен по восточную сторону Атлантики. Изрядное количество эссе Эмерсона цитируется Уайльдом, но именно "Уверенность в себе" с ее призывом к непоследовательности и нонконформизму в интересах самореализации оказывает выдающееся влияние: его повторяют во многих местах, включая, конечно, "Критик как художник", и я бы сказал, что это главное вдохновение для эссе Уайльда ‘Душа человека при социализме’. "Индивидуализм", который выдвигает там Уайльд, имеет значительное сходство с представлением Эмерсона о самостоятельности.

И прежде всего, Эмерсон свободен от "серьезности", столь характерной для английских викторианских эссеистов и прозаиков, — и он пишет с ясностью, индивидуальностью и стилем, чеканя эпиграмматические фразы, которые нравятся Уайльду. ‘Жаль, что я этого не сказал", - якобы сказал Уайльд Уистлеру, который, по слухам, ответил: "Ты сделаешь это, Оскар, ты сделаешь’. Но он никогда не повторял фразировку Уистлера — редко выдающуюся саму по себе — с тем пылом, с которым он повторял фразу Эмерсона: "быть великим - значит быть неправильно понятым" (стр. 248n).

Художественные интересы Уайльда ни в коем случае не ограничивались литературой. Бодлер и Готье были приняты во Франции как опытные комментаторы живописи, а Патер и Рескин были приняты в Англии. Уайльд во многом подражал этим людям. Самой знаменитой работой Патера и оказавшей наибольшее влияние на Уайльда, была "Эпоха Возрождения", которая гораздо больше касалась живописи, чем литературы. Помимо печально известного Заключения 1873 года, которое повлияло на Уайльда настолько глубоко и всепроникающе, что решения о том, как часто упоминать его отголоски в Заметках, должны были приниматься наугад, самым известным отрывком в "Эпохе Возрождения" является описание Патером Моны Лизы Леонардо. Это отрывок, который молодые люди из "Критик как художник" декламируют друг другу, стоя перед картиной, а отрывок Йейтс оформил в виде стихотворения и составил первое "стихотворение" в Оксфордском сборнике современных стихов. Уайльд точно так же отдал дань уважения творческому воплощению Тернера Рескином в прозе.

Было вполне естественно, что он пытался подражать этим людям. Его первой серьезной публикацией любого объема был обзор первой выставки в недавно открывшейся галерее Гросвенор в 1877 году, который он опубликовал в журнале Дублинского университета. Он был ярым защитником прерафаэлитов и, особенно в годы, предшествовавшие прекращению их дружбы, Уистлера. Во Франции у него, по-видимому, развился особый вкус к Коро, и он в целом приветствует картины импрессионистов, которые он неоднократно обсуждает в диалогах. Во второй части "Критик как художник" он характерно обнаруживает желание быть очень современным и значительно меняет свою оценку импрессионистов в пользу более новой группы, архаистов, которые работали по другим принципам, как указывает выбранное ими название. Он был особым поклонником Гюстава Моро, который так часто и так запоминающе рисовал Саломею, и биография Эллманна дает увлекательный отчет о его ненасытном пристрастии к картинам на эту тему всех мастей художников.11

Таким образом, на этот раз мы, возможно, сможем увидеть дальше, чем начитанные и чувствительные современники, которым я завидовал. Современные рецензенты на "Саломею" ответили обвинительными списками только литературных источников. Один анонимный — и весьма без энтузиазма — рецензент (французской) Саломеи отмечает, что ‘У мистера Уайльда было много мастеров", и со знанием дела указывает на впечатляющее число: Готье, Метерлинка, Анатоля Франса, Марселя Швоба и, прежде всего, Флобера (Бексон 135-6). Уильям Арчер, драматический критик и сторонник нового стиля драматургии Ибсена, интригующе предполагает, что "Саломея - это восточная Гедда Габлер" (Бексон, 142). И, конечно, выдающееся литературное влияние на пьесу оказала Авторизованная версия Библии. Но общепринятая современная мудрость добавляет еще одно литературное влияние в качестве центрального и видит за ним другое вдохновение, визуальное, от живописи. Возрождение Гюисманса справедливо считается важным для Саломеи, как, впрочем, и для Дориана Грея. И это очень правдоподобное предположение, что Саломея, по крайней мере частично, является результатом прочтения Уайльдом размышлений героя Гюисманса ’Эссент" над двумя картинами Гюстава Моро, изображающими Саломею. Рассказ Эллманна о его интересе к другим картинам Саломеи прекрасно вписывается сюда. Саломею можно рассматривать как выдающийся пример того, что Уайльд называл "художественной литературой девятнадцатого века", того, чем он восхищался в Рескине, Патере и Браунинге и чему подражал сам в "диалогах", где он также исследовал ее природу. В "Ручке, карандаше и яде" он заявил: "В очень уродливый и разумный век искусства заимствуют не у жизни, а друг у друга".12

Общепринятое отношение иллюстрации к тексту является более старым, к которому мы больше привыкли. Но отношение причудливых и запоминающихся иллюстраций Бердсли к английской Саломее к тексту Уайльда необычно. Его рисунки часто не имеют никакого отношения к тексту пьесы, и в нескольких случаях он заходит так далеко, что изображает автора пьесы карикатурно. Родни Шеван добавил новый поворот в эти отношения, предположив, что иллюстрации Бердсли вдохновлены непосредственно Моро.13 Между собой Бердсли и Уайльду удается нарушить общепринятые представления об отношении искусства к литературе и литературы к искусству. Оба были бы довольны, хотя их союз всегда был непростым. Когда Уайльд впервые был недоволен переводом "Саломеи" лорда Альфреда Дугласа на английский, Бердсли хотел перевести пьесу сам, но его предложение не было принято: возможно, отсюда и враждебность, вдохновившая карикатуры. Но детали остаются неясными. Эллманн говорит, что именно рисунок Саломеи, сделанный Бердсли в студии в апреле 1893 года, побудил Уайлда нанять Бердсли в качестве иллюстратора, но это не объясняет надпись, которую Уайлд сделал для Бердсли в копии французского издания: ‘Март 93-го’. Посвящается Обри: единственному художнику, который, кроме меня, знает, что такое танец семи вуалей, и может видеть этот невидимый танец. Оскар." Мы должны заключить, что Уайльд видел рисунок, которым восхищался ранее, на выставке в Клубе новых английских искусств в марте 1893 года.

Поэтому мы поступаем разумно, рассматривая визуальное вдохновение картин Уайльда, и особенно акварели Моро "Аппарат", описанные Гюисмансом в его романе. Но мы не должны считать что-либо решенным или окончательным. Теперь я предполагаю, что влияние Моро на Уайльда было не в первую очередь через Гюисманса, и что вся сложная цепочка связей должна быть пересмотрена, когда мы узнаем, что акварель Моро действительно экспонировалась на первой выставке в галерее Гросвенор в 1877 году, той самой выставке, которую Уайльд рассматривал подробно и тщательно. Остается только сожалеть, что он благоразумно ограничил свое внимание британскими художниками, которых он уже знал!

Но даже если мы сосредоточимся на литературных источниках и словесных отголосках, проследить, чем обязан Уайльд одному автору, всегда сложно из-за множества примеров множественных и пересекающихся влияний. Возьмем случай Чжуан-цзы, даосского философа, и его влияние на Критика как художника. В 1890 году Уайльд подробно и с большим энтузиазмом рецензировал "Чжуан-цзы: мистик, моралист и социальный реформатор" Г. А. Джайлса (Откр. 528-38), а затем включил отголоски и ссылки на Чжуан-цзы в свои прозаические произведения, продолжая повторять его даже в "De Profundis", когда у него, конечно, не было под рукой текста, и он полагался только на свою удивительную память.14 Чжуан-цзы остроумно и емко проповедовал бездействие, фундаментальную бесполезность всего полезного, созерцания, самообразования и спонтанности. Как писал Уайльд "Критик как художник", отголоски Чжуан—цзы были объединены с отголосками оценокПатера, которые он пересмотрел несколько недель спустя, с одобрением процитировав отзыв Патера о Вордсворте: "конец жизни - это не действие, а созерцание -бытие в отличие от делания’. Чжуан-цзы сказал: мужчина "должен быть, а не делать’. Когда Гилберт говорит (стр. 277), что критический дух может дать нам созерцательную жизнь, "жизнь, целью которой является не делание а бытие, и не просто, а становление", это всего лишь узкое видение, которое стремится указать на единый источник и не может распознать слияние здесь трех умов — или четырех, если мы включим в себя Вордсворта. А за всем этим стоят древние греки, которые рекомендовали созерцание, и неизбежно Готье, чье знаменитое Предисловие, как и Чжуан-цзы, и как подзаголовок Уайльда, рекомендовали безделье: ‘Самое подходящее занятие для цивилизованного человека - это ничего не делать или заниматься аналитикой своей трубки или сигары’. Цель самообразования Чжуан-цзы и главная опора Эмерсона на собственные силы, опять же, имеют так много общего, что часто невозможно точно определить, что фразы Уайльда заимствованы из одних источников: оба предостерегают от конформизма как серьезной опасности для индивидуального "я" — отношение, по сути привлекательное для Уайльда, — и оба неоднократно нападают на филантропию, как это делают многие персонажи и отрывки Уайльда. В диалогах, прежде всего, Уайльд намекающе и творчески реагирует на писателей, которые ему нравятся, из любого периода и любого культурного контекста.

Выбор текстов для этого тома иногда был несложным. Некоторые тексты выбираются сами по себе, и, с другой стороны, я думаю, что в целом Уайльд читается лучше без своих ранних и незаконченных пьес, а также без ранних стихотворений. Было относительно легко выбрать короткую художественную литературу, потому что Полная короткая художественная литература доступна в серии Oxford World's Classics, и точно так же было относительно легко опустить De Profundis, потому что выбранные буквы также легко доступны. Мне стоило больших усилий не упомянуть о Незначительной женщине, хотя я согласен с Эллманном, что это самая слабая из комедий Уайльда. Самые трудные решения были приняты по поводу других эссе, особенно ‘Душа человека при социализме’. Мое оксфордское издание "Мировой классики" "Души человека" подчеркивает это эссе так, как оно того заслуживает, и сопоставляет его с "De Profundis".

OceanofPDF.com

БЛАГОДАРНОСТИ

Я В долгу перед внуком Уайльда, Мерлином Холландом, и Мемориальной библиотекой Уильяма Эндрюса Кларка Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, сначала за разрешение ознакомиться, а затем процитировать неопубликованные рукописи Уайльда. Я благодарен Британской библиотеке, которая позволила мне ознакомиться с рукописью "окончательного варианта" "Сфинкса" в моих попытках приблизиться к оригинальной пунктуации Уайльда. Мне оказывали терпеливую помощь Библиотека Палаты общин, Справочная библиотека Банка Англии и Библиотека Института банкиров. Больше всего я в долгу перед библиотекой королевы-Матери Абердинского университета и ее сотрудниками, особенно перед сотрудниками Межбиблиотечного абонемента и Дженнифер Биван, которая преуспевает в вопросах, от которых у других людей седеют волосы.

У меня много долгов перед другими авторами, пишущими об Уайльде: я с благодарностью осознаю, что особенно обязан изданиям "Писем" сэра Руперта Харт-Дэвиса и новым изданиям комедий Уайльда "Русалка" Рассела Джексона и Иэна Смолла.

Среди коллег из Абердинского университета, которые помогли найти энциклопедический список литературы Уайльда, Дж. Х. Александер, Венди Крейк, Джеймс Форсайт, Джон Гэш, Дж. Деррик МакКлюр, Дэвид Мэннингс, Томас Пирс, Джон Роуч, Аласдэр Стюарт. Другую ценную помощь оказали Николас Сэвидж, Хорст Шредер, Элисон Смит и Грант Уилсон.

Совет Фрэнка Кермоуда был очень полезен, и я особенно ценю то, что он побудил меня увеличить громкость! Я бесконечно обязан Хилари Фельдман и Джудит Луна из издательства Оксфордского университета, которые ответили на мои недоуменные вопросы и взялись за неблагодарную задачу редактирования моей рукописи. И Боб Тейт очень много раз оставлял свой след в машинописи.

OceanofPDF.com

ХРОНОЛОГИЯ

1854

Оскар Уайльд родился в Дублине, второй сын выдающихся родителей, обоих писателей, доктора (позже сэра) Уильяма Уайльда, ведущего окулиста и ушного хирурга, и Джейн Франчески Элджи, поэтессы и переводчицы, писавшей для движения "Молодая Ирландия" 1840-х годов под именем Сперанца.

1857

Первое издание книги Бодлера "Цветы зла: Бодлер оштрафован за преступления против общественной морали".

1864-71

В Королевской школе Портора в Эннискиллене.

1864

Мэтью Арнольд читает с кафедры поэзии в Оксфорде первую версию своего эссе "Функция критики в настоящее время", на которое Уайльд ответит в "Критике как художнике".

1867

Смерть младшей сестры Уайльда Изолы, 8 лет.

1871-4

В Тринити-колледже в Дублине, чтение классики.

1873

Публикация первого издания "Возрождения" Патера с его печально известным и далеко идущим "Заключением".

1874

Золотая медаль Беркли по греческому языку в Тринити: поступает со стипендией в колледж Магдалины в Оксфорде. Опубликовано "Искушение святого Антония" Флобера. Первая выставка импрессионистов в Париже.

1875

лето: посещает Италию с дублинским профессором Дж. П. Махаффи.

1876

Смерть сэра Уильяма Уайльда. Уайльд посещает первый курс классической модерации.

1877

Посещает Грецию с Махаффи, возвращается через Рим. Галерея Гросвенор открывается в Лондоне: Уайлд освещает первую выставку для журнала Дублинского университета. Уистлер готовится подать в суд на Раскина из-за его рецензии на картины Уистлера в галерее Гросвенор.

1878

получает премию Ньюдигейт за свое стихотворение Равенна. Посещает первый курс по гуманитарной литературе.

1879

Оседает в Лондоне в качестве "профессора" эстетики: с этого момента его регулярно высмеивают в Punch.

1881 году опубликованы

стихи. Гилберт и Салливан поставили "Терпение, высмеивающее эстетов.

1882

год читает лекции в Соединенных Штатах и Канаде на такие темы, как "Английское возрождение искусства" и "Прекрасный дом".

1883

Три месяца в Париже: лекции в Великобритании: ранняя пьеса "Вера", довольно неудачно поставленная в Нью-Йорке.

1884

Женится на Констанс Ллойд; поселяется в Челси. Начинается регулярное рецензирование книг, которое продолжается до 1890 года. Дж.-К. Гюисманс публикует Переиздания.

1885

году родился сын Сирил. Десятичасовая лекция Уистлера. Патер публикует Мариуса эпикурейца. Принятие Закона о поправках к уголовному законодательству 1885 года, который впервые запретил непристойные отношения между мужчинами по обоюдному согласию, преступление, за которое Уайльду предстояло отсидеть свои годы в тюрьме.

1886

Уайльд знакомится с Робертом Россом. Родился сын Вивиан.

1887-9

Редактирует "Мир женщины".

1888

Опубликован "Счастливый принц и другие сказки".

1889

"Портрет мистера У. Х." опубликован в журнале Блэквуда.

1990

Первая версия Дориана Грея опубликованная в ежемесячном журнале Липпинкотта.

1991

" Знакомится с лордом Альфредом Дугласом. "Герцогиня Падуанская", поставленная в Нью-Йорке в роли Гвидо Ферранти. Публикует переработанный "Дориан Грей, Намерения", "Преступление лорда Артура Сэвила" и другие рассказы "Гранатовый дом". "Душа человека при социализме" опубликована в "Двухнедельном обзоре". Ирландский политический лидер Парнелл, оправданный по обвинению в политическом убийстве, публично разорен из-за своего участия в бракоразводном процессе.

1892 г.

Произведен веер леди Уиндермир. "Саломее" отказано в лицензии на постановку в Лондоне Сарой Бернар.

1893

"Саломея" (оригинальная французская версия) опубликована в Париже. В Лондоне выпускается "Неважная женщина" и издается "Веер леди Уиндермир".1894

1894

Саломея" издана в английском переводе с иллюстрациями Обри Бердсли. "Сфинкс" и "Неважная женщина" опубликованы.

1895

г. "Идеальный муж"и "Как важно быть серьезным", выпущенные в Лондоне. Уайльд обвиняет отца лорда Альфреда Дугласа, маркиза Куинсберри, в преступной клевете. После оправдательного приговора Куинсберри Уайлд арестован за ‘акты грубой непристойности по отношению к другим лицам мужского пола’. На первом процессе присяжным не удается согласовать вердикт: на втором процессе Уайльда признают виновным и приговаривают к максимальному сроку - двум годам каторжных работ - и отправляют в Пентонвилл. Его переводят в Уондсворт и, наконец, в тюрьму Рединг. Его объявляют банкротом.

1896

Смерть леди Уайлд. Саломея произведена в Париже.

1897

Пишет De Profundis (длинное письмо лорду Альфреду Дугласу) в тюрьме. После освобождения Уайльд пишет для Daily Chronicle об обращении с детьми в тюрьме. Сначала он поселяется в Берневале, недалеко от Дьеппа: позже он присоединяется к лорду Альфреду Дугласу в Италии, что вызывает новый раскол в его семье.

1898

Переезжает в Париж. Публикует "Балладу о Редингской тюрьме" и пишет еще одно длинное письмо об условиях содержания в тюрьме в Daily Chronicle. Смерть Констанс Уайльд.

1899

Опубликовано "Как важно быть серьезным" и "Идеальным мужем". Путешествует по Европе.

1900

Посещает Рим, возвращается в Париж. Во время тяжелой болезни принимает католическое крещение. Умирает 30 ноября.

OceanofPDF.com

ПРИМЕЧАНИЕ К ТЕКСТУ

THE Общий принцип этого издания заключается в использовании последнего печатного текста, который был просмотрен или принят Уайльдом: на практике это часто также означает издание первого тома. В случае работ, которые впервые появились в качестве материалов для периодических изданий, были сравнены более ранние печатные версии, и отмечены только существенные изменения. Во всех сомнительных случаях также сравнивались тексты, приведенные другом Уайльда и литературным душеприказчиком Робертом Россом в его массивном четырнадцатитомном издании произведений Уайльда (1908). Огромная задача по сравнению различных версий рукописей и черновиков не была предпринята. Я использовал тексты, ранее созданные моим собственным оксфордским изданием английских романов "Портрет Дориана Грея" (1974) и моим изданием Полного рассказа Уайльда (1979). Явные незначительные ошибки в базовых текстах были исправлены в автоматическом режиме.

Особые проблемы возникают при чтении первого издания длинной поэмы "Сфинкс", потому что дизайнер Рикеттс представил ее заглавными буквами на всем протяжении, с более крупными заглавными буквами в начале строк и разделов. Собственной пунктуации Уайльда часто не хватает последовательности, но что касается пунктуации здесь, в единственном экземпляре, я сослался на рукописные версии стихотворения и повсюду следовал заглавным буквам в последнем черновике. В этом черновике нет строк с 75 по 88, поэтому я попытался использовать там заглавные буквы параллельно. Интересно, что все рукописи до этого окончательного варианта представляют стихотворение в виде четырехстрочных строф, так называемых строф памяти.

Произведения Уайльда в основном создавались в течение нескольких напряженных лет, и их строгое хронологическое изложение здесь было бы беспорядочным и сбивающим с толку: порядок первой публикации часто не отражает порядок композиции, а периодические и объемные публикации бесконечно пересекаются. Поэтому я решил представить их как серию проектов в разных жанрах. Порядок, по сути, также остается в целом хронологическим. Смотрите Хронологию дат томов и Библиографию Оскара Уайльда, составленную Стюартом Мейсоном (1914), чтобы узнать даты всех периодических публикаций.

Знак градуса (°) указывает на примечание в конце книги. Более общие примечания и заглавные сноски не указаны.


OceanofPDF.com

ПРЕСТУПЛЕНИЕ ЛОРДА АРТУРА СЭВИЛА

Изучение долга°

Я

IT был последний прием леди Уиндермир перед Пасхой, и в Бентинк-Хаусе было еще больше народу, чем обычно. Шесть членов кабинета министров вышли с трибуны спикера° в своих звездах и лентах, все хорошенькие женщины были в своих самых нарядных платьях, а в конце картинной галереи стояла принцесса София Карлсруэская, грузная, похожая на татарку дама с крошечными черными глазками и чудесными изумрудами, во весь голос говорившая на плохом французском и неумеренно смеявшаяся всему, что ей говорили. Это, безусловно, было замечательное сборище людей. Великолепные пэриссы приветливо болтали с яростными радикалами, популярные проповедники прихорашивались с выдающимися скептиками, безупречная компания епископов следовала за дородной примадонной из комнаты в комнату, на лестнице стояли несколько королевских академиков, переодетых художниками, ° и говорили, что когда-то обеденный зал был буквально битком набит гениями. На самом деле, это был один из лучших вечеров леди Уиндермир, и принцесса оставалась почти до половины двенадцатого.

Как только она ушла, леди Уиндермир вернулась в картинную галерею, где знаменитый политический экономист торжественно объяснял научную теорию музыки возмущенному виртуозу из Венгрии, и завела разговор с герцогиней Пейсли. Она выглядела удивительно красивой со своей великолепной шеей цвета слоновой кости, большими голубыми глазами цвета незабудок и тяжелыми локонами золотистых волос. Или они были чистого цвета - не того бледно-соломенного, который в наши дни присваивает себе благородное название золотого, а такого золота, которое вплетено в солнечные лучи или спрятано в странном янтаре; и они придавали ее лицу нечто вроде обрамления святой, но с немалой долей очарования грешницы. Это было любопытное психологическое исследование. Рано в жизни она открыла для себя важную истину, что ничто так не похоже на невинность, как неосторожность; и благодаря серии безрассудных выходок, половина из которых была совершенно безобидной, она приобрела все привилегии личности. Она не раз меняла мужа; действительно, Дебретт° приписывает ей три замужества; но поскольку она никогда не меняла своего любовника, мир давно перестал говорить о ней скандально. Теперь ей было сорок лет, она была бездетна и обладала той непомерной страстью к удовольствиям, которая является секретом молодости.

Внезапно она нетерпеливо оглядела комнату и спросила своим чистым контральто: "Где мой хиромантик?".

- Ты что, Глэдис? - воскликнула герцогиня, невольно вздрогнув.

- Мой хиромант, герцогиня; сейчас я не могу без него жить.

‘Дорогая Глэдис! ты всегда такой оригинальный, - пробормотала герцогиня, пытаясь вспомнить, что такое хиромантист на самом деле, и надеясь, что это не то же самое, что хироподист.

- Он регулярно приходит посмотреть на мою руку два раза в неделю, - продолжала леди Уиндермир, - и очень интересуется этим.

‘Боже мой! ’ сказала себе герцогиня. - В конце концов, он что-то вроде чироподиста. Какой ужас. Во всяком случае, я надеюсь, что он иностранец. Тогда все было бы не так уж плохо.

- Я непременно должен представить его вам.

- Представьте его! - воскликнула герцогиня. - Вы же не хотите сказать, что он здесь? - и она принялась оглядываться в поисках маленького черепахового веера и очень потрепанной кружевной шали, чтобы быть готовой уйти в любой момент.

‘ Конечно, он здесь, я бы и не мечтала устраивать вечеринку без него. Он говорит мне, что у меня чисто экстрасенсорная рука, и что если бы мой большой палец был хоть чуточку короче, я была бы убежденной пессимисткой и ушла бы в монастырь.

- А, понятно! - сказала герцогиня, почувствовав огромное облегчение. - Полагаю, он предсказывает судьбу?

‘ И несчастья тоже, ’ ответила леди Уиндермир, ‘ сколько угодно. Например, в следующем году мне грозит большая опасность как на суше, так и на море, поэтому я собираюсь жить на воздушном шаре и каждый вечер доставать свой ужин в корзинке. Все это записано у меня на мизинце или на ладони, я забыл, на какой именно.

- Но, конечно, это искушение Провидения, Глэдис.

- Моя дорогая герцогиня, несомненно, к этому времени Провидение сможет устоять перед искушением. Я думаю, что раз в месяц каждому следует давать указания, чего не следует делать. Конечно, человек все равно это делает, но так приятно, когда его предупреждают. А теперь, если кто-нибудь немедленно не пойдет за мистером Поджерсом, мне придется пойти самой.

- Позвольте мне уйти, леди Уиндермир, - сказал высокий красивый молодой человек, который стоял рядом и слушал разговор с веселой улыбкой.

- Большое спасибо, лорд Артур, но, боюсь, вы бы его не узнали.

‘ Если он такой замечательный, как вы говорите, леди Уиндермир, я не могла его не заметить. Скажи мне, какой он, и я немедленно приведу его к тебе.

‘ Ну, он ни капельки не похож на хиромантиста. Я имею в виду, что он не таинственный, или эзотеричный, или романтично выглядящий. Это маленький, полный человечек со смешной лысой головой и в больших очках в золотой оправе; нечто среднее между семейным врачом и сельским адвокатом. Мне действительно очень жаль, но это не моя вина. Люди такие раздражающие. Все мои пианисты выглядят точь-в-точь как поэты, и все мои поэты выглядят точь-в-точь как пианисты; и я помню, как в прошлом сезоне пригласил на ужин самого ужасного заговорщика, человека, который взорвал стольких людей, и всегда носил кольчугу, и носил кинжал в рукаве рубашки; и знаете ли вы, что когда он пришел, то выглядел точь-в-точь как милый старый священник, и весь вечер отпускал шуточки? Конечно, он был очень забавным и все такое, но я был ужасно разочарован; и когда я спросил его о кольчуге, он только рассмеялся и сказал, что в Англии слишком холодно, чтобы носить ее. А, вот и мистер Поджерс! Теперь, мистер Поджерс, я хочу, чтобы вы рассказали о руке герцогини Пейсли. Герцогиня, вы должны снять перчатку. Нет, не левой рукой, другой.

- Дорогая Глэдис, я действительно не думаю, что это правильно, - сказала герцогиня, нерешительно расстегивая довольно грязную лайковую перчатку.

- Ничего интересного никогда не бывает, - сказала леди Уиндермир. -Мир изменился.° Но я должен представить вас. Герцогиня, это мистер Поджерс, мой любимый хиромантист. Мистер Поджерс, это герцогиня Пейсли, и если вы скажете, что у нее лунная гора больше, чем у меня, я никогда больше в вас не поверю.

- Я уверена, Глэдис, что в моей руке ничего подобного нет, - серьезно сказала герцогиня.

‘ Ваша светлость совершенно правы, ’ сказал мистер Поджерс, взглянув на маленькую пухлую руку с короткими квадратными пальцами. - лунная гора не развита. Линия жизни, однако, превосходна. Пожалуйста, согните запястье. Спасибо. Три отчетливые линии на раскатке!° Вы доживете до глубокой старости, герцогиня, и будете чрезвычайно счастливы. Амбиции — очень умеренные, интеллект не преувеличен, сердце...

- Ну, будьте же неосторожны, мистер Поджерс! - воскликнула леди Уиндермир.

- Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, - сказал мистер Поджерс, кланяясь, - если бы герцогиня когда-либо была им, но, к сожалению, я должен сказать, что вижу большую постоянство привязанности в сочетании с сильным чувством долга.

- Прошу вас, продолжайте, мистер Поджерс, - сказала герцогиня с весьма довольным видом.

- Бережливость - не последнее из достоинств вашей светлости, - продолжал мистер Поджерс, и леди Уиндермир разразилась приступом смеха.

- Экономия - очень хорошая вещь, - самодовольно заметила герцогиня. - Когда я выходила замуж за Пейсли, у него было одиннадцать замков и ни одного дома, пригодного для жилья.

- А теперь у него двенадцать домов и ни одного замка! - воскликнула леди Уиндермир.

- Ну, моя дорогая, - сказала герцогиня, - мне нравится...

‘ Комфорт, ’ сказал мистер Поджерс, - и современные усовершенствования, и горячая вода в каждой спальне. Ваша светлость совершенно правы. Комфорт - это единственное, что может дать нам наша цивилизация.

- Вы превосходно рассказали о характере герцогини, мистер Поджерс, а теперь должны рассказать о характере леди Флоры. - и в ответ на кивок улыбающейся хозяйки высокая девушка с волосами песочного шотландского цвета и высокими лопатками неловко вышла из-за дивана и протянула длинную костлявую руку с лопатообразными пальцами.

‘ А, пианист! Я вижу, - сказал мистер Поджерс, ‘ превосходный пианист, но, пожалуй, едва ли музыкант. Очень сдержанный, очень честный и с большой любовью к животным.

‘ Совершенно верно! ’ воскликнула герцогиня, поворачиваясь к леди Уиндермир. ‘ Совершенно верно! Флора держит в Маклоски две дюжины собак породы колли и превратила бы наш городской дом в зверинец, если бы ей позволил отец.

- Ну, именно этим я и занимаюсь в своем доме каждый четверг вечером, - со смехом воскликнула леди Уиндермир, - только мне львы нравятся больше, чем колли.

- Ваша единственная ошибка, леди Уиндермир, - сказал мистер Поджерс с напыщенным поклоном.

‘Если женщина не может сделать свои ошибки очаровательными, она всего лишь женщина’, - был ответ. ‘Но вы должны прочитать нам еще несколько раздач. Пойдемте, сэр Томас, покажите мистеру Поджерсу вашу. - и добродушного вида пожилой джентльмен в белом жилете выступил вперед и протянул толстую грубоватую руку с очень длинным безымянным пальцем.

Предприимчивая натура; четыре длительных путешествия в прошлом и одно в будущем. Трижды терпел кораблекрушения. Нет, только дважды, но в следующем путешествии вам грозит кораблекрушение. Убежденный консерватор, очень пунктуальный и со страстью к коллекционированию диковинок. Перенес тяжелую болезнь в возрасте от шестнадцати до восемнадцати лет. К тридцати годам оставил состояние. Большое отвращение к кошкам и радикалам.

- Невероятно! - воскликнул сэр Томас. - Вы должны сказать и о руке моей жены.

‘ Вашей второй жены, ’ тихо сказал мистер Поджерс, все еще держа руку сэра Томаса в своей. ‘ Вашей второй жены. Я буду очарован’; но леди Марвел, меланхоличного вида женщина с каштановыми волосами и сентиментальными ресницами, наотрез отказалась раскрывать свое прошлое или будущее; и ничто из того, что леди Уиндермир могла сделать, не заставило бы месье де Колоффа, российского посла, даже снять перчатки. На самом деле, многие люди, казалось, боялись встретиться лицом к лицу с этим странным маленьким человечком с его стереотипной улыбкой, очками в золотой оправе и яркими глазами-бусинками; и когда он прямо при всех сказал бедной леди Фермор, что она ни капельки не увлекается музыкой, но чрезвычайно любит музыкантов, все сочли, что хиромантия - самая опасная наука, и ее не следует поощрять, кроме как на тет-а-тет.

Однако лорд Артур Сэвил, который ничего не знал о печальной истории леди Фермор и с большим интересом наблюдал за мистером Поджерсом, преисполнился безмерного любопытства, желая, чтобы ему прочитали написанное его рукой, и, несколько стесняясь показаться, пересек комнату, где сидела леди Уиндермир, и, очаровательно покраснев, спросил ее, не будет ли, по ее мнению, мистер Поджерс возражать.

‘ Конечно, он не будет возражать, ’ сказала леди Уиндермир, ‘ именно для этого он здесь. Все мои львы, лорд Артур, выступают и прыгают через обручи, когда я их попрошу. Но я должен предупредить вас заранее, что я все расскажу Сибил. Завтра она придет ко мне на ленч, чтобы поговорить о шляпках, и если мистер Поджерс узнает, что у тебя дурной характер, или склонность к подагре, или что жена живет в Бейсуотере, я непременно сообщу ей об этом.

Лорд Артур улыбнулся и покачал головой. ‘ Я не боюсь, ’ ответил он. - Сибилла знает меня так же хорошо, как я знаю ее.

‘ Ах! Мне немного жаль слышать это от тебя. Настоящая основа брака - взаимное непонимание.° Нет, я вовсе не циничен, у меня просто есть опыт, что, впрочем, во многом одно и то же. Мистер Поджерс, лорд Артур Сэвил умирает от желания, чтобы ему прочитали почерк. Не говорите ему, что он помолвлен с одной из самых красивых девушек Лондона, потому что это появилось в "Морнинг пост" месяц назад.

‘ Дорогая леди Уиндермир, ’ воскликнула маркиза Джедбург, - пожалуйста, позвольте мистеру Поджерсу побыть здесь еще немного. Он только что сказал мне, что я должна выйти на сцену, и я так заинтересована".

‘ Если он сказал вам это, леди Джедбург, я, конечно, заберу его. Подойдите немедленно, мистер Поджерс, и прочтите почерк лорда Артура.

- Что ж, - сказала леди Джедбург, состроив гримасу, поднимаясь с дивана, - если мне не разрешат выйти на сцену, то, во всяком случае, мне должно быть позволено быть частью публики.

‘ Конечно, мы все будем частью аудитории, ’ сказала леди Уиндермир. ‘ а теперь, мистер Поджерс, будьте уверены, расскажите нам что-нибудь приятное. Лорд Артур - один из моих особых любимцев.

Но когда мистер Поджерс увидел руку лорда Артура, он странно побледнел и ничего не сказал. Казалось, дрожь прошла по его телу, и его большие кустистые брови конвульсивно дернулись, как это было всегда, когда он был озадачен. Затем на его желтом лбу выступили крупные капли пота, похожие на ядовитую росу, а толстые пальцы стали холодными и липкими.

Лорд Артур не преминул заметить эти странные признаки волнения, и впервые в жизни он сам почувствовал страх. Его порывом было выбежать из комнаты, но он сдержался. Лучше знать худшее, каким бы оно ни было, чем оставаться в этой отвратительной неопределенности.

- Я жду, мистер Поджерс, - сказал он.

- Мы все ждем! - воскликнула леди Уиндермир в своей быстрой, нетерпеливой манере, но хиромантистка ничего не ответила.

- Я полагаю, Артур собирается поступить на сцену, - сказала леди Джедбург, - и что после вашего нагоняя мистер Поджерс боится сказать ему об этом.

Внезапно мистер Поджерс выпустил правую руку лорда Артура и схватился за его левую, наклонившись так низко, чтобы рассмотреть ее, что, казалось, золотые оправы его очков почти касаются ладони. На мгновение его лицо превратилось в белую маску ужаса, но вскоре он овладел своим хладнокровиеми, взглянув на леди Уиндермир, сказал с вымученной улыбкой: "Это рука очаровательного молодого человека".

‘ Конечно, это так! ’ ответила леди Уиндермир. ‘ Но будет ли он очаровательным мужем? Вот что я хочу знать.

- Все очаровательные молодые люди такие, - сказал мистер Поджерс.

- Я не думаю, что муж должен быть слишком обворожительным, - задумчиво пробормотала леди Джедбург. - это так опасно.

‘ Дорогое мое дитя, они никогда не бывают слишком увлекательными, ’ воскликнула леди Уиндермир. ‘ Но чего я хочу, так это подробностей. Интересуют только детали. Что теперь будет с лордом Артуром?

- Что ж, в ближайшие несколько месяцев лорд Артур отправится в путешествие...

-Ах да, его медовый месяц, конечно!

- И потерять родственника.

- Надеюсь, не его сестра? - жалобно спросила леди Джедбург.

- Конечно, не его сестра, - ответил мистер Поджерс, осуждающе махнув рукой. - Просто дальняя родственница.

‘ Что ж, я ужасно разочарована, ’ сказала леди Уиндермир. ‘ Завтра мне абсолютно нечего сказать Сибил. В наши дни никого не волнуют дальние родственники. Они вышли из моды много лет назад. Однако, я полагаю, ей лучше иметь при себе черное шелковое платье; ты же знаешь, оно всегда надевает его для церкви. А теперь пойдем ужинать. Они наверняка все съели, но, возможно, у нас найдется немного горячего супа. Когда-то Франсуа готовил превосходный суп, но сейчас он так увлечен политикой, что я никогда не была в нем до конца уверена. Я бы очень хотел, чтобы генерал Буланже° помолчал. Герцогиня, я уверен, что вы устали?

‘ Вовсе нет, дорогая Глэдис, ’ ответила герцогиня, вразвалку направляясь к двери. ‘Я получил огромное удовольствие, а хироподист, я имею в виду хиромантиста, очень интересен. Флора, где может быть мой черепаховый веер? О, большое вам спасибо, сэр Томас. А моя кружевная шаль, Флора? О, спасибо вам, сэр Томас, я уверена, вы очень добры", - и достойному созданию наконец удалось спуститься вниз, не уронив свой флакончик с духами больше двух раз.

Все это время лорд Артур Сэвил продолжал стоять у камина, испытывая все то же чувство страха перед ним, то же тошнотворное предчувствие надвигающегося зла. Он печально улыбнулся своей сестре, когда она пронеслась мимо него под руку с лордом Плимдейлом, прелестная в своей розовой парче и жемчугах, и он едва расслышал, как леди Уиндермир позвала его следовать за ней. Он подумал о Сибил Мертон, и при мысли о том, что между ними может что-то встать, его глаза затуманились слезами.

Глядя на него, можно было бы сказать, что Немезида украла щит Паллады и показала ему голову Горгоны.° Он, казалось, окаменел, и лицо его в своей меланхолии было подобно мрамору. Он прожил утонченную и роскошную жизнь молодого человека с происхождением и состоянием, жизнь, восхитительную в своей свободе от грязных забот, в своей прекрасной мальчишеской беззаботности; и теперь впервые он осознал ужасную тайну Судьбы, ужасный смысл Рока.

Каким безумным и чудовищным все это казалось! Могло ли быть так, что написанное на его руке буквами, которые он сам не мог прочесть, но которые мог расшифровать другой, было какой-то страшной тайной греха, каким-то кроваво-красным знаком преступления? Неужели невозможно было спастись? Неужели мы были не лучше шахматных фигур, движимых невидимой силой, сосудов, которые гончар лепит по своей прихоти, для чести или для позора? Его разум восставал против этого, и все же он чувствовал, что над ним нависла какая-то трагедия и что ему внезапно пришлось нести невыносимое бремя. Актерам так повезло. Они могут выбирать, будут ли они сниматься в трагедии или в комедии, будут ли они страдать или веселиться, смеяться или лить слезы. Но в реальной жизни все по-другому. Большинство мужчин и женщин вынуждены исполнять роли, для которых у них нет квалификации. Наши Гильденстерны играют для нас Гамлета, а нашим гамлетам приходится шутить, как принцу Хэлу. Мир - это сцена, но в пьесе плохо подобран актерский состав.

Внезапно в комнату вошел мистер Поджерс. Увидев лорда Артура, он вздрогнул, и его грубое, толстое лицо приобрело зеленовато-желтый оттенок. Взгляды двух мужчин встретились, и на мгновение воцарилось молчание.

‘ Герцогиня забыла здесь одну из своих перчаток, лорд Артур, и попросила меня принести ее ей, ’ наконец сказал мистер Поджерс. ‘ А, я вижу это на диване! Добрый вечер.

- Мистер Поджерс, я вынужден настаивать на том, чтобы вы дали мне прямой ответ на вопрос, который я собираюсь вам задать.

- В другой раз, лорд Артур, но герцогиня беспокоится. Боюсь, мне пора.

‘ Ты не поедешь. Герцогиня никуда не спешит.

‘ Леди не следует заставлять себя ждать, лорд Артур, ’ сказал мистер Поджерс со своей болезненной улыбкой. - Прекрасный пол склонен к нетерпению.

Изящно очерченные губы лорда Артура скривились в раздраженном презрении. Бедная герцогиня казалась ему в тот момент очень незначительной. Он прошел через комнату туда, где стоял мистер Поджерс, и протянул руку.

‘ Расскажи мне, что ты там увидел, ’ попросил он. ‘ Расскажи мне правду. Я должен это знать. Я не ребенок.

Глаза мистера Поджерса заморгали за стеклами очков в золотой оправе, и он неловко переступил с ноги на ногу, в то время как его пальцы нервно поигрывали блестящей цепочкой от часов.

- Что заставляет вас думать, что я видела в вашей руке что-то большее, чем я вам сказала, лорд Артур?

‘ Я знаю, что вы это сделали, и настаиваю на том, чтобы вы сказали мне, что это было. Я заплачу вам. Я выпишу вам чек на сто фунтов.

Зеленые глаза на мгновение вспыхнули, а затем снова потускнели.

-Гинеи? - наконец тихо спросил мистер Поджерс.

‘ Конечно. Я пришлю вам чек завтра. В каком вы клубе?°

- У меня нет клуба. То есть не только сейчас. Мой адрес..., но позвольте дать вам мою визитку. — и, достав из жилетного кармана кусочек картона с позолоченным обрезом, мистер Поджерс с низким поклоном вручил его лорду Артуру, который прочел на нем:

Мистер СЕПТИМУС Р. ПОДЖЕРС

Профессиональный хиромантист

на Уэст-Мун-стрит, 103а

- Я работаю с десяти до четырех, - машинально пробормотал мистер Поджерс, - и сокращаю время для семей.

- Скорее! - воскликнул лорд Артур, сильно побледнев и протягивая руку.

Мистер Поджерс нервно огляделся и задернул тяжелую портьеру°на двери.

- Это займет немного времени, лорд Артур, вам лучше присесть.

- Поторопитесь, сэр! - снова крикнул лорд Артур, сердито топнув ногой по полированному полу.

Мистер Поджерс улыбнулся, достал из нагрудного кармана маленькую лупу и тщательно протер ее носовым платком.

- Я вполне готов, - сказал он.

II

Десять минут спустя, с побелевшим от ужаса лицом и безумными от горя глазами, лорд Артур Сэвил выбежал из Бентинк-Хауса, прокладывая себе путь сквозь толпу одетых в меха лакеев, которые стояли вокруг большого полосатого навеса и, казалось, ничего не видели и не слышали. Ночь была очень холодной, и газовые фонари вокруг площади вспыхивали и мерцали на пронизывающем ветру; но руки у него были горячие от лихорадки, а лоб горел как в огне. Он шел все дальше и дальше, почти походкой пьяного человека. Полицейский с любопытством посмотрел на него, когда он проходил мимо, а нищий, высунувшийся из-под арки, чтобы попросить подаяния, испугался, увидев, что его беда больше, чем его собственная. Один раз он остановился под фонарем и посмотрел на свои руки. Ему показалось, что он уже различает на них пятна крови, и слабый крик сорвался с его дрожащих губ.

Убийство! вот что увидел там хиромантист. Убийство! Казалось, сама ночь знала об этом, а безжалостный ветер завывал об этом в его ушах. Темные углы улиц были полны этого. Оно ухмылялось ему с крыш домов.

Сначала он пришел в Парк, мрачный лес которого, казалось, очаровал его. Он устало прислонился к перилам, прижимаясь лбом к мокрому металлу и прислушиваясь к трепетной тишине деревьев. ‘ Убийство! убийство!’ - повторял он, как будто повторение могло приглушить ужас этого слова. Звук собственного голоса заставил его вздрогнуть, но он почти надеялся, что Эхо услышит его и пробудит дремлющий город от его грез. Он почувствовал безумное желание остановить случайного прохожего и все ему рассказать.

Затем он перешел Оксфорд-стрит в узкие, постыдные переулки. Две женщины с размалеванными лицами насмехались над ним, когда он проходил мимо. Из темного двора донеслись звуки ругани и ударов, за которыми последовали пронзительные крики, и, съежившись на сыром пороге, он увидел сгорбленные фигуры бедности и поля. Странная жалость охватила его. Были ли эти дети греха и страданий обречены на свой конец, как и он на свой? Были ли они, как и он, всего лишь марионетками в чудовищном спектакле?

И все же его поразила не тайна, а комедия страдания; ее абсолютная бесполезность, гротескное отсутствие смысла. Каким бессвязным все казалось! Как не хватает гармонии! Он был поражен диссонансом между поверхностным оптимизмом того времени и реальными фактами существования. Он был еще очень молод.

Через некоторое время он оказался перед Мэрилебонской церковью. Безмолвная дорога была похожа на длинную полосу полированного серебра, испещренную тут и там темными арабесками колышущихся теней. Далеко вдалеке изгибалась линия мерцающих газовых фонарей, а перед маленьким обнесенным стеной домиком стоял одинокий экипаж, кучер спал внутри. Он торопливо зашагал в направлении Портленд-Плейс, время от времени оглядываясь, как будто опасался, что за ним следят. На углу Рич-стрит стояли двое мужчин и читали небольшую афишу на рекламном щите. Странное чувство любопытства пробудилось в нем, и он перешел на другую сторону. Когда он подошел ближе, его взгляд привлекло слово ‘Убийство’, напечатанное черными буквами. Он вздрогнул, и густой румянец залил его щеки. Это было объявление, предлагавшее вознаграждение за любую информацию, которая приведет к аресту мужчины среднего роста, в возрасте от тридцати до сорока лет, в широкополой шляпе, черном пальто и клетчатых брюках, со шрамом на правой щеке. Он перечитывал это снова и снова, гадая, поймают ли этого несчастного и какие у него были шрамы. Возможно, когда-нибудь его собственное имя появится на стенах Лондона. Возможно, когда-нибудь за его голову тоже будет назначена награда.

От этой мысли его затошнило от ужаса. Он повернулся на каблуках и поспешил дальше, в ночь.

Куда он пошел, он почти не помнил. У него сохранилось смутное воспоминание о том, как он блуждал по лабиринту убогих домов, как заблудился в гигантской паутине мрачных улиц, и уже совсем рассвело, когда он наконец оказался на площади Пикадилли. Возвращаясь домой по направлению к Белгрейв-сквер, он встретил огромные фургоны, направлявшиеся в Ковент-Гарден. Погонщики в белых халатах, с приятными загорелыми лицами и жесткими вьющимися волосами, бодро шагали вперед, щелкая кнутами и время от времени перекликаясь друг с другом; на спине огромного серого коня, вожака звенящей упряжки, сидел круглолицый мальчик с букетом первоцветов в потрепанной шляпе, крепко держась ручонками за гриву и смеясь; и огромные груды овощей казались нефритовыми глыбами на фоне утреннего неба, словно глыбы зеленого нефрита на фоне розовых лепестков какой-нибудь чудесной розы. Лорд Артур почувствовал странное волнение, сам не зная почему. В нежной красоте рассвета было что-то такое, что казалось ему невыразимо трогательным, и он подумал обо всех днях, которые расцветают красотой и зарождаются бурей. Эти деревенские жители с их грубыми, добродушными голосами и беспечными манерами тоже видели какой-то странный Лондон! Лондон, свободный от греха ночи и дневного дыма, бледный, призрачный город, пустынный город могил! Ему было интересно, что они думают об этом, и знают ли они что-нибудь о его великолепии и его позоре, о его жестоких, огненно окрашенных радостях и его ужасном голоде, обо всем, что он производит, и о марсе с утра до вечера. Вероятно, для них это был просто рынок, куда они приносили свои фрукты на продажу и где они оставались самое большее на несколько часов, оставляя улицы по-прежнему безмолвными, а дома все еще спящими. Ему доставляло удовольствие наблюдать за ними, когда они проходили мимо. Какими бы грубыми они ни были, в своих тяжелых башмаках с подкованными гвоздями и неуклюжей походкой, они принесли с собой частичку Аркадия°. Он чувствовал, что они жили в согласии с Природой и что она научила их миру. Он завидовал им всему, чего они не знали.

К тому времени, когда он добрался до Белгрейв-сквер, небо приобрело бледно-голубой оттенок, а в садах начали щебетать птицы.

III

Когда лорд Артур проснулся, было двенадцать часов, и полуденное солнце пробивалось сквозь шелковые занавески цвета слоновой кости в его комнате. Он встал и выглянул в окно. Тусклая дымка жары висела над огромным городом, и крыши домов отливали тусклым серебром. В мерцающей зелени площади внизу, как белые бабочки, порхали дети, а тротуар был запружен людьми, направлявшимися в парк. Никогда еще жизнь не казалась ему прекраснее, никогда зло не казалось более отдаленным.

Затем камердинер принес ему на подносе чашку шоколада. Выпив его, он отодвинул тяжелую портьеру из плюша персикового цвета и прошел в ванную. Свет мягко проникал сверху, сквозь тонкие плиты прозрачного оникса, и вода в мраморном резервуаре мерцала, как лунный камень. Он поспешно нырнул в воду, пока прохладная рябь не коснулась шеи и волос, а затем окунул голову прямо под воду, как будто хотел стереть пятно от какого-то постыдного воспоминания. Когда он вышел, то почувствовал себя почти умиротворенным. Изысканные физические условия того момента взяли над ним верх, как это действительно часто бывает с очень тонко устроенными натурами, ибо чувства, подобно огню, могут очищать так же, как и разрушать.

После завтрака он плюхнулся на диван и закурил сигарету. На каминной полке в изящной старинной парчовой рамке стояла большая фотография Сибил Мертон такой, какой он впервые увидел ее на балу у леди Ноэль. Маленькая, изящной формы головка слегка склонилась набок, как будто тонкая, похожая на тростинку шея с трудом выдерживала бремя такой красоты; губы были слегка приоткрыты и, казалось, созданы для сладкой музыки; и вся нежная чистота девичества с удивлением смотрела из мечтательных глаз. В своем мягком облегающем платье из крепдешина и с большим веером в форме листа она была похожа на одну из тех изящных маленьких фигурок, которые мужчины находят в оливковых рощах близ Танагры;° и в ее позе был налет греческой грации. И все же она не была миниатюрной. У нее были просто идеальные пропорции — редкость в наше время, когда так много женщин либо выше человеческого роста, либо незначительны.

Теперь, когда лорд Артур смотрел на нее, его переполняла ужасная жалость, которая рождается из любви. Он чувствовал, что жениться на ней, когда над его головой нависла угроза убийства, было бы предательством, подобным предательству Иуды, грехом худшим, чем любой из тех, о которых Борджиа когда-либо мечтали. Какое счастье могло быть для них, когда в любой момент его могли призвать исполнить ужасное пророчество, начертанное его рукой? Какой будет их жизнь, пока Судьба все еще держит на весах это ужасное состояние? Брак должен быть отложен любой ценой. В этом он был совершенно уверен. Хотя он страстно любил эту девушку и одно прикосновение ее пальцев, когда они сидели рядом, заставляло каждый нерв его тела трепетать от невыразимой радости, он тем не менее ясно осознавал, в чем заключается его долг, и полностью осознавал тот факт, что не имел права жениться, пока не совершил убийство. Сделав это, он мог бы предстать перед алтарем вместе с Сибил Мертон и отдать свою жизнь в ее руки, не боясь, что его обидят. Сделав это, он мог бы заключить ее в свои объятия, зная, что ей никогда не придется краснеть за него, никогда не придется опускать голову от стыда. Но сделать это нужно первым, и чем скорее, тем лучше для обоих.

Многие мужчины в его положении предпочли бы прелестную стезю флирта крутым вершинам долга; но лорд Артур был слишком добросовестен, чтобы ставить удовольствие выше принципов. В его любви было нечто большее, чем просто страсть, и Сибилла была для него символом всего доброго и благородного. На мгновение у него возникло естественное отвращение к тому, о чем его просили, но вскоре оно прошло. Его сердце говорило ему, что это был не грех, а жертва; разум напоминал ему, что другого выхода нет. Ему пришлось выбирать между жизнью для себя и жизнью для других, и какой бы ужасной ни была возложенная на него задача, все же он знал, что не должен позволять эгоизму восторжествовать над любовью. Рано или поздно всех нас призывают принять решение по одному и тому же вопросу — всем нам задают один и тот же вопрос. К лорду Артуру это пришло рано — до того, как его натура была испорчена расчетливым цинизмом средних лет, а сердце разъедено мелким, модным в наши дни эгоизмом, и он без колебаний выполнял свой долг. К счастью также для него, он не был простым мечтателем или праздным дилетантом. Будь он таким, он бы колебался, подобно Гамлету, и позволил нерешительности помешать его цели. Но по сути своей он был практичен. Жизнь для него означала действие, а не размышления. Он обладал редчайшей из всех вещей - здравым смыслом.

Дикие, мутные чувства предыдущей ночи к этому времени полностью прошли, и он почти со стыдом оглядывался назад на свои безумные скитания с улицы на улицу, на свою жестокую эмоциональную агонию. Сама искренность его страданий заставляла их казаться ему сейчас нереальными. Он удивлялся, как мог быть настолько глуп, чтобы разглагольствовать и бредить о неизбежном. Единственный вопрос, который, казалось, беспокоил его, заключался в том, с кем расправиться; ибо он не был слеп к тому факту, что убийство, подобно религиям языческого мира, требует не только священника, но и жертвы. Не будучи гением, у него не было врагов, и действительно, он чувствовал, что сейчас не время для удовлетворения какой-либо личной обиды или неприязни, поскольку миссия, которой он был занят, была великой и очень торжественной. Соответственно, он составил список своих друзей и родственников на листе почтовой бумаги и после тщательного рассмотрения принял решение в пользу леди Клементины Бошан, милой пожилой леди, жившей на Керзон-стрит и приходившейся ему троюродной сестрой по материнской линии. Он всегда был очень привязан к леди Клем, как все ее называли, а поскольку он сам был очень богат, поскольку по достижении совершеннолетия унаследовал все имущество лорда Рагби, не было никакой возможности извлечь из ее смерти какую-либо вульгарную денежную выгоду. На самом деле, чем больше он думал об этом, тем больше она казалась ему подходящим человеком, и, чувствуя, что любая задержка была бы несправедливой по отношению к Сибил, он решил немедленно заняться приготовлениями.

Первое, что нужно было сделать, это, конечно, рассчитаться с хиромантистом; поэтому он сел за маленький письменный стол "Шератон", стоявший у окна, выписал чек на 105 фунтов стерлингов, подлежащий оплате по заказу мистера Септимуса Поджерса, и, вложив его в конверт, велел своему камердинеру отнести его на Вест-Мун-стрит. Затем он позвонил в конюшню, чтобы вызвали его экипаж, и оделся, чтобы выйти. Выходя из комнаты, он оглянулся на фотографию Сибил Мертон и поклялся, что, что бы ни случилось, он никогда не расскажет ей, что делал ради нее, но всегда будет хранить тайну своего самопожертвования в своем сердце.

По пути в "Букингем" он остановился у цветочного магазина и послал Сибилле красивую корзинку нарциссов с прелестными белыми лепестками и вытаращенными фазаньими глазами, а по прибытии в клуб направился прямо в библиотеку, позвонил в колокольчик и приказал официанту принести ему лимон с содовой и книгу по токсикологии. Он окончательно решил, что яд - лучшее средство в этом хлопотном деле. Все, что походило на личное насилие, было ему крайне неприятно, и, кроме того, он очень старался не убивать леди Клементину каким-либо образом, который мог бы привлечь общественное внимание, поскольку ему претила мысль о том, что его будут превозносить у леди Уиндермир или что его имя будет фигурировать в абзацах вульгарных светских газет. Он также должен был подумать об отце и матери Сибиллы, которые были довольно старомодными людьми и, возможно, стали бы возражать против этого брака, если бы произошло что-то похожее на скандал, хотя он был уверен, что, если бы он рассказал им все обстоятельства дела, они были бы самыми первыми, кто понял бы мотивы, двигавшие им. Таким образом, у него были все основания принять решение в пользу яда. Это было безопасно, надежно и тихо и устраняло всякую необходимость в болезненных сценах, против которых он, как и большинство англичан, испытывал глубокое неприятие.

О науке о ядах, однако, он абсолютно ничего не знал, и поскольку официант, похоже, не смог найти в библиотеке ничего, кроме справочника и журналаБейлиса° он сам обследовал книжные полки и, наконец, наткнулся на издание "Фармакопеи" в красивом переплете и на "Токсикологии"Эрскина под редакцией сэра Мэтью Рида, президента Королевского колледжа врачей и одного из старейших членов Общества. Бекингем,° избранный по ошибке за кого-то другого; неприятности, которые так разозлили Комитет, что, когда появился настоящий человек, они единогласно поставили ему черную карту. Лорд Артур был немало озадачен техническими терминами, используемыми в обеих книгах, и начал сожалеть, что не уделял больше внимания классике в Оксфорде, когда во втором томе Эрскина он нашел очень полное описание свойств аконитина, написанное довольно понятным английским языком. Ему показалось, что это именно тот яд, который ему нужен. Эффект был быстрым — фактически, почти мгновенным, — совершенно безболезненным, а при приеме в форме желатиновых капсул, как рекомендует сэр Мэтью, ни в коем случае не неприятным. Соответственно, он сделал пометку на манжете рубашки о количестве, необходимом для смертельной дозы, вернул книги на свои места и зашагал по Сент-Джеймс-стрит к "Пестлу и Хамби", великим аптекарям. Мистер Пестл, который всегда лично посещал аристократию, был немало удивлен таким порядком и в очень почтительной манере пробормотал что-то о необходимости медицинской справки. Однако, как только лорд Артур объяснил ему, что это лекарство от крупного норвежского мастифа, от которого он был вынужден избавиться, поскольку у него были признаки зарождающегося бешенства, и он уже дважды укусил кучера в икру ноги, он выразил полное удовлетворение, похвалил лорда Артура за его замечательные познания в токсикологии и немедленно выписал рецепт.

Лорд Артур положил капсулу в хорошенькую маленькую серебряную бонбоньерку, которую увидел в витрине магазина на Бонд-стрит, выбросил уродливую коробочку для таблеток Пестла и Хамби и сразу же поехал к леди Клементине.

- Ну, месье мове сюже, -° воскликнула пожилая леди, когда он вошел в комнату, - почему вы не заходили ко мне все это время?

- Моя дорогая леди Клем, у меня никогда не бывает ни минуты наедине с самим собой, - с улыбкой сказал лорд Артур.

- Я полагаю, вы имеете в виду, что целыми днями гуляете с мисс Сибил Мертон, покупаете шифоны и несете чушь? Я не могу понять, почему люди поднимают такой шум из-за того, что они женаты. В мое время нам и в голову не приходило выставлять счета и ворковать на публике, да и наедине, если уж на то пошло ".

‘ Уверяю вас, леди Клем, я не видел Сибиллу двадцать четыре часа. Насколько я могу судить, она полностью принадлежит своим модисткам.

‘ Конечно; это единственная причина, по которой вы приходите повидаться с такой уродливой старухой, как я. Я удивляюсь, что вы, мужчины, не обращаете внимания на предупреждения. Свершившийся факт для моей души° и вот я здесь, бедное ревматичное создание, с фальшивым фасадом и скверным характером. Да ведь если бы не дорогая леди Янсен, которая присылает мне все худшие французские романы, какие только может найти, я не думаю, что смогла бы пережить этот день. От врачей вообще никакой пользы, разве что выбивать гонорары из одного. Они даже не могут вылечить мою изжогу".

‘ Я принес вам лекарство от этого, леди Клем, ’ серьезно сказал лорд Артур. "Это замечательная вещь, изобретенная американцем".

‘ Не думаю, что мне нравятся американские изобретения, Артур. Совершенно уверен, что нет. Недавно я прочитал несколько американских романов, и они оказались совершенно бессмысленными.

‘ О, но в этом нет никакой чепухи, леди Клем! Уверяю вас, это идеальное лекарство. Ты должна пообещать попробовать. - и лорд Артур достал из кармана маленькую коробочку и протянул ей.

‘ Что ж, коробочка очаровательна, Артур. Это действительно подарок? Это очень мило с твоей стороны. И это то самое чудесное лекарство? Похоже на конфету. Я возьму ее немедленно.

‘ Боже мой! Леди Клем, ’ воскликнул лорд Артур, схватив ее за руку, - вы не должны делать ничего подобного. Это гомеопатическое лекарство, и если вы принимаете его без изжоги, оно может принести вам огромный вред. Дождитесь приступа и примите его тогда. Вы будете поражены результатом".

‘ Я бы хотела принять это сейчас, ’ сказала леди Клементина, рассматривая на свет маленькую прозрачную капсулу с плавающим пузырьком жидкого аконитина. ‘Я уверена, что это вкусно. Дело в том, что, хотя я ненавижу врачей, я люблю лекарства. Однако я приберегу это до следующего приступа".

‘ И когда это произойдет? ’ нетерпеливо спросил лорд Артур. - И скоро?

‘ Надеюсь, не в течение недели. Вчера утром мне было очень плохо с этим. Но кто знает.

- Значит, вы уверены, что у вас будет ребенок до конца месяца, леди Клем?

‘ Боюсь, что так. Но какой ты сегодня отзывчивый, Артур! На самом деле, Сибилла сделала тебе много хорошего. А теперь вы должны убегать, потому что я обедаю с очень скучными людьми, которые не станут говорить о скандалах, и я знаю, что если я сейчас не усну, то никогда не смогу не заснуть во время ужина. Прощай, Артур, передавай от меня привет Сибил и большое тебе спасибо за американское лекарство".

- Вы ведь не забудете взять его, леди Клем? - спросил лорд Артур, поднимаясь со своего места.

‘ Конечно, не буду, глупый мальчишка. Я думаю, с вашей стороны очень любезно подумать обо мне, и я напишу вам, если захочу чего-нибудь еще.

Лорд Артур покинул дом в приподнятом настроении и с чувством огромного облегчения.

В тот вечер у него было интервью с Сибил Мертон. Он рассказал ей, как внезапно оказался в ужасно трудном положении, из которого ни честь, ни долг не позволили ему отступить. Он сказал ей, что брак пока следует отложить, поскольку до тех пор, пока он не избавится от своих ужасных пут, он не будет свободным человеком. Он умолял ее доверять ему и не сомневаться в будущем. Все будет хорошо, но необходимо терпение.

Сцена произошла в оранжерее дома мистера Мертона на Парк-лейн, где лорд Артур, как обычно, обедал. Сибилла никогда не казалась такой счастливой, и на мгновение лорд Артур испытал искушение сыграть роль труса, написать леди Клементине с просьбой о таблетке и позволить браку продолжаться, как будто такого человека, как мистер Поджерс, на свете не существует. Однако вскоре его лучшая натура взяла верх, и даже когда Сибилла, рыдая, бросилась в его объятия, он не дрогнул. Красота, взбудоражившая его чувства, затронула и его совесть. Он чувствовал, что разрушать такую прекрасную жизнь ради нескольких месяцев удовольствия было бы неправильным поступком.

Он пробыл с Сибиллой почти до полуночи, утешая ее и получая утешения в свою очередь, а рано утром следующего дня уехал в Венецию, предварительно написав мистеру Мертону мужественное, твердое письмо о необходимости отложить свадьбу.

IV

В Венеции° он встретил своего брата, лорда Сурбитона, который случайно приплыл с Корфу на своей яхте. Двое молодых людей провели вместе восхитительные две недели. Утром они катались на Лидо или скользили вверх и вниз по зеленым каналам в своей длинной черной гондоле; днем они обычно принимали гостей на яхте; а вечером ужинали у Флориана и выкуривали бесчисленное количество сигарет на площади. И все же почему-то лорд Артур не был счастлив. Каждый день он изучал колонку некрологов в "Таймс", ожидая увидеть сообщение о смерти леди Клементины, но каждый день его ждало разочарование. Он начал бояться, что с ней произошел какой-то несчастный случай, и часто сожалел о том, что запретил ей принимать аконитин, когда ей так хотелось испытать его действие. Письма Сибиллы тоже, хотя и были полны любви, доверия и нежности, часто были очень печальными по своему тону, и иногда ему казалось, что он расстался с ней навсегда.

Через две недели Венеция наскучила лорду Сурбитону, и он решил отправиться вдоль побережья в Равенну, поскольку услышал, что в Сосновом лесу устраивают отличную петушиную охоту.°Лорд Артур сначала наотрез отказался ехать, но Сурбитон, которого он очень любил, в конце концов убедил его, что если он останется у Даниэлли один, то умрет от хандры, и утром 15-го они отправились в путь при сильном северо-восточном ветре и довольно неспокойном море. Спорт был превосходным, а свободная жизнь на свежем воздухе вернула румянец на щеки лорда Артура, но примерно 22-го он забеспокоился о леди Клементине и, несмотря на протесты Сурбитона, вернулся в Венецию поездом.

Когда он вышел из своей гондолы на ступеньки отеля, владелец вышел ему навстречу с пачкой телеграмм. Лорд Артур выхватил их у него из рук и разорвал. Все прошло успешно. Леди Клементина совершенно внезапно скончалась в ночь на 17-е!

Его первая мысль была о Сибилле, и он отправил ей телеграмму, извещающую о его немедленном возвращении в Лондон. Затем он приказал своему камердинеру упаковать его вещи для ночной почты, отправил своим гондольерам примерно в пять раз больше положенной платы и легким шагом с радостным сердцем поднялся в свою гостиную. Там его ждали три письма. Одно было от самой Сибил, полное сочувствия. Остальные были от его матери и от поверенного леди Клементины. Оказалось, что старая леди обедала с герцогиней в тот же вечер, восхитила всех своим остроумием и духом, но ушла домой несколько раньше, жалуясь на изжогу. Утром ее нашли мертвой в своей постели, и она, по-видимому, не испытывала никакой боли. Сразу же послали за сэром Мэтью Ридом, но, конечно, ничего нельзя было поделать, и ее должны были похоронить 22-го в Бошамп-Чалкоте. За несколько дней до смерти она составила завещание и оставила лорду Артуру свой маленький дом на Керзон-стрит, а также всю свою мебель, личные вещи и картины, за исключением своей коллекции миниатюр, которая должна была перейти к ее сестре, леди Маргарет Раффорд, и своего аметистового ожерелья, которое должно было достаться Сибил Мертон. Имущество не представляло большой ценности, но мистер Мэнсфилд, поверенный, очень хотел, чтобы лорд Артур вернулся как можно скорее, поскольку предстояло оплатить огромное количество счетов, а леди Клементина никогда не вела регулярных расчетов.

Лорд Артур был очень тронут добрым воспоминанием леди Клементины о нем и чувствовал, что мистеру Поджерсу за многое придется ответить. Однако его любовь к Сибилле преобладала над всеми остальными эмоциями, и сознание того, что он выполнил свой долг, дарило ему покой и утешение. Когда он прибыл на Чаринг-Кросс, то чувствовал себя совершенно счастливым.

Мертоны приняли его очень любезно, Сибилла взяла с него обещание, что он никогда больше не позволит чему-либо встать между ними, и свадьба была назначена на 7 июня. Жизнь снова показалась ему яркой и прекрасной, и вся его прежняя радость вернулась к нему снова.

Однако однажды, когда он обходил дом на Керзон-стрит в компании адвоката леди Клементины и самой Сибиллы, сжигая пачки выцветших писем и выворачивая ящики со всяким хламом, молодая девушка внезапно вскрикнула от восторга.

- Что ты нашла, Сибилла? - спросил лорд Артур, отрываясь от работы и улыбаясь.

- Эта прелестная маленькая серебряная бонбоньерка, Артур. Разве она не причудливая и не голландская? Отдай это мне! Я знаю, что аметисты мне не подойдут, пока мне не перевалит за восемьдесят. ‘

Это была та самая коробочка, в которой был аконитин.

Лорд Артур вздрогнул, и слабый румянец выступил на его щеках. Он почти полностью забыл, что сделал, и ему показалось странным совпадением, что Сибилла, ради которой он прошел через все эти ужасные переживания, первой напомнила ему об этом.

‘ Конечно, ты можешь взять его, Сибил. Я сам подарил его бедной леди Клем.

‘ О! спасибо, Артур; можно мне еще конфетку? Я понятия не имел, что леди Клементина любит сладости. Я думал, она слишком интеллектуальна.

Лорд Артур смертельно побледнел, и ужасная мысль пришла ему в голову.

-Конфетка, Сибил? Что вы имеете в виду? - спросил он медленным, хриплым голосом.

‘ В нем есть одно, вот и все. Оно выглядит довольно старым и пыльным, и у меня нет ни малейшего намерения его есть. В чем дело, Артур? Какой ты бледный!"

Лорд Артур бросился через комнату и схватил шкатулку. Внутри нее была капсула янтарного цвета с пузырьком яда. В конце концов, леди Клементина умерла естественной смертью!

Шок от этого открытия был почти непосильным для него. Он швырнул капсулу в огонь и с криком отчаяния рухнул на диван.

V

Мистер Мертон был очень огорчен второй отсрочкой бракосочетания, и леди Джулия, которая уже заказала себе свадебное платье, сделала все, что было в ее силах, чтобы заставить Сибил расторгнуть брак. Однако, как ни горячо Сибилла любила свою мать, она отдала всю свою жизнь в руки лорда Артура, и ничто из того, что могла сказать леди Джулия, не могло поколебать ее веру. Что касается самого лорда Артура, то ему потребовалось несколько дней, чтобы оправиться от ужасного разочарования, и какое-то время его нервы были совершенно натянуты. Однако его превосходный здравый смысл вскоре заявил о себе, и его здравый, практический ум не заставил его долго сомневаться в том, что делать. После того как яд доказал свою полную несостоятельность, динамит или какая-либо другая форма взрывчатого вещества, очевидно, следовало попробовать.

Соответственно, он еще раз просмотрел список своих друзей и родственников и, после тщательного обдумывания, решил взорвать своего дядю, декана Чичестерского университета. Декан, который был человеком большой культуры и образованности, чрезвычайно любил часы, и у него была замечательная коллекция хронометров, начиная с пятнадцатого века и до наших дней, и лорду Артуру показалось, что это хобби доброго декана дало ему прекрасную возможность осуществить свой план. Где раздобыть взрывчатку - это, конечно, совсем другой вопрос. Лондонский справочник не предоставил ему никакой информации по этому вопросу, и он чувствовал, что нет особого смысла обращаться по этому поводу в Скотленд-Ярд, поскольку они, похоже, ничего не знали о передвижениях группы "динамит" до тех пор, пока не произошел взрыв, да и то немногое.

Внезапно он подумал о своем друге Рувалове, молодом русском с очень революционными наклонностями,° с которым он познакомился зимой у леди Уиндермир. Предполагалось, что граф Рувалов пишет жизнеописание Петра Великого и прибыл в Англию с целью изучения документов, относящихся к резиденции этого царя в этой стране в качестве корабельного плотника; но все подозревали, что он был агентом нигилистов, и не было никаких сомнений в том, что российское посольство не благосклонно отнеслось к его присутствию в Лондоне. Лорд Артур почувствовал, что он как раз подходит для своей цели, и однажды утром поехал к нему домой в Блумсбери, чтобы попросить у него совета и помощи.

- Значит, вы серьезно занимаетесь политикой? - спросил граф Рувалов, когда лорд Артур изложил ему цель своей миссии; но лорд Артур, ненавидевший чванство любого рода, счел своим долгом признаться ему, что социальные вопросы его ни в малейшей степени не интересуют, а взрывная машина нужна ему просто для чисто семейного дела, в котором нет никого, кроме него самого.

Граф Рувалов несколько мгновений изумленно смотрел на него, а затем, видя, что он совершенно серьезен, написал адрес на листке бумаги, поставил свои инициалы и протянул ему через стол.

- Скотленд-Ярд дорого бы дал, чтобы узнать этот адрес, мой дорогой друг.

- Они этого не получат! - со смехом воскликнул лорд Артур и, тепло пожав молодому русскому руку, сбежал вниз, просмотрел бумагу и велел кучеру ехать на Сохо-сквер.

Там он отпустил его и зашагал по Грик-стрит, пока не добрался до места под названием Бейлс-корт. Он прошел под аркой и оказался в любопытном тупичке, который, по-видимому, занимала французская прачечная, поскольку от дома к дому была протянута идеальная сеть бельевых веревок, а в утреннем воздухе трепетало белое белье. Он дошел до конца и постучал в маленький зеленый домик. После некоторой задержки, в течение которой каждое окно во дворе превратилось в размытую массу выглядывающих лиц, дверь открыл довольно грубоватого вида иностранец, который спросил его на очень плохом английском, в чем его дело. Лорд Артур протянул ему бумагу, которую дал ему граф Рувалов. Увидев это, слуга поклонился и пригласил лорда Артура в очень убогую гостиную на первом этаже, и через несколько минут герр Винкелькопф, как его называли в Англии, ворвался в комнату с салфеткой, сильно запачканной вином, на шее и вилкой в левой руке.

‘ Граф Рувалов представил меня вам, ’ сказал лорд Артур, кланяясь, ‘ и мне не терпится побеседовать с вами по деловому вопросу. Меня зовут Смит, мистер Роберт Смит, и я хочу, чтобы вы снабдили меня часами со взрывчаткой.

‘ Рад познакомиться с вами, лорд Артур, ’ со смехом сказал добродушный маленький немец. ‘ Не смотрите так встревоженно, мой долг знать всех, и я помню, что видел вас однажды вечером у леди Уиндермир. Надеюсь, с ее светлостью все в порядке. Ты не против посидеть со мной, пока я доедаю свой завтрак? Здесь есть превосходный паштет, и мои друзья были настолько любезны, что сказали, что мое рейнское вино лучше любого, что продают в посольстве Германии ", - и прежде чем лорд Артур оправился от удивления, что его узнали, он обнаружил, что сидит в задней комнате, потягивая вкуснейший "Маркобрюннер" из бледно-желтого бокала, украшенного императорской монограммой, и дружески беседует со знаменитым заговорщиком.

"Взрывные часы, - сказал герр Винкелькопф, - не очень хороши для экспорта за границу, поскольку, даже если им удается пройти таможню , железнодорожное сообщение настолько нерегулярно, что они обычно срабатывают до того, как достигают нужного места назначения. Однако, если вам нужен такой для домашнего использования, я могу предоставить вам отличное изделие и гарантировать, что вы останетесь довольны результатом. Могу я спросить, для кого оно предназначено? Если это касается полиции или кого-либо, связанного со Скотленд-Ярдом, боюсь, я ничего не смогу для вас сделать. Английские детективы действительно наши лучшие друзья, и я всегда убеждался, что, полагаясь на их глупость, мы можем делать именно то, что нам нравится. Я не мог обойтись без одного из них".

‘ Уверяю вас, ’ сказал лорд Артур, ‘ что это вообще не имеет никакого отношения к полиции. На самом деле часы предназначены для декана Чичестерского университета.

‘ Боже мой! Я и понятия не имела, что вы так сильно относитесь к религии, лорд Артур. В наши дни мало кто из молодых людей так относится.

‘ Боюсь, вы переоцениваете меня, герр Винкелькопф, ’ покраснев, сказал лорд Артур. - Дело в том, что я действительно ничего не смыслю в теологии.

- Значит, это сугубо личное дело?

"Сугубо личное".

Герр Винкелькопф пожал плечами и вышел из комнаты, вернувшись через несколько минут с круглой шашкой динамита размером с пенни и хорошенькими французскими часами, увенчанными ормолу, изображающей Свободу, попирающую гидру деспотизма.

Лицо лорда Артура просветлело, когда он увидел это. "Это как раз то, чего я хочу, - воскликнул он, - а теперь расскажи мне, как это происходит".

-Ах! вот мой секрет, - ответил герр Винкелькопф, созерцая свое изобретение с вполне оправданной гордостью. - Дайте мне знать, когда вы захотите, чтобы оно взорвалось, и я настрою машину на нужный момент.

- Что ж, сегодня вторник, и если бы вы могли отправить письмо сразу...

‘ Это невозможно; у меня много важной работы для некоторых моих друзей в Москве. И все же я, возможно, отправлю его завтра.

‘ О, этого будет вполне достаточно! ’ вежливо сказал лорд Артур. - Если его доставят завтра вечером или в четверг утром. В момент взрыва, скажем, в пятницу ровно в полдень. Декан в это время всегда дома.

- В пятницу, в полдень, - повторил герр Винкелькопф и сделал соответствующую пометку в большой бухгалтерской книге, лежавшей на бюро у камина.

- А теперь, - сказал лорд Артур, поднимаясь со своего места, - прошу вас, сообщите мне, насколько я у вас в долгу.

‘ Это такой пустяк, лорд Артур, что я не хочу выдвигать никаких обвинений. Динамит стоит семь шиллингов шесть пенсов, часы - три фунта десять центов, а карета - около пяти шиллингов. Я только рад услужить любому другу графа Рувалова.

- Но что вас беспокоит, герр Винкелькопф?

‘ О, это ерунда! Для меня это удовольствие. Я работаю не ради денег, я живу исключительно ради своего искусства.

Лорд Артур выложил на стол 4 фунта в соотношении 2: 6, поблагодарил маленького немца за его доброту и, успешно отклонив приглашение встретиться с несколькими анархистами на мясном чаепитии в следующую субботу, вышел из дома и отправился в парк.

Следующие два дня он пребывал в состоянии величайшего возбуждения, а в пятницу в двенадцать часов дня поехал в отель "Букингем" ждать новостей. Весь день невозмутимый портье развешивал телеграммы из разных концов страны, сообщая о результатах скачек, вердиктах по искам о разводе, состоянии погоды и тому подобном, в то время как лента передавала утомительные подробности о продолжавшемся всю ночь заседании в Палате общин и небольшой панике на Фондовой бирже. В четыре часа принесли вечерние газеты, и лорд Артур исчез в библиотеке с "Пэлл Мэлл", "Сент-Джеймсз", "Глоуб" и "Эхо", к безмерному возмущению полковника Гудчайлда, который хотел прочитать отчеты о речи, произнесенной им этим утром в Мэншн-Хаусе, на тему южноафриканских миссий и целесообразности присутствия черных епископов в каждой провинции, и по той или иной причине испытывал сильное предубеждение против "Ивнинг Ньюс". Однако ни одна из газет не содержала даже малейшего упоминания о Чичестере, и лорд Артур чувствовал, что попытка, должно быть, провалилась. Это был ужасный удар для него, и какое-то время он был совершенно выбит из колеи. Герр Винкелькопф, к которому он отправился на следующий день, рассыпался в пространных извинениях и предложил бесплатно снабдить его другими часами или ящиком нитроглицериновых бомб по себестоимости. Но он потерял всякую веру во взрывчатые вещества, и сам герр Винкелькопф признавал, что в наши дни все настолько фальсифицировано, что даже динамит вряд ли можно получить в чистом виде. Маленький немец, однако, признавая, что, должно быть, что-то пошло не так с механизмом, не терял надежды, что часы все же могут сработать, и привел в пример корпус барометра, который он когда-то отправил военному губернатору в Одессу, который, хотя и должен был взорваться через десять дней, не взрывался примерно три месяца. Совершенно верно, что когда он все-таки взорвался, ему удалось лишь разнести горничную на атомы, поскольку губернатор уехал из города шесть недель назад, но, по крайней мере, это показало, что динамит, как разрушительная сила, будучи под контролем механизмов, является мощным, хотя и несколько непунктуальным средством. Эти размышления немного утешили лорда Артура, но даже здесь его ждало разочарование, потому что два дня спустя, когда он поднимался наверх, герцогиня позвала его в свой будуар и показала письмо, которое она только что получила из деканата.

‘ Джейн пишет очаровательные письма, ’ сказала герцогиня. ‘ Вы действительно должны прочитать их в последнюю очередь. Это ничуть не хуже романов, которые нам присылает Мади°.

Лорд Артур выхватил письмо у нее из рук. Оно гласило следующее:-

ТОн ДЭНЕРИ, CХИЧЕСТЕР,

27 мая.

Моя Дорогая тетя,

Большое вам спасибо за фланель для Общества Доркас,° а также за клетчатую ткань. Я совершенно согласен с вами, что это чепуха, что они хотят носить красивые вещи, но в наши дни все настолько радикальны и нерелигиозны, что трудно заставить их понять, что они не должны пытаться одеваться как представители высшего общества. Я уверен, что не знаю, к чему мы приходим. Как часто говорил папа в своих проповедях, мы живем в эпоху неверия.

Мы очень повеселились над часами, которые неизвестный поклонник прислал папе в прошлый четверг. Они прибыли в деревянном ящике из Лондона, перевозка оплачена; и папа считает, что их, должно быть, прислал кто-то, кто прочитал его замечательную проповедь "Является ли лицензия свободой?", потому что на верхушке часов была изображена фигура женщины с тем, что, по словам папы, было шапочкой Свободы° на голове. Мне самой это показалось не очень подобающим, но папа сказал, что это историческое событие, так что, думаю, все в порядке. Паркер распаковал ее, и папа поставил ее на каминную полку в библиотеке, и мы все сидели там в пятницу утром, когда как раз в тот момент, когда часы пробили двенадцать, мы услышали жужжание, от пьедестала фигуры поднялось небольшое облачко дыма, и богиня Свободы упала и разбила нос о каминную решетку! Мария была очень встревожена, но это выглядело так нелепо, что мы с Джеймсом покатились со смеху, и даже папа развеселился. Когда мы осмотрели его, то обнаружили, что это что-то вроде аварийных часов, и что, если установить их на определенный час и положить немного пороха и колпачок под маленький молоток, они срабатывают, когда вы захотите. Папа сказал, что она не должна оставаться в библиотеке, потому что она издает шум, поэтому Реджи унес ее в классную комнату и весь день только и делает, что устраивает небольшие взрывы. Как ты думаешь, Артуру понравился бы такой в качестве свадебного подарка? Я полагаю, они довольно модны в Лондоне. Папа говорит, что они должны принести много пользы, поскольку показывают, что Свобода не может длиться вечно, она должна рухнуть. Папа говорит, что Свобода была изобретена во времена Французской революции. Каким ужасным это кажется!

Теперь я должен отправиться к Доркасам, где прочту им ваше самое поучительное письмо. Как верна, дорогая тетя, ваша идея, что при их положении они должны носить то, что им не подобает. Я должен сказать, что это абсурдно - их беспокойство по поводу одежды, когда есть так много более важных вещей в этом мире и в следующем. Я так рада, что твой поплин в цветочек получился таким удачным и что твое кружево не порвалось. Я надену свой желтый атлас, который вы так любезно подарили мне, в среду у епископа, и думаю, что он будет хорошо смотреться. У вас будут банты или нет? Дженнингс говорит, что теперь все носят банты и что нижние юбки должны быть с оборками. У Реджи только что случился очередной взрыв, и папа приказал отправить часы в конюшню. Я не думаю, что папе это нравится так сильно, как сначала, хотя он очень польщен тем, что ему прислали такую красивую и оригинальную игрушку. Это показывает, что люди читают его проповеди и извлекают из них выгоду.

Папа передает свою любовь, в которой объединяются Джеймс, Реджи и Мария, и, надеясь, что подагра дяди Сесила прошла, поверьте мне, дорогая тетя, всегда вашей любящей племяннице,

ДжАНЕ ПЕРСИ.

P.S.—Пожалуйста, расскажите мне о бантах. Дженнингс настаивает, что они в моде.

Лорд Артур выглядел таким серьезным и несчастным, читая письмо, что герцогиня разразилась приступом смеха.

‘Мой дорогой Артур, ’ воскликнула она, - я никогда больше не покажу тебе письмо юной леди! Но что я скажу о часах? Я думаю, что это отличное изобретение, и я бы сам хотел иметь такое.

- Я о них невысокого мнения, - сказал лорд Артур с грустной улыбкой и, поцеловав мать, вышел из комнаты.

Поднявшись наверх, он бросился на диван, и глаза его наполнились слезами. Он сделал все возможное, чтобы совершить это убийство, но в обоих случаях потерпел неудачу, и не по своей вине. Он пытался выполнить свой долг, но, казалось, сама Судьба оказалась предательницей. Его угнетало сознание бесплодности добрых намерений, тщетности попыток быть хорошим. Возможно, было бы лучше вообще разорвать брак. Сибилла будет страдать, это правда, но страдания не могли по-настоящему испортить такую благородную натуру, как у нее. Что касается его самого, какое это имело значение? Всегда есть какая-нибудь война, в которой человек может погибнуть, какое-нибудь дело, которому человек может отдать свою жизнь, и поскольку жизнь не доставляла ему удовольствия, смерть не вызывала ужаса. Пусть судьба вершит свою судьбу. Он не пошевелился, чтобы помочь ей.

В половине восьмого он оделся и спустился в клуб. Сурбитон был там с компанией молодых людей, и ему пришлось пообедать с ними. Их тривиальный разговор и праздные шутки его не интересовали, и как только принесли кофе, он оставил их, придумав какую-нибудь помолвку, чтобы поскорее уйти. Когда он выходил из клуба, портье вручил ему письмо. Оно было от герра Винкелькопфа с просьбой позвонить ему следующим вечером и посмотреть на взрывоопасный зонт, который сработал, как только его открыли. Это было самое последнее изобретение, только что прибывшее из Женевы. Он разорвал письмо на мелкие кусочки. Он решил больше не проводить никаких экспериментов. Затем он спустился на набережную Темзы и часами сидел у реки. Луна проглядывала сквозь гриву рыжевато-коричневых облаков, словно львиный глаз, и бесчисленные звезды усыпали полый свод, словно золотая пыль, присыпанная пурпурным куполом. Время от времени баржа выплывала в мутный поток и уплывала вместе с приливом, а железнодорожные сигналы меняли цвет с зеленого на алый, когда поезда с визгом проезжали по мосту. Через некоторое время на высокой Вестминстерской башне пробило двенадцать часов, и при каждом ударе звонкого колокола ночь, казалось, содрогалась. Затем погасли железнодорожные огни, осталась одна-единственная лампа, сияющая, как большой рубин на гигантской мачте, и рев города стал тише.

В два часа он встал и побрел в сторону Блэкфрайарз. Каким нереальным все казалось! Как это было похоже на странный сон! Дома на другом берегу реки казались построенными из тьмы. Можно было бы сказать, что серебро и тень заново сотворили мир. Огромный купол собора Святого Павла казался пузырем в сумеречном воздухе.°

Приближаясь к "Игле Клеопатры", он увидел мужчину, перегнувшегося через парапет, а когда подошел ближе, мужчина поднял голову, свет газового фонаря упал ему прямо на лицо.

Это был мистер Поджерс, хиромантист! Никто не мог перепутать это толстое, дряблое лицо, очки в золотой оправе, болезненную слабую улыбку, чувственный рот.

Лорд Артур остановился. Его осенила блестящая идея, и он тихонько подкрался сзади. В мгновение ока он схватил мистера Поджерса за ноги и швырнул его в Темзу. Раздалось грубое ругательство, сильный всплеск, и все стихло. Лорд Артур с тревогой огляделся, но не увидел ничего от хиромантиста, кроме высокой шляпы, кружащейся в водовороте залитой лунным светом воды. Через некоторое время он тоже затонул, и никаких следов мистера Поджерса видно не было. Однажды ему показалось, что он заметил громоздкую бесформенную фигуру, направлявшуюся к лестнице у моста, и им овладело ужасное чувство неудачи, но это оказалось всего лишь отражением, и когда луна выглянула из-за облака, оно исчезло. Наконец-то он, казалось, осознал предначертание судьбы. Он испустил глубокий вздох облегчения, и имя Сибил сорвалось с его губ.

- Вы что-нибудь уронили, сэр? - внезапно раздался голос у него за спиной.

Он обернулся и увидел полицейского с фонарем в "яблочко".

- Ничего особенного, сержант, - ответил он, улыбаясь, и, остановив проезжавший кэб, запрыгнул в него и велел слуге ехать на Белгрейв-сквер.

В течение следующих нескольких дней он колебался между надеждой и страхом. Были моменты, когда он почти ожидал, что в комнату войдет мистер Поджерс, и все же в другие моменты ему казалось, что Судьба не может быть так несправедлива к нему. Дважды он ходил по адресу хиромантиста на Уэст-Мун-стрит, но не мог заставить себя позвонить. Он жаждал определенности и боялся ее.

Наконец это пришло. Он сидел в курительной комнате клуба, пил чай и довольно устало слушал рассказ Сербитона о последней комической песне в "Веселье", когда вошел официант с вечерними газетами. Он взял "Сент-Джеймсскую газету"и вяло листал ее страницы, когда его внимание привлек странный заголовок:

СУБИЙСТВОМ КХЕЙРОМАНТИСТА.

Он побледнел от волнения и начал читать. Абзац гласил следующее:-

Вчера утром, в семь часов, тело мистера Септимуса Р. Поджерса, выдающегося хиромантиста, было выброшено на берег в Гринвиче, прямо напротив отеля "Корабль". Несчастный джентльмен пропал без вести несколько дней назад, и в хиромантических кругах ощущалась значительная тревога за его безопасность. Предполагается, что он покончил с собой под влиянием временного психического расстройства, вызванного переутомлением, и соответствующий вердикт был вынесен сегодня днем присяжными коронера. Мистер Поджерс только что закончил подробный трактат на тему человеческой руки, который вскоре будет опубликован, и, без сомнения, привлечет большое внимание. Покойному было шестьдесят пять лет, и, похоже, у него не осталось никаких родственников.

Лорд Артур выбежал из клуба, все еще держа газету в руке, к безмерному изумлению швейцара, который тщетно пытался остановить его, и сразу же поехал на Парк-лейн. Сибилла увидела его из окна, и что-то подсказало ей, что он принес хорошие новости. Она побежала вниз, чтобы встретить его, и, когда увидела его лицо, поняла, что все хорошо.

- Моя дорогая Сибилла, - воскликнул лорд Артур, - давай поженимся завтра!

‘ Глупый мальчишка! Почему торт даже не заказан! - сказала Сибилла, смеясь сквозь слезы.

VI

Когда примерно три недели спустя состоялась свадьба, собор Святого Петра был переполнен толпой шикарных людей. Служба была прочитана настоятелем Чичестера самым впечатляющим образом, и все согласились, что они никогда не видели более красивой пары, чем жених и невеста. Однако они были не просто красивы — они были счастливы. Ни на одно мгновение лорд Артур не пожалел обо всем, что он вытерпел ради Сибиллы, в то время как она, со своей стороны, дарила ему лучшее, что женщина может дать любому мужчине, — поклонение, нежность и любовь. Для них романтика не была убита реальностью. Они всегда чувствовали себя молодыми.

Несколько лет спустя, когда у них родились двое прекрасных детей, леди Уиндермир приехала с визитом в Олтон-Прайори, прелестное старинное местечко, которое герцог подарил своему сыну на свадьбу; и однажды днем, когда она сидела с леди Артур под липой в саду, наблюдая за маленькими мальчиком и девочкой, игравшими взад и вперед по розовой аллее, похожей на порывистые солнечные зайчики, она вдруг взяла хозяйку за руку и спросила: "Ты счастлива, Сибил?"

‘ Дорогая леди Уиндермир, конечно, я счастлив. А вы?

‘ У меня нет времени радоваться, Сибилла. Мне всегда нравится тот, кого мне представляют последним, но, как правило, как только я узнаю людей, они мне надоедают".

- Вас не удовлетворяют ваши львы, леди Уиндермир?

‘ О боже, нет! львы годятся только на один сезон. Как только им подстригают гриву, они становятся самыми скучными существами на свете. Кроме того, они ведут себя очень скверно, если вы действительно добры к ним. Вы помните этого ужасного мистера Поджерса? Он был ужасным самозванцем. Конечно, я совсем не возражала против этого, и даже когда он хотел занять денег, я простила его, но я не могла выносить, когда он занимался со мной любовью. Он действительно заставил меня возненавидеть хиромантию. Теперь я занимаюсь телепатией. Это гораздо забавнее.

‘ Вы не должны ничего говорить здесь против хиромантии, леди Уиндермир; это единственный предмет, по поводу которого Артур не любит, когда над ним подшучивают. Уверяю вас, он относится к этому вполне серьезно.

- Ты же не хочешь сказать, что он верит в это, Сибил?

- Спросите его, леди Уиндермир, вот он. - и лорд Артур вышел из сада с большим букетом желтых роз в руке, а двое его детей танцевали вокруг него.

-Лорд Артур?

- Да, леди Уиндермир.

- Уж не хотите ли вы сказать, что верите в хиромантию?

"Конечно, хочу", - сказал молодой человек, улыбаясь.

-Но почему?

- Потому что этому я обязан всем счастьем своей жизни, - пробормотал он, опускаясь в плетеное кресло.

- Мой дорогой лорд Артур, чем вы обязаны этому?

- Сибил, - ответил он, протягивая жене розы и заглядывая в ее фиалковые глаза.

‘ Что за чушь! - воскликнула леди Уиндермир. - В жизни не слышала подобной чуши.

OceanofPDF.com

СЧАСТЛИВЫЙ ПРИНЦ

HНад городом, на высокой колонне, возвышалась статуя Счастливого принца.... Он был весь покрыт тонкими листьями чистого золота, вместо глаз у него были два ярких сапфира, а на рукояти его меча сиял большой красный рубин.

Им действительно очень восхищались. "Он красив, как флюгер", - заметил один из членов городского совета, желавший приобрести репутацию человека с художественными вкусами. "Только не такой полезный", - добавил он, опасаясь, что люди сочтут его непрактичным, каковым он на самом деле не был.

‘Почему ты не можешь быть таким, как Счастливый принц?" - спросила разумная мать своего маленького мальчика, который взывал к луне. "Счастливому принцу и в голову не придет плакать из-за чего бы то ни было".

"Я рад, что в мире есть кто-то по-настоящему счастливый", - пробормотал разочарованный мужчина, глядя на чудесную статую.

"Он выглядит просто как ангел", - сказали Дети из Благотворительной организации°, выходя из собора в своих ярко-алых плащах и чистых белых передниках.

"Откуда ты знаешь? - спросил Учитель математики. - Ты никогда их не видел".

-Ах! но мы видели это во сне", - ответили дети; и Учитель математики нахмурился и принял очень суровый вид, потому что он не одобрял, когда дети видят сны.

Однажды ночью над городом пролетела маленькая Ласточка. Его друзья уехали в Египет шесть недель назад, но он остался, потому что был влюблен в самую красивую Тростинку. Он встретил ее ранней весной, когда летел вниз по реке за большим желтым мотыльком, и его так привлекла ее тонкая талия, что он остановился поговорить с ней.

‘ Я буду любить тебя? ’ спросила Ласточка, которая любила сразу переходить к делу, и Тростинка отвесила ему низкий поклон. И он летал вокруг нее, касаясь воды крыльями и оставляя серебряную рябь. Это было его ухаживание, и оно длилось все лето.

‘Это нелепая привязанность, ’ щебетали другие Ласточки, ‘ у нее нет денег и слишком много родственников’; и действительно, река была полна тростника. Потом, когда наступила осень, они все улетели.

После того, как они ушли, он почувствовал себя одиноким и начал уставать от своей возлюбленной. ‘Она не умеет разговаривать, ’ сказал он, - и я боюсь, что она кокетка, потому что она всегда флиртует с ветром.’ И конечно, всякий раз, когда дул ветер, Тростинка делала самые грациозные реверансы. "Я признаю, что она домашняя хозяйка, - продолжал он, - но я люблю путешествовать, и моя жена, следовательно, тоже должна любить путешествовать".

- Ты уедешь со мной? - спросил он наконец, но Рид покачала головой, она была так привязана к своему дому.

‘Вы разыгрывали меня, - крикнул он. - Я отправляюсь к пирамидам. Прощайте!" - и он улетел.

Весь день он летел, а ночью прибыл в город. "Где я могу остановиться?" - спросил он. "Надеюсь, в городе подготовились".

Затем он увидел статую на высокой колонне. ‘Я поставлю ее там", - воскликнул он. - "Это прекрасное место, где много свежего воздуха’. Итак, он приземлился прямо у ног Счастливого Принца.

‘У меня золотая спальня", - тихо сказал он себе, оглядываясь по сторонам, и приготовился заснуть; но как раз в тот момент, когда он прятал голову под крыло, на него упала большая капля воды. ‘Какая странная вещь! ’ воскликнул он. ‘ На небе ни единого облачка, звезды совершенно ясные и яркие, и все же идет дождь. Климат на севере Европы действительно ужасный. Рид раньше любила дождь, но это был просто ее эгоизм.

Затем упала еще одна капля.

"Какая польза от статуи, если она не может защитить от дождя?" - сказал он. "Я должен поискать хороший дымоход", - и он решил улететь.

Но прежде чем он расправил крылья, упала третья капля, и он поднял глаза и увидел — Ах! что он увидел?

Глаза Счастливого принца наполнились слезами, и слезы потекли по его золотистым щекам. Его лицо было так прекрасно в лунном свете, что маленькая Ласточка преисполнилась жалости.

- Кто вы? - спросил он.

- Я Счастливый принц.

- Тогда почему ты плачешь? - спросила Ласточка. - Ты меня совсем замочила.

"Когда я был жив и у меня было человеческое сердце, - ответила статуя, - я не знал, что такое слезы, потому что жил во Дворце Сан-Суси,° куда не позволено входить печали. Днем я играл со своими товарищами в саду, а вечером водил танцы в Большом Зале. Вокруг сада тянулась очень высокая стена, но мне никогда не приходило в голову спросить, что находится за ней, настолько все вокруг меня было прекрасно. Мои придворные называли меня Счастливым принцем, и я действительно был счастлив, если удовольствие - это счастье. Так я жил, и так я умер. И теперь, когда я мертв, они вознесли меня сюда так высоко, что я могу видеть все уродство и все несчастья моего города, и хотя мое сердце сделано из свинца, я не могу не плакать".

‘Что, разве он не из чистого золота?" - спросила Ласточка про себя. Он был слишком вежлив, чтобы высказывать какие-либо личные замечания вслух.

‘ Далеко отсюда, - продолжала статуя низким музыкальным голосом, - далеко отсюда, на маленькой улочке, есть бедный дом. Одно из окон открыто, и через него я вижу женщину, сидящую за столом. Лицо у нее худое и изможденное, а руки грубые, красные, все исколоты иглой, потому что она швея. Она вышивает страстоцветы на атласном платье для самой красивой из фрейлин королевы, которое та наденет на следующий придворный бал. На кровати в углу комнаты лежит больной ее маленький мальчик. У него высокая температура, и он просит апельсинов. Его матери нечего дать ему, кроме речной воды, поэтому он плачет. Ласточка, ласточка, маленькая Ласточка, не принесешь ли ты ей рубин из рукояти моего меча? Мои ноги прикованы к этому пьедесталу, и я не могу пошевелиться.

"Меня ждут в Египте", -° сказала Ласточка. ‘Мои друзья летают вверх и вниз по Нилу и разговаривают с большими цветами лотоса. Скоро они отправятся спать в гробницу великого Царя. Сам царь там в своем расписном гробу. Он завернут в желтую льняную ткань и набальзамирован благовониями. На шее у него цепь из бледно-зеленого нефрита, а руки похожи на увядшие листья.

‘Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка, - сказал принц, - не останешься ли ты у меня на одну ночь и не будешь ли моим посыльным? Мальчику так хочется пить, а матери так грустно".

‘ Не думаю, что мне нравятся мальчики, ’ ответила Ласточка. ‘ Прошлым летом, когда я жил на реке, там были два грубых мальчишки, сыновья мельника, которые постоянно швыряли в меня камнями. Они, конечно, никогда не били меня; мы, ласточки, слишком хорошо летаем для этого, и, кроме того, я происхожу из семьи, известной своей ловкостью; но все равно это был знак неуважения.

Но Счастливый Принц выглядел таким печальным, что маленькой Ласточке стало жаль его. "Здесь очень холодно, - сказал он, - но я останусь с вами на одну ночь и буду вашим посыльным".

- Спасибо тебе, Ласточка, - сказал Принц.

И Ласточка сорвала большой рубин с меча принца и улетела с ним в клюве над городскими крышами.

Он проходил мимо башни собора, где были изваяны белые мраморные ангелы. Он проходил мимо дворца и услышал звуки танцующих. Прекрасная девушка вышла на балкон со своим возлюбленным. ‘ Как прекрасны звезды, ‘ сказал он ей, - и как чудесна сила любви! - Надеюсь, мое платье будет готово к государственному балу, - ответила она. - Я приказала вышить на нем цветы страсти, но швеи такие ленивые.

Он переправлялся через реку и увидел фонари, подвешенные к мачтам кораблей. Он проходил над гетто,° и увидел, как старые евреи торгуются друг с другом и взвешивают деньги на медных весах. Наконец он подошел к бедному дому и заглянул внутрь. Мальчик лихорадочно метался на своей кровати, а мать заснула, она так устала. Он прыгнул внутрь и положил огромный рубин на стол рядом с женским наперстком. Затем он мягко облетел кровать, обмахивая лоб мальчика крыльями. "Как здорово я себя чувствую, - сказал мальчик, - должно быть, мне становится лучше", - и он погрузился в восхитительный сон.

Тогда Ласточка полетела обратно к Счастливому Принцу и рассказала ему, что он сделал. "Странно, - заметил он, - но сейчас мне довольно тепло, хотя и так холодно".

‘Это потому, что ты совершил добрый поступок", - сказал Принц. И маленькая ласточка задумалась, а потом заснула. От размышлений его всегда клонило в сон.

Когда рассвело, он слетел к реке и принял ванну. ‘Какое замечательное явление", - сказал профессор орнитологии, проезжая по мосту. ‘Ласточка зимой!’ И он написал об этом длинное письмо в местную газету. Все цитировали это, в нем было так много слов, что они не могли понять.

‘ Сегодня вечером я отправляюсь в Египет, ’ сказала Ласточка, и эта перспектива привела его в приподнятое настроение. Он посетил все общественные памятники и подолгу сидел на вершине церковного шпиля. Куда бы он ни шел, воробьи чирикали и говорили друг другу: "Какой выдающийся незнакомец!" - так что ему было очень весело.

Когда взошла луна, он полетел обратно к Счастливому принцу. - У вас есть какие-нибудь поручения для Египта? - воскликнул он. - Я только начинаю.

-Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка, - сказал принц, - не останешься ли ты со мной еще на одну ночь?

‘Меня ждут в Египте", - ответила Ласточка. ‘Завтра мои друзья полетят ко Второму Водопаду. Речной конь возлежит там среди камышей, а на огромном гранитном троне восседает Бог Мемнон.° Всю ночь напролет он наблюдает за звездами, и когда загорается утренняя звезда, он издает один радостный крик, а затем замолкает. В полдень желтые львы спускаются к кромке воды напиться. У них глаза, как зеленые бериллы, и их рев громче, чем рев водопада.

‘Ласточка, ласточка, маленькая Ласточка, - сказал принц, - далеко за городом я вижу молодого человека на чердаке. Он склонился над столом, заваленным бумагами, а в стакане рядом с ним лежит букетик увядших фиалок. У него каштановые вьющиеся волосы, губы красные, как гранат, и большие мечтательные глаза. Он пытается закончить пьесу для директора Театра, но ему слишком холодно, чтобы писать что-то еще. В камине нет огня, а от голода он потерял сознание.

‘Я подожду с тобой еще одну ночь", - сказала Ласточка, у которой действительно было доброе сердце. "Подарить ему еще один рубин?"

‘ Увы! Теперь у меня нет рубина, - сказал принц. - Мои глаза - это все, что у меня осталось. Они сделаны из редких сапфиров, которые были привезены из Индии тысячу лет назад. Сорвите один из них и отнесите ему. Он продаст его ювелиру, купит еды и дров и закончит свою пьесу.

- Дорогой принц, - сказала ласточка, - я не могу этого сделать. - И он заплакал.

- Ласточка, ласточка, маленькая Ласточка, - сказал Принц, - делай, как я тебе приказываю.

Итак, Ласточка выклевала принцу глаз и улетела на чердак студента. Попасть внутрь было довольно легко, так как в крыше было отверстие. Он проскочил через нее и ворвался в комнату. Молодой человек закрыл голову руками, чтобы не слышать хлопанья птичьих крыльев, а когда поднял глаза, то увидел прекрасный сапфир, лежащий на увядших фиалках.

‘ Меня начинают ценить, ’ воскликнул он. ‘ Это от какого-то большого поклонника. Теперь я могу закончить свою пьесу", - и он выглядел совершенно счастливым.

На следующий день Ласточка прилетела в гавань. Он сидел на мачте большого судна и наблюдал, как матросы вытаскивают на веревках из трюма большие сундуки. ‘Эй, подъем!’ - кричали они, когда поднимали каждый сундук. ‘Я отправляюсь в Египет! - закричала Ласточка, но никто не обратил на это внимания, и когда взошла луна, она улетела обратно к Счастливому Принцу.

- Я пришел попрощаться с тобой, - крикнул он.

-Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка, - сказал принц, - не останешься ли ты со мной еще на одну ночь?

‘ Сейчас зима, ’ ответила ласточка, ‘ и скоро выпадет холодный снег. В Египте солнце согревает зеленые пальмы, а крокодилы валяются в грязи и лениво озираются по сторонам. Мои спутники вьют гнездо в храме Баальбека, а розовые и белые голуби наблюдают за ними и воркуют друг с другом. Дорогой принц, я должна покинуть тебя, но я никогда не забуду тебя, и следующей весной я верну тебе две прекрасные драгоценности взамен тех, что ты отдал. Рубин должен быть краснее красной розы, а сапфир - синим, как великое море".

‘Внизу, на площади, ‘ сказал Счастливый принц, ’ стоит маленькая продавщица спичек. Она уронила свои спички в канаву, и они все испортились. Отец побьет ее, если она не принесет домой немного денег, и она плачет. На ней нет ни туфель, ни чулок, а ее маленькая головка непокрыта. Вырви мне второй глаз и отдай его ей, и ее отец не будет ее бить.

‘ Я останусь с тобой еще на одну ночь, - сказала Ласточка, - но я не могу вырвать тебе глаз. Тогда ты был бы совсем слеп.

- Ласточка, ласточка, маленькая Ласточка, - сказал Принц, - делай, как я тебе приказываю.

Поэтому он вырвал принцу второй глаз и бросился с ним вниз. Он пролетел мимо продавщицы спичек и вложил драгоценный камень ей в ладонь. "Какой чудесный осколок стекла", - воскликнула маленькая девочка и, смеясь, побежала домой.

Затем Ласточка вернулась к Принцу. - Теперь ты слеп, - сказал он, - поэтому я всегда останусь с тобой.

"Нет, ласточка, - сказал бедный Принц, - ты должна уехать в Египет".

"Я всегда буду с тобой", - сказала Ласточка и уснула у ног принца.

Весь следующий день он просидел на плече принца и рассказывал ему истории о том, что видел в чужих краях. Он рассказал ему о красных ибисах,° которые длинными рядами стоят на берегах Нила и ловят клювом золотых рыбок; о Сфинксе, который стар, как сам мир, живет в пустыне и знает все; о купцах, которые медленно идут рядом со своими верблюдами и носят янтарные бусы в руках; о Царе Лунных гор, черном, как эбеновое дерево, и поклоняется большому кристаллу; о большой зеленой змее, которая спит на пальме и имеет двадцать жрецов. кормить его медовыми лепешками; и о пигмеях, которые переплывают большое озеро на больших плоских листьях и всегда воюют с бабочками.

‘ Милая маленькая ласточка, ’ сказал принц, ‘ ты рассказываешь мне о чудесных вещах, но чудеснее всего страдания мужчин и женщин. Нет Тайны более великой, чем Страдание. Пролети над моим городом, маленькая Ласточка, и расскажи мне, что ты там видишь.

И вот Ласточка пролетела над великим городом и увидела, как богатые веселятся в своих красивых домах, в то время как нищие сидят у ворот. Он влетал в темные переулки и видел белые лица умирающих от голода детей, безучастно смотревших на черные улицы. Под аркой моста два маленьких мальчика лежали в объятиях друг друга, пытаясь согреться. ‘Как мы проголодались!’ - сказали они. - Вы не должны здесь лежать! - крикнул Сторож, и они вышли под дождь.

Затем он полетел обратно и рассказал принцу о том, что видел.

"Я покрыт чистым золотом, - сказал принц, - ты должен снять его, лист за листом, и раздать моим беднякам; живые всегда думают, что золото может сделать их счастливыми".

Ласточка срывала лист за листом чистого золота, пока Счастливый Принц не стал совсем тусклым и серым. Лист за листом чистого золота он приносил беднякам, и лица детей становились все румянее, и они смеялись и играли в игры на улице. "Теперь у нас есть хлеб!" - кричали они.

Потом пошел снег, а вслед за снегом пришел мороз. Улицы казались сделанными из серебра, такими яркими и блестящими; с карнизов домов свисали длинные сосульки, похожие на хрустальные кинжалы, все ходили в мехах, а маленькие мальчики носили алые шапочки и катались на коньках по льду.

Бедняжке Ласточке становилось все холоднее и холоднее, но он не хотел покидать Принца, он слишком сильно любил его. Он подбирал крошки за дверью пекарни, когда пекарь не смотрел, и пытался согреться, хлопая крыльями.

Но наконец он понял, что умирает. У него хватило сил только на то, чтобы еще раз взлететь на плечо принцу. - Прощайте, дорогой принц! - прошептал он. - Вы позволите мне поцеловать вашу руку?

- Я рад, что ты наконец отправляешься в Египет, маленькая ласточка, - сказал Принц. - Ты слишком долго пробыла здесь; но ты должна поцеловать меня в губы, потому что я люблю тебя.

‘ Я направляюсь не в Египет, - сказала Ласточка. ‘ Я направляюсь в Обитель Смерти. Смерть - брат Сна, не так ли?"

И он поцеловал Счастливого Принца в губы и упал замертво к его ногам.

В этот момент внутри статуи раздался странный треск, как будто что-то сломалось. Дело в том, что свинцовое сердце разломилось надвое. Это, конечно, был ужасно сильный мороз.

Рано утром следующего дня мэр прогуливался по площади в компании членов городского совета. Когда они проходили мимо колонны, он поднял глаза на статую: ‘Боже мой! как убого выглядит Счастливый принц! - сказал он.

"В самом деле, какая убогость!" - воскликнули члены городского совета, которые всегда соглашались с мэром, и поднялись посмотреть на это.

"Рубин выпал из его меча, глаза исчезли, и он больше не золотой, - сказал Мэр. - На самом деле он немногим лучше нищего!"

"Немногим лучше нищего", - сказали члены городского совета.

‘И вот, на самом деле, мертвая птица у его ног!" - продолжал мэр. ‘Мы действительно должны объявить, что птицам нельзя позволять здесь умирать’. И Городской клерк принял это предложение к сведению.

Поэтому они снесли статую Счастливого принца. "Поскольку он больше не красив, он больше не приносит пользы", - сказал профессор искусств в университете.

Затем статую расплавили в печи, и мэр провел собрание Корпорации, чтобы решить, что делать с металлом. "Конечно, нам нужна другая статуя, - сказал он, - и это будет статуя меня самого".

‘От себя", - сказали члены Городского совета, и они поссорились. Когда я в последний раз слышал о них, они все еще ссорились.

‘ Какая странная вещь! - сказал начальник литейного цеха. ‘ Это разбитое свинцовое сердце не расплавится в печи. Мы должны выбросить его’. Поэтому они бросили его на кучу мусора, где также лежала мертвая Ласточка.

"Принеси мне две самые драгоценные вещи в городе", - сказал Бог одному из Своих Ангелов;° и Ангел принес Ему свинцовое сердце и мертвую птицу.

"Ты правильно выбрал, - сказал Бог, - ибо в моем райском саду эта маленькая птичка будет петь вечно, а в моем золотом городе Счастливый Принц будет восхвалять меня".

OceanofPDF.com

ПРЕДАННЫЙ ДРУГ

ONE Утром старая водяная крыса высунула голову из своей норы. У него были яркие глазки-бусинки и жесткие седые бакенбарды, а хвост походил на длинный кусок черной резины. Маленькие уточки плавали в пруду, похожие на стайку желтых канареек, а их мама, чисто белая, с настоящими красными лапками, пыталась научить их стоять в воде на голове.

‘Вы никогда не попадете в лучшее общество, если не научитесь стоять на головах", - твердила она им; и время от времени она показывала им, как это делается. Но маленькие уточки не обратили на нее никакого внимания. Они были так молоды, что вообще не знали, какое это преимущество - находиться в обществе.

- Какие непослушные дети! - воскликнула старая Водянаякрыса. - они действительно заслуживают того, чтобы их утопили.

"Ничего подобного, - ответила Утка. - Каждый должен начать с чего-то, и родители не могут быть слишком терпеливыми".

‘ Ах! Я ничего не знаю о чувствах родителей, - сказала Водяная крыса. - Я не семейный человек. На самом деле, я никогда не был женат и никогда не собираюсь. Любовь по-своему очень хороша, но дружба намного выше. В самом деле, я не знаю в мире ничего более благородного или более редкого, чем преданная дружба.

- А каково, скажите на милость, ваше представление об обязанностях преданного друга? - спросила Зеленая коноплянка,° которая сидела на иве неподалеку и подслушала разговор.

"Да, это как раз то, что я хочу знать", - сказала Утка, уплыла на край пруда и встала на голову, чтобы подать своим детям хороший пример.

‘ Что за глупый вопрос! ’ воскликнула Водяная крыса. - Разумеется, я ожидал, что мой преданный друг будет предан мне.

- А что бы ты сделал взамен? - спросила маленькая птичка, раскачиваясь на серебристых брызгах и хлопая крошечными крылышками.

- Я тебя не понимаю, - ответила Водяная крыса.

- Позвольте мне рассказать вам историю на эту тему, - сказала Коноплянка.

‘ Это история обо мне? ’ спросила Водяная крыса. "Если так, я послушаю это, потому что я очень люблю художественную литературу".

- Это применимо и к тебе, - ответила Коноплянка, слетела вниз и, приземлившись на берегу, рассказала историю Своего Преданного Друга.

- Давным-давно, - сказала Коноплянка, - жил-был честный малыш по имени Ганс.°

- Он был очень выдающимся? - спросила Водянаякрыса.

‘ Нет, ’ ответила Коноплянка, - я не думаю, что он вообще чем-то выделялся, если не считать его доброго сердца и забавного круглого добродушного лица. Он жил совсем один в крошечном коттедже и каждый день работал в своем саду. Во всей округе не было такого красивого сада, как у него. Там росли Суит-уильям, и Джилли-флауэрс, и Пастушьи сумочки, и Прекрасные девушки Франции. Там были дамасские розы и желтые розы, сиреневые крокусы и золотые, пурпурные фиалки и белые. Водоросль и Дамасская лапчатка, майоран и дикий базилик, борщевик и Цветочная роза, нарцисс и гвоздика Розовая с течением месяцев цвели в надлежащем порядке, один цветок сменял другой, так что всегда было на что посмотреть и чем приятно пахнуть.

У маленького Ганса было очень много друзей, но самым преданным другом из всех был большой Мельник Хью. Действительно, богатый Мельник был так предан маленькому Гансу, что никогда не проходил мимо своего сада, не перегнувшись через стену и не нарвав большой букет или пригоршню сладких трав, или не набив карманы сливами и вишнями, если был сезон фруктов.

“У настоящих друзей должно быть все общее”, - любил повторять мельник, и маленький Ганс кивал, улыбался и очень гордился тем, что у него есть друг с такими благородными идеями.

Действительно, иногда соседям казалось странным, что богатый Мельник никогда ничего не давал маленькому Гансу взамен, хотя у него на мельнице было припасено сто мешков муки, шесть дойных коров и большое стадо мохнатых овец; но Ганс никогда не забивал себе голову этими вещами, и ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем слушать все те замечательные вещи, которые говорил Мельник о бескорыстии настоящей дружбы.

‘Итак, маленький Ганс работал в своем саду. Весной, летом и осенью он был очень счастлив, но когда наступала зима, и у него не было ни фруктов, ни цветов, чтобы отнести их на рынок, он сильно страдал от холода и голода, и часто ему приходилось ложиться спать без всякого ужина, кроме нескольких сушеных груш или твердых орехов. Зимой ему тоже было очень одиноко, так как Мельник тогда так и не пришел его навестить.

“Нет ничего хорошего в том, что я хожу к маленькому Гансу, пока идет снег, ” обычно говорил мельник своей жене, - потому что, когда люди в беде, их следует оставить в покое и не беспокоить посетителями. Таково, по крайней мере, мое представление о дружбе, и я уверен, что прав. Так что я подожду, пока не наступит весна, а потом нанесу ему визит, и он сможет подарить мне большую корзину первоцветов, и это сделает его таким счастливым ”.

“Ты, конечно, очень заботлив о других, ” ответила Жена, сидя в своем удобном кресле у большого соснового камина. - действительно, очень заботлив. Мне очень приятно слышать, как вы говорите о дружбе. Я уверен, что сам священник не смог бы сказать таких прекрасных вещей, как вы, хотя он и живет в трехэтажном доме и носит золотое кольцо на мизинце”.

“А нельзя ли нам пригласить сюда маленького Ганса?” - спросил младший сын мельника. “Если бедный Ганс попадет в беду, я отдам ему половину своей каши и покажу своих белых кроликов”.

“Какой же ты глупый мальчик! ” воскликнул мельник. “ Право, не понимаю, какой смысл посылать тебя в школу. Кажется, ты ничему не учишься. Ведь если бы маленький Ганс поднялся сюда и увидел наш теплый очаг, и наш вкусный ужин, и наш большой бочонок красного вина, он мог бы позавидовать, а зависть - это самая ужасная вещь, и она могла бы испортить природу любого человека. Я, конечно, не позволю испортить характер Ганса. Я его лучший друг, и я всегда буду присматривать за ним и следить, чтобы он не поддался никаким искушениям. Кроме того, если бы Ганс пришел сюда, он мог бы попросить меня дать ему немного муки в кредит, а этого я бы не смог сделать. Мука - это одно, а дружба - совсем другое, и их не следует путать. Да ведь слова пишутся по-разному и означают совершенно разные вещи. Это видно каждому”.

“Как хорошо ты говоришь!” - сказала жена мельника, наливая себе большой стакан теплого эля. “Право, меня что-то клонит в сон. Это все равно что быть в церкви”.

“Многие люди ведут себя хорошо, - ответил мельник, - но очень немногие хорошо разговаривают, что показывает, что разговор - гораздо более трудное занятие из двух, а также гораздо более тонкое”.° и он строго посмотрел через стол на своего маленького сына, которому стало так стыдно за себя, что он опустил голову, сильно покраснел и начал плакать в свой чай. Однако он был так молод, что вы должны извинить его.

- Это конец истории? - спросила Водянаякрыса.

- Конечно, нет, - ответила Коноплянка, - это только начало.

‘ Значит, ты совсем отстал от своего возраста, ’ сказала Водяная крыса. ‘В наши дни каждый хороший рассказчик начинает с конца, затем переходит к началу и заканчивает серединой. Это новый метод. Я услышал все это на днях от критика, который прогуливался вокруг пруда с молодым человеком. Он долго рассказывал об этом, и я уверен, что он был прав, потому что у него были синие очки° и лысая голова, и всякий раз, когда молодой человек делал какое-нибудь замечание, он всегда отвечал “Фу!” Но, пожалуйста, продолжайте свой рассказ. "Мельник" мне очень нравится . Я сам испытываю всевозможные прекрасные чувства, так что между нами существует большая симпатия".

- Ну вот, - сказала Коноплянка, прыгая то на одной ножке, то на другой, - как только кончилась зима и первоцветы начали раскрывать свои бледно-желтые звездочки, мельник сказал своей жене, что пойдет повидаться с маленьким Гансом.

“Ах, какое у тебя доброе сердце! ” воскликнула его жена. “ Ты всегда думаешь о других. И не забудь взять с собой большую корзину для цветов.

Итак, Мельник связал паруса ветряной мельницы прочной железной цепью и спустился с холма с корзиной в руке.

“Доброе утро, маленький Ганс”, - сказал мельник.

- Доброе утро, - поздоровался Ганс, опираясь на лопату и улыбаясь от уха до уха.

“А как ты жил всю зиму?” - спросил Мельник.

“Ну, в самом деле, - воскликнул Ганс, - с вашей стороны очень мило спросить, действительно очень мило. Боюсь, мне пришлось нелегко, но теперь наступила весна, и я вполне счастлива, и все мои цветы процветают”.

“Мы часто говорили о тебе зимой, Ганс, - сказал мельник, - и интересовались, как у тебя дела”.

“Это было очень мило с вашей стороны, - сказал Ганс. - Я уже почти испугался, что вы забыли меня”.

“Ты меня удивляешь, Ганс, - сказал мельник. - дружба никогда не забывается. Это замечательно, но, боюсь, ты не понимаешь поэзии жизни. Кстати, как прелестно смотрятся твои первоцветы!”

“Они, конечно, очень милые, - сказал Ганс, - и мне очень повезло, что их у меня так много. Я собираюсь отнести их на рынок и продать°....

‘Выкупить обратно твою тачку? Ты же не хочешь сказать, что продал ее? Что за глупый поступок!”

“Ну, дело в том, ” сказал Ганс, “ что я был вынужден это сделать. Видите ли, зима была для меня очень тяжелым временем, и у меня действительно совсем не было денег, чтобы купить хлеб. Сначала Сол продал серебряные пуговицы от моего воскресного пальто, потом я продал свою серебряную цепочку, потом я продал свою большую трубку и, наконец, я продал свою тачку. Но сейчас я собираюсь выкупить их все обратно”.

“Ганс, ” сказал мельник, - я отдам тебе свою тачку. Он не в очень хорошем состоянии; действительно, одна сторона оторвана, и что-то не так со спицами колеса; но, несмотря на это, я отдам его вам. Я знаю, это очень великодушно с моей стороны, и очень многие люди сочли бы меня крайне глупым, если бы я расстался с этим, но я не такой, как весь остальной мир. Я думаю, что щедрость - это суть дружбы, и, кроме того, у меня есть новая тачка для себя. Да, вы можете быть спокойны, я дам вам свою тачку.

“Ну, в самом деле, это великодушно с твоей стороны”, - сказал маленький Ганс, и его забавное круглое личико просияло от удовольствия. “Я легко могу привести его в порядок, так как у меня в доме есть деревянная доска”.

“Деревянная доска! ” сказал мельник. “ Это как раз то, что мне нужно для крыши моего сарая. В нем очень большая дыра, и кукуруза отсыреет, если я ее не заделаю. Как удачно, что вы упомянули об этом! Удивительно, как одно хорошее действие всегда порождает другое. Я отдал тебе свою тачку, а теперь ты отдашь мне свою доску. Конечно, тачка стоит гораздо больше, чем доска, но настоящая дружба никогда не обращает внимания на подобные вещи. Пожалуйста, принеси это немедленно, и я сегодня же приступлю к работе в своем амбаре”.

“Конечно”, - воскликнул маленький Ганс, побежал в сарай и вытащил доску.

“Это не очень большая доска, ” сказал мельник, глядя на нее, “ и я боюсь, что после того, как я починю крышу моего сарая, у вас не останется ничего, чем можно было бы починить тачку; но, конечно, это не моя вина. А теперь, когда я подарил вам свою тачку, я уверен, вы хотели бы подарить мне взамен несколько цветов. Вот корзина, и не забудь наполнить ее до краев.

‘Довольно полный?” - сказал маленький Ганс довольно печально, потому что корзина была действительно очень большой, и он знал, что, если наполнит ее, у него не останется цветов для продажи на рынке, а ему очень хотелось получить обратно свои серебряные пуговицы.

“Ну, в самом деле, ” ответил Мельник, “ поскольку я отдал вам свою тачку, я не думаю, что просить у вас несколько цветов - это много. Возможно, я ошибаюсь, но мне следовало бы думать, что дружба, настоящая дружба, совершенно свободна от какого бы то ни было эгоизма”.

“Мой дорогой друг, мой лучший друг, ” воскликнул маленький Ганс, “ добро пожаловать ко всем цветам в моем саду. В любой день я предпочел бы услышать ваше доброе мнение, чем мои серебряные пуговицы”. И он побежал, нарвал все свои прелестные первоцветы и наполнил корзину Мельника.

“Прощай, маленький Ганс”, - сказал мельник, поднимаясь на холм с доской на плече и большой корзиной в руке.

“До свидания”, - сказал маленький Ганс и принялся довольно весело копать землю, так ему понравилась тачка.

На следующий день он прибивал к крыльцу кусты жимолости, когда услышал голос Мельника, звавшего его с дороги. Поэтому он спрыгнул с лестницы, побежал по саду и заглянул через стену.

- Там был Мельник с большим мешком муки на спине.

“Дорогой маленький Ганс, - сказал мельник, - не мог бы ты отнести мне на рынок этот мешок муки?”

‘О, мне очень жаль, ” сказал Ганс, “ но я действительно сегодня очень занят. Мне нужно прибить все мои лианы, полить все мои цветы и скатать всю мою траву”.

“Ну, в самом деле, - сказал Мельник, - я думаю, что, учитывая, что я собираюсь отдать вам свою тачку, с вашей стороны было бы довольно недружелюбно отказываться”.

“О, не говори так, - воскликнул маленький Ганс, - я ни за что на свете не стал бы проявлять недружелюбия”, - и он побежал за своей шапкой и поплелся прочь с большим мешком за плечами.

День был очень жаркий, дорога была ужасно пыльной, и прежде чем Ганс достиг шестой вехи, он так устал, что ему пришлось сесть и отдохнуть. Однако он храбро шел дальше и, наконец, добрался до рынка. Прождав там некоторое время, он продал мешок муки за очень хорошую цену, а затем сразу же вернулся домой, так как боялся, что если остановится слишком поздно, то может встретить по дороге каких-нибудь разбойников.

“День, конечно, был тяжелый, - сказал себе маленький Ганс, укладываясь спать, - но я рад, что не отказал мельнику, потому что он мой лучший друг, и, кроме того, он собирается подарить мне свою тачку”.

Рано утром следующего дня Мельник спустился вниз, чтобы получить деньги за свой мешок муки, но маленький Ганс так устал, что все еще был в постели.

“Честное слово, - сказал мельник, “ ты очень ленивый. На самом деле, учитывая, что я собираюсь отдать тебе свою тачку, я думаю, тебе следовало бы работать усерднее. Безделье - великий грех, и я, конечно, не люблю, когда кто-то из моих друзей празден или вял. Вы не должны возражать, что я говорю с вами совершенно откровенно. Конечно, я бы и не мечтал об этом, если бы не был вашим другом. Но что толку в дружбе, если нельзя точно сказать, что ты имеешь в виду? Любой может говорить очаровательные вещи, пытаться понравиться и польстить, но настоящий друг всегда говорит неприятные вещи и не прочь причинить боль. Действительно, если он действительно настоящий друг, он предпочитает это, потому что знает, что тогда он поступает хорошо”.

“Мне очень жаль, ” сказал маленький Ганс, протирая глаза и снимая ночной колпак, “ но я так устал, что решил немного полежать в постели и послушать пение птиц. Ты знаешь, что я всегда лучше работаю после того, как слышу пение птиц?”

“Что ж, я рад этому, - сказал Мельник, хлопая маленького Ганса по спине, - потому что я хочу, чтобы ты, как только оденешься, поднялся на мельницу и почини для меня крышу моего сарая”.

Бедному маленькому Гансу очень хотелось пойти поработать в своем саду, потому что его цветы не поливали два дня, но ему не хотелось отказывать Мельнику, ведь он был его таким хорошим другом.

“ Как ты думаешь, было бы недружелюбно с моей стороны, если бы я сказал, что занят?” - спросил он застенчивым голосом.

“Ну, в самом деле, - ответил Мельник, - я не думаю, что прошу у вас многого, учитывая, что я собираюсь отдать вам свою тачку; но, конечно, если вы откажетесь, я пойду и сделаю это сам”.

‘О! ни в коем случае!” - закричал маленький Ганс; он вскочил с постели, оделся и пошел в сарай.

- Он работал там весь день, до заката, а на закате Мельник пришел посмотреть, как у него дела.

“Ты уже заделал дыру в крыше, маленький Ганс?” - радостно воскликнул мельник.

“Она совсем починилась”, - ответил маленький Ганс, спускаясь по лесенке.

“Ах! - сказал мельник. - нет работы приятнее, чем та, которую делаешь для других”.

“Конечно, для меня большая честь слышать, как ты говоришь, ” ответил маленький Ганс, садясь и вытирая лоб, “ очень большая честь. Но, боюсь, у меня никогда не будет таких прекрасных идей, как у тебя.

“О! они придут к тебе, - сказал мельник, - но ты должен приложить больше усилий. В настоящее время у вас есть только практика дружбы; когда-нибудь у вас будет и теория”.

“ Ты действительно думаешь, что я это сделаю?” - спросил маленький Ганс.

“Я в этом не сомневаюсь, - ответил мельник, - но теперь, когда ты починил крышу, тебе лучше пойти домой и отдохнуть, потому что я хочу, чтобы завтра ты погнал моих овец в горы”.

Бедный маленький Ганс побоялся что-либо сказать на это, и рано утром следующего дня Мельник привел своих овец к хижине, и Ганс отправился с ними в горы. Ему потребовался целый день, чтобы добраться туда и обратно, а когда он вернулся, то был настолько уставшим, что уснул в своем кресле и не просыпался до самого рассвета.

“Как чудесно я проведу время в своем саду”, - сказал он и сразу же принялся за работу.

Но почему-то он вообще не мог ухаживать за своими цветами, потому что его друг Мельник постоянно приходил и отправлял его с долгими поручениями или заставлял помогать на мельнице. Маленький Ганс временами очень расстраивался, так как боялся, что его цветы подумают, что он их забыл, но он утешал себя мыслью, что Мельник был его лучшим другом. “Кроме того, - обычно говорил он, - он собирается подарить мне свою тачку, и это акт чистой щедрости”.

Итак, маленький Ганс работал у Мельника, и Мельник рассказывал всякие прекрасные вещи о дружбе, которые Ганс записывал в блокнот и часто перечитывал по вечерам, потому что он был очень хорошим учеником.

Случилось так, что однажды вечером маленький Ганс сидел у своего камина, когда раздался громкий стук в дверь. Это была очень бурная ночь, и ветер дул и ревел вокруг дома так ужасно, что сначала он подумал, что это просто буря. Но раздался второй стук, а затем третий, громче, чем все остальные.

“Это какой-то бедный путешественник”, - сказал себе маленький Ганс и побежал к двери.

Там стоял Мельник с фонарем в одной руке и большой палкой в другой.

“Дорогой маленький Ганс, ” воскликнул мельник, “ я в большой беде. Мой маленький мальчик упал с лестницы и ушибся, и я иду за доктором. Но он живет так далеко, и сегодня такая плохая ночь, что мне только что пришло в голову, что было бы гораздо лучше, если бы ты поехала вместо меня. Ты знаешь, что я собираюсь отдать тебе свою тачку, и поэтому будет только справедливо, если ты сделаешь что-нибудь для меня взамен”.

“Конечно, ” воскликнул маленький Ганс, “я принимаю это как комплимент, что вы пришли ко мне, и я немедленно отправляюсь в путь. Но вы должны одолжить мне свой фонарь, потому что ночь такая темная, что я боюсь свалиться в канаву.

“Мне очень жаль, - ответил мельник, - но это мой новый фонарь, и для меня было бы большой потерей, если бы с ним что-нибудь случилось”.

“Ну, ничего, я обойдусь без этого”, - воскликнул маленький Ганс, снял свою большую меховую шубу и теплую алую шапку, повязал шарф вокруг шеи и отправился в путь.

- Какая это была ужасная буря! Ночь была такая черная, что маленький Ганс почти ничего не видел, а ветер был такой сильный, что он едва мог стоять. Однако он был очень храбр, и после того, как он шел около трех часов, он добрался до дома Доктора и постучал в дверь.

“Кто там?” - крикнул доктор, высунув голову из окна своей спальни.

“Маленький Ганс, доктор”.

“Чего ты хочешь, маленький Ганс?”

- Сын мельника упал с лестницы и ушибся, и мельник хочет, чтобы вы немедленно пришли.

“Хорошо!” - сказал Доктор и приказал подать лошадь, большие сапоги и фонарь, спустился вниз и поскакал по направлению к дому мельника, маленький Ганс тащился за ним.

Но буря становилась все сильнее и сильнее, и дождь лил как из ведра, и маленький Ганс не мог ни видеть, куда он идет, ни поспевать за лошадью. Наконец он сбился с пути и забрел на вересковую пустошь, которая была очень опасным местом, так как там было полно глубоких ям, и там бедный маленький Ганс утонул. Его тело было найдено на следующий день несколькими пастухами, плавающими в большой луже воды, и они принесли его обратно в коттедж.

Все пришли на похороны маленького Ганса, потому что он был очень популярен, и Мельник был главным плакальщиком.

“Поскольку я был его лучшим другом, - сказал мельник, - будет справедливо, если мне достанется лучшее место”, поэтому он шел во главе процессии в длинном черном плаще и время от времени вытирал глаза большим носовым платком.

“Маленький Ганс, безусловно, большая потеря для всех”, - сказал Кузнец, когда похороны закончились и все они уютно расположились в гостинице, попивая вино с пряностями и поедая сладкие пирожные.

“Во всяком случае, это большая потеря для меня, - ответил мельник. - Я почти отдал ему свою тачку, а теперь действительно не знаю, что с ней делать. Он мне очень мешает дома, и он в таком плохом состоянии, что я ничего не смог бы получить за него, если бы продал. Я, конечно, позабочусь о том, чтобы больше ничего не отдавать. Человек всегда страдает из-за своей щедрости”.

- Ну? - спросила Водяная крыса после долгой паузы.

- Ну, вот и конец, - сказала Коноплянка.

- Но что стало с Мельником? - спросила Водянаякрыса.

‘ О! Я действительно не знаю, - ответила Коноплянка. - и я уверена, что мне все равно.

- Тогда совершенно очевидно, что в твоей натуре нет сочувствия, - сказала Водянаякрыса.

- Боюсь, вы не совсем понимаете мораль этой истории, - заметила Коноплянка.

- Что? - взвизгнула Водянаякрыса.

"Мораль".

- Вы хотите сказать, что в этой истории есть мораль?

- Конечно, - ответила Коноплянка.

‘ Ну, в самом деле, - очень сердито сказала Водяная крыса, - я думаю, тебе следовало сказать мне об этом до того, как ты начал. Если бы вы так поступили, я, конечно, не стал бы вас слушать; на самом деле, я бы сказал “Фу”, как критик. Однако теперь я могу сказать это". Поэтому он во весь голос крикнул "Пух", взмахнул хвостом и вернулся в свою нору.

‘ А как тебе Водяная крыса? ’ спросила Утка, которая подплыла, гребя, через несколько минут. "У него очень много хороших сторон, но что касается меня, то у меня есть материнские чувства, и я никогда не могу смотреть на убежденного холостяка без слез, наворачивающихся на глаза".

‘ Боюсь, что я его рассердила, ’ ответила Коноплянка. - Дело в том, что я рассказал ему историю с моралью.

‘ А! это всегда очень опасно, - сказала Утка.

И я вполне с ней согласен.


OceanofPDF.com

ПОРТРЕТ ДОРИАНА ГРЕЯ


ПРЕДИСЛОВИЕ°

Художник - создатель прекрасных вещей.

Раскрыть искусство и скрыть художника - вот цель искусства.

Критик - это тот, кто может перевести в другую манеру или на новый материал свое впечатление от прекрасных вещей.

Как высшая, так и низшая форма критики - это разновидность автобиографии. Те, кто находит уродливый смысл в красивых вещах, порочны, но не очаровательны. Это ошибка.

Те, кто находит прекрасное значение в красивых вещах, являются образованными. Для них есть надежда.

Они избранные, для которых красивые вещи означают только Красоту.

Нет такого понятия, как моральная или безнравственная книга.

Книги бывают хорошо написанными или плохо написанными. Вот и все.

Нелюбовь девятнадцатого века к реализму - это ярость Калибана, увидевшего собственное лицо в зеркале.

Нелюбовь девятнадцатого века к романтизму - это ярость Калибана, не видящего собственного лица в зеркале.

Нравственная жизнь человека составляет часть предмета творчества художника, но нравственность искусства заключается в совершенном использовании несовершенного носителя.

Ни один художник не стремится что-либо доказывать. Даже то, что истинно, может быть доказано.

Ни у одного художника нет этических симпатий. Этическое сочувствие художнику - непростительная манерность стиля.

Ни один художник не бывает болезненным. Художник может выразить все.°

Мысль и язык являются для художника инструментами искусства.

Порок и добродетель являются для художника материалом для создания искусства.

С точки зрения формы, родом всех искусств является искусство музыканта. С точки зрения чувства, ремесло актера - это типаж.

Все искусство - это одновременно поверхность и символ.

Те, кто погружается под поверхность, делают это на свой страх и риск.

Те, кто читает символ, делают это на свой страх и риск.

Искусство на самом деле отражает зрителя, а не жизнь.

Разнообразие мнений о произведении искусства показывает, что оно новое, сложное и жизненно важное.

Когда критики расходятся во мнениях, художник пребывает в согласии с самим собой.

Мы можем простить человеку создание полезной вещи до тех пор, пока он не восхищается ею. Единственным оправданием для создания бесполезной вещи является то, что ею безмерно восхищаешься.

Все искусство совершенно бесполезно.

ОШРАМЕ НаИЛЬДЕ


ПОРТРЕТ ДОРИАНА ГРЕЯ

ГЛАВА I

THEСтудия была наполнена густым ароматом роз, и когда легкий летний ветерок шевелил деревья в саду, через открытую дверь доносился тяжелый аромат сирени или более нежный аромат розовоцветущего терновника.

С угла дивана из персидских седельных сумок, на котором он лежал, покуривая, по своему обыкновению, бесчисленное количество сигарет, лорд Генри Уоттон едва мог уловить отблеск сладких, как мед, соцветий ракитника, чьи трепетные ветви, казалось, с трудом выдерживали бремя такой красоты, подобной пламени, как у них; время от времени фантастические тени птиц в полете пробегали по длинным шторам из туссового шелка, натянутым перед огромным окном, создавая своего рода мгновенный японский эффект, и лорд Генри Уоттон видел, как они танцуют. заставляя его вспомнить о тех токийских художниках с бледными нефритовыми лицами, которые с помощью искусства, которое обязательно неподвижно, стремятся передать ощущение стремительности и движения. Угрюмое жужжание пчел, прокладывающих себе путь в давно нескошенной траве или с монотонной настойчивостью кружащих вокруг пыльных позолоченных рогов разбредшегося лесного жука, казалось, делало тишину еще более гнетущей. Приглушенный гул Лондона был подобен бурдонной ноте далекого органа.

В центре комнаты, прикрепленный к вертикальному мольберту, стоял портрет молодого человека необычайной красоты в полный рост, а перед ним, на некотором расстоянии, сидел сам художник, Бэзил Холлуорд, внезапное исчезновение которого несколько лет назад вызвало в то время такой общественный ажиотаж и породило так много странных домыслов.

Когда художник посмотрел на грациозную и миловидную фигуру, которую он так искусно отразил в своем творчестве, улыбка удовольствия пробежала по его лицу и, казалось, вот-вот задержится на нем. Но он вдруг встрепенулся и, закрыв глаза, приложил пальцы к векам, как будто пытался запечатлеть в своем мозгу какой-то странный сон, от которого, как он боялся, мог проснуться.

‘ Это твоя лучшая работа, Бэзил, лучшее, что ты когда-либо делал, ’ лениво произнес лорд Генри. ‘ Вы непременно должны отправить его в следующем году в Гросвенор. Академия слишком велика и слишком вульгарна. Всякий раз, когда я приходил туда, там было либо так много людей, что я не мог видеть фотографии, что было ужасно, либо так много фотографий, что я не мог видеть людей, что было еще хуже. Гросвенор - действительно единственное место.°

‘Я не думаю, что буду это куда-нибудь посылать", - ответил он, откидывая голову назад в той странной манере, которая раньше заставляла его друзей смеяться над ним в Оксфорде. "Нет, я никуда это не отправлю".

Лорд Генри приподнял брови и с изумлением посмотрел на него сквозь тонкие голубые струйки дыма, которые вились причудливыми завитками от его тяжелой сигареты с привкусом опиума. ‘ Никуда не отправлять? Мой дорогой друг, почему? У вас есть на то причины? Какие вы, художники, странные ребята! Вы делаете все на свете, чтобы завоевать репутацию. Как только он у вас появляется, вам, кажется, хочется его выбросить. Это глупо с вашей стороны, потому что в мире есть только одна вещь хуже, чем когда о ней говорят, и это то, что о ней не говорят. Подобный портрет поставил бы вас намного выше всех молодых людей в Англии и заставил бы стариков ревновать, если старики вообще способны на какие-либо эмоции.

‘Я знаю, вы будете смеяться надо мной, ’ ответил он, ‘ но я действительно не могу этого показать. Я вложил в это слишком много себя".

Лорд Генри растянулся на диване и рассмеялся.

- Да, я знал, что вы это сделаете, но все равно это чистая правда.

‘Слишком много в этом от тебя самого! Честное слово, Бэзил, я не знал, что ты такой тщеславный; и я действительно не вижу никакого сходства между тобой, с твоим грубым волевым лицом и угольно-черными волосами, и этим юным Адонисом, который выглядит так, словно сделан из слоновой кости и листьев роз. Ну, мой дорогой Бэзил, он же Нарцисс,° а ты — ну, конечно, у тебя интеллектуальное выражение лица и все такое. Но красота, настоящая красота, заканчивается там, где начинается интеллектуальное выражение. Интеллект сам по себе является способом преувеличения и разрушает гармонию любого лица. В тот момент, когда человек садится думать, он становится сплошным носом, или сплошным лбом, или чем-то ужасным. Посмотрите на успешных людей любой из известных профессий. Насколько они совершенно отвратительны! За исключением, конечно, Церкви. Но ведь в Церкви они не думают. Епископ в восемьдесят лет продолжает говорить то, что ему велели говорить, когда он был восемнадцатилетним мальчиком, и, как естественное следствие, он всегда выглядит совершенно восхитительно. Твой таинственный юный друг, имени которого ты мне никогда не называл, но чей портрет меня действительно завораживает, никогда не думает. Я совершенно уверен в этом. Он - какое-то безмозглое, прекрасное создание, которое должно быть всегда здесь зимой, когда у нас нет цветов, на которые можно было бы смотреть, и всегда здесь летом, когда мы хотим чего-нибудь освежить наш интеллект. Не льсти себе, Бэзил: ты нисколько на него не похож.

‘ Ты меня не понимаешь, Гарри, ’ ответил художник. - Конечно, я не такой, как он. Я это прекрасно знаю. Действительно, мне было бы жаль выглядеть так, как он. Вы пожимаете плечами? Я говорю вам правду. Во всех физических и интеллектуальных различиях есть фатальность, та фатальность, которая, кажется, преследует на протяжении всей истории неуверенные шаги королей. Лучше не отличаться от своих собратьев. Уродливые и глупые имеют все самое лучшее в этом мире. Они могут спокойно сидеть и глазеть на игру. Если они ничего не знают о победе, то, по крайней мере, избавлены от осознания поражения. Они живут так, как должны жить все мы, безмятежно, безразлично и без беспокойства. Они не приносят разорения другим и никогда не получают его из чужих рук. Твое положение и богатство, Гарри; мои мозги, какие они есть; мое искусство, чего бы оно ни стоило; приятная внешность Дориана Грея — мы все пострадаем за то, что дали нам боги, ужасно пострадаем.

‘ Дориан Грей? Так его зовут? ’ спросил лорд Генри, направляясь через студию к Бэзилу Холлуорду.

‘ Да, это его имя. Я не собирался тебе его называть.

- Но почему бы и нет?

‘ О, я не могу объяснить. Когда мне очень нравятся люди, я никогда никому не называю их имен. Это все равно что отдать часть их самих. Я полюбил секретность. Кажется, это единственное, что может сделать современную жизнь таинственной или чудесной для нас. Самая обычная вещь восхитительна, если только ее скрывать. Теперь, когда я уезжаю из города, я никогда не говорю своим людям, куда я направляюсь. Если бы я это сделал, то потерял бы все свое удовольствие. Смею сказать, это глупая привычка, но каким-то образом она привносит в жизнь много романтики. Полагаю, ты считаешь меня ужасно глупой из-за этого?

‘ Вовсе нет, ’ ответил лорд Генри, ‘ вовсе нет, мой дорогой Бэзил. Вы, кажется, забываете, что я женат, а единственная прелесть брака в том, что он делает жизнь, полную обмана, абсолютно необходимой для обеих сторон. Я никогда не знаю, где моя жена, и моя жена никогда не знает, что я делаю. Когда мы встречаемся — а мы действительно иногда встречаемся, когда вместе ужинаем в ресторане или ходим к герцогу, — мы рассказываем друг другу самые абсурдные истории с самыми серьезными лицами. Моя жена очень хороша в этом — на самом деле, намного лучше, чем я. Она никогда не путается в своих свиданиях, а я всегда путаюсь. Но когда она узнает меня, то вообще не устраивает скандала. Иногда мне хочется, чтобы она это сделала, но она просто смеется надо мной.

‘ Мне не нравится, как ты говоришь о своей семейной жизни, Гарри, ’ сказал Бэзил Холлуорд, направляясь к двери, ведущей в сад. ‘ Я верю, что ты действительно очень хороший муж, но ты очень стыдишься своих собственных добродетелей. Ты необыкновенный человек. Ты никогда не говоришь моральных вещей и никогда не поступаешь неправильно.° Твой цинизм - просто поза.

‘Быть естественным - это просто поза, и самая раздражающая поза, которую я знаю", - воскликнул лорд Генри, смеясь; и двое молодых людей вместе вышли в сад и удобно устроились на длинной бамбуковой скамье, стоявшей в тени высокого лаврового куста. Солнечные лучи скользили по полированным листьям. В траве трепетали белые маргаритки.

После паузы лорд Генри достал свои часы. - Боюсь, мне пора идти, Бэзил, - пробормотал он, - и прежде чем я уйду, я настаиваю на том, чтобы ты ответил на вопрос, который я задал тебе некоторое время назад.

- Что это? - спросил художник, не отрывая глаз от земли.

- Ты прекрасно знаешь.

- Я не знаю, Гарри.

‘ Хорошо, я скажу тебе, в чем дело. Я хочу, чтобы ты объяснил мне, почему ты не выставляешь картину Дориана Грея. Я хочу знать настоящую причину. - Я назвал тебе настоящую причину.

‘ Нет, ты этого не делал. Ты сказал, что это потому, что в этом было слишком много от тебя. Вот это по-детски.

‘ Гарри, ’ сказал Бэзил Холлуорд, глядя ему прямо в лицо, - каждый портрет, написанный с чувством, - это портрет художника, а не натурщика. Натурщик - это просто случайность, повод. Художник раскрывает не его; скорее, художник раскрывает себя на цветном холсте. Причина, по которой я не буду выставлять эту картину, заключается в том, что я боюсь, что раскрыл в ней тайну моей собственной души".

Лорд Генри рассмеялся. - И что же это? - спросил он.

- Я расскажу вам, - сказал Холлуорд, но на его лице появилось выражение недоумения.

- Я весь в ожидании, Бэзил, - продолжал его спутник, взглянув на него.

‘ О, на самом деле рассказывать особо нечего, Гарри, ’ ответил художник, - и, боюсь, ты вряд ли это поймешь. Возможно, вы с трудом в это поверите.

Лорд Генри улыбнулся и, наклонившись, сорвал с травы маргаритку с розовыми лепестками и стал рассматривать ее. - Я совершенно уверен, что пойму это, - ответил он, пристально глядя на маленький золотистый диск с белыми перьями. - а что касается веры, я могу поверить во что угодно, при условии, что это совершенно невероятно.

Ветер сорвал несколько соцветий с деревьев, и тяжелые соцветия сирени с их россыпью звездочек заколыхались в томном воздухе. У стены защебетал кузнечик, и, словно голубая нить, мимо проплыла длинная тонкая стрекоза на своих коричневых прозрачных крыльях. Лорду Генри показалось, что он слышит, как бьется сердце Бэзила Холлуорда, и ему стало интересно, что за этим последует.

‘ История просто такова, ’ сказал художник через некоторое время. - Два месяца назад я была влюблена° Вы знаете, что нам, бедным художникам, приходится время от времени показываться в обществе, просто чтобы напомнить публике, что мы не дикари. В вечернем пиджаке и белом галстуке, как вы мне однажды сказали, любой, даже биржевой маклер, может приобрести репутацию цивилизованного человека. Так вот, после того, как я пробыла в комнате около десяти минут, беседуя с огромными разодетыми вдовами и занудными академиками, я вдруг почувствовала, что кто-то смотрит на меня. Я обернулся на полпути и впервые увидел Дориана Грея. Когда наши взгляды встретились, я почувствовал, что бледнею. Странное ощущение ужаса охватило меня. Я знал, что столкнулся лицом к лицу с кем-то, чья личность была настолько завораживающей, что, если бы я позволил ей это сделать, она поглотила бы всю мою натуру, всю мою душу, само мое искусство. Я не хотел никакого внешнего влияния в своей жизни. Ты сам знаешь, Гарри, насколько я независим по натуре. Я всегда был сам себе хозяин; по крайней мере, всегда был таким, пока не встретил Дориана Грея. Тогда... Но я не знаю, как вам это объяснить. Что-то, казалось, подсказывало мне, что я на пороге ужасного кризиса в своей жизни. У меня было странное чувство, что Судьба уготовила мне утонченные радости и утонченные печали. Мне стало страшно, и я повернулся, чтобы выйти из комнаты. Не совесть заставила меня так поступить: это была своего рода трусость. Я не ставлю себе в заслугу попытку к бегству".

- Совесть и трусость - на самом деле одно и то же, Бэзил. Совесть - это фирменное наименование фирмы.° Вот и все.

‘ Я в это не верю, Гарри, и ты, по-моему, тоже. Однако, какими бы ни были мои мотивы — возможно, это была гордость, потому что раньше я была очень гордой, — я, конечно, с трудом добралась до двери. Там, конечно, я наткнулась на леди Брэндон. “ Вы не собираетесь так скоро убегать, мистер Холлуорд? ” закричала она. Вам знаком ее удивительно пронзительный голос?

- Да, она павлин во всем, кроме красоты, - сказал лорд Генри, разрывая маргаритку на мелкие кусочки своими длинными нервными пальцами.

‘Я не мог от нее избавиться. Она рассказала мне о Королевских Гонорарах, о людях со Звездами и Подвязками,° и пожилых дамах с гигантскими диадемами и носами как у попугаев. Она говорила обо мне как о своем самом дорогом друге. Я видел ее всего один раз, но она вбила себе в голову превозносить меня. Я полагаю, что какая-то моя картина в то время имела большой успех, по крайней мере, о ней болтали в дешевых газетах, что является стандартом бессмертия девятнадцатого века. Внезапно я оказалась лицом к лицу с молодым человеком, личность которого так странно взволновала меня. Мы были совсем близко, почти касались друг друга. Наши глаза снова встретились. Это было опрометчиво с моей стороны, но я попросила леди Брэндон представить меня ему. Возможно, в конце концов, это было не так уж опрометчиво. Это было просто неизбежно. Мы бы поговорили друг с другом без всяких предисловий. Я уверен в этом. Дориан сказал мне об этом позже. Он тоже чувствовал, что нам суждено узнать друг друга.

‘ А как леди Брэндон описала этого замечательного молодого человека? ’ спросила его спутница. ‘ Я знаю, что она любит быстро угощать всех своих гостей. Я помню, как она подвела меня к свирепому и краснолицему пожилому джентльмену, сплошь увешанному орденами и лентами, и прошипела мне на ухо трагическим шепотом, который, должно быть, был прекрасно слышен всем в комнате, самые поразительные подробности. Я просто сбежал. Мне нравится узнавать людей самой. Но леди Брэндон обращается со своими гостями точно так же, как аукционист обращается со своим товаром. Она либо полностью объясняет их, либо рассказывает о них все, кроме того, что человек хочет знать.

‘ Бедная леди Брэндон! Ты суров с ней, Гарри! - равнодушно произнес Холлуорд.

- Дорогой мой, она пыталась основать салон, но преуспела только в открытии ресторана.° Как я мог восхищаться ею? Но скажите мне, что она говорила о мистере Дориане Грее?

‘ О, что-то вроде: “Очаровательный мальчик, бедная дорогая мама и я абсолютно неразлучны. Совсем забыл, чем он занимается ... Боится, что он... Ничего не делает ... Ах да, играет на пианино — Или это скрипка, дорогой мистер Грей? Никто из нас не мог удержаться от смеха, и мы сразу же стали друзьями.

- Смех - неплохое начало для дружбы, и это гораздо лучший конец для нее, - сказал молодой лорд, срывая еще одну маргаритку.

Холлуорд покачал головой. ‘ Ты не понимаешь, что такое дружба, Гарри, ‘ пробормотал он, - и что такое вражда, если уж на то пошло. Тебе все нравятся, то есть ты ко всем безразличен".

‘ Как ужасно несправедливо с вашей стороны! ’ воскликнул лорд Генри, сдвинув шляпу на затылок и глядя на маленькие облачка, которые, похожие на разорванные мотки блестящего белого шелка, плыли по бирюзовому летнему небу. ‘ Да, ужасно несправедливо с вашей стороны. Я делаю огромную разницу между людьми. Я выбираю своих друзей за их приятную внешность, своих знакомых - за их хороший характер, а своих врагов - за их высокий интеллект. Человек не может быть слишком осторожен в выборе своих врагов. Среди моих друзей нет ни одного дурака. Все они люди с определенной интеллектуальной силой, и, следовательно, все они ценят меня. Это очень напрасно с моей стороны? Я думаю, что это довольно напрасно".

‘ Я бы так и подумал, Гарри. Но, согласно твоей категории, я, должно быть, просто знакомый.

- Мой дорогой старина Бэзил, ты для меня гораздо больше, чем просто знакомый.

‘ И гораздо меньше, чем друг. Что-то вроде брата, я полагаю?

‘ О, братья! Мне нет дела до братьев. Мой старший брат не умрет, а мои младшие братья, кажется, никогда ничем другим не занимаются.

- Гарри! - воскликнул Холлуорд, нахмурившись.

‘ Дорогой мой, я не совсем серьезен. Но я не могу не ненавидеть своих родственников. Я полагаю, это происходит от того факта, что никто из нас не выносит, когда у других людей есть те же недостатки, что и у нас. Я вполне сочувствую ярости английской демократии против того, что они называют пороками высших слоев общества. Массы считают, что пьянство, глупость и безнравственность должны быть их особым достоянием, и что если кто-то из нас выставляет себя идиотом, он посягает на их заповедники. Когда бедняга Саутуорк попал в Суд по бракоразводным процессам, их негодование было поистине грандиозным. И все же я не думаю, что десять процентов пролетариата живут правильно".

- Я не согласен ни с одним твоим словом, и, более того, Гарри, я уверен, что и ты тоже.

Лорд Генри погладил свою острую каштановую бородку и постучал тростью черного дерева с кисточкой по носку лакированного ботинка. ‘ Какой ты англичанин, Бэзил! Вы уже второй раз делаете это замечание. Если кто-то предлагает идею истинному англичанину — всегда опрометчивый поступок, — ему и в голову не приходит задуматься, правильна эта идея или нет. Единственное, что он считает сколько-нибудь важным, это то, верит ли человек в это сам. Ценность идеи не имеет никакого отношения к искренности человека, который ее высказывает. Действительно, вероятность такова, что чем более неискренен человек, тем более чисто интеллектуальной будет идея, поскольку в этом случае она не будет окрашена ни его желаниями, ни его вожделениями, ни его предрассудками. Однако я не собираюсь обсуждать с вами политику, социологию или метафизику. Я люблю людей больше, чем принципы, а людей без принципов я люблю больше всего на свете. Расскажи мне еще о мистере Дориане Грее. Как часто ты его видишь?

‘ Каждый день. Я не могла бы быть счастлива, если бы не видела его каждый день. Он мне абсолютно необходим.

‘ Как удивительно! Я думал, тебя никогда не интересовало ничего, кроме твоего искусства.

‘ Теперь он для меня - все мое искусство, ’ серьезно сказал художник. ‘ Иногда мне кажется, Гарри, что в мировой истории есть только две сколько-нибудь важные эпохи. Первое - это появление нового носителя искусства, а второе - это появление новой личности и для искусства тоже. Чем для венецианцев было изобретение масляной живописи, чем для позднегреческой скульптуры было лицо Антиноя°, а для меня когда-нибудь будет лицо Дориана Грея. Дело не только в том, что я рисую с него, зарисовываю с него. Конечно, я делал все это. Но он для меня гораздо больше, чем модель или натурщик. Я не скажу вам, что я недоволен тем, что я с ним сделал, или что его красота такова, что искусство не может ее выразить. Нет ничего, что не могло бы выразить искусство, и я знаю, что работа, которую я проделал с тех пор, как встретил Дориана Грея, - хорошая работа, лучшая работа в моей жизни. Но каким—то странным образом - интересно, поймете ли вы меня?— его личность подсказала мне совершенно новую манеру в искусстве, совершенно новый стиль. Я смотрю на вещи по-другому, я думаю о них по-другому. Теперь я могу воссоздать жизнь способом, который раньше был скрыт от меня. “Мечта о форме в дни раздумий”: — кто это говорит? Я забыл, но это то, чем Дориан Грей был для меня. Просто видимое присутствие этого парня — ибо он кажется мне немногим больше, чем парнем, хотя на самом деле ему больше двадцати — его просто видимое присутствие — ах! Интересно, можете ли вы осознать все, что это значит? Бессознательно он определяет для меня черты новой школы, школы, которая должна нести в себе всю страсть романтического духа, все совершенство греческого духа. Гармония души и тела — как много это значит! Мы в своем безумии разделили их и изобрели вульгарный реализм, идеальность, которая ничтожна. Гарри! если бы вы только знали, что значит для меня Дориан Грей! Вы помните тот мой пейзаж, за который Агню° предложил мне такую огромную цену, но я ни за что не захотел с ним расстаться? Это одна из лучших вещей, которые я когда-либо делал. И почему это так? Потому что, пока я писал это, Дориан Грей сидел рядом со мной. Какое-то неуловимое влияние передалось от него ко мне, и впервые в своей жизни я увидел в равнинном лесу чудо, которое всегда искал и которого всегда не хватало".

‘ Бэзил, это невероятно! Я должна увидеть Дориана Грея.

Холлуорд встал со скамейки и прошелся взад-вперед по саду. Через некоторое время он вернулся. ‘Гарри, ’ сказал он, - Дориан Грей для меня просто мотив в искусстве. Возможно, ты ничего в нем не видишь. Я вижу в нем все. Он никогда так не присутствует в моих работах, как тогда, когда там нет его изображения. Как я уже сказал, он предлагает новую манеру. Я нахожу его в изгибах определенных линий, в красоте и утонченности определенных цветов. Вот и все.

- Тогда почему вы не выставляете его портрет? - спросил лорд Генри.

Потому что, сам того не желая, я вложил в это какое-то выражение всего этого любопытного художественного идолопоклонства, о котором, конечно, я никогда не хотел с ним говорить. Он ничего об этом не знает. Он никогда ничего об этом не узнает. Но мир может догадаться об этом; и я не открою свою душу их поверхностным, любопытным глазам. Мое сердце никогда не попадет под их микроскоп. В нем слишком много от меня, Гарри, слишком много от меня!

‘ Поэты не так щепетильны, как вы. Они знают, насколько полезна страсть к публикации. В наши дни "разбитое сердце" будет опубликовано во многих изданиях".

‘ Я ненавижу их за это! - воскликнул Холлуорд. ‘ Художник должен создавать прекрасные вещи, но не должен вкладывать в них частичку своей жизни. Мы живем в эпоху, когда люди относятся к искусству так, как если бы оно было задумано как форма автобиографии. Мы утратили абстрактное чувство красоты. Когда-нибудь я покажу миру, что это такое, и по этой причине мир никогда не увидит моего портрета Дориана Грея".

‘ Я думаю, ты ошибаешься, Бэзил, но я не буду с тобой спорить. Спорят только интеллектуально отсталые люди. Скажи мне, Дориан Грей тебя очень любит?

Художник на несколько мгновений задумался. ‘ Я ему нравлюсь, ’ ответил он после паузы. ‘ Я знаю, что нравлюсь ему. Конечно, я ужасно льщу ему. Я нахожу странное удовольствие в том, чтобы говорить ему вещи, о которых, я знаю, потом пожалею. Как правило, он очарователен со мной, и мы сидим в студии и говорим о тысяче вещей. Однако время от времени он становится ужасно легкомысленным и, кажется, получает истинное удовольствие от того, что причиняет мне боль. Тогда я чувствую, Гарри, что отдал всю свою душу кому-то, кто относится к ней так, словно это цветок, который можно прикрепить к его пальто, украшение, тешащее его тщеславие, украшение летнего дня.

‘ Летние дни, Бэзил, обычно затягиваются, ’ пробормотал лорд Генри. - Возможно, ты устанешь раньше, чем он. Грустно об этом думать, но нет никаких сомнений в том, что Гениальность длится дольше, чем Красота. Этим объясняется тот факт, что все мы так усердствуем в самообразовании. В дикой борьбе за существование мы хотим иметь что-то долговечное, и поэтому мы наполняем наши умы мусором и фактами в глупой надежде сохранить свое место. Досконально информированный человек — вот современный идеал. А разум досконально информированного человека - ужасная вещь. Это похоже на лавку безделушек, сплошь монстры и пыль, и все по цене выше положенной. Я все равно думаю, что вы сначала устанете. Однажды вы посмотрите на своего друга, и вам покажется, что он немного не умеет рисовать, или вам не понравится его цветовой тон, или что-то в этом роде. Вы будете горько упрекать его в своем собственном сердце и всерьез думать, что он поступил с вами очень плохо. В следующий раз, когда он позвонит, вы будете совершенно холодны и безразличны. Это будет очень жаль, потому что это изменит вас. То, что вы мне рассказали, - настоящий роман, можно сказать, роман искусства, и самое худшее в любом романе - это то, что он делает человека таким неромантичным.

‘ Гарри, не говори так. Пока я жив, личность Дориана Грея будет доминировать во мне. Ты не можешь чувствовать то, что чувствую я. Ты слишком часто меняешься.

‘ Ах, мой дорогой Бэзил, именно поэтому я это чувствую. Те, кто верен, знают только тривиальную сторону любви: трагедии любви знакомы только неверующим.’ И лорд Генри чиркнул зажигалкой о изящный серебряный портсигар и начал курить сигарету с застенчивым и довольным видом, как будто он подытожил мир в одной фразе ”. В зеленых лакированных листьях плюща шуршали чирикающие воробьи, и голубые тени облаков носились по траве, как ласточки. Как приятно было в саду! И какими восхитительными были эмоции других людей! — гораздо более восхитительными, чем их представления, как ему казалось. Собственная душа и страсти друзей — вот что увлекательно в жизни. Он с тихим весельем представил себе скучный ленч, который пропустил, так долго оставаясь с Бэзилом Холлуордом. Если бы он поехал к своей тете, то наверняка встретил бы там лорда Гудбоди, и весь разговор был бы о прокормлении бедняков и необходимости строительства образцовых жилых домов.° Каждый класс проповедовал бы важность тех добродетелей, в проявлении которых не было необходимости в их собственной жизни. Богатые говорили бы о ценности бережливости, а праздные красноречиво рассуждали бы о достоинстве труда. Было очаровательно избежать всего этого! Когда он подумал о своей тете, его, казалось, осенила идея. Он повернулся к Холлуорду и сказал: "Мой дорогой друг, я только что вспомнил".

- Чтовспомнил, Гарри?

- Там я услышал имя Дориана Грея.

- Где это было? - спросил Холлуорд, слегка нахмурившись.

‘ Не смотри так сердито, Бэзил. Это было у моей тети, леди Агаты. Она рассказала мне, что нашла замечательного молодого человека, который собирался помогать ей в Ист-Энде,° и что его зовут Дориан Грей. Я вынужден заявить, что она никогда не говорила мне, что он хорош собой. Женщины не ценят привлекательную внешность; по крайней мере, хорошие женщины этого не делают. Она сказала, что он был очень серьезен и обладал прекрасным характером. Я сразу же представил себе существо в очках и с жидкими волосами, ужасно веснушчатое, расхаживающее на огромных ногах. Жаль, что я не знал, что это твой друг.

- Я очень рад, что ты этого не сделал, Гарри.

-Почему?

- Я не хочу, чтобы ты с ним встречалась. - Ты не хочешь, чтобы я с ним встречался? - Нет.

- Мистер Дориан Грей в студии, сэр, - сообщил дворецкий, выходя в сад.

- Теперь вы должны представить меня друг другу! - воскликнул лорд Генри, смеясь.

Художник повернулся к своему слуге, который стоял, щурясь от солнечного света. ‘ Попросите мистера Грея подождать, Паркер, я приду через несколько минут. Мужчина поклонился и пошел по дорожке.

Затем он посмотрел на лорда Генри. ‘ Дориан Грей - мой самый близкий друг, - сказал он. ‘ У него простая и прекрасная натура. Твоя тетя была совершенно права в том, что говорила о нем. Не балуй его. Не пытайся влиять на него. Твое влияние было бы плохим. Мир велик, и в нем много замечательных людей. Не отнимайте у меня единственного человека, который придает моему искусству все очарование, которым оно обладает: моя жизнь как художника зависит от него. Помни, Гарри, я доверяю тебе. - Он говорил очень медленно, и слова, казалось, вырывались из него почти против его воли.

- Что за чушь вы несете! - с улыбкой сказал лорд Генри и, взяв Холлуорда под руку, почти повел его в дом.

ГЛАВА II

Войдя, они увидели Дориана Грея. Он сидел за пианино спиной к ним и перелистывал томик ‘Лесных сцен’ Шумана. ‘ Ты должен одолжить мне это, Бэзил! ’ воскликнул он. ‘ Я хочу выучить их. Они совершенно очаровательны.

- Это полностью зависит от того, как ты сядешь сегодня, Дориан.

‘ О, я устал сидеть, и мне не нужен мой портрет в натуральную величину, ’ ответил юноша, своенравно и капризно раскачиваясь на пюпитре. Когда он увидел лорда Генри, легкий румянец на мгновение окрасил его щеки, и он встал. - Прошу прощения, Бэзил, но я не знал, что с тобой кто-то есть.

‘ Это лорд Генри Уоттон, Дориан, мой старый друг по Оксфорду. Я только что рассказывал ему, какой замечательной натурщицей ты была, а теперь ты все испортила.

‘ Вы не испортили мне удовольствия познакомиться с вами, мистер Грей, ’ сказал лорд Генри, делая шаг вперед и протягивая руку. ‘ Моя тетя часто рассказывала мне о вас. Ты один из ее любимчиков и, боюсь, также одна из ее жертв.

‘ В настоящее время я нахожусь в черном списке леди Агаты, ’ ответил Дориан с забавным выражением раскаяния на лице. ‘Я обещал пойти с ней в клуб в Уайтчепеле в прошлый вторник и совсем забыл об этом. Мы должны были сыграть дуэтом — кажется, тремя дуэтами. Я не знаю, что она мне скажет. Я слишком напугана, чтобы позвонить.

‘ О, я помирю тебя с моей тетей. Она очень предана тебе. И я не думаю, что твое отсутствие там действительно имеет значение. Публика, вероятно, подумала, что это дуэт. Когда тетя Агата садится за пианино, она производит достаточно шума для двоих.

- Это ужасно по отношению к ней и не очень приятно по отношению ко мне, - со смехом ответил Дориан.

Лорд Генри посмотрел на него. Да, он, безусловно, был удивительно красив, с его тонко очерченными алыми губами, откровенными голубыми глазами, вьющимися золотистыми волосами. В его лице было что-то такое, что сразу заставляло доверять ему. В нем была вся искренность юности, а также вся страстная чистота юности. Чувствовалось, что он сохранил себя незапятнанным от мира.° Неудивительно, что Бэзил Холлуорд боготворил его.

‘ Вы слишком обаятельны, чтобы заниматься филантропией, мистер Грей, слишком обаятельны. И лорд Генри бросился на диван и открыл свой портсигар.

Художник был занят смешиванием красок и приготовлением кистей. Он выглядел встревоженным, и когда услышал последнее замечание лорда Генри, то взглянул на него, на мгновение заколебался, а затем сказал: ‘Гарри, я хочу закончить эту картину сегодня. Ты не сочтешь это ужасно невежливым с моей стороны, если я попрошу тебя уйти?

Лорд Генри улыбнулся и посмотрел на Дориана Грея. ‘ Я должен идти, мистер Грей? - спросил он.

‘ О, пожалуйста, не надо, лорд Генри. Я вижу, что Бэзил в одном из своих угрюмых настроений, а я терпеть не могу, когда он дуется. Кроме того, я хочу, чтобы вы сказали мне, почему я не должен заниматься филантропией.

‘ Не знаю, стоит ли мне рассказывать вам об этом, мистер Грей. Это настолько утомительная тема, что о ней следовало бы поговорить серьезно. Но я, конечно, не убегу теперь, когда ты попросил меня остановиться. Ты действительно не возражаешь, Бэзил, не так ли? Вы часто говорили мне, что вам нравится, когда вашим няням есть с кем поболтать.

Холлуорд закусил губу. ‘ Если Дориан этого хочет, ты, конечно, должна остаться. Капризы Дориана - закон для всех, кроме него самого.

Лорд Генри взял шляпу и перчатки. ‘ Ты очень настаиваешь, Бэзил, но, боюсь, я должен идти. Я обещал встретиться с одним человеком в "Орлеане". До свидания, мистер Грей. Приходите как-нибудь днем навестить меня на Керзон-стрит. В пять часов я почти всегда дома. Напишите мне, когда приедете. Мне было бы жаль скучать по тебе.

‘ Бэзил, ’ воскликнул Дориан Грей, - если лорд Генри Уоттон уедет, я тоже уеду. Ты никогда не разжимаешь губ, когда рисуешь, и ужасно скучно стоять на платформе и пытаться выглядеть любезно. Попроси его остаться. Я настаиваю на этом.

‘ Останься, Гарри, сделай одолжение Дориану и мне, ’ сказал Холлуорд, пристально вглядываясь в свою фотографию. ‘ Это чистая правда, я никогда не говорю, когда работаю, и никогда не слушаю, и это, должно быть, ужасно утомительно для моих несчастных натурщиков. Я умоляю тебя остаться.

- А как же мой человек в "Орлеане"?

Художник рассмеялся. ‘ Не думаю, что с этим возникнут какие-либо трудности. Сядь снова, Гарри. А теперь, Дориан, поднимайся на платформу и не двигайся слишком много и не обращай внимания на то, что говорит лорд Генри . Он оказывает очень дурное влияние на всех своих друзей, за единственным исключением меня.

Дориан Грей взошел на помост с видом юного греческого мученика и изобразил на лице недовольство в адрес лорда Генри, который ему очень понравился. Он был так не похож на Бэзила. Они составляли восхитительный контраст. И у него был такой красивый голос. Через несколько мгновений он сказал ему: ‘Вы действительно оказываете очень дурное влияние, лорд Генри? Так плохо, как говорит Бэзил?

‘ Хорошего влияния не существует, мистер Грей. Любое влияние аморально — аморально с научной точки зрения.

-Почему?

Потому что влиять на человека - значит отдавать ему свою душу. Он не думает своими естественными мыслями и не горит своими естественными страстями. Его добродетели для него нереальны. Его грехи, если вообще существуют такие вещи, как грехи, заимствованы. Он становится отголоском чьей-то музыки, исполнителем роли, которая была написана не для него. Цель жизни - саморазвитие. В совершенстве осознать свою природу — вот для чего каждый из нас находится здесь. В наши дни люди боятся самих себя. Они забыли о высшей из всех обязанностей, о долге, который человек несет по отношению к самому себе. Конечно, они милосердны. Они кормят голодных и одевают нищих. Но их собственные души голодают и обнажены. Мужество покинуло нашу расу. Возможно, у нас его никогда и не было. Ужас перед обществом, который является основой морали, ужас перед Богом, который является тайной религии, — вот две вещи, которые управляют нами. И все же...

"Просто поверни голову еще немного вправо, Дориан, как хороший мальчик", - сказал художник, углубленный в свою работу и сознающий только, что на лице мальчика появилось выражение, которого он никогда раньше не видел.

— И все же, — продолжал лорд Генри своим низким, мелодичным голосом, грациозно взмахнув рукой, что всегда было так характерно для него и что он делал даже в итонские дни, - я верю, что если бы один человек прожил свою жизнь полноценно, придал форму каждому чувству, выражение каждой мысли, реальность каждой мечте, я верю, что мир обрел бы такой новый импульс радости, что мы забыли бы все болезни средневековья и вернулись к эллинскому идеалу - к чему-то более прекрасному, богатому, чем обычный мир. Может быть, это эллинский идеал. Но самый храбрый человек среди нас боится самого себя. Увечья дикарей трагически сохраняются в самоотречении, которое отравляет нашу жизнь. Мы наказаны за наши отказы. Каждый импульс, который мы пытаемся подавить, зреет в уме и отравляет нас. Тело согрешило однажды и покончило со своим грехом, ибо действие - это способ очищения. Тогда не остается ничего, кроме воспоминания об удовольствии или роскоши сожаления. Единственный способ избавиться от искушения - это поддаться ему.°Сопротивляйся этому, и твоя душа заболеет от тоски по вещам, которые она запретила себе, от желания того, что ее чудовищные законы сделали чудовищным и незаконным. Было сказано, что великие события мира происходят в мозгу.° Именно в мозгу, и только в мозгу, также совершаются великие грехи мира. У вас, мистер Грей, у вас самого, в вашей розово-красной юности и в вашем розово-белом отрочестве, у вас были страсти, которые заставляли вас бояться, мысли, которые наполняли вас ужасом, мечты наяву и во сне, одно воспоминание о которых может запятнать ваши щеки стыдом...

‘ Перестаньте! ’ запинаясь, пробормотал Дориан Грей. - Перестаньте! вы сбиваете меня с толку. Я не знаю, что сказать. Для тебя есть какой-то ответ, но я не могу его найти. Не говори. Дай мне подумать. Или, скорее, позволь мне попытаться не думать.

Почти десять минут° он стоял неподвижно, с приоткрытыми губами и странно блестящими глазами. Он смутно сознавал, что внутри него действуют совершенно новые влияния. И все же ему казалось, что они действительно исходят от него самого. Несколько слов, сказанных Бэзилу другом — слов, сказанных, без сомнения, случайно и с намеренным парадоксом в голосе, — затронули какую-то тайную струну, которой никто никогда раньше не касался, но которая, как он чувствовал, теперь вибрировала и пульсировала странными импульсами.

Музыка так волновала его. Музыка беспокоила его много раз. Но музыка не была внятной. Это был не новый мир, а скорее другой хаос, который он создал в нас. Слова! Всего лишь слова! Какими ужасными они были! Какими ясными, живыми и жестокими! От них невозможно было убежать. И все же какая тонкая магия была в них! Казалось, они могли придавать пластическую форму бесформенным предметам и создавать собственную музыку, такую же сладкую, как у виолы или лютни. Просто слова! Было ли что-нибудь более реальное, чем слова?

Да, в его детстве были вещи, которых он не понимал. Теперь он понял их. Жизнь внезапно окрасилась для него в огненные тона. Ему казалось, что он ходит в огне. Почему он раньше этого не знал?

Лорд Генри наблюдал за ним со своей едва заметной улыбкой. Он точно знал психологический момент, когда лучше промолчать. Он почувствовал сильный интерес. Он был поражен внезапным впечатлением, произведенным его словами, и, вспомнив книгу, которую он прочел, когда ему было шестнадцать, книгу, которая открыла ему многое из того, чего он не знал раньше, он задался вопросом, проходил ли Дориан Грей через подобный опыт. Он просто выпустил стрелу в воздух.° Попала ли она в цель? Каким очаровательным был этот парень!

Холлуорд рисовал с присущей ему изумительной смелостью, в которой была истинная утонченность и совершенная деликатность, которые в искусстве, во всяком случае, проистекают только из силы. Он не замечал тишины.

‘ Бэзил, я устал стоять! ’ внезапно воскликнул Дориан Грей. ‘ Я должен выйти и посидеть в саду. Воздух здесь спертый.

‘ Дорогой мой, мне так жаль. Когда я рисую, я не могу думать ни о чем другом. Но ты никогда не сидел лучше. Ты был совершенно спокоен. И я добилась желаемого эффекта — полураскрытых губ и яркого взгляда в глазах. Я не знаю, что Гарри говорил тебе, но он, безусловно, придал тебе самое замечательное выражение лица. Я полагаю, он говорил тебе комплименты. Ты не должна верить ни единому его слову.

‘ Он определенно не делал мне комплиментов. Возможно, именно по этой причине я не верю ничему из того, что он мне сказал.

‘ Ты знаешь, что веришь во все это, ’ сказал лорд Генри, глядя на него мечтательными, томными глазами. ‘ Я выйду с тобой в сад. В студии ужасно жарко. Бэзил, давай выпьем чего-нибудь холодного, с клубникой.

‘ Конечно, Гарри. Просто нажми на звонок, и когда придет Паркер, я скажу ему, чего ты хочешь. Мне нужно поработать с этим фоном, поэтому я присоединюсь к вам позже. Не задерживайте Дориана слишком долго. Я никогда не был в лучшей форме для рисования, чем сегодня. Это будет мой шедевр. Это мой шедевр в его нынешнем виде".

Лорд Генри вышел в сад и обнаружил, что Дориан Грей зарылся лицом в большие прохладные цветы сирени, жадно вдыхая их аромат, словно вино.° Он подошел к нему вплотную и положил руку на плечо. ‘ Ты совершенно прав, что делаешь это, ’ пробормотал он. "Ничто не может вылечить душу, кроме чувств,° точно так же, как ничто не может вылечить чувства, кроме души".

Юноша вздрогнул и отпрянул. Он был с непокрытой головой, и листья растрепали его непокорные кудри и спутали все их позолоченные нити. В его глазах был страх, какой бывает у людей, когда их внезапно будят. Его тонко очерченные ноздри затрепетали, и какой-то скрытый нерв тронул алые губы, заставив их задрожать.

‘ Да, ’ продолжал лорд Генри, ‘ это один из величайших секретов жизни — исцелять душу с помощью чувств, а чувства - с помощью души. Ты чудесное создание. Ты знаешь больше, чем думаешь, точно так же, как знаешь меньше, чем хочешь знать.

Дориан Грей нахмурился и отвернулся. Ему не мог не понравиться высокий, грациозный молодой человек, стоявший рядом с ним. Его романтическое оливковое лицо и измученное выражение заинтересовали его. В его низком, томном голосе было что-то абсолютно завораживающее. Даже его прохладные, белые, похожие на цветы руки обладали странным очарованием. Они двигались, когда он говорил, как музыка, и, казалось, говорили на своем собственном языке. Но он боялся его и стыдился своего страха. Почему постороннему человеку было позволено открыть его самому себе? Он знал Бэзила Холлуорда уже несколько месяцев, но дружба между ними никогда не меняла его. Внезапно в его жизни появился кто-то, кто, казалось, раскрыл ему тайну жизни. И все же, чего тут было бояться? Он не был школьником или девушкой. Бояться было абсурдно.

‘ Пойдемте посидим в тени, ’ предложил лорд Генри. ‘ Паркер принес напитки, и если ты еще немного побудешь в этом сиянии, то совсем испортишься, и Бэзил больше никогда не будет тебя рисовать. Ты действительно не должна позволить себе загореть. Это было бы неприлично.

- Какое это может иметь значение? - со смехом воскликнул Дориан Грей, усаживаясь на скамейку в конце сада.

- Для вас это должно иметь большое значение, мистер Грей.

-Почему?

- Потому что у тебя самая чудесная молодость, а молодость - это единственное, что стоит иметь.

- Я этого не чувствую, лорд Генри.

‘Нет, сейчас ты этого не чувствуешь. Однажды, когда ты станешь старым, морщинистым и уродливым, когда мысль опалит твой лоб своими морщинами, а страсть опалит твои губы своим отвратительным огнем, ты почувствуешь это, ты почувствуешь это ужасно. Теперь, куда бы вы ни пошли, вы очаровываете мир. Так будет всегда?.… У вас удивительно красивое лицо, мистер Грей. Не хмурьтесь. У вас есть. А Красота — это форма Гениальности, она действительно выше Гениальности, поскольку не нуждается в объяснении. Это один из величайших фактов мира, такой же, как солнечный свет, или весна, или отражение в темных водах серебряной раковины, которую мы называем луной. Это не подлежит сомнению. У нее есть свое божественное право на суверенитет. Она делает принцами тех, у кого она есть. Ты улыбаешься? Ах! когда ты ее теряешь, ты не улыбаешься.… Иногда люди говорят, что Красота только поверхностна. Может быть, это и так. Но, по крайней мере, она не так поверхностна, как Мысль. Для меня Красота - чудо из чудес. Только поверхностные люди не судят по внешности. Истинная тайна мира - в видимом, а не в невидимом.... Да, мистер Грей, боги были добры к вам. Но то, что боги дают, они быстро забирают. У вас есть всего несколько лет, чтобы жить по-настоящему, идеально и полноценно. Когда ваша молодость уйдет, ваша красота уйдет вместе с ней, и тогда вы внезапно обнаружите, что для вас не осталось никаких триумфов, или вам придется довольствоваться теми ничтожными триумфами, которые память о вашем прошлом сделает более горькими, чем поражения. Каждый месяц, идущий на убыль, приближает вас к чему-то ужасному. Время завидует вам и воюет с вашими лилиями и розами. Ты станешь желтоватым, с ввалившимися щеками, и тусклыми глазами. Ты будешь ужасно страдать .... Ах! реализуй свою молодость, пока она у тебя есть. Не растрачивайте золото своих дней, выслушивая занудство, пытаясь улучшить безнадежную неудачу или отдавая свою жизнь невежеству, заурядности и вульгарности. Таковы болезненные цели, ложные идеалы нашего времени. Живите! Живите прекрасной жизнью, которая есть в вас! Пусть для вас ничего не пропадет. Будьте всегда в поиске новых ощущений.° Ничего не бойтесь.… Новый гедонизм°— вот чего хочет наше столетие. Вы могли бы стать его видимым символом. С вашей личностью нет ничего, чего бы вы не могли сделать. Мир принадлежит вам на время.… В тот момент, когда я встретил вас, я увидел, что вы совершенно не осознаете, кто вы на самом деле, кем вы на самом деле могли бы быть. В тебе было так много такого, что очаровывало меня, что я почувствовал, что должен рассказать тебе кое-что о тебе. Я подумал, как было бы трагично, если бы ты пропал даром. Ибо есть так мало времени, что твоя молодость продлится — так мало времени. Обычные горные цветы вянут, но они расцветают снова. В июне следующего года лабурнум будет таким же желтым, как сейчас. Через месяц на клематисе появятся фиолетовые звездочки, и год за годом зеленая ночь его листьев будет усыпана фиолетовыми звездочками. Но нам никогда не вернуть нашу молодость. Пульс радости, который бьется в нас в двадцать лет, становится вялым. Наши конечности отказывают, наши чувства гниют. Мы превращаемся в отвратительных марионеток, преследуемых воспоминаниями о страстях, которых мы слишком боялись, и утонченных искушениях, которым у нас не хватило мужества уступить. Молодость! Молодость! В мире нет абсолютно ничего, кроме молодости!"

Дориан Грей слушал, широко раскрыв глаза и удивляясь. Веточка сирени выпала из его руки на гравий. Прилетела пушистая пчела и некоторое время жужжала вокруг нее. Затем он начал расползаться по всему овальному звездообразному шару из крошечных цветков. Он наблюдал за происходящим с тем странным интересом к тривиальным вещам, который мы пытаемся развить, когда нас пугают важные вещи, или когда нас охватывает какая-то новая эмоция, для которой мы не можем найти выражения, или когда какая-то мысль, приводящая нас в ужас, внезапно осаждает мозг и призывает нас уступить. Через некоторое время пчела улетела. Он увидел, как она заползает в запачканную трубу тирского вьюнка. Цветок, казалось, задрожал, а затем мягко закачался взад-вперед.

Внезапно художник появился в дверях мастерской и отрывистыми знаками пригласил их войти. Они повернулись друг к другу и улыбнулись.

‘ Я жду, - крикнул он. - Пожалуйста, входите. Освещение отличное, и вы можете принести свои напитки.

Они встали и вместе неторопливо пошли по дорожке. Мимо них порхали две зелено-белые бабочки, а на грушевом дереве в углу сада запел дрозд.

- Вы рады, что встретили меня, мистер Грей, - сказал лорд Генри, глядя на него.

‘ Да, теперь я рад. Интересно, я всегда буду рад?

‘ Всегда! Это ужасное слово. Меня бросает в дрожь, когда я его слышу. Женщины так любят его употреблять. Они портят любой роман, пытаясь сделать так, чтобы он длился вечно. К тому же это бессмысленное слово. Единственная разница между капризом и страстью на всю жизнь заключается в том, что каприз длится немного дольше.

Когда они вошли в студию, Дориан Грей положил руку на плечо лорда Генри. - В таком случае пусть наша дружба будет капризом, - пробормотал он, краснея от собственной смелости, затем поднялся на платформу и принял прежнюю позу.

Лорд Генри плюхнулся в большое плетеное кресло и стал наблюдать за ним. Взмах кисти по холсту был единственным звуком, нарушавшим тишину, за исключением тех случаев, когда Холлуорд время от времени отступал назад, чтобы посмотреть на свою работу издалека. В косых лучах, струившихся через открытую дверь, танцевала золотистая пыль. Тяжелый аромат роз, казалось, витал над всем.

Примерно через четверть часа Холлуорд перестал рисовать, долго смотрел на Дориана Грея, а затем на картину, покусывая кончик одной из своих огромных кистей и хмурясь. "Картина закончена", - воскликнул он наконец и, наклонившись, написал свое имя длинными алыми буквами в левом углу холста.

Лорд Генри подошел и осмотрел картину. Это, безусловно, было замечательное произведение искусства, а также замечательное сходство.

‘Мой дорогой друг, я сердечно поздравляю вас’, - сказал он. ‘Это лучший портрет современности. Мистер Грей, подойдите и посмотрите на себя.

Парень вздрогнул, словно очнувшись от какого-то сна. - Это действительно конец? - пробормотал он, спускаясь с помоста.

‘ Все готово, - сказал художник. ‘ И вы сегодня великолепно посидели. Я вам ужасно обязан.

‘ Это исключительно моя заслуга, ’ вмешался лорд Генри. - Не так ли, мистер Грей?

Дориан ничего не ответил, но равнодушно прошел мимо своей картины и повернулся к ней. Увидев ее, он отстранился, и его щеки на мгновение вспыхнули от удовольствия. В его глазах появилась радость, как будто он впервые узнал себя. Он стоял неподвижно и в изумлении, смутно сознавая, что Холлуорд обращается к нему, но не улавливая смысла его слов. Ощущение собственной красоты снизошло на него подобно откровению. Он никогда не испытывал этого раньше. Комплименты Бэзила Холлуорда казались ему всего лишь очаровательным преувеличением дружбы. Он слушал их, смеялся над ними, забывал о них. Они не повлияли на его характер. Затем появился лорд Генри Уоттон со своим странным панегириком молодости, своим ужасным предупреждением о ее краткости. Это взволновало его в то время, и теперь, когда он стоял, глядя на тень своей собственной красоты, полная реальность описания вспыхнула перед ним. Да, настанет день, когда его лицо будет морщинистым и иссохшим, глаза тусклыми и бесцветными, грация его фигуры сломленной и деформированной. Алый цвет исчезнет с его губ, а золото исчезнет с его волос. Жизнь, которая должна была создать его душу, омрачит его тело. Он стал бы ужасным, уродливым и неотесанным.

Когда он подумал об этом, острая боль пронзила его, как нож, и заставила затрепетать каждую тонкую клеточку его натуры. Его глаза приобрели аметистовый оттенок, и по ним потекли слезы. Он почувствовал, как ледяная рука легла на его сердце.

- Тебе это не нравится? - воскликнул наконец Холлуорд, немного уязвленный молчанием парня, не понимая, что это значит.

‘ Конечно, ему это нравится, ’ сказал лорд Генри. ‘ Кому бы это не понравилось? Это одна из величайших вещей в современном искусстве. Я дам тебе все, что ты захочешь попросить за это. Я должен это получить.

- Это не моя собственность, Гарри.

- Чья это собственность?

- У Дориана, конечно, - ответил художник.

- Он очень везучий парень.

‘ Как это печально! ’ пробормотал Дориан Грей, не отрывая глаз от собственного портрета. ‘ Как это печально! Я состарюсь, и буду ужасен, и кошмарен. Но эта фотография всегда останется молодой. Она никогда не будет старше, чем этот конкретный июньский день .... Если бы все было по-другому! Если бы мне суждено было вечно оставаться молодым, а картине суждено состариться! За это — за это — я бы отдал все! Да, в целом мире нет ничего, чего бы я не отдал! Я бы отдал за это свою душу!"

‘ Вряд ли тебе понравится такое расположение, Бэзил, ’ со смехом воскликнул лорд Генри. - Это отразилось бы на твоей работе довольно жестко.

- Я бы очень сильно возразил, Гарри, - сказал Холлуорд.

Дориан Грей повернулся и посмотрел на него. ‘ Я верю, что ты бы так и сделал, Бэзил. Ты любишь свое искусство больше, чем своих друзей. Я для тебя не больше, чем позеленевшая бронзовая фигура. Осмелюсь сказать, едва ли настолько.

Художник изумленно уставился на него. Это было так не похоже на Дориана - говорить подобным образом. Что случилось? Он казался очень сердитым. Его лицо раскраснелось, а щеки пылали.

‘ Да, - продолжал он, - я для тебя меньше, чем твой Гермес из слоновой кости или серебряный Фавн. Они всегда будут тебе нравиться. Как долго я буду тебе нравиться? Пока у меня не появится первая морщинка, я полагаю. Теперь я знаю, что когда человек теряет свою привлекательность, какой бы она ни была, он теряет все. Ваша картина научила меня этому. Лорд Генри Уоттон совершенно прав. Молодость - единственное, что стоит иметь. Когда я обнаружу, что старею, я покончу с собой".

Холлуорд побледнел и схватил его за руку. ‘ Дориан! Дориан! - закричал он. - Не говори так. У меня никогда не было такого друга, как ты, и у меня никогда не будет другого такого. Ты ведь не ревнуешь к материальным благам, не так ли?— ты, которая прекраснее любого из них!"

‘ Я завидую всему, чья красота не умирает. Я завидую портрету, который ты нарисовал с меня.°Почему оно должно сохранять то, что я должен потерять? Каждое проходящее мгновение что-то забирает у меня и что-то дает ему. О, если бы все было по-другому! Если бы картина могла измениться, и я мог бы всегда быть тем, кто я сейчас! Зачем ты ее нарисовал? Однажды она будет издеваться надо мной — ужасно издеваться!’ Горячие слезы навернулись ему на глаза; он вырвал руку и, бросившись на диван, зарылся лицом в подушки, как будто молился.

- Это твоих рук дело, Гарри, - с горечью сказал художник.

Лорд Генри пожал плечами. — Это настоящий Дориан Грей, вот и все.

-Это не так.

- Если это не так, то какое я имею к этому отношение?

- Тебе следовало уйти, когда я тебя попросил, - пробормотал он.

- Я остался, когда вы меня попросили, - был ответ лорда Генри.

‘Гарри, я не могу ссориться сразу с двумя моими лучшими друзьями, но, между вами обоими, вы заставили меня возненавидеть самое прекрасное произведение, которое я когда-либо делал, и я уничтожу его. Что это, кроме холста и красок? Я не позволю этому проникнуть в наши три жизни и испортить их".

Дориан Грей поднял свою золотистую голову с подушки и с бледным лицом и заплаканными глазами посмотрел на него, когда тот подошел к деревянному столику для рисования, стоявшему под высоким занавешенным окном. Что он там делал? Его пальцы шарили среди разбросанных жестяных тюбиков и сухих кистей, что-то ища. Да, это был длинный мастихин с тонким лезвием из гибкой стали. Наконец-то он нашел это. Он собирался разорвать холст.

Со сдавленным рыданием парень вскочил с дивана и, бросившись к Холлуорду, вырвал нож у него из рук и отшвырнул в дальний угол студии. ‘ Не надо, Бэзил, не надо! ’ закричал он. - Это было бы убийством!

‘ Я рад, что ты наконец оценил мою работу, Дориан, ’ холодно сказал художник, оправившись от удивления. - Я никогда не думал, что ты это сделаешь.

‘ Цените это? Я влюблен в это, Бэзил. Это часть меня. Я это чувствую.

‘ Что ж, как только ты высохнешь, тебя покроют лаком, вставят в рамку и отправят домой. Потом ты сможешь делать с собой все, что захочешь. И он пересек комнату и позвонил, чтобы подали чай. ‘ Ты, конечно, будешь пить чай, Дориан? И ты тоже, Гарри? Или ты возражаешь против таких простых удовольствий?

‘ Я обожаю простые удовольствия, ’ сказал лорд Генри. ‘ Они - последнее прибежище сложного. Но я не люблю сцен, разве что на сцене. Какие же вы оба нелепые ребята! Интересно, кто это определил человека как разумное животное.° Это было самое преждевременное определение, когда-либо данное. Человек - это многое, но он нерационален. В конце концов, я рад, что это не так: хотя я бы хотел, чтобы вы, ребята, не ссорились из-за картины. Было бы гораздо лучше, если бы ты отдал это мне, Бэзил. Этот глупый мальчишка на самом деле этого не хочет, а я действительно хочу.

- Если ты отдашь это кому-нибудь, кроме меня, Бэзил, я никогда тебе этого не прощу! - воскликнул Дориан Грей. - и я не позволяю людям называть меня глупым мальчишкой.

‘ Ты же знаешь, что картина твоя, Дориан. Я подарила ее тебе еще до того, как она появилась.

- А вы знаете, что вели себя немного глупо, мистер Грей, и на самом деле не возражаете, когда вам напоминают, что вы очень молоды.

- Мне следовало бы очень решительно возражать сегодня утром, лорд Генри.

‘ Ах! это утро! С тех пор ты жил.

Раздался стук в дверь, и дворецкий вошел с чайным подносом и поставил его на маленький японский столик. Послышался звон чашек и блюдец и шипение рифленого кувшина в георгианском стиле. Паж внес два фарфоровых блюда в форме шаров. Дориан Грей подошел и разлил чай. Двое мужчин ленивой походкой подошли к столу и осмотрели то, что лежало под одеялом.

‘ Пойдем сегодня вечером в театр, ’ предложил лорд Генри. ‘ Где-нибудь обязательно что-нибудь покажут. Я обещал пообедать у Уайтса, но это только со старым другом, так что я могу послать ему телеграмму, чтобы сообщить, что я болен или что мне не удастся приехать из-за предстоящей встречи. Я думаю, это было бы довольно милым оправданием: в нем была бы неожиданная откровенность".

‘ Это такая скука - надевать парадный костюм, ’ пробормотал Холлуорд. - А когда их надеваешь, они такие ужасные.

‘ Да, ’ мечтательно ответил лорд Генри, ‘ костюм девятнадцатого века отвратителен. Он такой мрачный, такой унылый. Грех - единственный реальный красочный элемент, оставшийся в современной жизни".

- Ты действительно не должен говорить такие вещи при Дориане, Гарри.

‘ Перед каким Дорианом? Тем, что разливает нам чай, или тем, что на фотографии?

- И до того, и до другого.

- Я бы хотел пойти с вами в театр, лорд Генри, - сказал юноша.

- Тогда ты придешь; и ты тоже придешь, Бэзил, не так ли?

‘ Я не могу, правда. Я бы предпочел этого не делать. У меня много работы.

- Что ж, тогда мы с вами пойдем одни, мистер Грей.

-Мне бы этого ужасно хотелось.

Художник закусил губу и с чашкой в руке подошел к картине. - Я останусь с настоящим Дорианом, - печально сказал он.

‘ Это настоящий Дориан? ’ воскликнул оригинал портрета, подходя к нему. - Я действительно такой?

-Да, ты именно такой.

- Как чудесно, Бэзил!

‘ По крайней мере, вы похожи внешне. Но это никогда не изменится, - вздохнул Холлуорд. - Это уже кое-что.

‘ Сколько шума люди поднимают из-за верности! ’ воскликнул лорд Генри. ‘ Да ведь даже в любви это вопрос чисто физиологии. Это не имеет ничего общего с нашей собственной волей. Молодые люди хотят быть верными, но не могут; старики хотят быть неверующими, но не могут: вот и все, что можно сказать".

‘ Не ходи сегодня в театр, Дориан, ’ сказал Холлуорд. - Остановись и пообедай со мной.

‘ Я не могу, Бэзил. - Почему?

- Потому что я пообещал лорду Генри Уоттону поехать с ним.

‘ Ты ему еще больше не понравишься за то, что выполняешь свои обещания. Он всегда нарушает свои собственные. Я умоляю тебя не уезжать.

Дориан Грей рассмеялся и покачал головой.

- Я умоляю тебя.

Юноша заколебался и посмотрел на лорда Генри, который наблюдал за ними из-за чайного столика с веселой улыбкой.

- Я должен идти, Бэзил, - ответил он.

‘ Очень хорошо, - сказал Холлуорд, подошел и поставил свою чашку на поднос. ‘ Уже довольно поздно, и, поскольку тебе нужно одеваться, тебе лучше не терять времени. До свидания, Гарри. До свидания, Дориан. Приходи ко мне поскорее. Приходи завтра.

-Разумеется.

- Ты не забудешь?

- Нет, конечно, нет! - воскликнул Дориан.

‘ И … Гарри!

-Да, Бэзил?

- Помнишь, о чем я спросил тебя сегодня утром, когда мы были в саду?

- Я забыл об этом.

- Я тебе доверяю.

‘ Хотел бы я доверять самому себе, ’ рассмеялся лорд Генри. ‘ Пойдемте, мистер Грей, мой экипаж ждет снаружи, и я могу подбросить вас до вашего дома. До свидания, Бэзил. Это был очень интересный день.

Когда дверь за ними закрылась, художник бросился на диван, и на его лице появилось выражение боли.

ГЛАВА III

ATВ половине первого следующего дня лорд Генри Уоттон направился с Керзон-стрит в Олбани, чтобы навестить своего дядю, лорда Фермора, добродушного, хотя и несколько грубоватого старого холостяка, которого внешний мир называл эгоистичным, потому что это не приносило ему особой пользы, но которого общество считало щедрым, поскольку он кормил людей, которые его забавляли. Его отец был нашим послом в Мадриде, когда Изабелла была молода, и о печати ° не помышлял, но ушел с дипломатической службы в минуту раздражения из-за того, что ему не предложили посольство в Париже, должность, на которую, по его мнению, он имел полное право по причине своего рождения, своей лености, хорошего английского языка, на котором он писал депеши, и своей чрезмерной страсти к удовольствиям. Сын, который был секретарем своего отца, ушел в отставку вместе со своим начальником, что было несколько глупо, как считалось в то время, и, унаследовав несколько месяцев спустя титул, серьезно занялся изучением великого аристократического искусства абсолютно ничего не делать. У него было два больших городских дома, но он предпочитал жить в комнатах, так как это доставляло меньше хлопот, и большую часть времени обедал в своем клубе. Он уделял некоторое внимание управлению своими угольными шахтами в графствах Мидленд, оправдывая себя за этот недостаток промышленности тем, что единственным преимуществом наличия угля было то, что он позволял джентльмену позволить себе топить дрова в собственном очаге. В политике он был тори, за исключением тех случаев, когда тори находились у власти, и в этот период он резко ругал их за то, что они были сборищем радикалов. Он был героем для своего камердинера,° который издевался над ним, и ужасом для большинства своих родственников, над которыми он, в свою очередь, издевался. Только Англия могла произвести его на свет, и он всегда говорил, что страна катится ко всем чертям. Его принципы устарели, но многое можно было сказать в пользу его предрассудков.

Когда лорд Генри вошел в комнату, он обнаружил, что его дядя сидит в грубом охотничьем сюртуке, курит сигару и ворчит по поводу "Таймс". ‘ Ну, Гарри, ’ сказал пожилой джентльмен, ‘ что привело тебя так рано? Я думал, вы, денди, никогда не встаете раньше двух и появляетесь не раньше пяти.

‘ Чистая семейная привязанность, уверяю тебя, дядя Джордж. Я хочу кое-что от тебя получить.

‘ Деньги, я полагаю, - сказал лорд Фермор, скорчив гримасу. ‘ Что ж, присаживайтесь и расскажите мне все об этом. Современные молодые люди воображают, что деньги - это все".

‘ Да, - пробормотал лорд Генри, застегивая петлицу на сюртуке. - и когда они становятся старше, они это понимают. Но мне не нужны деньги. Этого хотят только те, кто оплачивает свои счета, дядя Джордж, а я никогда не плачу по своим. Кредит - это капитал младшего сына, и на него прекрасно живется. Кроме того, я всегда имею дело с торговцами Дартмура, и, следовательно, они никогда не беспокоят меня. Что мне нужно, так это информация: не полезная информация, конечно; бесполезная информация.

- Ну, я могу рассказать вам все, что есть в Синей книге Англии,° Гарри, хотя эти ребята сейчас пишут много всякой чепухи. Когда я служил в дипведомстве, дела были намного лучше. Но я слышал, что теперь их допускают по экзамену. Чего ты можешь ожидать? Экзамены, сэр, - это чистый вздор от начала до конца. Если мужчина джентльмен, он знает вполне достаточно, а если он не джентльмен, то все, что он знает, вредно для него.

- Мистер Дориан Грей не числится в "Синих книгах", дядя Джордж, - лениво сказал лорд Генри.

‘ Мистер Дориан Грей? Кто он? - спросил лорд Фермор, нахмурив кустистые седые брови.

‘ Именно это я и пришел узнать, дядя Джордж. Вернее, я знаю, кто он. Он внук последнего лорда Келсо. Его матерью была Деверо, леди Маргарет Деверо. Я хочу, чтобы вы рассказали мне о его матери. Какой она была? За кого она вышла замуж? В свое время вы знали почти всех, так что, возможно, знали и ее. В настоящее время меня очень интересует мистер Грей. Я только что с ним познакомился.

‘ Внук Келсо! - эхом повторил пожилой джентльмен. — Внук Келсо! … Конечно... Я близко знал его мать. По-моему, я был на ее крестинах. Она была необычайно красивой девушкой, Маргарет Деверо, и доводила всех мужчин до исступления, сбежав с молодым человеком без гроша в кармане, сущим ничтожеством, сэр, младшим офицером пехотного полка или что-то в этом роде. Конечно. Я помню все это так, как будто это произошло вчера. Бедняга был убит на дуэли в Спа через несколько месяцев после свадьбы. Об этом была ужасная история. Они сказали, что Келсо подговорил какого-то негодяя-авантюриста, какую-то бельгийскую скотину публично оскорбить его зятя, заплатил ему, сэр, за это, заплатил ему, и что этот парень проткнул своего человека, как голубя. Дело замяли, но, ей-богу, Келсо некоторое время после этого ел свою отбивную в одиночестве в клубе. Мне сказали, что он привез с собой свою дочь, и она больше никогда с ним не разговаривала. О да, это было плохое дело. Девушка тоже умерла, умерла в течение года. Значит, у нее остался сын, не так ли? Я совсем забыл об этом. Что он за мальчик? Если он похож на свою мать, то, должно быть, симпатичный парень".°

- Он очень хорош собой, - согласился лорд Генри.

‘ Надеюсь, он попадет в надежные руки, ’ продолжал старик. ‘ Если Келсо поступит с ним правильно, его будет ждать куча денег. У его матери тоже были деньги. Все имущество Селби перешло к ней через дедушку. Ее дедушка ненавидел Келсо, считал его злобным псом. Он тоже был таким. Однажды приезжал в Мадрид, когда я был там. Боже, мне было за него стыдно. Королева часто спрашивала меня об английском аристократе, который вечно ссорился с извозчиками из-за платы за проезд. Они раздули из этого целую историю. Целый месяц я не осмеливался показаться при Дворе. Надеюсь, он относился к своему внуку лучше, чем к джарви.°

‘ Не знаю, ’ ответил лорд Генри. ‘ Думаю, мальчик будет обеспечен. Он еще не достиг совершеннолетия. Селби у него, я знаю. Он мне так сказал. И... его мать была очень красивой?

‘ Маргарет Деверо была одним из прекраснейших созданий, которые я когда-либо видел, Гарри. Что, черт возьми, побудило ее так себя вести, я никогда не мог понять. Она могла выйти замуж за любого, кого бы выбрала. Карлингтон был без ума от нее. Хотя она была романтична. Все женщины в той семье были такими. Мужчины были бедняками, но, боже мой! женщины были замечательными. Карлингтон опустился перед ней на колени. Сам мне об этом сказал. Она посмеялась над ним, и в то время в Лондоне не было девушки, которая не охотилась бы за ним. И кстати, Гарри, раз уж мы заговорили о глупых браках, что это за вздор, который твой отец рассказал мне о том, что Дартмур хочет жениться на американке? Неужели английские девушки недостаточно хороши для него?"

- Сейчас довольно модно жениться на американках,° дядя Джордж.

- Я поддержу английских женщин в борьбе со всем миром, Гарри, - сказал лорд Фермор, ударив кулаком по столу.

- Ставка сделана на американцев.

- Мне говорили, они недолговечны, - пробормотал его дядя.

Долгая помолвка изматывает их, но они великолепны в беге с препятствиями. У них все получается на лету. Я не думаю, что у Дартмура есть шанс.

‘ Кто ее родственники? ’ проворчал пожилой джентльмен. - У нее кто-нибудь есть?

Лорд Генри покачал головой. - Американские девушки так же искусно скрывают своих родителей, как англичанки - свое прошлое, - сказал он, вставая, чтобы уйти.

- Полагаю, они упаковщики свинины?

‘ Я надеюсь на это, дядя Джордж, ради Дартмура. Мне говорили, что фасовка свинины - самая прибыльная профессия в Америке после политики. - Она хорошенькая?

‘ Она ведет себя так, словно она красавица. Так ведет себя большинство американских женщин. В этом секрет их очарования.

‘Почему эти американки не могут остаться в своей стране? Они всегда говорят нам, что это рай для женщин".

‘ Так и есть. Вот почему они, как и Ева, так стремятся выбраться из этого, - сказал лорд Генри. ‘ До свидания, дядя Джордж. Я опоздаю на обед, если задержусь еще немного. Спасибо, что предоставили мне информацию, которую я хотел. Мне всегда нравится знать все о своих новых друзьях и ничего о старых.

- Где ты обедаешь, Гарри? - спросил я.

‘ У тети Агаты. Я спрашивала себя и мистера Грея. Он ее последний протеже.

‘ Хм! скажи своей тете Агате, Гарри, чтобы она больше не докучала мне своими благотворительными призывами. Меня от них тошнит. Эта добрая женщина думает, что мне больше нечего делать, кроме как выписывать чеки на ее глупые прихоти.

‘ Хорошо, дядя Джордж, я скажу ей, но это не возымеет никакого эффекта. Филантропы теряют всякое чувство человечности. Это их отличительная черта"

Старый джентльмен одобрительно заворчал и позвонил в колокольчик, вызывая своего слугу. Лорд Генри прошел по низкой галерее на Берлингтон-стрит и повернул в сторону Беркли-сквер.

Так вот какова была история происхождения Дориана Грея. Как бы грубо это ни было сказано, это все же взволновало его намеком на странный, почти современный роман. Красивая женщина, рискующая всем ради безумной страсти. Несколько безумных недель счастья, прерванных отвратительным, коварным преступлением. Месяцы безмолвной агонии, а затем ребенок, рожденный в муках. Мать, унесенная смертью, мальчик, оставленный наедине с тиранией старого человека, лишенного любви. Да, это был интересный фон. Это позировало парню, сделало его, так сказать, более совершенным. За каждой изысканной вещью, которая существовала, было что-то трагическое. Миры должны были пребывать в муках, чтобы самый жалкий цветок мог распуститься.°… И каким очаровательным он был накануне вечером за ужином, когда с испуганными глазами и приоткрытыми от удовольствия губами сидел напротив него в клубе, и красные абажуры свечей окрашивали в более насыщенный розовый цвет пробуждающееся чудо на его лице. Разговаривать с ним было все равно что играть на изысканной скрипке. Он откликался на каждое прикосновение и трепетание смычка .... Было что-то ужасно увлекательное в проявлении влияния. Ни одно другое занятие не могло сравниться с этим. Воплотить свою душу в некую грациозную форму и позволить ей задержаться там на мгновение; услышать, как собственные интеллектуальные взгляды эхом возвращаются к тебе со всей добавленной музыкой страсти и юности; передать свой темперамент другому, как если бы это был тонкий флюид или странный аромат: в этом была настоящая радость — возможно, самая приятная радость, оставшаяся нам в век столь ограниченный и вульгарный, как наш, век, чрезвычайно плотский в своих удовольствиях и чрезвычайно заурядный в своих целях .... К тому же он был замечательным типом, этот юноша, с которым по такой странной случайности он познакомился в мастерской Бэзила, или, во всяком случае, мог превратиться в замечательного типа. В нем была грация, и белая чистота детства, и красота, которую сохранил для нас древнегреческий мрамор. Не было ничего, чего нельзя было бы сделать с ним. Из него можно было сделать Титана или игрушку. Как жаль, что такой красоте суждено увянуть! … А Бэзил? Каким интересным он был с психологической точки зрения! Новая манера в искусстве, свежий взгляд на жизнь, так странно подсказанный просто видимым присутствием того, кто не сознавал всего этого; безмолвный дух, обитавший в тусклом лесу и ходивший невидимым по открытому полю, внезапно показавшийся, подобный Дриаде и не боящийся, потому что в его душе, которая искала ее, пробудилось то чудесное видение, которому открываются только удивительные вещи; простые формы и узоры вещей становятся, так сказать, утонченными и приобретают своего рода символическую ценность, как если бы они сами были образцами какой-то другой и более совершенной формы, тень которой не может быть видна. они стали реальностью: как все это было странно! Он помнил нечто подобное в истории. Разве не Платон, этот художник мысли, впервые проанализировал это? Разве не Буонаротти°вырезал это на цветном мраморе последовательности сонетов? Но в нашем веке это было странно.... Да, он пытался быть для Дориана Грея тем, кем, сам того не подозревая, был юноша для художника, создавшего чудесный портрет. Он будет стремиться властвовать над ним — и, по сути, уже наполовину сделал это. Он сделает этот удивительный дух своим. В этом сыне Любви и Смерти было что-то завораживающее.

Внезапно он остановился и взглянул на дома. Он обнаружил, что миновал дом своей тети на некотором расстоянии, и, улыбаясь про себя, повернул назад. Когда он вошел в несколько мрачноватый холл, будер сказал ему, что они ушли обедать. Он отдал одному из лакеев свою шляпу и трость и прошел в столовую.

- Как всегда, опаздываешь, Гарри! - воскликнула его тетя, качая головой.

Он придумал легкую отговорку и, заняв свободное место рядом с ней, огляделся, чтобы посмотреть, кто там. Дориан застенчиво поклонился ему с другого конца стола, на его щеках вспыхнул румянец удовольствия. Напротив сидела герцогиня Харли, леди с восхитительным добродушием и вспыльчивым характером, которая нравилась всем, кто ее знал, и обладала теми широкими архитектурными пропорциями, которые у женщин, не являющихся герцогинями, современные историки описывают как полноту. Рядом с ней, справа от нее, сидел сэр Томас Бердон, член парламента-радикал, который в общественной жизни следовал за своим лидером, а в частной - за лучшими поварами, обедал с тори и размышлял с либералами в соответствии с мудрым и хорошо известным правилом. Место слева от нее занимал мистер Эрскин из Тредли, пожилой джентльмен с немалым обаянием и культурой, который, однако, приобрел дурную привычку молчать, поскольку, как он однажды объяснил леди Агате, сказал все, что должен был сказать, еще до того, как ему исполнилось тридцать. Его собственной соседкой была миссис Венделер, одна из старейших подруг его тети, совершенная святая среди женщин, но такая ужасно неряшливая, что напоминала сборник церковных гимнов в плохом переплете. К счастью для него, с другой стороны от нее был лорд Фаудель, интеллигентнейшая посредственность средних лет, лысая, как заявление министра в Палате общин, с которым она беседовала в той чрезвычайно серьезной манере, которая, как он однажды заметил сам, является единственной непростительной ошибкой, в которую впадают все по-настоящему хорошие люди и от которой никто из них никогда полностью не избавляется.

‘ Мы говорим о бедном Дартмуре, лорд Генри, ’ воскликнула герцогиня, приветливо кивая ему через стол. - Как вы думаете, он действительно женится на этой очаровательной молодой особе?

- Я полагаю, она решила сделать ему предложение, герцогиня.

‘ Какой ужас! ’ воскликнула леди Агата. - В самом деле, кто-то должен вмешаться.

- Мне сообщили из превосходного источника, что ее отец держит американский галантерейный магазин, - сказал сэр Томас Бердон с надменным видом.

- Мой дядя уже предложил упаковать свинину, сэр Томас.

‘Галантерейныетовары! Что такое американская галантерея? - спросила герцогиня, удивленно поднимая свои большие руки и делая ударение на глаголе.

- Американские романы, - ответил лорд Генри, накладывая себе немного перепелов.

Герцогиня выглядела озадаченной.

‘ Не обращай на него внимания, моя дорогая, ’ прошептала леди Агата. - Он никогда не думает того, что говорит.

‘Когда была открыта Америка", - сказал член Радикальной партии и начал приводить некоторые утомительные факты. Как и все люди, которые пытаются исчерпать тему, он истощил своих слушателей. Герцогиня вздохнула и воспользовалась своим правом прервать ее. ‘Я бы очень хотела, чтобы это вообще никогда не было обнаружено!’ - воскликнула она. ‘На самом деле, у наших девочек сейчас нет шансов. Это в высшей степени несправедливо".

- Возможно, в конце концов, Америку так и не открыли, - сказал мистер Эрскин. - Я бы сам сказал, что ее просто обнаружили.

‘ О! но я видела образцы местных жителей, ’ неопределенно ответила герцогиня. ‘ Должна признаться, что большинство из них чрезвычайно хорошенькие. И одеваются они тоже хорошо. Все свои платья они покупают в Париже. Жаль, что я не могу позволить себе то же самое.

- Говорят, что когда хорошие американцы умирают, они отправляются в Париж, - усмехнулся сэр Томас, у которого был большой гардероб поношенной одежды Юмора.°

‘ В самом деле! А куда попадают плохие американцы после смерти? - спросила герцогиня.

- Они едут в Америку, - пробормотал лорд Генри.

Сэр Томас нахмурился. ‘ Боюсь, что ваш племянник предубежден против этой великой страны, ’ сказал он леди Агате. ‘Я объездил весь город на машинах, предоставленных директорами, которые в таких вопросах чрезвычайно вежливы. Уверяю вас, что посещение этого места - урок".

‘ Но мы действительно должны увидеть Чикаго, чтобы получить образование? ’ жалобно спросил мистер Эрскин. - Я что-то не в настроении отправляться в путешествие.

Сэр Томас махнул рукой. ‘ У мистера Эрскина из Тредли на полках разложен весь мир. Нам, практичным людям, нравится видеть вещи, а не читать о них. Американцы - чрезвычайно интересный народ. Они абсолютно разумны. Я думаю, что это их отличительная черта. Да, мистер Эрскин, абсолютно разумный народ. Уверяю вас, никакой чепухи об американцах нет".

‘ Какой ужас! ’ воскликнул лорд Генри. ‘ Я могу выносить грубую силу, но грубый разум совершенно невыносим. В его применении есть что-то несправедливое. Это удар ниже уровня интеллекта".

- Я вас не понимаю, - сказал сэр Томас, слегка покраснев.

- Верю, лорд Генри, - с улыбкой пробормотал мистер Эрскин.

- Все парадоксы по-своему хороши ... - возразил баронет.

‘ Это был парадокс? ’ спросил мистер Эрскин. ‘ Я так не думал. Возможно, так оно и было. Что ж, путь парадоксов - это путь истины. Чтобы проверить Реальность, мы должны увидеть ее на канате. Когда Истины становятся акробатами, мы можем судить о них.

‘ Боже мой! ’ воскликнула леди Агата. - Как вы, мужчины, спорите! Я уверена, что никогда не смогу понять, о чем вы говорите. О! Гарри, я очень зол на тебя. Почему ты пытаешься убедить нашего милого мистера Дориана Грея отказаться от Ист-Энда? Уверяю тебя, он был бы совершенно бесценен. Им бы понравилась его игра.

"Я хочу, чтобы он сыграл мне", - воскликнул лорд Генри, улыбаясь, и, посмотрев через стол, поймал ответный яркий взгляд.

- Но они так несчастливы в Уайтчепеле, - продолжала леди Агата.

‘ Я могу сочувствовать всему, кроме страданий, ’ сказал лорд Генри, пожимая плечами. ‘ Этому я сочувствовать не могу. Это слишком уродливо, слишком ужасно, слишком огорчительно. В современном сочувствии к боли есть что-то ужасно нездоровое. Нужно сочувствовать цвету, красоте, радости жизни. Чем меньше говорится о жизненных болячках, тем лучше".

- И все же Ист-Энд - это очень важная проблема, - заметил сэр Томас, серьезно покачав головой.

‘ Совершенно верно, ’ ответил молодой лорд. - Это проблема рабства, и мы пытаемся решить ее, развлекая рабов.

Политик пристально посмотрел на него. - Тогда какие изменения вы предлагаете? - спросил он.

Лорд Генри рассмеялся. ‘ Я не желаю ничего менять в Англии, кроме погоды, - ответил он. ‘ Меня вполне устраивают философские размышления. Но поскольку девятнадцатый век обанкротился из-за чрезмерного расходования сочувствия, я бы посоветовал нам обратиться к Науке, чтобы она наставила нас на путь истинный. Преимущество эмоций в том, что они сбивают нас с пути истинного, а преимущество Науки в том, что она не эмоциональна".

- Но на нас лежит такая серьезная ответственность, - робко возразила миссис Венделер.

- Ужасно серьезный, - эхом повторила леди Агата.

Лорд Генри посмотрел на мистера Эрскина. ‘ Человечество воспринимает себя слишком серьезно. Это первородный грех мира. Если бы пещерный человек умел смеяться, история была бы другой".

‘ Вы действительно очень утешаете, ’ пропела герцогиня. ‘ Я всегда чувствовал себя немного виноватым, когда приезжал повидать твою дорогую тетю, потому что Ист-Энд меня совершенно не интересует. В будущем я смогу смотреть ей в лицо, не краснея".

- Румянец очень к лицу, герцогиня, - заметил лорд Генри.

‘ Только когда ты молода, - ответила она. ‘ Когда краснеет такая старая женщина, как я, это очень плохой знак. Ах! Лорд Генри, я бы хотела, чтобы вы рассказали мне, как снова стать молодой.

Он на мгновение задумался. ‘ Можете ли вы вспомнить какую-нибудь серьезную ошибку, которую совершили в молодости, герцогиня? - спросил он, глядя на нее через стол.

- Боюсь, их очень много, - воскликнула она.

‘ Тогда соверши их снова, ’ серьезно сказал он. "Чтобы вернуть себе молодость, нужно просто повторить свои безумства".

‘ Восхитительная теория! ’ воскликнула она. - Я должна применить ее на практике.

‘ Опасная теория! ’ сорвалось с плотно сжатых губ сэра Томаса. Леди Агата покачала головой, но не смогла удержаться от смеха. Мистер Эрскин прислушался.

‘ Да, ’ продолжал он, ‘ это один из величайших секретов жизни. В наши дни большинство людей умирают от какого-то ползучего здравого смысла и слишком поздно обнаруживают, что единственное, о чем никогда не жалеют, - это о своих ошибках.

По столу пробежал смех.

Он играл с этой идеей и становился своенравным; подбрасывал ее в воздух и трансформировал; позволял ей ускользать и снова ловил; придавал ей радужный оттенок фантазии и придавал ей парадоксальность. Восхваление безумия, по мере того как он продолжал, переросло в философию, и сама Философия стала молодой, и, ловя безумную музыку Наслаждения, одетая, как можно было бы вообразить, в свое запачканное вином одеяние и венок из плюща, танцевала, как Вакханка, на холмах жизни и насмехалась над медлительностью Силена° за трезвость. Факты разбегались перед ней, как испуганные лесные твари. Ее белые ножки ступали по огромному прессу, за которым сидел мудрый Омар°, пока бурлящий виноградный сок не поднимался вокруг ее обнаженных конечностей волнами фиолетовых пузырьков или красной пеной не растекался по черным, мокрым, покатым стенкам чана. Это была экстраординарная импровизация. Он чувствовал, что глаза Дориана Грея устремлены на него, и сознание того, что среди его слушателей есть человек, чей темперамент он хотел бы очаровать, казалось, придавало остроту его остроумию и красочность воображению. Он был блестящим, фантастическим, безответственным. Он очаровывал своих слушателей, и они смеялись вслед за его трубкой.° Дориан Грей не сводил с него взгляда, но сидел как зачарованный, улыбки сменяли друг друга на его губах, а удивление становилось все серьезнее в его темнеющих глазах.

Наконец, облаченная в костюм той эпохи, Реальность вошла в комнату в образе слуги, чтобы сообщить герцогине, что ее карета ждет. Она заломила руки в притворном отчаянии. ‘ Как досадно! ’ воскликнула она. ‘ Я должна идти. Я должна заехать за своим мужем в клуб, чтобы отвести его на какую-то абсурдную встречу в "Уиллис Румс", где он будет сидеть в кресле. Если я опоздаю, он наверняка придет в ярость, а я не могу устраивать сцен в этой шляпке. Она слишком хрупкая. Грубое слово все испортит. Нет, я должен идти, дорогая Агата. До свидания, лорд Генри, вы восхитительны и ужасно деморализуете. Я уверен, что не знаю, что сказать о ваших взглядах. Вы должны как-нибудь поужинать с нами. Во вторник? Во вторник вы свободны?

- Ради вас я бы бросил кого угодно, герцогиня, - сказал лорд Генри с поклоном.

-Ах! это очень мило и очень нехорошо с вашей стороны, - воскликнула она. - Так что не забудьте подойти. - и она вышла из комнаты, сопровождаемая леди Агатой и другими леди.

Когда лорд Генри снова сел, мистер Эрскин обошел кресло и, придвинув его поближе, положил руку ему на подлокотник.

"Вы говорите о книгах, - сказал он. - почему бы вам не написать одну?"

‘ Я слишком люблю читать книги, мистер Эрскин, чтобы утруждать себя их написанием. Конечно, я хотел бы написать роман, роман, который был бы прекрасен, как персидский ковер, и столь же нереален. Но в Англии нет литературной общественности, которая интересовалась бы чем-либо, кроме газет, букварей и энциклопедий. Из всех людей в мире англичане меньше всего понимают красоту литературы".

‘ Боюсь, вы правы, ’ ответил мистер Эрскин. ‘ У меня самого когда-то были литературные амбиции, но я давно отказался от них. А теперь, мой дорогой юный друг, если вы позволите мне называть вас так, могу я спросить, действительно ли вы имели в виду все, что сказали нам за обедом?

‘ Я совсем забыл, что говорил, ’ улыбнулся лорд Генри. - Все было очень плохо?

‘ Действительно, очень плохо. На самом деле я считаю вас чрезвычайно опасным, и если что-нибудь случится с нашей доброй герцогиней, мы все будем считать вас главным виновником. Но я хотел бы поговорить с вами о жизни. Поколение, в котором я родился, было скучным. Когда-нибудь, когда тебе надоест Лондон, приезжай в Тредли и изложи мне свою философию наслаждения за бокалом превосходного бургундского, которым мне посчастливилось обладать.

‘ Я буду очарован. Визит в Тредли был бы для меня большой честью. У него прекрасный хозяин и прекрасная библиотека.

‘ Вы завершите его, ’ ответил пожилой джентльмен с учтивым поклоном. ‘ А теперь я должен попрощаться с вашей замечательной тетушкой. Я должен быть в Атенеуме. В этот час мы там спим.

- Вы все, мистер Эрскин?

Нас сорок человек, в сорока креслах. Мы проходим практику в Английской литературной академии".°

Лорд Генри рассмеялся и встал. - Я иду в парк, - крикнул он.

Когда он выходил за дверь, Дориан Грей тронул его за руку. - Позволь мне пойти с тобой, - пробормотал он.

- Но я думал, вы обещали Бэзилу Холлуорду навестить его, - ответил лорд Генри.

‘ Я бы предпочел пойти с тобой; да, я чувствую, что должен пойти с тобой. Позволь мне. И ты обещаешь говорить со мной все время? Никто не говорит так чудесно, как ты.

‘ Ах! На сегодня я наговорил достаточно, ’ сказал лорд Генри, улыбаясь. - Все, чего я хочу сейчас, - это посмотреть на жизнь. Ты можешь прийти и посмотреть на это вместе со мной, если хочешь.

ГЛАВА IV

Вполдень месяц спустя Дориан Грей полулежал в роскошном кресле в маленькой библиотеке дома лорда Генри в Мейфэре. Это была по-своему очень очаровательная комната с высокими панелями из дуба, окрашенного в оливковый цвет, кремовым фризом и потолком с рельефной штукатуркой, войлочным ковром из кирпичной крошки, устланным шелковыми персидскими коврами с длинной бахромой. На крошечном столике из атласного дерева стояла статуэтка работы Клодиона,° а рядом с ней лежал экземпляр "Нового века",° переплетенный для Маргариты Валуа° Кловисом Евой°, и усыпанный золотыми маргаритками, которые королева выбрала для своего украшения. На каминной полке в ряд стояли несколько больших синих фарфоровых вазочек и тюльпаны-попугаи, а сквозь маленькие стекла в свинцовой оправе окна струился абрикосового цвета свет летнего лондонского дня.

Лорд Генри еще не вернулся. Он всегда опаздывал из принципа, его принцип заключался в том, что пунктуальность - это вор времени.° Поэтому парень выглядел довольно угрюмым, когда вялыми пальцами перелистывал страницы богато иллюстрированного издания "Манон Леско"°, которое он нашел в одном из книжных шкафов. Официальное монотонное тиканье часов в стиле Луи Куаторзе раздражало его. Раз или два он подумывал о том, чтобы уйти.

Наконец он услышал шаги снаружи, и дверь открылась. - Как ты поздно, Гарри! - пробормотал он.

- Боюсь, это не Гарри, мистер Грей, - ответил пронзительный голос.

Он быстро огляделся и поднялся на ноги. ‘ Прошу прощения. Я думал...

‘ Вы подумали, что это мой муж. Это всего лишь его жена. Позвольте представиться. Я вас довольно хорошо знаю по вашим фотографиям. По-моему, у моего мужа их семнадцать.

- Вам не семнадцать, леди Генри?

‘ Ну, тогда восемнадцать. И я видел тебя с ним как-то вечером в Опере. Говоря это, она нервно рассмеялась и посмотрела на него своими расплывчатыми глазами цвета незабудок. Она была любопытной женщиной, чьи платья всегда выглядели так, словно были созданы в ярости и надевались во время бури. Обычно она была в кого-нибудь влюблена, и, поскольку ее страсть никогда не встречала взаимности, она сохранила все свои иллюзии. Она пыталась выглядеть колоритно, но преуспела только в неопрятности. Ее звали Виктория, и у нее была совершенная мания ходить в церковь.

- Кажется, это было в “Лоэнгрине”, леди Генри?

‘ Да, это было в дорогом “Лоэнгрине”. Музыка Вагнера нравится мне больше, чем кому-либо другому. Он такой громкий, что можно говорить все время, и никто не услышит, что ты говоришь. Это большое преимущество: вы так не думаете, мистер Грей?

Тот же нервный отрывистый смешок сорвался с ее тонких губ, и ее пальцы начали играть длинным черепаховым ножом для разрезания бумаги.

Дориан улыбнулся и покачал головой: ‘Боюсь, я так не думаю, леди Генри. Я никогда не разговариваю во время музыки — по крайней мере, во время хорошей музыки. Если кто-то слышит плохую музыку, его долг - заглушить ее разговором".

‘ А! это одна из точек зрения Гарри, не так ли, мистер Грей? Я всегда слышу точку зрения Гарри от его друзей. Это единственный способ узнать о них поближе. Но вы не должны думать, что я не люблю хорошую музыку. Я обожаю ее, но боюсь. Она делает меня слишком романтичной. Я просто боготворил пианистов — иногда по двое за раз, говорит мне Гарри. Я не знаю, что в них такого. Возможно, дело в том, что они иностранцы. Они все такие, не так ли? Даже те, кто родился в Англии, со временем становятся иностранцами, не так ли? Это так умно с их стороны и такой комплимент искусству. Это делает его довольно космополитичным, не так ли? Вы никогда не были ни на одной из моих вечеринок, не так ли, мистер Грей? Вы должны прийти. Я не могу позволить себе орхидеи, но я не жалею денег на иностранцев. Они придают комнатам такой живописный вид. А вот и Гарри!—Гарри, я зашла тебя найти, спросить кое о чем — я забыла, о чем именно, - и застала здесь мистера Грея. У нас была такая приятная беседа о музыке. У нас совершенно одинаковые идеи. Нет, я думаю, у нас совершенно разные взгляды. Но он был очень мил. Я так рада, что увидела его.

‘ Я очарован, любовь моя, совершенно очарован, ’ сказал лорд Генри, приподнимая свои темные брови в форме полумесяца и глядя на них обоих с веселой улыбкой. ‘ Мне очень жаль, что я опоздала, Дориан. Я пошел присмотреть кусок старой парчи на Уордор-стрит,°, и мне пришлось часами торговаться за него. В наши дни люди знают цену всему и ценность ничего”.°

‘ Боюсь, мне пора идти, ’ воскликнула леди Генри, нарушая неловкое молчание своим глупым внезапным смехом. ‘ Я обещала прокатиться с герцогиней. До свидания, мистер Грей. До свидания, Гарри. Вы, я полагаю, ужинаете вне дома? Я тоже. Возможно, увидимся у леди Торнбери.

- Осмелюсь заметить, моя дорогая, - сказал лорд Генри, закрывая за ней дверь, когда она, похожая на райскую птичку, всю ночь проведшую под дождем, выпорхнула из комнаты, оставив за собой слабый запах франжипанни.° Затем он закурил сигарету и плюхнулся на диван.

- Никогда не женись на женщине с волосами соломенного цвета, Дориан, - сказал он после нескольких затяжек.

-Почему, Гарри?

- Потому что они такие сентиментальные.

- Но мне нравятся сентиментальные люди.

‘ Вообще никогда не женись, Дориан. Мужчины женятся, потому что устали; женщины, потому что им любопытно: и те, и другие разочарованы.

‘ Не думаю, что я выйду замуж, Гарри. Я слишком сильно влюблена. Это один из твоих афоризмов. Я применяю это на практике, поскольку делаю все, что вы говорите".

- В кого вы влюблены? - спросил лорд Генри после паузы.

- С актрисой, - сказал Дориан Грей, краснея.

Лорд Генри пожал плечами. - Это довольно банальный дебют.

- Ты бы так не говорил, Гарри, если бы увидел ее.

- Кто она? - спросил я.

- Ее зовут Сибил Вэйн.

-Никогда о ней не слышал.

‘ Никто не видел. Однако когда-нибудь люди увидят. Она гений.

‘ Мой дорогой мальчик, ни одна женщина не является гением. Женщины - декоративный пол. Им никогда нечего сказать, но они говорят это очаровательно. Женщины олицетворяют триумф материи над разумом, точно так же, как мужчины олицетворяют триумф разума над моралью".

- Гарри, как ты можешь?

- Мой дорогой Дориан, это чистая правда. В настоящее время я анализирую женщин, Сол должен знать. Тема не такая уж запутанная, как я думал. Я считаю, что, в конечном счете, есть только два типа женщин: некрасивые и цветные. Некрасивые женщины очень полезны. Если вы хотите завоевать репутацию респектабельного человека, вам нужно просто пригласить их на ужин. Другие женщины очень очаровательны. Однако они совершают одну ошибку. Они красятся, чтобы выглядеть молодо. Наши бабушки рисовали для того, чтобы попытаться блестяще говорить. Rouge и esprit раньше сочетались. Теперь все это позади. Пока женщина может выглядеть на десять лет моложе собственной дочери, она вполне удовлетворена. Что касается общения, то в Лондоне есть только пять женщин, с которыми стоит поговорить, и двух из них нельзя допустить в приличное общество. Однако расскажи мне о своей гениальности. Как давно ты ее знаешь?

‘ Ах! Гарри, твои взгляды приводят меня в ужас.

‘ Не обращай внимания. Как давно ты ее знаешь?

-Около трех недель.

- И где вы с ней познакомились?

‘ Я расскажу тебе, Генри, но ты не должен относиться к этому несимпатично. В конце концов, этого никогда бы не случилось, если бы я не встретил тебя. Ты наполнил меня диким желанием узнать все о жизни. В течение нескольких дней после того, как я встретил тебя, что-то, казалось, пульсировало в моих венах. Когда я бездельничал в парке или прогуливался по Пикадилли, я обычно смотрел на каждого, кто проходил мимо меня, и с безумным любопытством задавался вопросом, какую жизнь они вели. Некоторые из них завораживали меня. Другие наполняли ужасом. В воздухе витал изысканный яд. У меня была страсть к ощущениям.... Итак, однажды вечером, часов в семь, я решил отправиться на поиски какого-нибудь приключения. Я чувствовал, что в этом нашем сером, чудовищном Лондоне, с его мириадами людей, его мерзкими грешниками и его великолепными грехами, как вы однажды выразились, должно быть, что-то припасено для меня. Я воображал тысячу вещей. Сама опасность приводила меня в восторг. Я вспомнил, что ты сказал мне в тот чудесный вечер, когда мы впервые ужинали вместе, о том, что поиск красоты - это настоящий секрет жизни. Не знаю, чего я ожидал, но я вышел и побрел на восток, вскоре заблудившись в лабиринте грязных улиц и черных площадей без травы. Около половины девятого я проходил мимо маленького театра абсурда с огромными горящими газовыми рожками и безвкусными афишами к спектаклям. Отвратительный еврей в самом потрясающем жилете, который я когда-либо видел в своей жизни, стоял у входа и курил мерзкую сигару. У него были сальные локоны, а в центре грязной рубашки сверкал огромный бриллиант. “ У вас есть шкатулка, милорд? - сказал он, увидев меня, и снял шляпу с видом великолепного подобострастия. В нем было что-то такое, Гарри, что меня позабавило. Он был таким чудовищем. Я знаю, вы будете смеяться надо мной, но я действительно пошел и заплатил целую гинею за театральную ложу. По сей день я не могу понять, почему я так поступил; и все же, если бы я этого не сделал — мой дорогой Гарри, если бы я этого не сделал, я бы пропустил величайший роман в моей жизни. Я вижу, ты смеешься. Это ужасно с вашей стороны!"

‘ Я не смеюсь, Дориан; по крайней мере, я смеюсь не над тобой. Но ты не должен говорить "величайший роман в твоей жизни". Вы должны сказать "первый роман в вашей жизни". Вы всегда будете любимы, и вы всегда будете влюблены в любовь. Великая страсть - привилегия людей, которым нечего делать. Это единственное применение праздных классов страны. Не бойся. Для тебя приготовлены изысканные блюда. Это только начало.

- Неужели вы считаете меня таким поверхностным? - сердито воскликнул Дориан Грей.

- Нет, я думаю, что твоя натура слишком глубока.

- Что вы имеете в виду?

‘ Мой дорогой мальчик, люди, которые любят только раз в жизни, на самом деле поверхностные люди. То, что они называют своей лояльностью и преданностью, я называю либо летаргией обычаев, либо отсутствием у них воображения. Верность для эмоциональной жизни — то же, что последовательность для жизни интеллекта, - просто признание в неудаче. Верность! Когда-нибудь я должен это проанализировать. В этом проявляется страсть к собственности. Есть много вещей, которые мы бы выбросили, если бы не боялись, что их подберут другие. Но я не хочу вас прерывать. Продолжайте свой рассказ.

‘ Ну, я обнаружил, что сижу в ужасной маленькой частной ложе, а передо мной предстает вульгарная сцена падения. Я выглянул из-за занавески и оглядел дом. Это было безвкусное сооружение, сплошь купидоны и рога изобилия, похожее на третьесортный свадебный торт. Галерея и зрительный зал были довольно полны, но два ряда грязных партерных стоек были совершенно пусты, и в том, что, я полагаю, они называли бельэтажем, почти никого не было. Женщины ходили с апельсинами и имбирным пивом, и происходило ужасное потребление орехов".

- Должно быть, это было совсем как в лучшие дни британской драмы.

‘ Точно так же, как мне показалось, и очень угнетающе. Я начал размышлять, что же мне, черт возьми, делать, когда мне на глаза попалась афиша спектакля. Как ты думаешь, Гарри, что это была за пьеса?

Я бы подумал: “Мальчик-идиот, или Тупой, но невинный”.° Полагаю, нашим отцам нравились такие вещи. Чем дольше я живу, Дориан, тем острее я чувствую, что то, что было достаточно хорошо для наших отцов, недостаточно хорошо для нас. В искусстве, как и в политике, виноваты великие люди.°

‘ Эта пьеса была достаточно хороша для нас, Гарри. Это были “Ромео и Джульетта”. Должен признаться, что я был несколько раздосадован идеей увидеть, как Шекспира ставят в такой жалкой дыре. Тем не менее, я чувствовал себя в некотором роде заинтересованным. Во всяком случае, я решил дождаться первого акта. Там был ужасный оркестр под управлением молодого еврея, сидевшего за потрескавшимся пианино, который чуть не вывел меня из себя, но наконец финальная сцена была закончена, и пьеса началась. Ромео был плотным пожилым джентльменом с нахмуренными бровями, хриплым трагическим голосом и фигурой, похожей на пивную бочку. Меркуцио был почти так же плох. Его сыграл низкопробный комик, который придумал свои собственные приколы и был в самых дружеских отношениях с ямой. Они оба были такими же гротескными, как и пейзаж, и это выглядело так, словно вышло из провинциального балагана. Но Джульетта! Гарри, представь себе девушку,° которой едва исполнилось семнадцать лет, с личиком, похожим на цветок, маленькой греческой головкой с заплетенными в косички темно-каштановыми волосами, глазами, похожими на фиалковые колодцы страсти, губами, похожими на лепестки розы. Она была прекраснее всего, что я когда-либо видел в своей жизни. Однажды ты сказал мне, что пафос не трогает тебя, но эта красота, простая красота, может наполнить твои глаза слезами. Говорю тебе, Гарри, я едва мог разглядеть эту девушку из-за пелены слез, которые застилали меня. И ее голос — я никогда не слышал такого голоса. Сначала он был очень низким, с глубокими сочными нотами, которые, казалось, отдельно падали на ухо. Затем он стал немного громче и зазвучал как флейта или далекий отбуа.° В сцене в саду в нем был весь тот трепетный экстаз, который слышишь перед самым рассветом, когда поют соловьи. Позже были моменты, когда в нем была дикая страсть скрипок. Ты знаешь, как голос может взволновать человека. Твой голос и голос Сибиллы Вэйн - это две вещи, которые я никогда не забуду. Когда я закрываю глаза, я слышу их, и каждый из них говорит что-то свое. Я не знаю, за чем следить. Почему я должен не любить ее? Гарри, я действительно люблю ее. Она для меня все в жизни. Вечер за вечером я хожу смотреть ее спектакль. В один вечер она Розалинда, а на следующий - Имоджин. Я видел, как она умирала во мраке итальянской могилы, высасывая яд из губ своего возлюбленного. Я наблюдал, как она бродила по Арденнскому лесу, переодетая хорошеньким мальчиком в чулках, камзоле и изящной шапочке. Она сошла с ума и предстала перед виновным королем, и дала ему руту для одежды, и горькие травы для вкуса. Она была невинна, и черные руки ревности сдавили ее тонкое, как тростинка, горло. Я видел ее в любую эпоху и в любом костюме. Обычные женщины никогда не взывают к чьему-либо воображению. Они ограничены своим веком. Никакое очарование никогда не преображает их. Человек знает их умы так же легко, как знает их шляпки. Их всегда можно найти. Ни в одной из них нет тайны. Утром они катаются верхом в парке, а днем болтают за чаепитием. У них стереотипная улыбка и модные манеры. Они совершенно очевидны. Но актриса! Как сильно отличаются актрисы! Гарри! почему ты не сказал мне, что единственное, что стоит любить, - это актрису?"

- Потому что я любила очень многих из них, Дориан.

- О да, ужасные люди с крашеными волосами и раскрашенными лицами.

‘ Не пренебрегайте крашеными волосами и накрашенными лицами. Иногда в них есть необычайное очарование, - сказал лорд Генри.

- Теперь я жалею, что рассказала тебе о Сибилле Вэйн.

‘ Ты не мог не рассказать мне, Дориан. Всю свою жизнь ты будешь рассказывать мне обо всем, что делаешь.

‘ Да, Гарри, я верю, что это правда. Я не могу удержаться, чтобы не сказать тебе кое-что. Ты оказываешь на меня странное влияние. Если бы я когда-нибудь совершил преступление, я бы пришел и признался тебе в нем. Ты бы меня понял".

‘ Такие люди, как ты, своенравные солнечные лучи жизни, не совершают преступлений, Дориан. Но все равно я тебе очень благодарен за комплимент. А теперь скажи мне — принеси мне спички, как хороший мальчик, спасибо — какие у тебя на самом деле отношения с Сибил Вэйн?

Дориан Грей вскочил на ноги с раскрасневшимися щеками и горящими глазами. ‘ Гарри! Сибилла Вэйн священна!

‘ Только к святыням стоит прикасаться, Дориан, ’ сказал лорд Генри со странной ноткой пафоса в голосе. ‘ Но почему ты должен сердиться? Я полагаю, что когда-нибудь она будет принадлежать тебе. Когда человек влюблен, он всегда начинает с того, что обманывает себя, и всегда заканчивает тем, что обманывает других. Это то, что в мире называют романом. Во всяком случае, я полагаю, вы ее знаете?

‘ Конечно, я ее знаю. В первый вечер, когда я был в театре, ужасная старая еврейка подошла к ложе после окончания представления и предложила отвести меня за кулисы и представить ей. Я был зол на него и сказал ему, что Джульетта была мертва сотни лет назад и что ее тело покоится в мраморной гробнице в Вероне. Я думаю, судя по его отсутствующему изумленному взгляду, у него создалось впечатление, что я выпила слишком много шампанского или что-то в этом роде.

- Я не удивлен.

Затем он спросил меня, пишу ли я для каких-нибудь газет. Я сказал ему, что даже никогда их не читаю. Он казался ужасно разочарованным этим и признался мне, что все драматические критики были в заговоре против него и что их всех до единого нужно было купить".

‘ Я бы не удивился, если бы тут он был совершенно прав. Но, с другой стороны, судя по их внешнему виду, большинство из них совсем не дорогие.

‘ Ну, он, похоже, думал, что они ему не по средствам, ’ рассмеялся Дориан. Однако к этому времени в театре погасили свет, и мне пришлось уйти. Он хотел, чтобы я попробовал сигары, которые он настоятельно рекомендовал. Я отказался. На следующий вечер я, конечно, снова пришел в это место. Увидев меня, он отвесил низкий поклон и заверил, что я щедрый покровитель искусства. Он был самым отвратительным грубияном, хотя и питал необычайную страсть к Шекспиру. Однажды он сказал мне с видом гордости, что его пять банкротств были полностью совершены благодаря “Барду", как он настаивал на том, чтобы называть его. Похоже, он считал это отличием.

‘ Это было отличие, мой дорогой Дориан, большое отличие. Большинство людей становятся банкротами из-за того, что слишком много вложили в прозу жизни. Погубить себя из-за поэзии - большая честь. Но когда вы впервые заговорили с мисс Сибиллой Вэйн?

‘ На третий вечер. Она играла Розалинду. Я не мог удержаться, чтобы не пойти по кругу. Я бросил ей цветы, и она посмотрела на меня; по крайней мере, мне показалось, что она посмотрела. Старый еврей был настойчив. Казалось, он был полон решимости отвести меня назад, поэтому я согласился. Было любопытно, что я не хотел ее знать, не так ли?"

-Нет, я так не думаю.

- Мой дорогой Гарри, почему?

‘ Я расскажу тебе как-нибудь в другой раз. Сейчас я хочу узнать об этой девушке.

‘ Сибилла? О, она была такой застенчивой и такой нежной. В ней есть что-то детское. Ее глаза широко раскрылись в изысканном изумлении, когда я сказал ей, что думаю о ее выступлении, и она, казалось, совершенно не осознавала своей силы. Я думаю, мы оба немного нервничали. Старый еврей, ухмыляясь, стоял в дверях пыльной гримерки, произнося замысловатые речи о нас обоих, а мы стояли и смотрели друг на друга, как дети. Он настаивал на том, чтобы называть меня “милорд”, поэтому мне пришлось заверить Сибиллу, что я не являюсь ничем подобным. Она сказала мне совершенно просто: “Ты больше похож на принца. Я должна называть тебя Прекрасным принцем”.

- Честное слово, Дориан, мисс Сибилла умеет говорить комплименты.

‘ Ты не понимаешь ее, Гарри. Она смотрела на меня просто как на персонаж пьесы. Она ничего не знает о жизни. Она живет со своей матерью, увядшей усталой женщиной, которая в первый вечер сыграла леди Капулетти в чем-то вроде пурпурного халата, и выглядит так, словно знавала лучшие дни.

‘ Я знаю этот взгляд. Он угнетает меня, - пробормотал лорд Генри, разглядывая свои кольца.

- Еврейка хотела рассказать мне свою историю, но я сказал, что это меня не интересует.

‘ Ты был совершенно прав. В трагедиях других людей всегда есть что-то бесконечно подлое.

- Сибилла - единственное, что меня волнует. Какое мне дело до того, откуда она взялась? От ее маленькой головки до маленьких ножек она абсолютно божественна. Каждую ночь своей жизни я хожу смотреть, как она играет, и с каждой ночью она становится все более восхитительной".

‘ Полагаю, именно по этой причине ты теперь никогда не обедаешь со мной. Я подумал, что у тебя, должно быть, намечается какой-нибудь любопытный роман. У вас получилось, но это не совсем то, чего я ожидал.

- Мой дорогой Гарри, мы каждый день обедаем или ужинаем вместе, и я несколько раз ходил с тобой в оперу, - сказал Дориан, удивленно распахивая голубые глаза.

-Ты всегда приходишь ужасно поздно.

‘ Ну, я не могу не пойти посмотреть, как играет Сибилла, - воскликнул он, - даже если это всего лишь один акт. Я изголодался по ее присутствию; и когда я думаю о чудесной душе, которая спрятана в этом маленьком теле цвета слоновой кости, я преисполняюсь благоговейного трепета".

- Ты ведь можешь поужинать со мной сегодня вечером, Дориан, правда?

Он покачал головой. - Сегодня она Имоджин, - ответил он, - а завтра вечером она будет Джульеттой.

- Когда она станет Сибиллой Вэйн?

-Никогда.

- Я поздравляю вас.

‘ Какой ты ужасный! В ней все великие героини мира в одной. Она больше, чем личность. Вы смеетесь, но я говорю вам, что она гениальна. Я люблю ее и должен заставить ее полюбить меня. Ты, знающий все секреты жизни, скажи мне, как очаровать Сибиллу Вейн, чтобы она полюбила меня! Я хочу заставить Ромео ревновать. Я хочу, чтобы мертвые любовники всего мира услышали наш смех и загрустили. Я хочу, чтобы дуновение нашей страсти пробудило их прах в сознании, разбудило их прах в боли. Боже мой, Гарри, как я боготворю ее! Говоря это, он ходил взад и вперед по комнате. На его щеках выступили лихорадочные красные пятна. Он был ужасно взволнован.

Лорд Генри наблюдал за ним с едва уловимым чувством удовольствия. Как он теперь отличался от застенчивого, испуганного мальчика, которого встретил в студии Бэзила Холлуорда! Его природа развивалась подобно цветку, распускавшемуся алым пламенем. Из своего тайного убежища выползла его Душа, и Желание встретилось ей на пути.

- И что вы собираетесь делать? - спросил наконец лорд Генри.

‘ Я хочу, чтобы вы с Бэзилом пошли со мной как-нибудь вечером и посмотрели, как она играет. Я нисколько не опасаюсь за результат. Вы наверняка признаете ее гениальность. Тогда мы должны вырвать ее из рук еврея. Она связана с ним узами брака на три года — по крайней мере, на два года и восемь месяцев - с настоящего времени. Конечно, мне придется ему что-нибудь заплатить. Когда все уладится, я возьму театр в Вест-Энде и приведу ее в надлежащий вид. Она сведет мир с ума так же, как свела с ума меня".

- Это было бы невозможно, мой дорогой мальчик!

‘Да, она так и сделает. В ней есть не только искусство, непревзойденный художественный инстинкт, но и личность; и вы часто говорили мне, что именно личности, а не принципы движут эпохой.

- Ну, так в какую ночь мы пойдем?

‘ Дай подумать. Сегодня вторник. Давай договоримся о завтрашнем дне. Завтра она играет Джульетту.

‘ Хорошо. "Бристоль" в восемь часов, а я схожу за Бэзилом.

‘ Только не в восемь, Гарри, пожалуйста. Половина седьмого. Мы должны быть там до того, как поднимется занавес. Вы должны увидеть ее в первом акте, где она встречает Ромео.

‘ Половина седьмого! Что за час! Это все равно что выпить чаю с мясом или почитать английский роман. Должно быть, уже семь. Джентльмены не ужинают раньше семи. Ты увидишь Бэзила между этим и потом? Или мне написать ему?

‘Дорогой Бэзил! Я не видела его целую неделю. Это довольно ужасно с моей стороны, так как он прислал мне мой портрет в самой замечательной рамке, специально сделанной им самим, и, хотя я немного завидую картине за то, что она на целый месяц моложе меня, я должна признать, что она мне нравится. Возможно, тебе лучше написать ему. Я не хочу встречаться с ним наедине. Он говорит вещи, которые меня раздражают. Он дает мне хорошие советы.

Лорд Генри улыбнулся. ‘ Люди очень любят отдавать то, в чем они больше всего нуждаются сами. Это то, что я называю глубиной щедрости.

‘ О, Бэзил - лучший из парней, но мне кажется, что он просто немного обыватель. С тех пор как я узнал тебя, Гарри, я понял это.

‘ Бэзил, мой дорогой мальчик, вкладывает в свою работу все, что в нем есть очаровательного. Следствием этого является то, что у него не осталось ничего для жизни, кроме его предрассудков, его принципов и его здравого смысла. Единственные известные мне художники, которые лично восхитительны, - плохие художники. Хорошие художники существуют просто благодаря тому, что они создают, и, следовательно, им совершенно неинтересно то, что они есть. Великий поэт, по-настоящему великий поэт, - самое непоэтичное из всех созданий. Но поэты низшего уровня абсолютно очаровательны. Чем хуже у них рифмы, тем живописнее они выглядят. Сам факт публикации книги второсортных сонетов делает мужчину совершенно неотразимым. Он живет поэзией, которую не может написать. Другие пишут стихи, которые сами не осмеливаются осознать".

‘ Интересно, это действительно так, Гарри? ’ спросил Дориан Грей, нанося немного духов на носовой платок из большого флакона с золотой крышкой, стоявшего на столе. ‘ Должно быть, так, раз ты так говоришь. А теперь я ухожу. Имоджин ждет меня. Не забудь о завтрашнем дне. До свидания.

Когда он выходил из комнаты, тяжелые веки лорда Генри опустились, и он начал думать. Конечно, мало кто интересовал его так сильно, как Дориан Грей, и все же безумное обожание юноши кем-то другим не вызывало у него ни малейшего укола раздражения или ревности. Ему это было приятно. Это сделало его исследование более интересным. Он всегда был очарован методами естественных наук, но обычный предмет этой науки казался ему тривиальным и не имеющим значения. И поэтому он начал с вивисекции себя, а закончил вивисекцией других. Человеческая жизнь — вот что казалось ему единственной вещью, заслуживающей изучения. По сравнению с ней не было ничего другого, имеющего хоть какую-то ценность. Это правда, что, наблюдая за жизнью в ее странном горниле боли и удовольствия, человек не мог ни надеть на свое лицо стеклянную маску, ни уберечь сернистые пары от беспокойства в мозгу и затуманивания воображения чудовищными фантазиями и уродливыми мечтами. Были яды настолько тонкие, что, чтобы узнать их свойства, нужно было заболеть ими. Были болезни настолько странные, что нужно было пройти через них, если кто-то стремился понять их природу. И все же, какую великую награду получал человек! Каким прекрасным становился для него весь мир! Обращать внимание на любопытную жесткую логику страсти и эмоционально окрашенную жизнь интеллекта - наблюдать, где они встречались и где расставались, в какой момент они были в унисоне, а в какой — в разладе - в этом было наслаждение! Какая разница, какой была цена? За любую сенсацию никогда нельзя платить слишком высокую цену.

Он сознавал — и эта мысль вызвала блеск удовольствия в его карих агатовых глазах, — что именно благодаря определенным его словам, музыкальным словам, произнесенным с музыкальным звучанием, душа Дориана Грея обратилась к этой белой девушке и склонилась перед ней в поклонении. В значительной степени парень был его собственным творением. Он сделал его преждевременным. Это было что-то. Обычные люди ждали, пока жизнь раскроет им свои тайны, но немногим, избранным тайны жизни были раскрыты еще до того, как была отдернута завеса. Иногда это было результатом искусства, и главным образом искусства литературы, которое имело дело непосредственно со страстями и интеллектом. Но время от времени сложная личность занимала это место и брала на себя управление искусством, действительно, в своем роде была настоящим произведением искусства, в Жизни были свои тщательно продуманные шедевры, точно так же, как в поэзии, скульптуре или живописи.

Да, мальчик родился недоношенным. Он собирал урожай, когда еще была весна. В нем чувствовались пульс и страсть юности, но он начинал стесняться. Было восхитительно наблюдать за ним. С его прекрасным лицом и прекрасной душой, он вызывал удивление. Не имело значения, как все это закончилось или было суждено закончиться. Он был похож на одну из тех грациозных фигур в театрализованном представлении или пьесе, чьи радости кажутся далекими от человека, но чьи печали будоражат чувство прекрасного, а раны подобны красным розам.

Душа и тело, тело и душа — какими загадочными они были! В душе была анималистичность, а в теле были моменты одухотворенности. Чувства могли утончаться, а интеллект мог деградировать. Кто мог сказать, где заканчивался плотский импульс или начинался психический импульс? Насколько поверхностными были произвольные определения обычных психологов! И все же, как трудно сделать выбор между утверждениями различных школ! Была ли душа тенью, обитающей в доме греха? Или тело действительно находилось в душе, как думал Джордано Бруно?° Отделение духа от материи было тайной, и союз духа с материей тоже был тайной.

Он начал задаваться вопросом, сможем ли мы когда-нибудь сделать психологию настолько абсолютной наукой, чтобы нам был открыт каждый маленький источник жизни. Как бы то ни было, мы всегда неправильно понимали самих себя и редко понимали других. Опыт не имел никакой этической ценности. Это было просто название, которое люди давали своим ошибкам. Моралисты, как правило, рассматривали это как способ предупреждения, заявляли о его определенной этической эффективности в формировании характера, восхваляли его как нечто такое, что учит нас, чему следовать, и показывает, чего следует избегать. Но в опыте не было движущей силы. Он был такой же незначительной активной причиной, как и сама совесть. Все, что это действительно продемонстрировало, - это то, что наше будущее будет таким же, как наше прошлое, и что грех, который мы совершили однажды, причем с отвращением, мы будем совершать много раз и с радостью.

Ему было ясно, что экспериментальный метод - это единственный метод, с помощью которого можно прийти к какому-либо научному анализу страстей; и, конечно, Дориан Грей был предметом, созданным его руками, и, казалось, обещал богатые и плодотворные результаты. Его внезапная безумная любовь к Сибил Вэйн была психологическим феноменом, представляющим немалый интерес. Не было никаких сомнений, что во многом с этим связано любопытство, любознательность и стремление к новым впечатлениям; и все же это была не простая, а скорее очень сложная страсть. То, что было в нем от чисто чувственного инстинкта детства, было преобразовано работой воображения, превратилось в нечто такое, что самому мальчику казалось далеким от здравого смысла и именно по этой причине было еще более опасным. Именно страсти, относительно происхождения которых мы обманывали себя, сильнее всего тиранили нас. Нашими самыми слабыми мотивами были те, природу которых мы осознавали. Часто случалось, что, когда мы думали, что экспериментируем на других, на самом деле мы экспериментировали на самих себе.

Пока лорд Генри размышлял об этих вещах, раздался стук в дверь, вошел его камердинер и напомнил ему, что пора переодеваться к обеду. Он встал и выглянул на улицу. Закат окрасил алым золотом верхние окна домов напротив. Стекла светились, как пластины из раскаленного металла. Небо над головой было похоже на увядшую розу. Он подумал о юной огненной жизни своего друга и задался вопросом, чем все это закончится.

Вернувшись домой около половины первого, он увидел на столике в прихожей телеграмму. Он вскрыл ее и обнаружил, что она от Дориана Грея. Это было для того, чтобы сообщить ему, что он помолвлен с Сибиллой Вэйн.

ГЛАВА V

- ЯДРУГАЯ, мама, я так счастлива! ’ прошептала девочка, уткнувшись лицом в колени увядшей, усталого вида женщины, которая, повернувшись спиной к резкому навязчивому свету, сидела в единственном кресле, стоявшем в их темной гостиной. - Я так счастлива! - повторила она. - и ты, должно быть, тоже счастлив!

Миссис Вейн вздрогнула и положила свои тонкие, побелевшие от висмута руки° на голову дочери. ‘ Счастлива! ’ эхом отозвалась она. - Я счастлива только тогда, Сибилла, когда вижу, как ты играешь. Ты не должна думать ни о чем, кроме своей игры. Мистер Айзекс был очень добр к нам, и мы должны ему денег.

Девочка подняла глаза и надула губки. ‘ Деньги, мама? - воскликнула она. - какое значение имеют деньги? Любовь больше, чем деньги.

- Мистер Айзекс дал нам взаймы пятьдесят фунтов, чтобы расплатиться с долгами и купить Джеймсу подходящую одежду. Ты не должна забывать об этом, Сибилла. Пятьдесят фунтов - очень большая сумма. Мистер Айзекс был очень внимателен.

- Он не джентльмен, мама, и мне не нравится, как он со мной разговаривает, - сказала девушка, вставая и подходя к окну.

- Не знаю, как бы мы справились без него, - ворчливо ответила пожилая женщина.

Сибилла Вейн вскинула голову и рассмеялась. ‘ Он нам больше не нужен, мама. Прекрасный принц° теперь правит нашей жизнью. Затем она сделала паузу. Роза затрепетала в ее крови и бросила тень на щеки. Учащенное дыхание раздвинуло лепестки ее губ. Они затрепетали. Какой-то южный ветер страсти пронесся по ней и зашевелил изящные складки ее платья. - Я люблю его, - просто сказала она.

‘ Глупое дитя! глупое дитя! ’ прозвучала в ответ фраза, как у попугая. Взмах скрюченных пальцев, украшенных фальшивыми драгоценностями, придавал словам гротескность.

Девушка снова рассмеялась. В ее голосе звучала радость птицы в клетке. Ее глаза уловили мелодию и сияющим эхом повторили ее, а затем на мгновение закрылись, словно желая скрыть свою тайну. Когда они открылись, по ним пробежал туман сна.

Тонкогубая мудрость говорила с ней из потертого кресла, намекала на благоразумие, цитировала из той книги о трусости, автор которой подражает здравому смыслу. Она не слушала. Она была свободна в своей тюрьме страсти. Ее принц, Прекрасный принц, был с ней. Она призвала Память, чтобы переделать его. Она послала свою душу на поиски его, и это вернуло его обратно. Его поцелуй снова обжег ее губы. Ее веки были теплыми от его дыхания.

Затем Мудрость изменила свой метод и заговорила о шпионаже и открытиях. Этот молодой человек мог быть богат. Если так, то следует подумать о женитьбе. О раковину ее уха разбивались волны житейского коварства. Стрелы мастерства, пущенные ею. Она увидела, как шевельнулись тонкие губы, и улыбнулась.

Внезапно она почувствовала потребность заговорить. Многословное молчание обеспокоило ее. ‘ Мама, мама, ‘ воскликнула она, ’ почему он так сильно любит меня? Я знаю, почему я люблю его. Я люблю его, потому что он такой, каким должна быть сама Любовь. Но что он находит во мне? Я недостойна его. И все же — почему, я не могу сказать — хотя я чувствую себя настолько ниже его, я не чувствую себя униженной. Я горжусь, ужасно горжусь. Мама, ты любила моего отца так же, как я люблю Прекрасного принца?"

Пожилая женщина побледнела под крупной пудрой, которой были намазаны ее щеки, и ее сухие губы скривились в судороге боли. Сибил бросилась к ней, обвила руками шею и поцеловала. ‘ Прости меня, мама. Я знаю, тебе больно говорить о нашем отце. Но это причиняет тебе боль только потому что ты так сильно любила его. Не смотри так грустно. Сегодня я так же счастлива, как и ты двадцать лет назад. Ах, позволь мне быть счастливой вечно!"

‘ Дитя мое, ты слишком молода, чтобы думать о любви. Кроме того, что ты знаешь об этом молодом человеке? Ты даже не знаешь его имени. Все это крайне неудобно, и действительно, когда Джеймс уезжает в Австралию, а мне так о многом нужно подумать, я должна сказать, что тебе следовало проявить больше внимания. Однако, как я уже говорил, если он богат ...

‘ Ах! мама, мама, дай мне быть счастливым!

Миссис Вэйн взглянула на нее и одним из тех фальшивых театральных жестов, которые так часто становятся второй натурой театрального актера, заключила ее в объятия. В этот момент дверь открылась, и в комнату вошел молодой парень с жесткими каштановыми волосами. Он был коренастого телосложения, с большими руками и ногами и несколько неуклюжими движениями. Он был не так хорошо воспитан, как его сестра. Трудно было предположить, какие близкие отношения существовали между ними. Миссис Вэйн пристально посмотрела на него и улыбнулась еще шире. Она мысленно возвысила своего сына до уровня зрителя. Она была уверена, что картина была интересной.

- Думаю, ты могла бы приберечь для меня несколько своих поцелуев, Сибилла, - сказал юноша с добродушным ворчанием.

‘ Ах! но тебе не нравится, когда тебя целуют, Джим! - воскликнула она. - Ты ужасный старый медведь. - И она побежала через комнату и обняла его.

Джеймс Вэйн с нежностью посмотрел в лицо своей сестры. ‘ Я хочу, чтобы ты вышла со мной на прогулку, Сибилла. Не думаю, что когда-нибудь снова увижу этот ужасный Лондон. Уверена, что не хочу.

‘ Сын мой, не говори таких ужасных вещей, ’ пробормотала миссис Вэйн, со вздохом беря безвкусное театральное платье и начиная его латать. Она была немного разочарована тем, что он не присоединился к группе. Это придало бы ситуации театральную живописность.

‘ Почему бы и нет, мама? Я серьезно.

‘ Ты причиняешь мне боль, сын мой. Я верю, что ты вернешься из Австралии в достатке. Я полагаю, что в Колониях нет никакого общества, ничего такого, что я бы назвал обществом; поэтому, когда вы сколотите свое состояние, вы должны вернуться и заявить о себе в Лондоне".

‘ Общество! - пробормотал парень. ‘ Я ничего не хочу об этом знать. Я хотел бы заработать немного денег, чтобы убрать вас с Сибиллой со сцены. Я ненавижу это.

‘ О, Джим! ’ рассмеялась Сибилла. ‘ Как это нехорошо с твоей стороны! Но ты действительно пойдешь со мной прогуляться? Это было бы здорово! Я боялся, что ты собираешься попрощаться с кем—нибудь из своих друзей - с Томом Харди, который подарил тебе эту отвратительную трубку, или с Недом Лэнгтоном, который высмеивает тебя за то, что ты ее куришь. Очень мило с вашей стороны посвятить мне свой последний день. Куда мы пойдем? Пойдем в парк.

‘ Я слишком потрепан, ’ ответил он, нахмурившись. - В парк ходят только шикарные люди.

- Чепуха, Джим, - прошептала она, поглаживая рукав его пальто.

Он на мгновение заколебался. ‘ Очень хорошо, ’ сказал он наконец, ‘ но не затягивай с одеванием. Она, пританцовывая, вышла за дверь. Было слышно, как она напевает, взбегая по лестнице. Ее маленькие ножки топали над головой.

Он два или три раза прошелся взад-вперед по комнате. Затем повернулся к неподвижной фигуре в кресле. -Мама, мои вещи готовы? - спросил он.

‘ Вполне готова, Джеймс, ’ ответила она, не отрывая глаз от своей работы. Уже несколько месяцев она чувствовала себя не в своей тарелке, когда оставалась наедине со своим грубым, суровым сыном. Ее мелкая скрытная натура тревожилась, когда их взгляды встречались. Она часто задавалась вопросом, подозревает ли он что-нибудь. Молчание, поскольку он больше ничего не сказал, стало для нее невыносимым. Она начала жаловаться. Женщины защищают себя, нападая, точно так же, как они нападают, внезапно и странно сдаваясь. ‘Я надеюсь, Джеймс, что ты будешь доволен своей жизнью в море", - сказала она. "Ты должен помнить, что это твой собственный выбор. Ты мог бы поступить в адвокатскую контору. Адвокаты - очень респектабельный класс людей, и в деревне они часто обедают в лучших семьях.

‘Я ненавижу офисы и ненавижу клерков’, - ответил он. ‘Но вы совершенно правы. Я сам выбрал свою жизнь. Все, что я говорю, это присматривай за Сибиллой. Не допусти, чтобы с ней что-нибудь случилось. Мама, ты должна присматривать за ней.

‘ Джеймс, ты действительно очень странно говоришь. Конечно, я присматриваю за Сибиллой.

‘ Я слышал, что каждый вечер в театр приходит джентльмен и заходит поговорить с ней. Это правда? Что насчет этого?

‘ Ты говоришь о вещах, которых не понимаешь, Джеймс. В нашей профессии мы привыкли получать много самого лестного внимания. Я сам когда-то получал много букетов одновременно. Тогда по-настоящему поняли актерскую игру. Что касается Сибиллы, то сейчас я не знаю, серьезна ли ее привязанность или нет. Но нет никаких сомнений в том, что молодой человек, о котором идет речь, - безупречный джентльмен. Он всегда очень вежлив со мной. Кроме того, он производит впечатление богатого человека, и цветы, которые он присылает, прелестны.

- Но ты не знаешь его имени, - резко сказал парень.

‘ Нет, ’ ответила его мать со спокойным выражением лица. ‘ Он еще не назвал своего настоящего имени. Я думаю, это довольно романтично с его стороны. Вероятно, он представитель аристократии.

Джеймс Вэйн закусил губу. - Присмотри за Сибиллой, мама, - закричал он, - присмотри за ней.

‘ Сын мой, ты меня очень огорчаешь. Сибилла всегда под моей особой опекой. Конечно, если этот джентльмен богат, нет причин, почему бы ей не заключить с ним союз. Я верю, что он принадлежит к аристократии. Должен сказать, у него есть все признаки аристократии. Для Сибиллы это мог бы быть самый блестящий брак. Из них получилась бы очаровательная пара. Его внешность действительно замечательна, ее замечают все.

Парень что-то пробормотал себе под нос и забарабанил по оконному стеклу загрубевшими пальцами. Он как раз обернулся, чтобы что-то сказать, когда дверь открылась и вбежала Сибилла.

‘ Какие вы оба серьезные! ’ воскликнула она. - В чем дело?

‘ Ничего, ’ ответил он. - Наверное, иногда нужно быть серьезным. Прощай, мама, я буду ужинать в пять часов. Все упаковано, кроме моих рубашек, так что тебе не о чем беспокоиться.

- Прощай, сын мой, - ответила она с натянутым величавым поклоном.

Ее чрезвычайно разозлил тон, которым он с ней разговаривал, и было что-то в его взгляде, что заставило ее испугаться.

‘ Поцелуй меня, мама, ’ сказала девочка. Ее губы, похожие на цветок, коснулись иссохшей щеки и согрели ее изморозь.

‘ Дитя мое! дитя мое! - воскликнула миссис Вейн, поднимая глаза к потолку в поисках воображаемой галереи.

‘ Пойдем, Сибилла, ’ нетерпеливо сказал ее брат. Он ненавидел жеманство матери.

Они вышли на трепещущий солнечный свет, гонимый ветром, и побрели по унылой Юстон-роуд. Прохожие с удивлением поглядывали на угрюмого, грузного юношу, который в грубой, плохо сидящей одежде находился в обществе такой грациозной, утонченно выглядящей девушки. Он был похож на обычного садовника, гуляющего с розой.

Джим время от времени хмурился, ловя на себе пытливый взгляд какого-нибудь незнакомца. У него была та неприязнь к тому, что на него пялятся, которая проявляется у гениев в конце жизни и никогда не выходит за рамки обыденности. Сибилла, однако, совершенно не осознавала того эффекта, который производила. Ее любовь дрожала от смеха на ее губах. Она думала о Прекрасном принце, и, чтобы думать о нем еще больше, она не говорила о нем, а болтала о корабле, на котором Джим собирался отплыть, о золоте, которое он обязательно найдет, о замечательной наследнице, чью жизнь ему предстояло спасти от злых бандитов в красных рубашках. Потому что он не должен был оставаться моряком, или суперкрузом, или кем бы он там ни собирался стать. О нет! Существование моряка было ужасным. Представьте себе, что вы заперты на ужасном корабле, где хриплые, горбатые волны пытаются проникнуть внутрь, а черный ветер сносит мачты и рвет паруса на длинные визжащие ленты! Он должен был покинуть судно в Мельбурне, вежливо попрощаться с капитаном и сразу же отправиться на золотые прииски.° Не пройдет и недели, как он должен был наткнуться на большой самородок чистого золота, самый крупный из когда-либо обнаруженных, и доставить его на побережье в повозке, охраняемой шестью конными полицейскими. Бушрейнджеры должны были атаковать их трижды и потерпеть поражение с огромной резней. Или нет. Он вообще не должен был идти на золотые прииски. Это были ужасные места, где мужчины напивались, стреляли друг в друга в барах и сквернословили. Ему предстояло стать славным овцеводом, и однажды вечером, возвращаясь домой, он увидел, как прекрасную наследницу уводит разбойник на черном коне, бросился в погоню и спас ее. Конечно, она влюбится в него, а он в нее, и они поженятся, и вернутся домой, и будут жить в огромном доме в Лондоне. Да, его ждали восхитительные вещи. Но он должен быть очень хорошим, не выходить из себя и не тратить свои деньги понапрасну. Она была всего на год старше его, но знала о жизни гораздо больше. Он также должен быть уверен, что будет писать ей с каждой почтой и читать свои молитвы каждый вечер перед сном. Бог очень добр и присмотрит за ним. Она тоже будет молиться за него, и через несколько лет он вернется вполне богатым и счастливым.

Юноша угрюмо выслушал ее и ничего не ответил. Ему было грустно покидать дом.

Однако не только это делало его мрачным и угрюмым. Несмотря на неопытность, он все еще остро ощущал опасность положения Сибиллы. Этот молодой денди, который занимался с ней любовью, не мог желать ей ничего хорошего. Он был джентльменом, и он ненавидел его за это, ненавидел из-за какого-то странного расового инстинкта, который он не мог объяснить и который по этой причине был в нем все более доминирующим. Он сознавал также поверхностность и тщеславие натуры своей матери и в этом видел бесконечную опасность для Сибиллы и счастья Сибиллы. Дети начинают с любви к своим родителям; становясь старше, они осуждают их; иногда они прощают их.

Его мать! У него на уме было о чем ее попросить, о чем-то таком, о чем он размышлял долгие месяцы молчания. Случайная фраза, услышанная им в театре, насмешливый шепот, донесшийся до его ушей однажды вечером, когда он ждал у служебного выхода, вызвали череду ужасных мыслей. Он помнил это так, словно это был удар охотничьего хлыста по его лицу. Его брови сошлись в клинообразную морщину, и, скривившись от боли, он прикусил нижнюю губу.

‘ Ты не слушаешь ни слова из того, что я говорю, Джим, ’ воскликнула Сибилла, ‘ а я строю самые восхитительные планы на твое будущее. Скажи же что-нибудь.

- Что ты хочешь, чтобы я сказал?

‘ О! что ты будешь хорошим мальчиком и не забудешь нас, - ответила она, улыбаясь ему.

Он пожал плечами. - Ты скорее забудешь меня, чем я забуду тебя, Сибилла.

Она покраснела. - Что ты имеешь в виду, Джим? - спросила она.

‘ Я слышал, у тебя появился новый друг. Кто он? Почему ты мне о нем не рассказывал? Он не желает тебе ничего хорошего.

‘ Прекрати, Джим! ’ воскликнула она. ‘ Ты не должен ничего говорить против него. Я люблю его.

‘ Да ты даже не знаешь его имени, - ответил парень. ‘ Кто он? Я имею право знать.

‘ Его зовут Прекрасный принц. Тебе не нравится это имя. Ах ты, глупый мальчишка! ты никогда не должен забывать его. Если бы вы только увидели его, вы бы подумали, что он самый замечательный человек в мире. Когда-нибудь вы встретитесь с ним: когда вернетесь из Австралии. Он вам очень понравится. Он всем нравится, и я ... люблю его. Жаль, что ты не можешь прийти сегодня вечером в театр. Он будет там, и я буду играть Джульетту. О! как я это сыграю! Представь, Джим, быть влюбленным и играть Джульетту! Видеть его сидящим здесь! Играть для его удовольствия! Я боюсь, что могу напугать компанию, напугать или увлечь их. Быть влюбленным - значит превзойти самого себя. Бедный, ужасный мистер Айзекс будет кричать “гений” своим бездельникам в баре. Он проповедовал меня как догму; сегодня вечером он объявит меня откровением. Я чувствую это. И это все его, его единственный, Прекрасный принц, мой замечательный возлюбленный, мой бог милости. Но рядом с ним я бедна. Бедна? Какое это имеет значение? Когда бедность подкрадывается к двери, любовь влетает в окно.° Наши пословицы нуждаются в переписывании. Они были сделаны зимой, а сейчас лето; для меня весна, я думаю, это настоящий танец цветов в голубом небе".

- Он джентльмен, - угрюмо сказал парень.

‘ Принц! - мелодично воскликнула она. - Чего ты еще хочешь?

- Он хочет поработить тебя.

"Я содрогаюсь при мысли о свободе".

- Я хочу, чтобы ты остерегался его.

"Видеть его - значит поклоняться ему, знать его - значит доверять ему".

- Сибилла, ты без ума от него.

Она рассмеялась и взяла его за руку. ‘ Милый старина Джим, ты говоришь так, словно тебе сто лет. Когда-нибудь ты сам влюбишься. Тогда ты поймешь, в чем дело. Не смотри так угрюмо. Конечно, тебе должно быть приятно думать, что, хотя ты и уезжаешь, ты оставляешь меня счастливее, чем я когда-либо была прежде. Жизнь была тяжелой для нас обоих, ужасно тяжелой. Но теперь все будет по-другому. Ты отправляешься в новый мир, и я нашел его. Вот два стула; давайте сядем и посмотрим, как мимо проходят умные люди".

Они заняли свои места в толпе зрителей. Клумбы с тюльпанами через дорогу пылали, как пульсирующие огненные кольца. Казалось, что белая пыль, дрожащее облачко корня ириса°, повисла в спертом воздухе. Ярко раскрашенные зонтики танцевали и ныряли, как чудовищные бабочки.

Она заставила брата рассказать о себе, о своих надеждах, о своих перспективах. Он говорил медленно и с усилием. Они обменивались словами, как игроки в игре пасуют фишки. Сибилла чувствовала себя подавленной. Она не могла выразить свою радость. Слабая улыбка, искривившая угрюмые губы, была единственным отголоском, которого она смогла добиться. Через некоторое время она замолчала. Внезапно она мельком увидела золотистые волосы и смеющиеся губы, и в открытом экипаже с двумя леди мимо проехал Дориан Грей.

Она вскочила на ноги. - Вот он! - воскликнула она.

- Кто? - спросил Джим Вэйн.

- Прекрасный принц, - ответила она, глядя вслед "виктории".

Он вскочил и грубо схватил ее за руку: ‘Покажи его мне. Кто это? Укажи на него. Я должен увидеть его! - воскликнул он; но в этот момент четверка герцога Бервика встала между ними, и когда она расчистила пространство, карета выехала из парка.

‘ Он ушел, ’ печально пробормотала Сибилла. - Жаль, что ты его не видел.

- Хотел бы я этого, потому что уверен, как в том, что есть Бог на небесах, если он когда-нибудь сделает тебе что-нибудь плохое, я убью его.

Она в ужасе посмотрела на него. Он повторил свои слова. Они пронзили воздух, как кинжал. Люди вокруг начали разевать рты. Дама, стоявшая рядом с ней, захихикала.

‘ Уходи, Джим, уходи, ’ прошептала она. Он упрямо следовал за ней, пока она пробиралась сквозь толпу. Он был рад тому, что сказал.

Когда они подошли к статуе Ахиллеса°, она обернулась. В ее глазах была жалость, которая превратилась в смех на ее губах. Она покачала головой. ‘ Ты глуп, Джим, совершенно глуп; вспыльчивый мальчишка, вот и все. Как ты можешь говорить такие ужасные вещи? Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты просто ревнивый и недобрый. Ах! Я бы хотел, чтобы ты влюбился. Любовь делает людей добрыми, а то, что ты сказал, было порочно.

- Мне шестнадцать, - ответил он, - и я знаю, что делаю. Мама тебе не помощник. Она не понимает, как о тебе заботиться. Теперь я жалею, что вообще не поехал в Австралию. Я очень хочу бросить все это дело. Я бы так и сделал, если бы мои статьи не были подписаны".

‘ О, не будь таким серьезным, Джим. Ты похож на одного из героев тех глупых мелодрам, в которых мама так любила сниматься. Я не собираюсь с тобой ссориться. Я видела его, и о! видеть его - совершенное счастье. Мы не будем ссориться. Я знаю, ты бы никогда не причинил вреда тому, кого я люблю, не так ли?

- Полагаю, не до тех пор, пока ты его любишь, - последовал угрюмый ответ.

- Я буду любить его вечно! - воскликнула она.

-А он? - спросил я.

- И навсегда тоже!

- Ему было бы лучше.

Она отпрянула от него. Потом рассмеялась и положила ладонь ему на плечо. Он был всего лишь мальчиком.

У Мраморной арки они остановили омнибус, который доставил их недалеко от их убогого дома на Юстон-роуд. Было уже больше пяти часов, и Сибилле пришлось прилечь на пару часов, прежде чем действовать. Джим настоял, чтобы она это сделала. Он сказал, что скорее расстанется с ней, когда их матери не будет рядом. Она наверняка закатила бы сцену, а он терпеть не мог сцен любого рода.

В комнате Сибиллы они расстались. В сердце юноши была ревность и лютая, убийственная ненависть к незнакомцу, который, как ему казалось, встал между ними. И все же, когда ее руки обвились вокруг его шеи, а пальцы запутались в его волосах, он смягчился и поцеловал ее с неподдельной нежностью. Когда он спускался по лестнице, в его глазах стояли слезы.

Мать ждала его внизу. Когда он вошел, она поворчала на его непунктуальность. Он ничего не ответил, но сел за свой скудный ужин. Мухи жужжали вокруг стола и ползали по испачканной скатерти. Сквозь грохот омнибусов и стук уличных кэбов он слышал монотонный голос, пожирающий каждую минуту, которая ему оставалась.

Через некоторое время он отодвинул тарелку и обхватил голову руками. Он чувствовал, что имеет право знать. Об этом следовало сказать ему раньше, если все было так, как он подозревал. Окаменев от страха, мать наблюдала за ним. Слова механически слетали с ее губ. Потрепанный кружевной платочек трепетал в ее пальцах. Когда часы пробили шесть, он встал и направился к двери. Затем обернулся и посмотрел на нее. Их взгляды встретились. В ее взгляде он увидел дикую мольбу о пощаде. Это привело его в ярость.

‘ Мама, я хочу тебя кое о чем спросить, ’ сказал он. Ее глаза рассеянно блуждали по комнате. Она ничего не ответила. ‘ Скажи мне правду. Я имею право знать. Вы были замужем за моим отцом?"

Она глубоко вздохнула. Это был вздох облегчения. Ужасный момент, которого она боялась днем и ночью, неделями и месяцами, наконец наступил, и все же она не испытывала ужаса. Действительно, в какой-то степени это было для нее разочарованием. Вульгарная прямота вопроса требовала прямого ответа. К ситуации не готовились постепенно. Это было грубо. Это напомнило ей плохую репетицию.

- Нет, - ответила она, удивляясь суровой простоте жизни.

- Тогда мой отец был негодяем! - воскликнул юноша, сжимая кулаки.

Она покачала головой. ‘ Я знала, что он был несвободен. Мы очень любили друг друга. Если бы он был жив, он бы позаботился о нас. Не говори о нем плохо, сын мой. Он был твоим отцом и джентльменом. Действительно, у него были большие связи.

С его губ сорвалось проклятие. ‘ Я не забочусь о себе, - воскликнул он, - но не позволяй Сибилле… Этот джентльмен, не так ли, влюблен в нее или говорит, что влюблен? К тому же, полагаю, с большими связями.

На мгновение женщину охватило отвратительное чувство унижения. Ее голова поникла. Она вытерла глаза дрожащими руками. - У Сибиллы есть мать, - пробормотала она. - У меня ее не было.

Юноша был тронут. Он подошел к ней и, наклонившись, поцеловал ее. ‘ Простите, если я причинил вам боль расспросами о моем отце, ’ сказал он, ‘ но я ничего не мог с собой поделать. Мне пора идти. До свидания. Не забывай, что теперь у тебя будет только один ребенок, о котором нужно заботиться, и поверь мне, что если этот человек обидит мою сестру, я выясню, кто он, выслежу его и убью, как собаку. Я клянусь в этом.

Преувеличенная глупость угрозы, сопровождавший ее страстный жест, безумные мелодраматические слова заставили жизнь казаться ей более яркой. Она была знакома с этой атмосферой. Она вздохнула свободнее и впервые за много месяцев по-настоящему восхитилась своим сыном. Ей хотелось продолжить сцену в том же эмоциональном ключе, но он оборвал ее. Сундуки пришлось снести вниз и поискать шарфы. Работяга из меблированных комнат суетливо входил и выходил. Последовал торг с кэбменом. Момент был упущен из-за пошлых подробностей. С новым чувством разочарования она помахала из окна изодранным кружевным платочком, когда ее сын уезжал. Она сознавала, что упустила прекрасную возможность. Она утешала себя, рассказывая Сибил, какой безрадостной, по ее мнению, будет ее жизнь теперь, когда у нее остался всего один ребенок, о котором нужно заботиться. Она вспомнила эту фразу. Ей понравилось. Об угрозе она ничего не сказала. Она была выражена ярко и драматично. Она чувствовала, что когда-нибудь они все посмеются над этим.

ГЛАВА VI

- ПОЛАГАЮ, ты уже слышал новости, Бэзил? - спросил лорд Генри в тот вечер, когда Холлуорда проводили в маленькую отдельную комнату в отеле "Бристоль", где был накрыт ужин на троих.

‘ Нет, Гарри, ’ ответил художник, отдавая шляпу и пальто кланяющемуся официанту. ‘ Что это? Надеюсь, ничего о политике? Они меня не интересуют. Вряд ли в Палате общин найдется хоть один человек, которого стоило бы покрасить; хотя многих из них стоило бы немного побелить".

- Дориан Грей помолвлен, - сказал лорд Генри, наблюдая за ним, пока он говорил.

Холлуорд вздрогнул, а затем нахмурился. ‘ Дориан помолвлен! - воскликнул он. - Невозможно!

- Это совершенная правда.

-Кому? - спросил я.

"Какой-нибудь маленькой актрисе".

‘ Я не могу в это поверить. Дориан слишком благоразумен.

- Дориан слишком умен, чтобы не совершать глупостей время от времени, мой дорогой Бэзил.

- Вряд ли брак - это то, что можно делать время от времени, Гарри.

‘ За исключением Америки, ’ вяло возразил лорд Генри. ‘ Но я не говорил, что он женат. Я сказал, что он помолвлен. Это большая разница. Я отчетливо помню, что был женат, но совсем не помню, что был помолвлен. Я склонен думать, что никогда не был помолвлен.

‘ Но подумай о происхождении, положении и богатстве Дориана. С его стороны было бы абсурдно жениться на настолько недостойной его особе.

‘ Если ты хочешь заставить его жениться на этой девушке, скажи ему это, Бэзил. Тогда он обязательно это сделает. Всякий раз, когда человек совершает совершенную глупость, это всегда делается из самых благородных побуждений.

‘ Надеюсь, девочка хорошая, Гарри. Я не хочу видеть Дориана привязанным к какому-нибудь мерзкому существу, которое может испортить его натуру и разрушить интеллект.

‘ О, она не просто хороша — она прекрасна, ’ пробормотал лорд Генри, потягивая вермут с апельсиновой горчинкой. ‘ Дориан говорит, что она красива, а он не часто ошибается в таких вещах. Ваш портрет заставил его лучше оценить внешность других людей. Среди прочего, это произвело превосходный эффект. Мы увидимся с ней сегодня вечером, если этот парень не забудет о своей встрече.

- Ты серьезно? - спросил я

‘ Совершенно серьезно, Бэзил. Я был бы несчастен, если бы думал, что когда-нибудь стану серьезнее, чем сейчас.

‘ Но ты одобряешь это, Гарри? ’ спросил художник, расхаживая взад-вперед по комнате и закусывая губу. ‘ Возможно, ты этого не одобряешь. Это какое-то глупое увлечение".

Теперь я никогда ничего не одобряю и не порицаю. Это абсурдное отношение к жизни. Мы посланы в мир не для того, чтобы демонстрировать свои моральные предрассудки. Я никогда не обращаю внимания на то, что говорят обычные люди, и я никогда не вмешиваюсь в то, что делают очаровательные люди. Если личность очаровывает меня, какой бы способ выражения эта личность ни выбрала, он абсолютно восхитителен для меня. Дориан Грей влюбляется в красивую девушку, которая играет Джульетту, и предлагает ей жениться. Почему бы и нет? Если бы он женился на Мессалине°, он был бы не менее интересен. Ты знаешь, я не сторонник брака. Настоящий недостаток брака в том, что он делает человека бескорыстным. А бескорыстные люди бесцветны. Им не хватает индивидуальности. Тем не менее, есть определенные темпераменты, которые брак усложняет. Они сохраняют свой эгоизм и добавляют к нему множество других эго. Они вынуждены жить более чем одной жизнью. Они становятся более высокоорганизованными, а быть высокоорганизованным, я полагаю, является целью существования человека. Кроме того, ценен любой опыт, и, что бы кто ни говорил против брака, это, безусловно, опыт. Я надеюсь, что Дориан Грей сделает эту девушку своей женой, страстно будет обожать ее в течение шести месяцев, а потом внезапно увлечется кем-то другим. Он был бы замечательным исследователем.

‘ Ты не имеешь в виду ни единого слова из всего этого, Гарри; ты знаешь, что не имеешь. Если бы жизнь Дориана Грея была испорчена, никто не сожалел бы больше, чем ты. Ты намного лучше, чем притворяешься.

Лорд Генри рассмеялся. ‘ Причина, по которой нам всем нравится так хорошо думать о других, заключается в том, что мы все боимся за себя. Основа оптимизма - чистый ужас. Мы думаем, что мы великодушны, потому что наделяем нашего ближнего теми добродетелями, которые, вероятно, принесут пользу нам. Мы хвалим банкира за то, что он может пополнить наш счет, и находим хорошие качества в разбойнике с большой дороги в надежде, что он пощадит наши карманы. Я имею в виду все, что я сказал. Я испытываю величайшее презрение к оптимизму. Что касается испорченной жизни, то испорченной бывает только та жизнь, рост которой приостановлен. Если вы хотите испортить природу, вам нужно просто преобразовать ее. Что касается брака, конечно, это было бы глупо, но есть и другие, более интересные связи между мужчинами и женщинами. Я, безусловно, буду поощрять их. В них есть очарование модности. Но вот Дориан собственной персоной. Он расскажет тебе больше, чем я смогу.

- Мой дорогой Гарри, мой дорогой Бэзил, вы оба должны поздравить меня! - сказал юноша, сбрасывая свой вечерний плащ с крыльями, подбитыми атласом, и по очереди пожимая руки каждому из своих друзей. ‘Я никогда не была так счастлива. Конечно, это неожиданно: все по-настоящему восхитительные вещи бывают внезапными. И все же мне кажется, это то, что я искала всю свою жизнь’. Он раскраснелся от возбуждения и удовольствия и выглядел необычайно красивым.

‘ Надеюсь, ты всегда будешь очень счастлив, Дориан, ’ сказал Холлуорд, - но я не совсем прощаю тебя за то, что ты не сообщил мне о своей помолвке. Ты дашь знать Гарри.

‘ И я не прощаю тебе опоздания к обеду, ’ вмешался лорд Генри, положив руку на плечо юноши и улыбаясь при этих словах. - Пойдемте, давайте присядем и попробуем, на что похож здешний новый шеф-повар, а потом вы расскажете нам, как все это получилось.

‘ На самом деле рассказывать особо нечего, ’ воскликнул Дориан, когда они заняли свои места за маленьким круглым столом. ‘Произошло вот что. Расставшись с тобой вчера вечером, Гарри, я оделся, поужинал в том маленьком итальянском ресторанчике на Руперт-стрит, с которым ты меня познакомил, и в восемь часов спустился в театр. Сибилла играла Розалинду.° Конечно, пейзаж был ужасен, а Орландо абсурден. Но Сибилла! Вы бы видели ее! Когда она появилась в своей мальчишеской одежде, она была просто великолепна. На ней была бархатная куртка цвета мха с рукавами цвета корицы, тонкие коричневые чулки с перекрестной подвязкой, изящная маленькая зеленая шапочка с ястребиным пером, вделанным в драгоценный камень, и плащ с капюшоном, подбитый тускло-красным. Она никогда не казалась мне более изысканной. У нее была вся утонченная грация той статуэтки из Танагры°, которая стоит у тебя в студии, Бэзил. Ее волосы обрамляли лицо, как темные листья бледную розу. Что касается ее игры — что ж, вы увидите ее сегодня вечером. Она просто прирожденная артистка. Я сидела в темной ложе, совершенно очарованная. Я забыла, что нахожусь в Лондоне, в девятнадцатом веке. Я была со своей любовью в лесу, которого никогда не видел ни один мужчина. После окончания представления я подошел сзади и заговорил с ней. Когда мы сидели вместе, внезапно в ее глазах появилось выражение, которого я никогда раньше там не видел. Мои губы потянулись к ее губам. Мы поцеловали друг друга. Я не могу описать вам, что я почувствовал в тот момент. Мне казалось, что вся моя жизнь сузилась до одной идеальной точки розовой радости. Она дрожала всем телом и тряслась, как белый нарцисс. Потом бросилась на колени и поцеловала мне руки. Я чувствую, что не должна тебе всего этого говорить, но ничего не могу с собой поделать. Конечно, наша помолвка держится в строжайшем секрете. Она не рассказала даже собственной матери. Я не знаю, что скажут мои опекуны. Лорд Рэдли наверняка будет в ярости. Мне все равно. Меньше чем через год я достигну совершеннолетия, и тогда смогу делать все, что мне заблагорассудится. Я был прав, Бэзил, не так ли, когда черпал свою любовь из поэзии и находил свою жену в пьесах Шекспира? Губы, которым Шекспир научил говорить, шептали мне на ухо свою тайну. Меня обнимали руки Розалинды, и я целовал Джульетту в губы".

- Да, Дориан, я полагаю, ты был прав, - медленно произнес Холлуорд.

- Вы видели ее сегодня? - спросил лорд Генри.

Дориан Грей покачал головой. - Я оставил ее в Арденнском лесу, я найду ее в саду Вероны.

Лорд Генри задумчиво потягивал шампанское. ‘ В какой именно момент ты упомянул слово "брак", Дориан? И что она сказала в ответ? Возможно, вы совсем забыли об этом.

‘Мой дорогой Гарри, я не рассматривал это как деловую сделку и не делал никакого официального предложения. Я сказал ей, что люблю ее, а она сказала, что недостойна быть моей женой. Недостойна! Да ведь весь мир для меня ничто по сравнению с ней.

‘Женщины удивительно практичны, ’ пробормотал лорд Генри, — гораздо практичнее нас. В ситуациях подобного рода мы часто забываем что-либо сказать о браке, а они всегда напоминают нам об этом.

Холлуорд положил ладонь ему на плечо. ‘ Не надо, Гарри. Ты разозлил Дориана. Он не такой, как другие мужчины. Он никогда бы ни на кого не навлек несчастья. У него слишком тонкая натура для этого.

Лорд Генри посмотрел через стол. ‘ Дориан никогда не сердится на меня, ’ ответил он. ‘ Я задал этот вопрос по наилучшей из возможных причин, по единственной причине, которая оправдывает любой вопрос, — простому любопытству. У меня есть теория, что это всегда женщины делают нам предложения, а не мы делаем предложения женщинам. За исключением, конечно, жизни среднего класса. Но тогда средний класс не является современным".

Дориан Грей рассмеялся и тряхнул головой. ‘ Ты совершенно неисправим, Гарри, но я не возражаю. На тебя невозможно сердиться. Когда вы увидите Сибил Вэйн, вы почувствуете, что мужчина, который мог бы причинить ей зло, был бы зверем, зверем без сердца. Я не могу понять, как кто-то может желать опозорить то, что он любит.° Я люблю Сибиллу Вэйн. Я хочу возвести ее на золотой пьедестал и увидеть, как мир поклоняется женщине, которая принадлежит мне. Что такое брак? Нерушимая клятва. Ты смеешься над этим. Ах, не смейся. Я хочу дать нерушимую клятву. Ее доверие делает меня верным, ее вера делает меня хорошим. Когда я с ней, я сожалею обо всем, чему ты меня научил. Я становлюсь другим, не таким, каким ты меня знал. Я изменился, и простое прикосновение руки Сибиллы Вэйн заставляет меня забыть тебя и все твои ошибочные, завораживающие, ядовитые, восхитительные теории.

- И это...? - спросил лорд Генри, накладывая себе немного салата.

‘ О, твои теории о жизни, твои теории о любви, твои теории об удовольствии. Фактически, все твои теории, Гарри.

‘ Удовольствие - это единственное, о чем стоит иметь теорию, ’ ответил он своим медленным мелодичным голосом. ‘ Но, боюсь, я не могу считать свою теорию собственной. Это принадлежит Природе, а не мне. Удовольствие - это испытание Природы, ее знак одобрения. Когда мы счастливы, нам всегда хорошо, но когда мы хороши, мы не всегда счастливы".

- Ах, но что вы подразумеваете под словом "хорошо"? - воскликнул Бэзил Холлуорд.

- Да, - эхом отозвался Дориан, откидываясь на спинку стула и глядя на лорда Генри поверх густой грозди фиолетовых радужек, стоявших в центре стола. - что ты подразумеваешь под словом "хороший", Гарри?

‘Быть хорошим - значит быть в гармонии с самим собой", - ответил он, касаясь тонкой ножки бокала своими бледными, с тонкими кончиками пальцев. ‘Разлад - это когда тебя заставляют быть в гармонии с другими. Собственная жизнь — вот что важно. Что касается жизни своих соседей, то, если кто-то хочет быть педантом или пуританином, он может выставлять напоказ свои моральные взгляды на них, но они его не касаются. Кроме того, индивидуализм действительно преследует высшую цель. Современная мораль заключается в принятии стандартов своего возраста. Я считаю, что для любого культурного человека принятие стандартов своего времени является формой величайшей безнравственности".

- Но ведь, Гарри, если человек живет только для себя, он наверняка платит за это ужасную цену? - предположил художник.

‘ Да, в наши дни у нас за все переплачивают. Мне кажется, настоящая трагедия бедных в том, что они не могут позволить себе ничего, кроме самоотречения. Красивые грехи, как и красивые вещи, - привилегия богатых.

- Приходится платить другими способами, кроме денег.

- Какими способами, Бэзил?

‘ О! Я бы предположил, что в раскаянии, в страдании, в... ну, в сознании своего унижения.

Лорд Генри пожал плечами. ‘Мой дорогой друг, средневековое искусство очаровательно, но средневековые эмоции устарели. Конечно, их можно использовать в художественной литературе. Но тогда в художественной литературе можно использовать только то, что фактически перестало использоваться. Поверьте мне, ни один цивилизованный человек никогда не сожалеет об удовольствии, и ни один нецивилизованный человек никогда не знает, что такое удовольствие.

‘ Я знаю, что такое наслаждение, - воскликнул Дориан Грей. - Это обожать кого-то.

‘Это, конечно, лучше, чем быть обожаемым", - ответил он, поигрывая фруктами. ‘Быть обожаемым - неприятно. Женщины относятся к нам так же, как Человечество относится к своим богам. Они поклоняются нам и всегда просят нас что-нибудь для них сделать.

- Я бы сказал, что все, о чем они просят, они сначала дают нам, - серьезно пробормотал парень. ‘Они создают Любовь в нашей природе. Они имеют право требовать ее обратно".

- Совершенно верно, Дориан! - воскликнул Холлуорд.

- Ничто не бывает до конца правдивым, - сказал лорд Генри.

‘ Вот что, ’ перебил Дориан. - Ты должен признать, Гарри, что женщины дарят мужчинам самое ценное в своей жизни.

‘ Возможно, - вздохнул он, ‘ но они неизменно хотят получить его обратно с такой маленькой разницей. Вот в чем проблема. Женщины, как однажды выразился какой-то остроумный француз, вдохновляют нас на создание шедевров и всегда мешают нам их осуществить".

‘ Гарри, ты ужасен! Не знаю, почему ты мне так нравишься.

‘ Я всегда буду тебе нравиться, Дориан, - ответил он. ‘ Не хотите ли кофе, ребята?—Официант, принесите кофе, шампанское,° и сигареты. Нет, не обращай внимания на сигареты, у меня есть. Бэзил, я не могу позволить тебе курить сигары. У тебя должна быть сигарета. Сигарета - идеальный вид совершенного удовольствия. Это изысканно, и это оставляет человека неудовлетворенным. Чего еще можно желать? Да, Дориан, ты всегда будешь любить меня. Я олицетворяю для тебя все грехи, на которые у тебя никогда не хватало смелости совершить".

‘ Что за чушь ты несешь, Гарри! ’ воскликнул парень, беря зажигалку от огнедышащего серебряного дракона, которого официант поставил на стол. ‘ Давайте спустимся в театр. Когда Сибилла выйдет на сцену, у вас появится новый идеал жизни. Она будет представлять для вас нечто такое, чего вы никогда не знали.

‘ Я познал все, ’ сказал лорд Генри с усталым выражением в глазах, ‘ но я всегда готов к новым эмоциям. Боюсь, однако, что для меня, во всяком случае, такого понятия не существует. Тем не менее, ваша замечательная девушка может взволновать меня. Я люблю играть. Это намного реальнее, чем жизнь. Пойдем. Дориан, ты поедешь со мной. Мне очень жаль, Бэзил, но в экипаже есть место только для двоих.° Вы должны следовать за нами в экипаже.°

Они встали и надели пальто, потягивая кофе стоя. Художник был молчалив и озабочен. Он был мрачен. Он не мог вынести этого брака, и все же это казалось ему лучше, чем многое другое, что могло бы произойти. Через несколько минут они все спустились вниз. Он поехал один, как и было условлено, и смотрел на мигающие огни маленького экипажа перед собой. Странное чувство потери охватило его. Он чувствовал, что Дориан Грей никогда больше не будет для него тем, кем он был в прошлом. Жизнь встала между ними ... В его глазах потемнело, и переполненные, пылающие улицы расплылись перед его глазами. Когда такси остановилось у театра, ему показалось, что он постарел на много лет.

ГЛАВА VII

FИЛИ по той или иной причине в тот вечер в заведении было полно народу, и толстый еврей-управляющий, встретивший их в дверях, сиял от уха до уха маслянистой, дрожащей улыбкой. Он проводил их в ложу с напыщенной покорностью, размахивая толстыми, украшенными драгоценностями руками и разговаривая во весь голос. Дориан Грей возненавидел его еще больше, чем когда-либо. Он чувствовал себя так, словно пришел искать Миранду, а его встретил Калибан. С другой стороны, лорд Генри ему скорее нравился. По крайней мере, он заявил, что знает, и настоял на том, чтобы пожать ему руку и заверить, что гордится знакомством с человеком, который открыл в себе настоящего гения и разорился из-за поэта. Холлуорд развлекался, наблюдая за лицами в партере. Жара была ужасно невыносимой, и огромный солнечный луч пылал, как чудовищный георгин с огненно-желтыми лепестками. Молодые люди на галерке сняли пальто и жилеты и повесили их за борт. Они разговаривали друг с другом через весь театр и делились апельсинами с безвкусно одетыми девушками, которые сидели рядом с ними. В партере смеялись несколько женщин. Их голоса были ужасно пронзительными и нестройными. Из бара донесся звук хлопающих пробок.

- В каком месте можно обрести божественность! - сказал лорд Генри.

‘ Да! ’ ответил Дориан Грей. ‘ Именно здесь я нашел ее, и она божественнее всего на свете. Когда она начнет действовать, ты забудешь обо всем. Эти обычные, грубые люди с их грубыми лицами и брутальными жестами становятся совсем другими, когда она на сцене. Они молча сидят и наблюдают за ней. Они плачут и смеются, как она того хочет. Она делает их отзывчивыми, как скрипка. Она одухотворяет их, и человек чувствует, что они из той же плоти и крови, что и он сам".

‘ Из той же плоти и крови, что и ты сам! О, надеюсь, что нет! - воскликнул лорд Генри, разглядывавший посетителей галереи в театральный бинокль.

‘ Не обращай на него внимания, Дориан, ’ сказал художник. ‘ Я понимаю, что ты имеешь в виду, и я верю в эту девушку. Любой, кого вы любите, должен быть прекрасен, и любая девушка, которая производит описанный вами эффект, должна быть прекрасной и благородной. Одухотворить свой возраст - это то, что стоит сделать. Если эта девушка может подарить душу тем, кто жил без души, если она может пробудить чувство красоты в людях, чья жизнь была грязной и уродливой, если она может лишить их эгоизма и пролить слезы по чужим горестям, она достойна всего вашего обожания, достойна обожания всего мира. Этот брак совершенно правильный. Сначала я так не думал, но теперь признаю это. Боги создали Сибиллу Вэйн для тебя. Без нее ты был бы неполным.

‘ Спасибо, Бэзил, ’ ответил Дориан Грей, пожимая ему руку. ‘ Я знал, что ты поймешь меня. Гарри такой циничный, что приводит меня в ужас. Но вот и оркестр. Это довольно ужасно, но длится всего около пяти минут. Затем поднимается занавес, и вы увидите девушку, которой я собираюсь отдать всю свою жизнь, которой я отдал все, что есть хорошего во мне".

Четверть часа спустя, под необычайный шквал аплодисментов, на сцену вышла Сибилла Вейн. Да, на нее, безусловно, приятно было смотреть — одно из прекраснейших созданий, подумал лорд Генри, которое он когда-либо видел. В ее застенчивой грации и испуганных глазах было что-то от лани. Слабый румянец, похожий на тень розы в серебряном зеркале, появился на ее щеках, когда она взглянула на переполненный энтузиазмом зал. Она отступила на несколько шагов, и ее губы, казалось, задрожали. Бэзил Холлуорд вскочил на ноги и начал аплодировать. Неподвижно, словно во сне, сидел Дориан Грей и пристально смотрел на нее. Лорд Генри вглядывался в нее сквозь очки, бормоча: ‘Очаровательно! очаровательно!"

Местом действия был холл дома Капулетти, и Ромео в одежде пилигрима вошел туда вместе с Меркуцио и другими своими друзьями. Оркестр, каким бы он ни был, заиграл несколько тактов музыки, и танец начался. Сквозь толпу неуклюжих, бедно одетых актеров Сибилла Вэйн двигалась как существо из более прекрасного мира. Пока она танцевала, ее тело покачивалось, как растение в воде. Изгибы ее шеи напоминали изгибы белой лилии. Ее руки, казалось, были сделаны из прохладной слоновой кости.

И все же она была странно вялой. Она не выказала ни малейшего признака радости, когда ее взгляд остановился на Ромео. Несколько слов, которые она должна была произнести...

Добрый паломник, ты слишком часто причиняешь вред своей руке,

Какая благочестивая преданность проявляется в этом;

Ибо у святых есть руки, которых касаются руки паломников,

И ладонь к ладони — поцелуй святого пальмира-°

приведенный ниже краткий диалог был произнесен в совершенно искусственной манере. Голос был изысканным, но с точки зрения тона он был абсолютно фальшивым. Это было неправильно по цвету. Это отняло у стиха всю жизнь. Это делало страсть нереальной.

Дориан Грей побледнел, наблюдая за ней. Он был озадачен и встревожен. Ни один из его друзей не осмелился ничего сказать ему. Она казалась им абсолютно некомпетентной. Они были ужасно разочарованы.

И все же они чувствовали, что истинное испытание для любой Джульетты - сцена на балконе во втором акте. Они ждали этого. Если она потерпит неудачу там, в ней ничего не останется.

Она выглядела очаровательно, когда вышла в лунном свете. Этого нельзя было отрицать. Но зрелищность ее игры была невыносимой и становилась все хуже по мере того, как она продолжала. Ее жесты стали абсурдно искусственными. Она придавала чрезмерное значение всему, что хотела сказать. Прекрасный отрывок—

Ты знаешь, что маска ночи на моем лице,

Иначе девичий румянец окрасил бы мои щеки

В память о том, что ты слышал от меня сегодня вечером—°

она декламировала с болезненной точностью школьницы, которую учил декламировать какой-нибудь второсортный профессор ораторского искусства. Когда она перегнулась через балкон и дошла до этих замечательных строк...

Хотя я радуюсь тебе,

сегодня вечером я не испытываю радости от этого контракта:

он слишком опрометчивый, слишком необдуманный, слишком внезапный;

Слишком подобен молнии, которая перестает быть

Раньше, чем можно сказать: ‘Она озаряет’. Милая, спокойной ночи!

Этот бутон любви, созревающий под дыханием лета,

Может оказаться прекрасным цветком, когда мы встретимся в следующий раз—°

она произнесла эти слова так, словно они не имели для нее никакого значения. Это была не нервозность. На самом деле, она была далека от нервозности, она была абсолютно сдержанна. Это было просто плохое искусство. Она была полной неудачницей.

Даже обычная, необразованная публика в партере и на галерке потеряла интерес к пьесе. Они забеспокоились и начали громко разговаривать и свистеть. Еврей-менеджер, стоявший в конце бельэтажа, топал ногами и яростно ругался. Единственным человеком, который остался невозмутимым, была сама девушка.

Когда второй акт закончился, раздался шквал свиста, и лорд Генри встал со стула и надел пальто. ‘ Она очень красива, Дориан, - сказал он, - но она не умеет играть. Пойдем.

‘ Я собираюсь досмотреть пьесу до конца, ’ ответил парень жестким, ожесточенным голосом. ‘ Мне ужасно жаль, что я заставил тебя впустую потратить вечер, Гарри. Я приношу извинения вам обоим.

- Мой дорогой Дориан, я думаю, мисс Вэйн заболела, - перебил Холлуорд. - Мы придем как-нибудь в другой раз.

‘ Я бы хотел, чтобы она заболела, ’ возразил он. ‘ Но мне она кажется просто черствой и холодной. Она полностью изменилась. Вчера вечером она была великой артисткой. Сегодня вечером она просто заурядная, посредственная актриса".

‘ Не говори так о тех, кого любишь, Дориан. Любовь - вещь более замечательная, чем искусство.

‘ Это обе формы имитации, ’ заметил лорд Генри. ‘ Но все же пойдем. Дориан, ты не должен здесь больше оставаться. Для нравственности вредно видеть плохую игру. Кроме того, я не думаю, что вы захотите, чтобы ваша жена играла. Так какое это имеет значение, если она играет Джульетту, как деревянную куклу? Она очень мила, и если она знает о жизни так же мало, как об актерском мастерстве, с ней будет восхитительный опыт. Есть только два типа людей, которые действительно очаровательны — люди, которые знают абсолютно все, и люди, которые не знают абсолютно ничего.° Боже мой, мой дорогой мальчик, не смотри так трагично! Секрет оставаться молодым в том, чтобы никогда не испытывать неподобающих эмоций. Приходи в клуб со мной и Бэзилом. Мы выкурим сигареты и выпьем за красоту Сибил Вэйн. Она прекрасна. Чего еще ты можешь желать?"

‘ Уходи, Гарри, ’ крикнул мальчик. ‘ Я хочу побыть один. Бэзил, ты должен уйти. Ах! разве ты не видишь, что мое сердце разрывается? Горячие слезы навернулись ему на глаза. Губы его задрожали, и, бросившись в дальний конец ложи, он прислонился к стене, закрыв лицо руками.

- Пойдем, Бэзил, - сказал лорд Генри со странной нежностью в голосе, и молодые люди вышли вместе.

Через несколько мгновений зажглись огни рампы, и поднялся занавес третьего акта. Дориан Грей вернулся на свое место. Он выглядел бледным, гордым и безразличным. Спектакль затянулся и казался бесконечным. Половина публики вышла, топая тяжелыми ботинками и смеясь. Все это обернулось фиаско. Последний акт разыгрывался при почти пустых трибунах. Занавес опустился под хихиканье и несколько стонов.

Как только все закончилось, Дориан Грей бросился за кулисы в гримерную. Девушка стояла там одна, с выражением триумфа на лице. Ее глаза горели изысканным огнем. От нее исходило сияние. Ее приоткрытые губы улыбались какой-то своей тайне.

Когда он вошел, она посмотрела на него, и выражение бесконечной радости озарило ее. - Как плохо я вела себя сегодня вечером, Дориан! - воскликнула она.

‘ Ужасно! ’ ответил он, изумленно глядя на нее. ‘ Ужасно! Это было ужасно. Ты больна? Ты понятия не имеешь, что это было. Ты понятия не имеешь, что я выстрадал.

Девушка улыбнулась. ‘ Дориан, ’ ответила она, произнося его имя с протяжной мелодичностью в голосе, как будто оно было слаще меда для красных лепестков ее рта. — Дориан, ты должен был понять. Но теперь ты понимаешь, не так ли?

- Понять что? - сердито спросил он.

‘ Почему я был таким плохим сегодня вечером. Почему я всегда буду плохим. Почему я никогда больше не буду вести себя хорошо.

Он пожал плечами. ‘ Я полагаю, вы больны. Когда вы больны, вам не следует притворяться. Вы выставляете себя на посмешище. Моим друзьям было скучно. Мне было скучно.

Она, казалось, не слушала его. Она преобразилась от радости. Ею овладел экстаз счастья.

‘ Дориан, Дориан, ‘ воскликнула она, - до того, как я узнала тебя, актерство было единственной реальностью моей жизни. Я жила только в театре. Я думала, что все это правда. В одну ночь я была Розалиндой, а в другую - Порцией. Радость Беатриче была моей радостью, и печали Корделии тоже были моими. Я верил во все. Обычные люди, которые играли со мной, казались мне богоподобными. Нарисованные сцены были моим миром. Я не знал ничего, кроме теней, и считал их реальными. Ты пришел — о, моя прекрасная любовь!— и ты освободил мою душу из тюрьмы. Ты научил меня, что такое реальность на самом деле. Сегодня вечером, впервые в своей жизни, я увидел пустоту, притворство, глупость пустого представления, в котором я всегда играл. Сегодня вечером я впервые осознала, что "Ромео" был отвратительным, старым и раскрашенным, что лунный свет в саду был фальшивым, что пейзаж был вульгарным, и что слова, которые я должна была произнести, были нереальными, не были моими словами, не были тем, что я хотела сказать. Ты принес мне нечто высшее, нечто, отражением чего является все искусство. Ты заставил меня понять, что такое любовь на самом деле. Любовь моя! любовь моя! Прекрасный принц! Принц жизни! Меня уже тошнит от теней.° Ты для меня больше, чем когда-либо может быть все искусство. Какое отношение я имею к куклам в спектакле? Когда я вышел на сцену сегодня вечером, я не мог понять, как получилось, что все ушло от меня. Я думал, что у меня все получится замечательно. Я обнаружил, что ничего не могу поделать. Внезапно до моей души дошло, что все это значит. Осознание было восхитительным для меня. Я услышал, как они зашипели, и улыбнулся. Что они могли знать о такой любви, как наша? Забери меня отсюда, Дориан, забери меня с собой, где мы сможем побыть совсем одни. Я ненавижу сцену. Я могу имитировать страсть, которой не испытываю, но я не могу имитировать ту, которая сжигает меня, как огонь. О, Дориан, Дориан, теперь ты понимаешь, что это значит? Даже если бы я мог это сделать, с моей стороны было бы профанацией изображать влюбленность. Ты заставил меня понять это.

Он бросился на диван и отвернулся. - Ты убила мою любовь, - пробормотал он.

Она удивленно посмотрела на него и рассмеялась. Он ничего не ответил. Она подошла к нему и маленькими пальчиками погладила его по волосам. Она опустилась на колени и прижала его руки к своим губам. Он отнял их, и дрожь пробежала по его телу.

Затем он вскочил и направился к двери. ‘ Да, ’ воскликнул он, ‘ ты убила мою любовь. Раньше ты будоражила мое воображение. Теперь ты даже не возбуждаешь моего любопытства. Ты просто не производишь никакого эффекта. Я любил тебя, потому что ты был великолепен, потому что ты обладал гениальностью и интеллектом, потому что ты воплотил мечты великих поэтов и придал форму и содержание теням искусства. Ты все это выбросил. Ты поверхностный и глупый. Боже мой! каким безумным я был, любя тебя! Каким дураком я был! Теперь ты для меня никто. Я никогда больше не увижу тебя. Я никогда не буду думать о тебе. Я никогда не упомяну твоего имени. Ты не знаешь, кем ты был для меня когда-то. Почему, когда-то … О, мне невыносимо думать об этом! Лучше бы я никогда тебя не видел! Ты испортил романтику моей жизни. Как мало ты можешь знать о любви, если говоришь, что она портит твое искусство! Без твоего искусства ты ничто. Я бы сделал тебя знаменитой, великолепной, бесподобной. Мир бы боготворил тебя, и ты носила бы мое имя. Кто ты сейчас? Третьесортная актриса с хорошеньким личиком.

Девушка побледнела и задрожала. Она стиснула руки, и голос, казалось, застрял у нее в горле. ‘ Ты это несерьезно, Дориан? ’ пробормотала она. - Ты притворяешься.

‘ Играть! Я оставляю это тебе. У тебя это так хорошо получается, - с горечью ответил он.

Она поднялась с колен и с жалобным выражением боли на лице подошла к нему через комнату. Она положила руку ему на плечо и посмотрела в глаза. Он оттолкнул ее. - Не прикасайся ко мне! - закричал он.

У нее вырвался тихий стон, она бросилась к его ногам и осталась лежать там, как растоптанный цветок. ‘ Дориан, Дориан, не бросай меня! ’ прошептала она. ‘ Мне так жаль, что я вела себя нехорошо. Я все время думала о тебе. Но я попытаюсь, действительно, я попытаюсь. Это пришло ко мне так внезапно, моя любовь к тебе. Думаю, я бы никогда этого не узнала, если бы ты не поцеловал меня - если бы мы не поцеловали друг друга. Поцелуй меня еще раз, любовь моя. Не уходи от меня. Я бы этого не вынесла. О! не уходи от меня. Мой брат ... Нет, неважно. Он не это имел в виду. Он пошутил.... Но ты, о! неужели ты не можешь простить меня за сегодняшний вечер? Я буду так усердно работать и постараюсь исправиться. Не будь жесток ко мне, потому что я люблю тебя больше всего на свете. В конце концов, я всего лишь однажды не доставила тебе удовольствия. Но ты совершенно прав, Дориан. Мне следовало проявить в себе больше артистизма. Это было глупо с моей стороны; и все же я ничего не мог с собой поделать. О, не оставляй меня, не оставляй’. Приступ страстных рыданий душил ее. Она скорчилась на полу, как раненое существо, а Дориан Грей своими прекрасными глазами смотрел на нее сверху вниз, и его точеные губы скривились в изысканном презрении. В эмоциях людей, которых перестали любить, всегда есть что-то нелепое. Сибилла Вэйн казалась ему абсурдно мелодраматичной. Ее слезы и всхлипывания раздражали его.

‘ Я ухожу, ’ сказал он наконец своим спокойным, ясным голосом. ‘ Не хочу показаться недобрым, но я не могу тебя больше видеть. Ты разочаровал меня.

Она тихо плакала и ничего не отвечала, но подкралась ближе. Ее маленькие ручки слепо тянулись к нему и, казалось, искали его. Он повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Через несколько мгновений он был уже за пределами театра.

Куда он пошел, он едва ли помнил. Он помнил, как бродил по тускло освещенным улицам, мимо мрачных арок, затененных черным, и зловещего вида домов. Женщины с хриплыми голосами и резким смехом звали его вслед. Пьяницы шатались, ругаясь и болтая сами с собой, как чудовищные обезьяны. Он видел нелепых детей, сгрудившихся на порогах, и слышал крики и ругательства, доносившиеся из мрачных дворов.

Когда только забрезжил рассвет, он обнаружил, что находится недалеко от Ковент-Гардена.° Темнота рассеялась, и, подсвеченное слабыми огнями, небо превратилось в идеальную жемчужину. Огромные повозки, наполненные покачивающимися лилиями, медленно громыхали по отполированной пустой улице. Воздух был насыщен ароматом цветов, и их красота, казалось, принесла ему успокоительное от боли. Он последовал за ними на рынок и стал наблюдать, как мужчины разгружают свои повозки. Разносчик в белом халате предложил ему несколько вишен. Он поблагодарил его, удивился, почему тот отказался принять за них деньги, и начал вяло есть их. Их сорвали в полночь, и лунный холод проник в них. Длинная вереница мальчишек, несущих ящики с полосатыми тюльпанами, желтыми и красными розами, дефилировала перед ним, пробираясь сквозь огромные нефритово-зеленые груды овощей. Под портиком с его серыми, выбеленными солнцем колоннами слонялась стайка растрепанных девушек с непокрытыми головами, ожидая окончания аукциона. Другие столпились у вращающихся дверей кофейни на площади. Тяжелые ломовые лошади поскальзывались и топали по грубым камням, позвякивая колокольчиками и сбруей. Несколько погонщиков спали на груде мешков. Голуби с радужными шеями и розовыми лапками носились вокруг, собирая семена.

Через некоторое время он остановил экипаж и поехал домой. Несколько мгновений он постоял на пороге, оглядывая безмолвную площадь с ее пустыми окнами с плотно закрытыми ставнями и застывшими жалюзи. Небо теперь было чисто-опаловым, и крыши домов блестели на его фоне, как серебро. Из какой-то трубы напротив поднималась тонкая струйка дыма. Она вилась фиолетовой лентой в перламутровом воздухе.

В огромном позолоченном венецианском фонаре, оставшемся от баржи какого-то дожа, который свисал с потолка большого, обшитого дубовыми панелями вестибюля, все еще горел свет от трех мерцающих струй: они казались тонкими голубыми лепестками пламени, окаймленными белым огнем. Он выключил их и, бросив шляпу и плащ на стол, прошел через библиотеку к двери своей спальни, большой восьмиугольной комнаты на первом этаже, которую, руководствуясь своим новорожденным чувством роскоши, он только что украсил для себя и повесил несколько любопытных гобеленов эпохи Возрождения, которые были обнаружены на заброшенном чердаке в Селби-Ройял. Когда он уже взялся за ручку двери, его взгляд упал на портрет, написанный Бэзилом Холлуордом. Он отшатнулся, словно от неожиданности. Затем с несколько озадаченным видом прошел в свою комнату. Вынув петлицу из пиджака, он, казалось, заколебался. Наконец он вернулся, подошел к картине и стал рассматривать ее. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь кремовые шелковые шторы, ему показалось, что лицо немного изменилось. Выражение выглядело по-другому. Можно было бы сказать, что в его устах чувствовался оттенок жестокости. Это было, конечно, странно.

Он повернулся и, подойдя к окну, поднял штору. Яркий рассвет залил комнату и загнал фантастические тени в сумрачные углы, где они лежали, содрогаясь. Но странное выражение, которое он заметил на лице портретиста, казалось, сохранилось там и даже усилилось. Дрожащий, жгучий солнечный свет вырисовывал жестокие складки вокруг рта так ясно, как если бы он смотрел в зеркало после того, как совершил какой-то ужасный поступок.

Он поморщился и, взяв со стола овальный бокал в обрамлении амуров из слоновой кости, один из многочисленных подарков лорда Генри, торопливо заглянул в его полированную глубину. Ни одна морщинка не искривила его красные губы. Что это значило?

Он протер глаза, подошел поближе к картине и еще раз внимательно ее осмотрел. Когда он смотрел на саму картину, не было никаких признаков каких-либо изменений, и все же не было никаких сомнений в том, что изменилось все выражение лица. Это была не просто его собственная фантазия. Это было до ужаса очевидно.

Он бросился в кресло и задумался. Внезапно в его памяти вспыхнуло то, что он сказал в студии Бэзила Холлуорда в тот день, когда картина была закончена. Да, он прекрасно это помнил. Он высказал безумное желание, чтобы он сам остался молодым, а портрет состарился; чтобы его собственная красота не была запятнана, а лицо на холсте несло бремя его страстей и грехов; чтобы нарисованный образ был изборожден морщинами страдания и раздумий, и чтобы он сохранил весь нежный цвет и прелесть своего тогда еще только сознаваемого детства. Неужели его желание не исполнилось? Такие вещи были невозможны. Казалось чудовищным даже думать о них. И все же перед ним стояла картина с оттенком жестокости во рту.

Жестокость! Был ли он жесток? Во всем виновата девушка, а не он. Он мечтал о ней как о великой художнице, отдал ей свою любовь, потому что считал ее великой. Затем она разочаровала его. Она была поверхностной и недостойной. И все же чувство бесконечного сожаления охватило его, когда он подумал о ней, лежащей у его ног и рыдающей, как маленький ребенок. Он вспомнил, с каким бессердечием наблюдал за ней. Почему он был создан таким? Почему ему была дана такая душа? Но он тоже страдал. В течение трех ужасных часов, которые длился спектакль, он прожил столетия боли, эон за эоном пыток. Его жизнь стоила ее. Она испортила его на мгновение, если он ранил ее на целую вечность. Кроме того, женщины лучше приспособлены переносить горе, чем мужчины. Они жили своими эмоциями. Они думали только о своих эмоциях. Когда они заводили любовниц, это было просто для того, чтобы иметь кого-то, с кем они могли устраивать сцены. Лорд Генри сказал ему об этом, а лорд Генри знал, что такое женщины. Зачем ему беспокоиться о Сибилле Вэйн? Теперь она ничего для него не значила.

Но картина? Что он мог сказать об этом? Она хранила тайну его жизни и рассказывала его историю. Она научила его любить собственную красоту. Научит ли это его ненавидеть собственную душу? Посмотрит ли он когда-нибудь на нее снова?

Нет; это была просто иллюзия, вызванная смятением чувств. Ужасная ночь, которую он провел, оставила после себя призраки. Внезапно в его мозгу вспыхнуло то крошечное алое пятнышко, которое сводит людей с ума. Картина не изменилась. Глупо было так думать.

И все же оно наблюдало за ним, с красивым изуродованным лицом и жестокой улыбкой. Его светлые волосы блестели в лучах раннего солнца. Его голубые глаза встретились с его собственными. Чувство бесконечной жалости, не к себе, а к нарисованному изображению самого себя, охватило его. Оно уже изменилось и изменится еще больше. Его золото поблекнет и станет серым. Его красные и белые розы увянут. За каждый совершенный им грех пятно расплывалось и портило его красоту. Но он не грешил. Изображение, измененное или неизменное, было бы для него видимым символом совести. Он устоял бы перед искушением. Он больше не увидит лорда Генри — во всяком случае, не станет слушать те изощренные ядовитые теории, которые в саду Бэзила Холлуорда впервые пробудили в нем страсть к невозможным вещам.° Он вернется к Сибил Вэйн, загладит свою вину, женится на ней, попытается снова полюбить ее. Да, это был его долг. Должно быть, она страдала больше, чем он. Бедное дитя! Он был эгоистичен и жесток по отношению к ней. Очарование, которое она испытывала к нему, вернется. Они будут счастливы вместе. Его жизнь с ней была бы прекрасной и чистой.

Он встал со стула и нарисовал большой экран прямо перед портретом, вздрогнув, когда взглянул на него. ‘Какой ужас!’ - пробормотал он себе под нос, подошел к окну и открыл его. Ступив на траву, он глубоко вздохнул. Свежий утренний воздух, казалось, прогнал все его мрачные страсти. Он думал только о Сибилле. Слабый отголосок его любви вернулся к нему. Он повторял ее имя снова и снова. Птицы, которые пели в залитом росой саду, казалось, рассказывали цветам о ней.

ГЛАВА VIII

IT Было уже далеко за полдень, когда он проснулся. Его камердинер несколько раз прокрадывался на цыпочках в комнату, чтобы посмотреть, не шевелится ли он, и недоумевал, что заставляет его молодого хозяина спать так поздно. Наконец прозвенел звонок, и Виктор тихо вошел с чашкой чая и стопкой писем на маленьком подносе из старинного севрского фарфора и отдернул оливково-атласные шторы на мерцающей голубой подкладке, которые висели перед тремя высокими окнами.

- Месье хорошо выспался сегодня утром, - сказал он, улыбаясь.

- Который час, Виктор? - сонно спросил Дориан Грей.

- Через час с четвертью, месье.

Как было поздно! Он сел и, отхлебнув чаю, перелистал свои письма. Одно из них было от лорда Генри, и его принесли утром. Он на мгновение заколебался, а затем отложил его в сторону. Остальные он открыл вяло. Они содержали обычную коллекцию открыток, приглашений на ужин, билетов на частные просмотры, программ благотворительных концертов и тому подобного, которыми осыпают модных молодых людей каждое утро в течение сезона. Там был довольно солидный счет за туалетный набор в чеканном серебряном стиле Луи Квинз, который у него еще не хватило смелости отправить своим опекунам, которые были чрезвычайно старомодными людьми и не понимали, что мы живем в эпоху, когда ненужные вещи - единственное, что нам нужно; и было несколько очень вежливых писем от ростовщиков с Джермин-стрит, предлагавших ссудить любую сумму денег в любой момент и под самые разумные проценты.

Примерно через десять минут он встал и, накинув замысловатый халат из кашемировой шерсти, расшитой шелком, прошел в выложенную ониксом ванную комнату. Прохладная вода освежила его после долгого сна. Казалось, он забыл все, через что ему пришлось пройти. Раз или два его посещало смутное ощущение того, что он принял участие в какой-то странной трагедии, но в этом была нереальность сна.

Одевшись, он прошел в библиотеку и сел за легкий французский завтрак, который был накрыт для него на маленьком круглом столике у открытого окна. Это был восхитительный день. Теплый воздух, казалось, был напоен пряностями. Прилетела пчела и с жужжанием закружилась над чашей с синим драконом, наполненной серно-желтыми розами, которая стояла перед ним. Он чувствовал себя совершенно счастливым.

Внезапно его взгляд упал на экран, который он поместил перед портретом, и он вздрогнул.

‘ Слишком холодно для месье? ’ спросил камердинер, ставя на стол омлет. - Я закрыл окно?

Дориан покачал головой. - Мне не холодно, - пробормотал он.

Было ли все это правдой? Действительно ли портрет изменился? Или это было просто его собственное воображение, заставившее его увидеть выражение зла там, где раньше было выражение радости? Неужели раскрашенный холст не может измениться? Это было абсурдно. Когда-нибудь это послужит сказкой, которую можно будет рассказать Бэзилу. Это заставило бы его улыбнуться.

И все же насколько живыми были его воспоминания обо всем этом! Сначала в тусклых сумерках, а затем на ярком рассвете он заметил оттенок жестокости вокруг перекошенных губ. Он почти боялся, что его камердинер выйдет из комнаты. Он знал, что, когда останется один, ему придется рассмотреть портрет. Он боялся определенности. Когда принесли кофе и сигареты и мужчина повернулся, чтобы уйти, он почувствовал дикое желание попросить его остаться. Когда дверь за ним закрывалась, он позвал его обратно. Мужчина стоял, ожидая его распоряжений. Дориан мгновение смотрел на него. ‘ Я ни для кого не чувствую себя дома, Виктор, ’ сказал он со вздохом. Мужчина поклонился и удалился.

Затем он встал из-за стола, закурил сигарету и плюхнулся на роскошную мягкую кушетку, стоявшую лицом к экрану. Ширма была старинной, из позолоченной испанской кожи, с тиснением и довольно витиеватым рисунком в стиле Людовика XVIII. Он с любопытством осмотрел его, задаваясь вопросом, скрывал ли он когда-нибудь прежде тайну человеческой жизни.

Должен ли он, в конце концов, убрать это в сторону? Почему бы не оставить это там? Какой смысл знать? Если это правда, то это ужасно. Если это неправда, зачем беспокоиться об этом? Но что, если по какой-то судьбе или более смертоносной случайности другие глаза, кроме его, заглянули за спину и увидели ужасную перемену? Что ему делать, если Бэзил Холлуорд придет и попросит взглянуть на его собственную картину? Бэзил обязательно это сделает. Нет; вещь должна быть исследована, и немедленно. Все было бы лучше, чем это ужасное состояние сомнений.

Он встал и запер обе двери. По крайней мере, он будет один, когда увидит маску своего позора. Затем он отодвинул ширму и увидел себя лицом к лицу. Это была совершенная правда. Портрет изменился.

Как он часто вспоминал впоследствии, и всегда с немалым удивлением, поначалу он поймал себя на том, что смотрит на портрет с чувством почти научного интереса. То, что такая перемена произошла, казалось ему невероятным. И все же это был факт. Было ли какое-то тонкое сродство между химическими атомами, которые придавали форму и цвет холсту, и душой, которая была внутри него? Могло ли быть так, что они поняли то, о чем думала эта душа? — что то, о чем она мечтала, они воплотили в реальность? Или была какая-то другая, более ужасная причина? Он вздрогнул, ему стало страшно, и, вернувшись к кушетке, он лег там, глядя на картину с тошнотворным ужасом.

Однако он чувствовал, что это помогло ему. Это заставило его осознать, насколько несправедливым, насколько жестоким он был по отношению к Сибил Вэйн. Было еще не поздно загладить свою вину. Она все еще могла быть его женой. Его нереальная и эгоистичная любовь поддалась бы какому-то высшему влиянию, трансформировалась бы в какую-то более благородную страсть, и портрет, написанный Бэзилом Холлуордом, стал бы для него проводником по жизни, стал бы для него тем, чем является святость для одних, совесть для других и страх Божий для всех нас. Существовали опиаты от угрызений совести, наркотики, которые могли усыпить моральное чувство. Но здесь был видимый символ деградации греха. Это был вездесущий признак того разорения, которое люди навлекли на свои души.

Пробило три часа, потом четыре, и полчаса пробили свой двойной бой, но Дориан Грей не пошевелился. Он пытался собрать алые нити жизни и сплести их в узор; найти свой путь в сангвиническом лабиринте страсти, по которому он блуждал. Он не знал, что делать и что думать. Наконец, он подошел к столу и написал страстное письмо девушке, которую любил, умоляя ее о прощении и обвиняя себя в безумии. Он покрывал страницу за страницей дикими словами скорби и еще более дикими словами боли. Самобичевание - роскошь. Когда мы виним себя, мы чувствуем, что никто другой не имеет права обвинять нас. Именно исповедь, а не священник, дает нам отпущение грехов. Когда Дориан закончил письмо, он почувствовал, что прощен.

Внезапно раздался стук в дверь, и он услышал снаружи голос лорда Генри. ‘Мой дорогой мальчик, мне нужно тебя увидеть. Немедленно впусти меня. Я не могу вынести, когда ты вот так запираешься.

Сначала он ничего не ответил, оставаясь совершенно неподвижным. Стук продолжался и становился все громче. Да, было лучше впустить лорда Генри и объяснить ему, какую новую жизнь он собирается вести, поссориться с ним, если возникнет необходимость в ссоре, расстаться, если расставание неизбежно. Он вскочил, поспешно закрыл картину экраном и отпер дверь.

‘ Я так сожалею обо всем этом, Дориан, ’ сказал лорд Генри, входя. - Но ты не должен слишком много думать об этом.

- Ты имеешь в виду Сибиллу Вэйн? - спросил парень.

‘ Да, конечно, ’ ответил лорд Генри, опускаясь в кресло и медленно стаскивая желтые перчатки. - Это ужасно, с одной точки зрения, но это была не твоя вина. Скажите, вы заходили к ней после окончания спектакля?

-Да.

‘ Я был в этом уверен. Ты устроил ей сцену?

‘ Я был жесток, Гарри, совершенно жесток. Но теперь все в порядке. Я не сожалею ни о чем из того, что произошло. Это научило меня лучше узнавать себя".

‘ Ах, Дориан, я так рада, что ты так это воспринимаешь! Я боялся, что застану тебя терзаемой угрызениями совести и рвущей на себе свои чудесные вьющиеся волосы.

‘ Я прошел через все это, ’ сказал Дориан, качая головой и улыбаясь. ‘ Теперь я совершенно счастлив. Начнем с того, что я знаю, что такое совесть. Это не то, что ты мне говорил. Это самое божественное, что есть в нас. Не смейся над этим, Гарри, больше - по крайней мере, не передо мной. Я хочу быть хорошим. Мне невыносима мысль о том, что моя душа отвратительна.

‘ Очаровательная художественная основа этики, Дориан! Я поздравляю тебя с этим. Но с чего ты собираешься начать?

- Женившись на Сибилле Вэйн.

‘ Женюсь на Сибилле Вэйн! ’ воскликнул лорд Генри, вставая и глядя на него в растерянном изумлении. — Но, мой дорогой Дориан...

‘ Да, Гарри, я знаю, что ты собираешься сказать. Что-то ужасное о браке. Не говори этого. Никогда больше не говори мне ничего подобного. Два дня назад я попросил Сибил выйти за меня замуж. Я не собираюсь нарушать данное ей слово. Она должна стать моей женой.

- Твоя жена! Дориан! … Разве ты не получил мое письмо? Я написал вам сегодня утром и отправил записку своим человеком.

‘ Твое письмо? О, да, я помню. Я его еще не читала, Гарри. Я боялась, что в нем может быть что-то, что мне не понравится. Ты разбиваешь жизнь на куски своими эпиграммами".

- Значит, вы ничего не знаете?

- Что вы имеете в виду?

Лорд Генри пересек комнату и, сев рядом с Дорианом Греем, взял обе его руки в свои и крепко сжал их. "Дориан, — сказал он, — в моем письме - не бойся - я сообщал тебе, что Сибил Вэйн мертва".

Крик боли сорвался с губ юноши, и он вскочил на ноги, вырывая руки из хватки лорда Генри. ‘ Мертв! Сибилла мертва! Это неправда! Это ужасная ложь! Как ты смеешь это говорить?"

‘ Это чистая правда, Дориан, ’ серьезно сказал лорд Генри. ‘ Об этом пишут во всех утренних газетах. Я написал вам, чтобы попросить вас ни с кем не встречаться до моего приезда. Конечно, придется провести расследование, и вы не должны быть в нем замешаны. Подобные вещи делают мужчину модным в Париже. Но в Лондоне люди так предвзяты. Здесь никогда не следует дебютировать со скандалом. Это следует приберечь, чтобы проявить интерес к своей старости. Полагаю, в театре не знают вашего имени? Если нет, то все в порядке. Кто-нибудь видел, как вы заходили в ее комнату? Это важный момент.

Дориан несколько мгновений не отвечал. Он был ошеломлен ужасом. Наконец он пробормотал сдавленным голосом: ‘Гарри, ты сказал о расследовании? Что ты имел в виду? Сибилла...? О, Гарри, я этого не вынесу! Но поторопись. Расскажи мне все сразу.

‘ Я не сомневаюсь, что это был не несчастный случай, Дориан, хотя общественности следует представить это именно так. Кажется, когда она выходила из театра со своей матерью, около половины первого или около того, она сказала, что забыла что-то наверху. Они подождали ее некоторое время, но она больше не спустилась. В конце концов ее нашли мертвой на полу в гримерке. Она что-то проглотила по ошибке, какую-то ужасную штуку, которую используют в театрах. Я не знаю, что это было, но в нем была либо синильная кислота, либо свинцовые белила. Я бы предположил, что это была синильная кислота, поскольку она, похоже, умерла мгновенно.

- Гарри, Гарри, это ужасно! - воскликнул мальчик.

‘ Да, это, конечно, очень трагично, но вы не должны впутываться в это. По Стандарту я вижу, что ей было семнадцать. Я бы подумал, что она чуть ли не моложе. Она выглядела таким ребенком и, казалось, так мало знала об актерском мастерстве. Дориан, ты не должен позволять этому действовать тебе на нервы. Вы должны прийти и поужинать со мной, а потом мы посмотрим Оперу: сегодня вечер Патти, ° и там будут все. Ты можешь прийти в ложу моей сестры. С ней несколько умных женщин.

‘ Итак, я убил Сибиллу Вэйн, — сказал Дориан Грей наполовину самому себе. - Убил ее так же верно, как если бы перерезал ножом ее маленькое горлышко. И все же розы от этого не менее прекрасны. Птицы в моем саду поют так же радостно. И сегодня вечером я должен поужинать с вами, а потом пойти в оперу, а потом, я полагаю, где-нибудь поужинать. Как необычайно драматична жизнь! Если бы я прочитал все это в книге, Гарри, думаю, я бы разрыдался над этим. Почему-то теперь, когда это произошло на самом деле, и для меня это кажется слишком чудесным, чтобы плакать. Вот первое страстное любовное письмо, которое я когда-либо написал в своей жизни. Странно, что мое первое страстное любовное письмо было адресовано мертвой девушке. Интересно, чувствуют ли они, эти белые молчаливые люди, которых мы называем мертвыми? Сибилла! Может ли она чувствовать, или знать, или слушать? О, Гарри, как я любил ее когда-то! Сейчас мне кажется, что это было много лет назад. Она была для меня всем. Потом наступила та ужасная ночь — неужели это было только вчера?— когда она так плохо играла, и мое сердце чуть не разорвалось. Она все мне объяснила. Это было ужасно трогательно. Но меня это нисколько не тронуло. Я считал ее поверхностной. Внезапно произошло нечто, что заставило меня испугаться. Я не могу передать вам, что это было, но это было ужасно. Я сказал, что вернусь к ней. Я чувствовал, что поступил неправильно. И теперь она мертва. Боже мой! Боже мой! Гарри, что мне делать? Ты не знаешь, в какой опасности я нахожусь, и ничто не может меня удержать. Она бы сделала это ради меня. У нее не было права убивать себя. Это было эгоистично с ее стороны.

- Мой дорогой Дориан, - ответил лорд Генри, доставая сигарету из портсигара и доставая спичечный коробок с золотым покрытием°, - единственный способ, которым женщина может изменить мужчину, - это наскучить ему настолько, что он потеряет всякий интерес к жизни. Если бы ты женился на этой девушке, ты был бы несчастен. Конечно, ты бы относился к ней по-доброму. Всегда можно быть добрым к людям, о которых тебе нет дела. Но она бы вскоре обнаружила, что ты был абсолютно равнодушен к ней. И когда женщина узнает это о своем муже, она либо становится ужасно неряшливой, либо носит очень нарядные шляпки, за которые приходится платить мужу какой-нибудь другой женщины. Я ничего не говорю о социальной ошибке, которая была бы унизительной, чего, конечно, я бы не допустил, но уверяю вас, что в любом случае все это было бы абсолютным провалом".

‘ Я полагаю, что так и было бы, ’ пробормотал парень, расхаживая взад и вперед по комнате и ужасно бледный. - Но я думал, что это мой долг. Не моя вина, что эта ужасная трагедия помешала мне поступить правильно. Я помню, как вы однажды сказали, что в хороших решениях есть фатальность — они всегда принимаются слишком поздно. Мои, конечно, были такими.

‘Хорошие решения - это бесполезные попытки вмешаться в научные законы. Их источником является чистое тщеславие. Их результат абсолютно нулевой. Время от времени они дарят нам те роскошные стерильные эмоции, которые имеют определенное очарование для слабых. Это все, что можно сказать о них. Это просто чеки, которые мужчины выписывают в банке, где у них нет счета.

‘ Гарри, ’ воскликнул Дориан Грей, подходя и садясь рядом с ним, - почему я не могу прочувствовать эту трагедию так сильно, как хотел бы? Я не думаю, что я бессердечный. А ты?"

- Ты наделал слишком много глупостей за последние две недели, чтобы иметь право называть себя так, Дориан, - ответил лорд Генри со своей милой, меланхоличной улыбкой.

Парень нахмурился. ‘ Мне не нравится это объяснение, Гарри, ’ возразил он, - но я рад, что ты не считаешь меня бессердечным. Я не из таких. Я знаю, что это не так. И все же я должен признать, что то, что произошло, не влияет на меня так, как должно. Мне кажется, это просто чудесный финал замечательной пьесы. В этом есть вся ужасная красота греческой трагедии, трагедии, в которой я принимал большое участие, но которая меня не ранила".

‘ Это интересный вопрос, ’ сказал лорд Генри, находивший изысканное удовольствие в игре на бессознательном эгоизме юноши. — Чрезвычайно интересный вопрос. Я полагаю, что истинное объяснение заключается в следующем. Часто случается, что настоящие жизненные трагедии происходят в такой нехудожественной манере, что они причиняют нам боль своим грубым насилием, своей абсолютной бессвязностью, своим абсурдным отсутствием смысла, полным отсутствием стиля. Они воздействуют на нас так же, как вульгарность. Они создают у нас впечатление чистой грубой силы, и мы восстаем против этого. Однако иногда в нашей жизни случается трагедия, в которой есть художественные элементы красоты. Если эти элементы красоты реальны, то все это просто взывает к нашему чувству драматического эффекта. Внезапно мы обнаруживаем, что мы больше не актеры, а зрители пьесы. Или, скорее, мы оба. Мы наблюдаем за собой, и само чудо этого зрелища приводит нас в восторг. Что же в данном случае произошло на самом деле? Кто-то покончил с собой из любви к вам. Жаль, что у меня никогда не было такого опыта. Это влюбило бы меня в любовь на всю оставшуюся жизнь. Люди, которые обожали меня — их было не очень много, но они были — всегда настаивали на том, чтобы жить дальше, еще долго после того, как я перестал заботиться о них, или они перестали заботиться обо мне. Они стали толстыми и нудными, и когда я их встречаю, они сразу пускаются в воспоминания. Эти ужасные воспоминания о женщине! Какая это страшная вещь! И какой полный интеллектуальный застой это выявляет! Человек должен впитывать краски жизни, но никогда не должен запоминать ее детали. Детали всегда вульгарны".

- Я должен посеять маки в своем саду, - вздохнул Дориан.

- В этом нет необходимости, ’ возразил его спутник. ‘ У жизни всегда в руках маки. Конечно, время от времени что-то задерживается. Однажды я весь сезон носила только фиалки, как форму художественного траура по роману, который не умирал. Однако в конечном итоге он умер. Я забыла, что его убило. Я думаю, это было ее предложение пожертвовать всем миром ради меня. Это всегда ужасный момент. Он наполняет человека ужасом перед вечностью. Ну, ты можешь в это поверить?неделю назад, у леди Хэмпшир, я обнаружил, что сижу за ужином рядом с дамой, о которой идет речь, и она настояла на том, чтобы еще раз все обсудить, покопаться в прошлом и заглянуть в будущее. Я похоронила свой роман в клумбе из асфоделей.° Она снова затянула разговор и заверила меня, что я испортил ей жизнь. Я вынужден заявить, что она съела огромный обед, поэтому я не почувствовал никакого беспокойства. Но какое же отсутствие вкуса она продемонстрировала! Единственная прелесть прошлого в том, что это прошлое. Но женщины никогда не знают, когда опускается занавес. Они всегда хотят шестого акта, и как только интерес к пьесе полностью иссякает, они предлагают продолжить ее. Если бы им было позволено поступать по-своему, каждая комедия имела бы трагический конец, а каждая трагедия завершалась бы фарсом. Они очаровательно искусственны, но в них нет чувства искусства. Вам повезло больше, чем мне. Уверяю тебя, Дориан, ни одна из женщин, которых я знал, не сделала бы для меня того, что Сибил Вейн сделала для тебя. Обычные женщины всегда утешают себя. Некоторые из них добиваются этого, предпочитая сентиментальные цвета. Никогда не доверяйте женщине, которая носит лиловое, независимо от ее возраста, или женщине старше тридцати пяти, которая любит розовые ленты. Это всегда означает, что у них есть история. Другие находят большое утешение в том, что внезапно обнаруживают хорошие качества своих мужей. Они выставляют напоказ свое супружеское счастье перед лицом других, как будто это самый заманчивый из грехов. Некоторых утешает религия. В его тайнах есть все очарование флирта, как однажды сказала мне одна женщина; и я вполне могу это понять. Кроме того, ничто так не делает человека тщеславным, как когда ему говорят, что он грешник. Совесть делает всех нас эгоистами.° Да, утешениям, которые женщины находят в современной жизни, действительно нет конца. Действительно, я не упомянул о самом важном.

- Что это, Гарри? - вяло спросил парень.

‘ О, очевидное утешение. Заиметь чужого поклонника, когда теряешь своего собственного. В хорошем обществе это всегда обеляет женщину. Но в самом деле, Дориан, как, должно быть, отличалась Сибилла Вэйн от всех женщин, которых встречаешь! Для меня в ее смерти есть что-то прекрасное. Я рад, что живу в век, когда случаются такие чудеса. Они заставляют поверить в реальность вещей, с которыми мы все играем, таких как романтика, страсть и влюбленность".

‘ Я был ужасно жесток с ней. Ты забываешь об этом.

‘ Боюсь, что женщины ценят жестокость, откровенную жестокость, больше всего на свете. У них удивительно примитивные инстинкты. Мы освободили их, но они все равно остаются рабами, ищущими своих хозяев. Им нравится, когда над ними доминируют. Я уверен, вы были великолепны. Я никогда не видел тебя по-настоящему рассерженной, но могу себе представить, как восхитительно ты выглядела. И, в конце концов, позавчера ты сказал мне кое-что, что тогда показалось мне просто выдумкой, но теперь я вижу, что это была абсолютная правда, и в ней содержится ключ ко всему.

- Что это было, Гарри? - спросил я.

— Вы сказали мне, что Сибилла Вейн олицетворяла для вас всех героинь романтических романов - что в одну ночь она была Дездемоной, а в другую - Офелией; что если она умерла как Джульетта, то ожила как Имоджин.

- Теперь она никогда больше не оживет, - пробормотал юноша, закрыв лицо руками.

‘ Нет, она никогда не оживет. Она сыграла свою последнюю роль. Но вы должны думать об этой одинокой смерти в безвкусной гримерке просто как о странном зловещем фрагменте из какой-нибудь трагедии времен Якоба, как о замечательной сцене из Уэбстера, или Форда, или Сирила Турнера. Девушка никогда по-настоящему не жила, и поэтому она никогда по-настоящему не умирала. По крайней мере, для вас она всегда была мечтой, призраком, который мелькал в пьесах Шекспира и делал их еще прекраснее своим присутствием, тростинкой, через которую музыка Шекспира звучала богаче и полнее радости. В тот момент, когда она прикоснулась к реальной жизни, она испортила ее, и это испортило ее саму, и поэтому она скончалась. Оплакивай Офелию, если хочешь. Посыпьте голову пеплом, потому что Корделия была задушена. Взывайте к Небесам, потому что умерла дочь Брабанцио. Но не тратьте впустую свои слезы по Сибилле Вэйн. Она была менее реальной, чем они.

Наступила тишина. В комнате сгустился вечер. Бесшумно, на серебряных ножках, в сад вползли тени. Краски на вещах устало поблекли.

Через некоторое время Дориан Грей поднял глаза. ‘ Ты объяснил мне самого себя, Гарри, ’ пробормотал он со вздохом облегчения. ‘Я чувствовал все, что вы сказали, но почему-то я боялся этого и не мог выразить это самому себе. Как хорошо вы меня знаете! Но мы больше не будем говорить о том, что произошло. Это был чудесный опыт. Вот и все. Интересно, припасла ли мне жизнь еще что-нибудь столь же чудесное".

‘ В жизни для тебя приготовлено все, Дориан. Нет ничего такого, чего бы ты, с твоей необычайно привлекательной внешностью, не смогла сделать.

‘ Но предположим, Гарри, что я стану изможденным, старым и морщинистым? Что тогда?

‘А, тогда, ’ сказал лорд Генри, вставая, чтобы уйти, — тогда, мой дорогой Дориан, тебе придется бороться за свои победы. Как бы то ни было, их приносят вам. Нет, вы должны сохранять свою привлекательную внешность. Мы живем в эпоху, когда слишком много читают, чтобы быть мудрыми, и слишком много думают, чтобы быть красивыми. Мы не можем обойтись без вас. А теперь вам лучше одеться и поехать в клуб. Мы и так уже довольно опаздываем.

‘ Пожалуй, я присоединюсь к тебе в Опере, Гарри. Я слишком устала, чтобы что-нибудь есть. Какой номер почтового ящика вашей сестры?

‘ Двадцать семь, я полагаю. Это на большом ярусе. Вы увидите ее имя на двери. Но мне жаль, что вы не придете пообедать.

‘ Я не чувствую себя готовым к этому, ’ вяло сказал Дориан. - Но я ужасно обязан вам за все, что вы мне сказали. Ты, безусловно, мой лучший друг. Никто никогда не понимал меня так, как ты.

‘ Мы только в начале нашей дружбы, Дориан, ’ ответил лорд Генри, пожимая ему руку. ‘ До свидания. Надеюсь, увидимся до половины десятого. Не забудь, Патти поет.

Закрывая за собой дверь, Дориан Грей нажал на звонок, и через несколько минут Виктор появился с лампами и опустил жалюзи . Он нетерпеливо ждал, когда тот уйдет. Казалось, что этот человек тратит на все бесконечно много времени.

Как только он ушел, он бросился к экрану и отдернул его. Нет, больше никаких изменений в картинке не было. Он получил известие о смерти Сибиллы Вэйн до того, как он узнал об этом сам. Он осознавал события жизни по мере их возникновения. Порочная жестокость, исказившая тонкие линии рта, без сомнения, проявилась в тот самый момент, когда девушка выпила яд, чем бы он ни был. Или ей было безразлично, к каким результатам? Было ли это просто осознанием того, что происходило в душе? Он задавался вопросом и надеялся, что когда-нибудь увидит перемену, происходящую у него на глазах, содрогаясь от надежды на это.

Бедная Сибилла! какой романтикой все это было! Она часто изображала смерть на сцене. Затем сама Смерть коснулась ее и забрала с собой. Как она сыграла ту ужасную последнюю сцену? Проклинала ли она его, умирая? Нет; она умерла из любви к нему, и теперь любовь всегда будет для него таинством. Она искупила все, пожертвовав своей жизнью. Он больше не будет думать о том, через что она заставила его пройти в ту ужасную ночь в театре. Когда он думал о ней, это было как о замечательной трагической фигуре, посланной на мировую сцену, чтобы показать высшую реальность Любви. Замечательная трагическая фигура? Слезы навернулись ему на глаза, когда он вспомнил ее детский вид, очаровательные причудливые манеры и застенчивую трепетную грацию. Он поспешно смахнул их и снова взглянул на фотографию.

Он чувствовал, что действительно пришло время сделать свой выбор. Или его выбор уже был сделан? Да, жизнь решила это за него — жизнь и его собственное бесконечное любопытство к жизни. Вечная молодость, бесконечная страсть, удовольствия тонкие и тайные, дикие радости и еще более дикие грехи — все это у него должно было быть. Портрет должен был нести бремя его позора - вот и все.

Чувство боли охватило его, когда он подумал об осквернении, уготованном прекрасному лицу на холсте. Однажды, по-мальчишески подшучивая над Нарциссом, он поцеловал или притворился, что целует, эти накрашенные губы, которые теперь так жестоко улыбались ему. Утро за утром он сидел перед портретом, поражаясь его красоте, почти очарованный им, как ему казалось временами. Должно ли оно изменяться теперь с каждым настроением, которому он поддавался? Неужели ему суждено было превратиться в чудовищное и омерзительное создание, быть запертым в запертой комнате, быть закрытым от солнечного света, который так часто окрашивал в яркое золото развевающиеся чудесные волосы? Как жаль! как жаль!°

На мгновение он подумал о том, чтобы помолиться о том, чтобы ужасная симпатия, существовавшая между ним и картиной, прекратилась. Он изменился в ответ на молитву; возможно, в ответ на молитву он мог бы остаться неизменным. И все же, кто, хоть что-нибудь зная о Жизни, отказался бы от шанса оставаться вечно молодым, каким бы фантастическим ни был этот шанс и какими бы роковыми последствиями он ни был чреват? Кроме того, было ли это действительно под его контролем? Действительно ли замена произошла из-за молитвы? Не могло ли быть какой-то любопытной научной причины для всего этого? Если мысль могла оказывать свое влияние на живой организм, то не могла ли бы мысль оказывать влияние и на мертвые и неорганические вещи? Более того, без мысли или сознательного желания разве внешние по отношению к нам вещи не могли бы вибрировать в унисон с нашими настроениями и страстями, как атом, взывающий к атому в тайной любви или странном родстве? Но причина не имела значения. Он никогда больше не будет искушать молитвой какую-либо ужасную силу. Если картина должна была измениться, она должна была измениться. Вот и все. Зачем вникать в это слишком пристально?

Ибо наблюдать за ним было бы настоящим удовольствием. Он смог бы последовать за своим разумом в его тайные уголки. Этот портрет был бы для него самым волшебным из зеркал. Как она открыла ему его собственное тело, так и она откроет ему его собственную душу. И когда придет зима, он все еще будет стоять там, где весна дрожит на пороге лета. Когда кровь отхлынет от его лица и останется бледная меловая маска со свинцовыми глазами, он сохранит очарование детства. Ни один цветок его красоты никогда не увянет. Ни один пульс в его жизни никогда не ослабнет. Подобно греческим богам, он будет сильным, проворным и радостным. Какое значение имело то, что случилось с цветным изображением на холсте? Он был бы в безопасности. Это было все.

Он вернул ширму на прежнее место перед картиной, улыбаясь при этом, и прошел в свою спальню, где его уже ждал камердинер. Час спустя он был в Опере, и лорд Генри сидел, склонившись над своим креслом.

ГЛАВА IX

На следующее утро, когда он сидел за завтраком, в комнату ввели Бэзила Холлуорда.

‘ Я так рад, что нашел тебя, Дориан, ’ серьезно сказал он. ‘ Я звонил вчера вечером, и мне сказали, что ты в Опере. Конечно, я знал, что это невозможно. Но я хотел бы, чтобы ты сообщил, куда на самом деле отправился. Я провел ужасный вечер, отчасти опасаясь, что за одной трагедией может последовать другая. Я думаю, вы могли бы прислать мне телеграмму, когда впервые услышали об этом. Я совершенно случайно прочитал об этом в последнем выпуске "Глобуса", который купил в клубе. Я сразу же приехала сюда и была несчастна, не найдя тебя. Не могу передать, насколько все это разбило мне сердце. Я знаю, как ты, должно быть, страдаешь. Но где вы были? Вы спускались вниз и видели мать девочки? На мгновение я подумал последовать за вами туда. Они дали адрес в газете. Где-то на Юстон-роуд, не так ли? Но я боялся нарушить печаль, которую не мог облегчить. Бедная женщина! В каком она, должно быть, состоянии! И к тому же ее единственный ребенок! Что она сказала обо всем этом?

‘ Мой дорогой Бэзил, откуда мне знать? ’ пробормотал Дориан Грей, потягивая бледно-желтое вино из изящного, украшенного золотыми бусинками пузырька венецианского стекла, и выглядя ужасно скучающим. ‘ Я был в Опере. Тебе следовало прийти туда. Я впервые встретил леди Гвендолен, сестру Гарри. Мы были в ее ложе. Она совершенно очаровательна; и Патти пела божественно. Не говорите на ужасные темы. Если о чем-то не говорить, этого никогда не было. Как говорит Гарри, это просто выражение, которое придает вещам реальность. Могу упомянуть, что она была не единственным ребенком этой женщины. У нее есть сын, по-моему, очаровательный парень. Но его нет на сцене. Он моряк или что-то в этом роде. А теперь расскажи мне о себе и о том, что ты рисуешь.

‘ Вы ходили в оперу? ’ спросил Холлуорд очень медленно, с натянутой ноткой боли в голосе. ‘ Вы ходили в оперу, в то время как Сибилла Вэйн лежала мертвой в каком-то грязном жилище? Ты можешь говорить мне о том, что другие женщины очаровательны, и о том, что Патти божественно поет, прежде чем девушка, которую ты любил, сможет уснуть хотя бы в могильной тишине? Боже мой, какие ужасы уготованы ее маленькому белому телу!"

‘ Прекрати, Бэзил! Я не желаю этого слышать! ’ закричал Дориан, вскакивая на ноги. ‘ Ты не должен мне ничего рассказывать. Что сделано, то сделано. Что в прошлом, то в прошлом".

- Ты называешь вчерашний день прошлым?

‘ При чем здесь фактический ход времени? Только поверхностным людям требуются годы, чтобы избавиться от эмоций. Человек, владеющий собой, может покончить с горем так же легко, как изобрести удовольствие. Я не хочу быть во власти своих эмоций. Я хочу использовать их, наслаждаться ими и доминировать над ними".

‘Дориан, это ужасно! Что-то полностью изменило тебя. Ты выглядишь точно таким же замечательным мальчиком, который день за днем приходил в мою студию позировать для своей картины. Но тогда ты был простым, естественным и нежным. Ты была самым неиспорченным созданием во всем мире. Теперь я не знаю, что на тебя нашло. Ты говоришь так, как будто в тебе нет сердца, нет жалости. Это все влияние Гарри. Я это вижу.

Юноша вспыхнул и, подойдя к окну, несколько мгновений смотрел на зеленый, мерцающий, залитый солнцем сад. ‘ Я многим обязан Гарри, Бэзил, ’ сказал он наконец, - больше, чем тебе. Ты только научил меня быть тщеславным.

— Что ж, я наказан за это, Дориан, или когда-нибудь буду наказан.

‘ Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Бэзил! ’ воскликнул он, оборачиваясь. ‘ Я не знаю, чего ты хочешь. Чего ты хочешь?"

"Я хочу Дориана Грея, которого я когда-то рисовал", - печально сказал художник.

‘ Бэзил, ’ сказал юноша, подходя к нему и кладя руку ему на плечо, ‘ ты пришел слишком поздно. Вчера, когда я услышал, что Сибилла Вэйн покончила с собой...

‘ Покончила с собой! Боже мой! неужели в этом нет никаких сомнений? - воскликнул Холлуорд, глядя на него снизу вверх с выражением ужаса.

‘ Мой дорогой Бэзил! Ты же не думаешь, что это был вульгарный несчастный случай? Конечно, она покончила с собой.

Пожилой мужчина закрыл лицо руками. - Как страшно, - пробормотал он, и дрожь пробежала по его телу.

‘ Нет, ’ сказал Дориан Грей, ‘ в этом нет ничего страшного. Это одна из величайших романтических трагедий нашего времени. Как правило, люди, которые действуют, ведут самую заурядную жизнь. Они хорошие мужья, или верные жены, или что-то в этом роде. Вы понимаете, что я имею в виду — добродетель среднего класса и все такое прочее. Как сильно отличалась Сибилла! Она пережила свою лучшую трагедию. Она всегда была героиней. В последний вечер, когда она играла — в тот вечер, когда вы ее видели, — она вела себя плохо, потому что познала реальность любви. Осознав нереальность происходящего, она умерла, как могла бы умереть Джульетта. Она снова перешла в сферу искусства. В ней есть что-то от мученицы. В ее смерти есть вся патетическая бесполезность мученичества, вся ее растраченная красота. Но, как я уже говорил, вы не должны думать, что я не страдал. Если бы вы пришли вчера в определенный момент — возможно, около половины шестого или без четверти шесть, — вы бы застали меня в слезах. Даже Гарри, который был здесь и принес мне новости, на самом деле, понятия не имел, через что я прошла. Я безмерно страдала. Потом это прошло. Я не могу передать эмоции. Никто не может, кроме сентиментальных людей. И ты ужасно несправедлив, Бэзил. Ты спустился сюда, чтобы утешить меня. Это мило с твоей стороны. Вы находите меня утешенным, а сами в ярости. Как это похоже на сочувствующего человека! Вы напоминаете мне историю, которую Гарри рассказал мне о некоем филантропе, который потратил двадцать лет своей жизни на то, чтобы уладить какую—то жалобу или изменить какой-то несправедливый закон - я точно забыл, что это было. Наконец ему это удалось, и ничто не могло превзойти его разочарования. Ему было абсолютно нечего делать, он чуть не умер от скуки и стал убежденным мизантропом. И кроме того, мой дорогой старина Бэзил, если ты действительно хочешь меня утешить, научи меня скорее забывать о том, что произошло, или смотреть на это с надлежащей художественной точки зрения. Разве не Готье писал об утешении искусств?° Помню, как однажды я взял в вашей студии маленькую книжечку в пергаментной обложке и случайно наткнулся на эту восхитительную фразу. Что ж, я не похож на того молодого человека, о котором ты мне рассказывала, когда мы вместе были в Марлоу, на молодого человека, который говорил, что желтый атлас может утешить человека во всех жизненных невзгодах. Я люблю красивые вещи, которые можно потрогать и подержать в руках. Старинная парча, зеленая бронза, лакировка, резьба по слоновой кости, изысканная обстановка, роскошь, помпезность - от всего этого можно многое почерпнуть. Но артистический темперамент, который они создают или, по крайней мере, раскрывают, для меня все еще важнее. Стать зрителем собственной жизни, как говорит Гарри, значит избежать жизненных страданий. Я знаю, ты удивлен, что я так с тобой разговариваю. Ты не представляешь, как я развился. Я был школьником, когда ты знал меня. Теперь я мужчина. У меня новые увлечения, новые мысли, новые идеи. Я другой, но я не должен нравиться тебе меньше. Я изменился, но ты всегда должен быть моим другом. Конечно, я очень люблю Гарри. Но я знаю, что ты лучше, чем он. Ты не сильнее — ты слишком боишься жизни, — но ты лучше. И как счастливы мы были когда-то вместе! Не покидай меня, Бэзил, и не ссорься со мной. Я такая, какая я есть. Больше нечего сказать.

Художник был странно тронут. Парень был ему бесконечно дорог, и его личность стала великим поворотным моментом в его искусстве. Он не мог больше выносить мысли о том, чтобы упрекать его. В конце концов, его безразличие, вероятно, было просто настроением, которое пройдет. В нем было так много хорошего, так много благородного.

‘ Что ж, Дориан, ’ сказал он наконец с грустной улыбкой. ‘ После сегодняшнего дня я больше не буду говорить с тобой об этом ужасе. Я только надеюсь, что ваше имя не будет упомянуто в связи с этим. Дознание состоится сегодня днем. Они вызывали вас?

Дориан покачал головой, и при упоминании слова "дознание" на его лице промелькнуло раздражение. Во всем этом было что-то грубое и вульгарное. "Они не знают моего имени", - ответил он.

- Но она наверняка это сделала?

‘ Только мое настоящее имя, и я совершенно уверен, что она никому его не упоминала. Однажды она сказала мне, что всем им было довольно любопытно узнать, кто я такой, и что она неизменно говорила им, что меня зовут Прекрасный принц. Это было мило с ее стороны. Ты должен нарисовать мне Сибиллу, Бэзил. Я хотел бы сохранить о ней что-то большее, чем память о нескольких поцелуях и нескольких оборванных трогательных словах.

‘ Я попытаюсь что-нибудь сделать, Дориан, если это доставит тебе удовольствие. Но ты должен снова прийти и посидеть со мной сам. Я не могу жить без тебя.

‘ Я никогда больше не смогу позировать тебе, Бэзил. Это невозможно! - воскликнул он, отшатнувшись.

Художник уставился на него. ‘ Мой дорогой мальчик, что за чушь! - воскликнул он. ‘ Ты хочешь сказать, тебе не нравится то, что я с тобой сделал? Где он? Почему ты придвинул к нему экран? Дай мне взглянуть на него. Это лучшее, что я когда-либо делал. Убери экран, Дориан. Это просто позор, что ваш слуга так прячет мою работу. Когда я вошел, мне показалось, что комната выглядит по-другому.

‘ Мой слуга не имеет к этому никакого отношения, Бэзил. Ты же не думаешь, что я позволяю ему убирать за меня мою комнату? Иногда он расставляет за меня цветы — вот и все. Нет, я сделал это сам. На портрете было слишком яркое освещение.

‘ Слишком крепко! Конечно, нет, мой дорогой друг? Это замечательное место для этого. Дайте мне взглянуть. - И Холлуорд отошел в угол комнаты.

Крик ужаса сорвался с губ Дориана Грея, и он бросился между художником и экраном. ‘ Бэзил, ’ сказал он, сильно побледнев, ‘ ты не должен смотреть на это. Я не хочу, чтобы ты смотрел.

‘ Не смотреть на мою собственную работу! вы это несерьезно. Почему я не должен смотреть на нее? - воскликнул Холлуорд, смеясь.

‘ Если ты попытаешься разобраться в этом, Бэзил, то, даю честное слово, я никогда в жизни больше с тобой не заговорю. Я совершенно серьезен. Я не предлагаю никаких объяснений, и ты не должен просить о них. Но помни, если ты коснешься этого экрана, между нами все кончено.

Холлуорд был как громом поражен. Он посмотрел на Дориана Грея в полном изумлении. Он никогда раньше не видел его таким. Парень был буквально бледен от ярости. Его руки были сжаты, а зрачки глаз походили на диски голубого огня. Он весь дрожал.

- Дориан! - позвал я.

-Не разговаривай! - крикнул я.

‘ Но в чем же дело? Конечно, я не буду смотреть на это, если ты этого не хочешь, ’ довольно холодно сказал он, поворачиваясь на каблуках и подходя к окну. ‘Но, на самом деле, кажется довольно абсурдным, что я не должен видеть свою собственную работу, тем более что осенью я собираюсь выставить ее в Париже. Вероятно, перед этим мне придется покрыть его еще одним слоем лака, так что я должен когда-нибудь увидеть его, и почему не сегодня?"

‘ Выставить это! Ты хочешь выставить это? ’ воскликнул Дориан Грей, и его охватило странное чувство ужаса. Неужели миру откроют его тайну? Должны ли люди глазеть на тайну его жизни? Это было невозможно. Что—то — он не знал, что именно, - нужно было делать немедленно.

‘ Да, я не думаю, что вы будете возражать против этого. Жорж Пети° собирается собрать все мои лучшие картины для специальной выставки на улице Сез, которая откроется в первую неделю октября. Портрета не будет всего месяц. Я думаю, вы могли бы легко отложить его на это время. На самом деле, вас наверняка не будет в городе. И если ты всегда будешь держать это за ширмой, тебе будет наплевать на это".

Дориан Грей провел рукой по лбу. Там выступили капельки пота. Он чувствовал, что находится на грани ужасной опасности. ‘Месяц назад ты говорила мне, что никогда не выставишь это напоказ", - воскликнул он. ‘Почему ты передумала? У вас, людей, которые стремятся быть последовательными, столько же капризов, сколько и у других. Единственная разница в том, что ваши настроения довольно бессмысленны. Вы, должно быть, забыли, что самым торжественным образом заверили меня, что ничто в мире не заставит вас отправить это ни на какую выставку. Ты сказал Гарри то же самое. Он внезапно остановился, и в его глазах блеснул огонек. Он вспомнил, что однажды лорд Генри сказал ему полусерьезно-полушутя: ‘Если хочешь провести необычные четверть часа, попроси Бэзила объяснить тебе, почему он не хочет выставлять твою картину. Он рассказал мне, почему не стал, и это стало для меня откровением. ’Да, возможно, у Бэзила тоже был свой секрет. Он спросит его и попробует.

‘ Бэзил, ’ сказал он, подойдя совсем близко и глядя ему прямо в лицо, ‘ у каждого из нас есть свой секрет. Дайте мне знать ваши, и я расскажу вам свои. По какой причине вы отказались выставлять мою картину?"

Художник невольно вздрогнул. ‘ Дориан, если я скажу тебе, я могу понравиться тебе меньше, чем ты есть, и ты наверняка посмеешься надо мной. Я бы не вынесла, если бы ты сделал ни то, ни другое. Если ты хочешь, чтобы я никогда больше не смотрела на твою фотографию, я довольна. У меня всегда есть на тебя возможность посмотреть. Если вы хотите, чтобы лучшая работа, которую я когда-либо делал, была скрыта от мира, я удовлетворен. Ваша дружба для меня дороже любой славы или репутации".

‘ Нет, Бэзил, ты должен рассказать мне, - настаивал Дориан Грей. ‘ Думаю, я имею право знать. Чувство ужаса прошло, и его место заняло любопытство. Он был полон решимости разгадать тайну Бэзила Холлуорда.

‘ Давайте присядем, Дориан, ’ сказал художник с озабоченным видом. ‘ Давайте присядем. И просто ответьте мне на один вопрос. Заметили ли вы на картине что—нибудь любопытное? - что-то, что, вероятно, сначала не бросилось вам в глаза, но внезапно открылось?"

- Бэзил! - воскликнул юноша, вцепившись дрожащими руками в подлокотники кресла и глядя на него дикими, испуганными глазами.

‘ Вижу, что да. Помолчи. Подожди, пока не услышишь, что я хочу сказать. Дориан, с того момента, как я встретила тебя, твоя личность оказала на меня самое невероятное влияние. Ты покорил мою душу, мозг и власть. Вы стали для меня видимым воплощением того невидимого идеала, память о котором преследует нас, художников, как восхитительный сон. Я боготворил вас. Я ревновал к каждому, с кем вы разговаривали. Я хотел, чтобы ты принадлежала только мне. Я был счастлив только тогда, когда был с тобой. Когда ты была далеко от меня, ты все еще присутствовала в моем творчестве .... Конечно, я никогда ничего не рассказывал тебе об этом. Это было бы невозможно. Ты бы этого не понял. Я сам с трудом это понимал. Я только знал, что увидел совершенство лицом к лицу, и что мир стал чудесен в моих глазах — возможно, слишком чудесен, потому что в таком безумном поклонении есть опасность потерять его, не меньшая, чем опасность сохранить его ... Шли недели за неделями, и я все больше и больше погружался в тебя. Затем произошло новое событие. Я нарисовал тебя Парисом в изящных доспехах и Адонисом в охотничьем плаще и отполированном кабаньем копье. Увенчанная тяжелыми цветами лотоса, ты сидела на носу баржи Адриана,° глядя на зеленый мутный Нил. Ты склонился над тихим прудом в каком-нибудь греческом лесу и увидел в тихом серебре воды чудо своего собственного лица. И все это было таким, каким и должно быть искусство, бессознательным, идеальным и далеким. Однажды, как мне иногда кажется, в роковой день, я решил написать замечательный портрет вас такой, какая вы есть на самом деле, не в костюме ушедших эпох, а в вашем собственном платье и в вашем собственном времени. Был ли это реализм метода или просто чудо вашей собственной личности, таким образом непосредственно представленное мне без тумана или вуали, я не могу сказать. Но я знаю, что по мере того, как я работал над этим, мне казалось, что каждая чешуйка и цветная пленка раскрывают мою тайну. Я начал бояться, что другие узнают о моем идолопоклонстве. Я чувствовал, Дориан, что рассказал слишком много, что вложил в это слишком много себя. Тогда я решил никогда не разрешать выставлять картину. Ты был немного раздосадован; но тогда ты не понимал всего, что это значило для меня. Гарри, с которым я говорил об этом, посмеялся надо мной. Но я не возражал против этого. Когда картина была закончена, и я остался с ней наедине, я почувствовал, что был прав.... Что ж, через несколько дней эта вещь покинула мою студию, и как только я избавился от невыносимого очарования ее присутствия, мне показалось, что я был глуп, воображая, что увидел в ней что-то большее, чем то, что ты чрезвычайно хороша собой и что я умею рисовать. Даже сейчас я не могу избавиться от ощущения, что ошибочно думать, что страсть, которую человек испытывает к творчеству, когда-либо действительно проявляется в создаваемых им работах. Искусство всегда более абстрактно, чем мы себе представляем. Форма и цвет говорят нам о форме и цвете — вот и все. Мне часто кажется, что искусство скрывает художника гораздо полнее, чем когда-либо раскрывает его. И вот, когда я получил это предложение из Парижа, я решил сделать ваш портрет главной вещью своей выставки. Мне и в голову не приходило, что вы откажетесь. Теперь я вижу, что вы были правы. Фотография не может быть показана. Ты не должен сердиться на меня, Дориан, за то, что я тебе рассказала. Как я однажды сказал Гарри, ты создан для того, чтобы тебе поклонялись.

Дориан Грей глубоко вздохнул. Румянец вернулся к его щекам, а на губах заиграла улыбка. Опасность миновала. На какое-то время он был в безопасности. И все же он не мог избавиться от чувства бесконечной жалости к художнику, который только что сделал ему это странное признание, и задавался вопросом, будет ли он сам когда-нибудь так сильно зависеть от личности друга. Очарование лорда Генри заключалось в том, что он был очень опасен. Но и только. Он был слишком умен и циничен, чтобы его можно было по-настоящему любить. Нашелся бы когда-нибудь кто-нибудь, кто внушил бы ему странное идолопоклонство? Было ли это одной из вещей, которые приготовила ему жизнь?

‘ Для меня удивительно, Дориан, ’ сказал Холлуорд, ‘ что ты увидел это на портрете. Ты действительно это видел?

"Я кое-что увидел в этом, - ответил он, - кое-что, что показалось мне очень любопытным".

- Ну, ты не возражаешь, если я взгляну на эту штуковину сейчас?

Дориан покачал головой. ‘ Ты не должен спрашивать меня об этом, Бэзил. Я никак не мог позволить тебе стоять перед этой картиной.

- Ты ведь когда-нибудь это сделаешь?

-Никогда.

Что ж, возможно, ты прав. А теперь прощай, Дориан. Ты был единственным человеком в моей жизни, который действительно повлиял на мое искусство. Всем, что я сделал хорошего, я обязан тебе. Ах! ты не представляешь, чего мне стоило рассказать тебе все, что я рассказал.

‘ Мой дорогой Бэзил, ’ сказал Дориан, ‘ что ты мне сказал? Просто ты чувствовал, что слишком восхищаешься мной. Это даже не комплимент.

Это не было задумано как комплимент. Это было признание. Теперь, когда я это сделал, что-то, кажется, ушло из меня. Возможно, никогда не следует облекать свое поклонение в слова".

- Это было очень разочаровывающее признание.

‘ Ну, а чего ты ожидал, Дориан? Ты ведь больше ничего не видел на картинке, не так ли? Больше нечего было посмотреть?

‘ Нет, больше смотреть было не на что. Почему ты спрашиваешь? Но ты не должен говорить о поклонении. Это глупо. Мы с тобой друзья, Бэзил, и всегда должны оставаться такими.

- У вас есть Гарри, - печально сказал художник.

‘ О, Гарри! ’ воскликнул парень, заливаясь смехом. - Гарри проводит дни в том, что говорит невероятное, а вечера - в том, что делает невероятное. Именно такую жизнь я хотел бы вести. Но все же я не думаю, что пошел бы к Гарри, если бы попал в беду. Я бы скорее пошел к тебе, Бэзил.

- Ты снова позируешь мне?

-Невозможно!

‘ Своим отказом ты портишь мне жизнь художника, Дориан. Ни один мужчина не сталкивался с двумя идеальными вещами. Мало кто сталкивается с одной.

‘ Я не могу тебе этого объяснить, Бэзил, но я больше никогда не должна позировать тебе. В портрете есть что-то фатальное. У него своя жизнь. Я приду и выпью с вами чаю. Это будет не менее приятно.

- Боюсь, вам тем приятнее, - с сожалением пробормотал Холлуорд. ‘ А теперь прощайте. Мне жаль, что вы не позволяете мне взглянуть на фотографию еще раз. Но с этим ничего не поделаешь. Я вполне понимаю, что вы чувствуете по этому поводу.

Выходя из комнаты, Дориан Грей улыбнулся про себя. Бедный Бэзил! как мало он знал об истинной причине! И как странно было то, что вместо того, чтобы быть вынужденным раскрыть свою собственную тайну, ему удалось почти случайно вырвать тайну у своего друга! Как много объяснило ему это странное признание! Абсурдные приступы ревности художника, его дикая преданность, его экстравагантные панегирики, его странная скрытность — теперь он понимал все это, и ему было жаль. Ему казалось, что в дружбе, столь окрашенной романтикой, есть что-то трагическое.

Он вздохнул и нажал на кнопку звонка. Портрет нужно спрятать любой ценой. Он не мог снова подвергаться такому риску быть обнаруженным. С его стороны было безумием оставить эту вещь даже на час в комнате, куда имели доступ многие из его друзей.

OceanofPDF.com

ГЛАВА X

WHENВОШЕЛ его слуга, он пристально посмотрел на него и подумал, не пришло ли ему в голову заглянуть за ширму. Мужчина был совершенно бесстрастен и ждал приказаний. Дориан закурил сигарету, подошел к зеркалу и заглянул в него. Он прекрасно видел отражение лица Виктора. Это было похоже на безмятежную маску подобострастия. Здесь нечего было бояться. И все же он считал, что лучше быть настороже.

Очень медленно произнося слова, он велел ему передать экономке, что хочет ее видеть, а затем пойти к изготовителю рам и попросить его немедленно прислать двух своих людей. Ему показалось, что, когда мужчина выходил из комнаты, его взгляд устремился в сторону экрана. Или это было просто его собственное воображение?

Через несколько мгновений в библиотеку ворвалась миссис Лиф в своем черном шелковом платье и старомодных нитяных варежках на морщинистых руках. Он попросил у нее ключ от классной комнаты.

‘ Старая классная комната, мистер Дориан? ’ воскликнула она. ‘ Да ведь там полно пыли. Я должен привести его в порядок, прежде чем вы войдете в него. Это неприлично для того, чтобы вы это видели, сэр. Это действительно не так.

‘ Я не хочу, чтобы все было на месте, Листок. Мне нужен только ключ.

‘ Ну, сэр, вы покроетесь паутиной, если войдете в нее. Да ведь его не открывали почти пять лет, с тех пор, как умер его светлость.

Он поморщился при упоминании своего деда. У него остались о нем отвратительные воспоминания. ‘ Это не имеет значения, ’ ответил он. ‘ Я просто хочу посмотреть это место, вот и все. Дай мне ключ.

‘ А вот и ключ, сэр, ’ сказала пожилая леди, перебирая дрожащими руками содержимое своей связки. ‘ Вот ключ. Я сейчас разберусь с этим. Но вы же не думаете о том, чтобы жить там, наверху, сэр, и вам здесь так комфортно?

‘ Нет, нет! ’ раздраженно воскликнул он. ‘ Спасибо, Листок. Хватит.

Она задержалась на несколько мгновений и принялась болтать о каких-то домашних мелочах. Он вздохнул и сказал ей, чтобы она вела дела так, как считает нужным. Она вышла из комнаты, расплываясь в улыбке.

Когда дверь закрылась, Дориан положил ключ в карман и оглядел комнату. Его взгляд упал на большое пурпурное атласное покрывало, густо расшитое золотом, великолепное произведение венецианской работы конца семнадцатого века, которое его дед нашел в монастыре близ Болоньи. Да, в это можно было бы завернуть ужасную вещь. Возможно, она часто служила покровом для мертвых. Теперь это было сделано для того, чтобы скрыть что—то, что имело свою собственную порчу, худшую, чем порча самой смерти, - что-то, что породит ужасы и все же никогда не умрет. Чем червь был для трупа, его грехи будут для нарисованного изображения на холсте. Они испортят его красоту и съедят его изящество. Они осквернят его и сделают постыдным. И все же эта штука продолжала бы жить. Она была бы всегда живой.

Он вздрогнул и на мгновение пожалел, что не сказал Бэзилу истинной причины, по которой хотел спрятать картину. Бэзил помог бы ему противостоять влиянию лорда Генри и еще более ядовитым влияниям, проистекавшим из его собственного темперамента. Любовь, которую он питал к нему°- ибо это была настоящая любовь — не содержала в себе ничего, что не было бы благородным и интеллектуальным. Это было не то простое физическое восхищение красотой, которое рождается из чувств и которое умирает, когда чувства устают. Это была такая любовь, какую знали Микеланджело, и Монтень, и Винкельман, и сам Шекспир. Да, Бэзил мог спасти его. Но теперь было слишком поздно. Прошлое всегда можно было уничтожить. Сожаление, отрицание или забвение могли сделать это. Но будущее было неизбежно. В нем были страсти, которые найдут свой ужасный выход, мечты, которые сделают тень их зла реальной.

Он взял с дивана огромную пурпурно-золотую ткань, покрывавшую его, и, держа ее в руках, прошел за ширму. Стало ли лицо на холсте более мерзким, чем раньше? Ему показалось, что оно не изменилось; и все же его отвращение к нему усилилось. Золотистые волосы, голубые глаза и розово-красные губы — все это было на месте. Просто изменилось выражение лица. Это было ужасно в своей жестокости. По сравнению с тем, что он увидел в нем осуждения, какими мелкими были упреки Бэзила в адрес Сибиллы Вэйн!— какими мелкими и ничего не значащими! Его собственная душа смотрела на него с холста и призывала к суду. Выражение боли промелькнуло на его лице, и он набросил на картину роскошный покров. Как только он это сделал, раздался стук в дверь. Он потерял сознание, когда вошел его слуга.

- Люди уже здесь, месье.

Он чувствовал, что от этого человека нужно избавиться немедленно. Нельзя допустить, чтобы он узнал, куда везут фотографию. В нем было что-то хитрое, и у него были задумчивые, предательские глаза. Сев за письменный стол, он нацарапал записку лорду Генри, прося прислать ему что-нибудь почитать и напоминая, что они должны встретиться сегодня вечером в восемь пятнадцать.

- Ждите ответа, - сказал он, протягивая ему листок, - и проводите сюда людей.

Через две-три минуты раздался новый стук, и вошел сам мистер Хаббард, знаменитый рамщик с Саут-Одли-стрит, в сопровождении довольно грубоватого на вид молодого помощника. Мистер Хаббард был румяным маленьким человечком с рыжими бакенбардами, чье восхищение искусством было значительно умерено закоренелой безденежьем большинства художников, которые имели с ним дело. Как правило, он никогда не выходил из своего магазина. Он ждал, когда к нему придут люди. Но он всегда делал исключение в пользу Дориана Грея. В Дориане было что-то такое, что очаровывало всех. Мне было приятно даже видеть его.

‘ Чем могу быть полезен, мистер Грей? ’ спросил он, потирая пухлые веснушчатые руки. ‘ Я подумал, что окажу себе честь прийти лично. Я только что приобрел прекрасную оправу, сэр. Купил ее на распродаже. Старинная флорентийская. Прибыл из Фонтхилла,° Я полагаю. Превосходно подходит для религиозной темы, мистер Грей.

‘ Мне так жаль, что вы взяли на себя труд прийти в себя, мистер Хаббард. Я непременно зайду и посмотрю на раму — хотя в настоящее время я не очень увлекаюсь религиозным искусством, — но сегодня я хочу только, чтобы картину отнесли на верхний этаж дома для меня. Он довольно тяжелый, поэтому я подумал, что мог бы попросить вас одолжить мне пару ваших людей.

‘ Никаких хлопот, мистер Грей. Я рад быть вам чем-нибудь полезен. Что это за произведение искусства, сэр?

‘ Это, ’ ответил Дориан, отодвигая экран. ‘ Ты можешь передвинуть его, прикрыв и все такое, как есть? Я не хочу, чтобы она поцарапалась, поднимаясь наверх.

- С этим не возникнет никаких трудностей, сэр, - сказал добродушный рамщик, начиная с помощью своего помощника снимать картину с длинных медных цепей, на которых она была подвешена. - А теперь, куда мы отнесем это, мистер Грей?

‘ Я покажу вам дорогу, мистер Хаббард, если вы будете любезны следовать за мной. Или, возможно, вам лучше пойти впереди. Боюсь, это на самом верху дома. Мы поднимемся по парадной лестнице, она шире.

Он придержал для них дверь, они вышли в холл и начали подниматься. Замысловатая рама сделала картину чрезвычайно громоздкой, и время от времени, несмотря на подобострастные протесты мистера Хаббарда, который, как истинный торговец, не любил, когда джентльмены делают что-то полезное, Дориан прикладывал к ней руку, чтобы помочь им.

‘ Что-то вроде груза, сэр, ’ выдохнул маленький человечек, когда они добрались до верхней площадки. И он вытер лоснящийся лоб.

- Боюсь, она довольно тяжелая, - пробормотал Дориан, отпирая дверь, ведущую в комнату, которая должна была хранить для него любопытную тайну его жизни и скрывать его душу от людских глаз.

Он не заходил в это место больше четырех лет — с тех пор, как использовал его сначала как игровую комнату, когда был ребенком, а затем как кабинет, когда немного подрос. Это была большая комната с правильными пропорциями, специально построенная последним лордом Келсо для маленького внука, которого он всегда ненавидел из-за его странного сходства с матерью, а также по другим причинам и желал держать на расстоянии. Дориану показалось, что здесь мало что изменилось. Там был огромный итальянский кассоне,° с причудливо раскрашенными панелями и потускневшей позолоченной лепниной, в котором он так часто прятался мальчиком. Там стоял книжный шкаф из атласного дерева, заполненный его потрепанными учебниками. На стене за ним висел такой же потрепанный фламандский гобелен, на котором выцветшие король и королева играли в шахматы в саду, в то время как мимо проезжала компания лоточников с птицами в капюшонах на запястьях в перчатках. Как хорошо он все это помнил! Когда он огляделся, ему вспомнились все моменты его одинокого детства. Он вспомнил безупречную чистоту своей мальчишеской жизни, и ему показалось ужасным, что именно здесь должен быть спрятан роковой портрет. Как мало он думал в те мертвые дни обо всем, что его ожидало!

Но в доме не было другого места, столь же защищенного от посторонних глаз, как это. У него был ключ, и никто другой не мог туда войти. Под этим пурпурным покровом лицо, нарисованное на холсте, могло стать звериным, промокшим и нечистым. Какое это имело значение? Никто не мог этого видеть. Он сам не хотел этого видеть. Зачем ему наблюдать отвратительное разложение своей души? Он сохранил молодость — этого было достаточно. И, кроме того, не может ли его натура, в конце концов, стать тоньше? Не было никаких причин для того, чтобы будущее было так полно стыда. Немного любви могло бы прийти в его жизнь и очистить его, и защитить от тех грехов, которые, казалось, уже шевелились в духе и плоти — тех любопытных, не изображенных на бумаге грехов, сама тайна которых придавала им утонченность и очарование. Возможно, когда-нибудь жестокое выражение исчезло бы с алых чувствительных губ, и он смог бы показать миру шедевр Бэзила Холлуорда.

Нет, это невозможно. Час за часом, неделя за неделей существо на холсте старело. Это могло бы избежать уродства греха, но уродство возраста было припасено для него. Щеки стали бы впалыми или вялыми. Желтые гусиные лапки расползались вокруг выцветших глаз и делали их ужасными. Волосы потеряли бы свой блеск, рот приоткрылся бы или отвис, стал бы глупым или грубым, как рты стариков. Там была бы морщинистая шея, холодные руки с синими венами, искривленное тело, которое он помнил в дедушке, который был так строг к нему в детстве. Фотографию пришлось спрятать. С этим ничего нельзя было поделать.

‘ Внесите это, мистер Хаббард, пожалуйста, ’ устало сказал он, поворачиваясь. ‘ Извините, что задержал вас так надолго. Я думал кое о чем другом.

‘ Всегда рад отдохнуть, мистер Грей, ’ ответил рамщик, который все еще не мог отдышаться. - Куда мы его поставим, сэр? - спросил я.

‘ О, куда угодно. Вот: это подойдет. Я не хочу его вешать. Просто прислони к стене. Спасибо.

- Можно взглянуть на это произведение искусства, сэр?

Дориан вздрогнул. ‘ Вам это было бы неинтересно, мистер Хаббард, ’ сказал он, не сводя глаз с мужчины. Он чувствовал, что готов наброситься на него и повалить на землю, если тот осмелится поднять великолепную гирлянду, скрывавшую тайну его жизни. ‘ Я больше не буду вас беспокоить. Я очень признателен вам за любезность и за то, что вы пришли в себя.

‘ Вовсе нет, вовсе нет, мистер Грей. Всегда готов сделать для вас что угодно, сэр. И мистер Хаббард спустился по лестнице в сопровождении ассистента, который оглянулся на Дориана с выражением застенчивого удивления на своем грубом, некрасивом лице. Он никогда не видел никого более удивительного.

Когда звук их шагов затих вдали, Дориан запер дверь и положил ключ в карман. Теперь он чувствовал себя в безопасности. Никто никогда не увидит этого ужаса. Никто, кроме него, никогда не увидит его позора.

Добравшись до библиотеки, он обнаружил, что было чуть больше пяти часов и чай уже принесли. На маленьком столике из темного душистого дерева, густо инкрустированном перламутром,° подарок леди Рэдли, жены его опекуна, хорошенькой профессиональной инвалид, которая провела предыдущую зиму в Каире, лежала записка от лорда Генри, а рядом с ней лежала книга в желтом переплете, обложка слегка порвана, а края запачканы. На чайном подносе лежал третий выпуск "Сент-Джеймсской газеты". Было очевидно, что Виктор вернулся. Ему стало интересно, встретил ли он этих мужчин в холле, когда они выходили из дома, и выведал ли у них, чем они занимались. Он наверняка пропустил бы картину — без сомнения, уже пропустил, пока расставлял чайные принадлежности. Экран не был сдвинут, и на стене виднелось пустое место. Возможно, как-нибудь ночью он найдет его крадущимся наверх и пытающимся взломать дверь комнаты. Ужасно иметь шпиона в своем доме. Он слышал о богатых людях, которых всю жизнь шантажировал какой-нибудь слуга, прочитавший письмо, или подслушавший разговор, или взявший в руки карточку с адресом, или обнаруживший под подушкой увядший цветок или обрывок смятого кружева.

Он вздохнул и, налив себе чаю, развернул записку лорда Генри. Это было просто для того, чтобы сказать, что он прислал ему вечернюю газету и книгу, которая может его заинтересовать, и что он будет в клубе в восемь пятнадцать. Он лениво открыл "Сент-Джеймс" и полистал его. Его внимание привлекла пометка красным карандашом на пятой странице. Он обратил внимание на следующий пункт:—

ЯСПРАШИВАЮ У АКТРИСЫ.— Сегодня утром в таверне "Белл" на Хокстон-роуд окружным коронером мистером Дэнби было проведено дознание по поводу тела Сибиллы Вейн, молодой актрисы, недавно нанятой в Королевский театр Холборна. Был вынесен вердикт о смерти в результате несчастного случая. Было выражено значительное сочувствие матери покойного, которая была сильно взволнована во время дачи своих показаний, а также доктору Бирреллу, проводившему посмертное обследование покойного.

Он нахмурился и, разорвав бумагу пополам, прошел через комнату и выбросил клочки. Как все это было безобразно! И каким ужасающим уродством все обернулось! Он был немного раздосадован на лорда Генри за то, что тот прислал ему отчет. И, конечно, с его стороны было глупо пометить его красным карандашом. Виктор, возможно, читал это. Для этого мужчина знал английский более чем достаточно.

Возможно, он прочитал это и начал что-то подозревать. И все же, какое это имело значение? Какое отношение имел Дориан Грей к смерти Сибиллы Вэйн? Бояться было нечего. Дориан Грей ее не убивал.

Его взгляд упал на желтую книгу, которую прислал ему лорд Генри. Что это было, подумал он. Он подошел к маленькой восьмиугольной подставке жемчужного цвета, которая всегда казалась ему работой каких-то странных египетских пчел, выкованных из серебра, и, взяв том, бросился в кресло и начал перелистывать страницы. Через несколько минут он увлекся. Это была самая странная книга, которую он когда-либо читал. Ему казалось, что в изысканных одеждах и под нежные звуки флейт грехи мира проходили перед ним в немом представлении. Вещи, о которых он смутно мечтал, внезапно стали для него реальностью. Постепенно открылись вещи, о которых он и не мечтал.

Это был роман без сюжета,° С, и только один персонаж, являясь, по сути, просто психологическое исследование некий молодой парижанин, который всю свою жизнь пытался понять, в девятнадцатом веке все страсти и способы мышления, которые принадлежали каждый век, кроме своего собственного, и подводить итоги,° как бы в себе различные настроения, благодаря которой весь мир-дух никогда не пройдена, любящий просто искусственности тех отречения, которые люди безрассудно именуют добродетелями, столько же мере-те естественные порывы, которые мудрецы все еще называют пороками. Стиль, в котором она была написана, был тем любопытным ювелирным стилем, ярким и неясным одновременно, полным арго° и архаизмов, технических выражений и сложных перефразировок, которые характеризуют творчество некоторых из лучших художников французской школы символистов.° В нем были метафоры, столь же чудовищные, как орхидеи, и столь же тонкие по цвету. Жизнь чувств описывалась в терминах мистической философии. Порой трудно было понять, читаешь ли ты духовный экстаз какого-нибудь средневекового святого или болезненные признания современного грешника. Это была ядовитая книга. Тяжелый запах благовоний, казалось, пропитал ее страницы и беспокоил мозг. Простая интонация предложений, тонкая монотонность их музыки, столь насыщенной сложными рефренами и тщательно повторяемыми движениями, породили в уме юноши, когда он переходил от главы к главе, некую форму мечтательности, болезнь мечтательности, которая заставляла его не замечать наступающего дня и наползающих теней.

Безоблачное, пронизанное единственной звездой, медно-зеленое небо мерцало в окнах. Он читал при ее тусклом свете, пока не выбился из сил. Затем, после того как его камердинер несколько раз напомнил ему о позднем часе, он встал и, выйдя в соседнюю комнату, положил книгу на маленький флорентийский столик, который всегда стоял у его кровати, и начал одеваться к обеду.

Было почти девять часов, когда он добрался до клуба, где обнаружил лорда Генри, сидящего в одиночестве в утренней гостиной с очень скучающим видом.

‘ Мне так жаль, Гарри, ’ воскликнул он, ‘ но на самом деле это полностью твоя вина. Книга, которую ты мне прислал, так очаровала меня, что я забыла, как идет время.

- Да, я думал, вам понравится, - ответил хозяин, поднимаясь со стула.

‘ Я не говорил, что мне это понравилось, Гарри. Я сказал, что это меня очаровало. Это большая разница.

‘ А, так вы это обнаружили? ’ пробормотал лорд Генри. И они прошли в столовую.

ГЛАВА XI

НиНи годы Дориан Грей не мог освободиться от влияния этой книги. Или, возможно, было бы точнее сказать, что он никогда не стремился освободиться от этого. Он привез из Парижа не менее девяти экземпляров первого издания на большой бумаге и велел переплетать их в разные цвета, чтобы они соответствовали его различным настроениям и меняющимся прихотям природы, над которой он, казалось, временами почти полностью терял контроль. Герой, замечательный молодой парижанин, в котором так странно сочетались романтический и научный темпераменты, стал для него своего рода прообразом его самого. И действительно, вся книга казалась ему историей его собственной жизни, написанной до того, как он ее прожил.

В одном ему повезло больше, чем фантастическому герою романа. Он никогда не знал — да и не имел причин знать, — того несколько гротескного страха перед зеркалами, полированными металлическими поверхностями и стоячей водой, который охватил молодого парижанина так рано в его жизни и был вызван внезапным увяданием красоты, которая когда-то, по-видимому, была такой замечательной. Он испытывал почти жестокую радость — и, возможно, почти в каждой радости, как, несомненно, и в каждом удовольствии, жестокость имеет свое место, — когда читал последнюю часть книги с ее действительно трагическим, хотя и несколько преувеличенным описанием горя и отчаяния человека, который сам потерял то, что в других и во всем мире он ценил больше всего на свете.

Ибо удивительная красота, которая так очаровала Бэзила Холлуорда и многих других, кроме него, казалось, никогда не покидала его. Даже те, кто слышал о нем самые дурные вещи, а время от времени странные слухи о его образе жизни расползались по Лондону и становились сплетнями в клубах, не могли поверить ничему, что могло бы его опозорить, когда они увидели его. У него всегда был вид человека, который сохранил себя незапятнанным от мира.° Мужчины, которые вели себя грубо, замолкали, когда Дориан Грей входил в комнату. В чистоте его лица было что-то такое, что упрекало их. Одно его присутствие, казалось, возвращало им память о невинности, которую они запятнали. Они удивлялись, как такой очаровательный и грациозный человек, каким он был, мог избежать пятна эпохи, которая была одновременно грязной и чувственной.

Часто, возвращаясь домой после одной из тех таинственных и длительных отлучек, которые порождали такие странные догадки у тех, кто был его друзьями или думал, что они были таковыми, он сам прокрадывался наверх, в запертую комнату, открывал дверь ключом, с которым теперь никогда не расставался, и вставал с зеркалом перед портретом, написанным Бэзилом Холлуордом, глядя то на злое и стареющее лицо на холсте, то на прекрасное молодое личико, которое смеялось ему в ответ с полированного стекла. Сама резкость контраста обостряла его чувство удовольствия. Он все больше и больше влюблялся в собственную красоту, все больше и больше интересовался испорченностью собственной души. Он рассматривал с пристальным вниманием, а иногда и с чудовищным и ужасающим наслаждением отвратительные линии, которые прорезали морщинистый лоб или заползли вокруг тяжелого чувственного рта, иногда задаваясь вопросом, что ужаснее - признаки греха или признаки возраста. Он клал свои белые руки рядом с грубыми раздутыми кистями на фотографии и улыбался. Он высмеивал уродливое тело и слабеющие конечности.

Действительно, по ночам бывали моменты, когда, лежа без сна в своей собственной, благоухающей тонкими ароматами спальне или в убогой комнатушке маленькой, пользующейся дурной славой таверны недалеко от Доков, которую он часто посещал под вымышленным именем и переодетый, он думал о разорении, которое навлек на свою душу, с жалостью, которая была тем более острой, что была чисто эгоистичной. Но такие моменты, как этот, были редкостью. То любопытство к жизни, которое впервые пробудил в нем лорд Генри, когда они сидели вместе в саду своего друга, казалось, возрастало с удовлетворением.° Чем больше он узнавал, тем больше ему хотелось узнать. У него был безумный голод, который становился все более ненасытным по мере того, как он утолял его.

И все же на самом деле он не был безрассуден, во всяком случае, в своих отношениях с обществом. Один или два раза в месяц в течение зимы и каждую среду вечером, пока длился сезон, он открывал миру свой прекрасный дом и приглашал самых знаменитых музыкантов того времени очаровывать своих гостей чудесами своего искусства. Его небольшие обеды, в организации которых ему всегда помогал лорд Генри, были отмечены как тщательным отбором и размещением приглашенных, так и изысканным вкусом, проявленным в убранстве стола, с его тонкими симфоническими композициями из экзотических цветов, вышитыми скатертями и старинной золотой и серебряной посудой. Действительно, многие, особенно среди очень молодых людей, видели или воображали, что видят в Дориане Грее истинное воплощение типа, о котором они часто мечтали в итонские или оксфордские дни, типа, который должен был сочетать в себе нечто от настоящей культуры ученого со всем изяществом, утонченностью и совершенными манерами гражданина мира. Им казалось, что он принадлежит к числу тех, кого Данте описывает как стремившихся "достичь совершенства, поклоняясь красоте".° Как и Готье, он был тем, для кого "существовал видимый мир".°

И, конечно, для него сама Жизнь была первым, величайшим из искусств, и все остальные искусства казались для него всего лишь подготовкой. Мода, благодаря которой то, что действительно фантастично, становится на мгновение универсальным, и дендизм, который, по-своему, является попыткой утвердить абсолютную современность красоты, конечно, привлекали его. Его манера одеваться и особый стиль, к которому он время от времени прибегал, оказали заметное влияние на изысканную молодежь с балов Мэйфэра и витрин клуба Пэлл-Мэлл, которые копировали его во всем, что он делал, и пытались воспроизвести случайное очарование его изящных, хотя и полусерьезных, нарядов.

Ибо, хотя он был, но тоже готов принять позицию, которая была почти сразу же предложил ему на совершеннолетие, и нашли, действительно, тонкое удовольствие в мысли, что он мог бы действительно стать в Лондоне в свое время, что имперский Рим Neronian автор ‘Сатирикон’° когда-то были, но в глубине души он желал быть чем-то большим, чем просто арбитром изящества, с которыми можно ознакомиться на ношение драгоценного камня, или как завязать галстук, а также на проведение трость. Он стремился разработать некую новую схему жизни, которая имела бы свою аргументированную философию и упорядоченные принципы и нашла бы свое высшее воплощение в одухотворении чувств.

Поклонение чувствам часто и с большой справедливостью осуждалось, поскольку люди испытывают естественный инстинкт ужаса перед страстями и ощущениями, которые кажутся более сильными, чем они сами, и которые, как они сознают, они разделяют с менее высокоорганизованными формами существования. Но Дориану Грею казалось, что истинная природа чувств никогда не была понята, и что они оставались дикими и животными только потому, что мир стремился заморить их голодом или убить болью, вместо того чтобы сделать их элементами новой духовности, доминирующей характеристикой которой должно было стать тонкое чутье к красоте. Когда он оглядывался назад, на человека, движущегося сквозь Историю, его преследовало чувство потери. Так много было отдано! и ради такой ничтожной цели! Были безумные, преднамеренные отказы, чудовищные формы самоистязания и самоотречения, источником которых был страх, а результатом - деградация, бесконечно более ужасная, чем та воображаемая деградация, от которой в своем невежестве они пытались спастись, Природа, по своей удивительной иронии, изгоняла отшельника на корм диким животным пустыни и давала отшельнику в спутники полевых зверей.

Да: должен был возникнуть, как и предсказывал лорд Генри, новый гедонизм°, который должен был воссоздать жизнь и спасти ее от того сурового, неприглядного пуританства, которое в наши дни переживает свое любопытное возрождение. Конечно, это должно было служить интеллекту; и все же это никогда не означало принятия какой-либо теории или системы, которые предполагали бы принесение в жертву какого-либо способа страстного переживания. Его целью, действительно, должен был быть сам опыт, а не плоды опыта, какими бы сладкими или горькими они ни были. Об аскетизме, который притупляет чувства, как и о вульгарном распутстве, которое их притупляет, он ничего не должен был знать. Но это было сделано для того, чтобы научить человека концентрироваться на моментах жизни, которые сами по себе всего лишь мгновения.

Мало кто из нас иногда не просыпался до рассвета либо после одной из тех ночей без сновидений, которые делают нас почти очарованными смертью, либо после одной из тех ночей ужаса и уродливой радости, когда по камерам мозга проносятся фантомы, более ужасные, чем сама реальность, и наполняются той яркой жизнью, которая скрывается во всех гротесках и придает готическому искусству непреходящую жизнеспособность, поскольку это искусство, как можно было бы предположить, предназначено в первую очередь для тех, чей разум был поражен болезнью мечтательности. Постепенно белые пальцы пробираются сквозь занавески, и кажется, что они дрожат. Причудливые черные тени заползают в углы комнаты и притаиваются там. Снаружи слышно щебетание птиц в листве, или звуки шагов людей, идущих на свою работу, или вздохи и всхлипывания ветра, спускающегося с холмов и бродящего вокруг безмолвного дома, как будто он боится разбудить спящих, и все же должен вызвать сон из своей пурпурной пещеры. Завеса за завесой из тонкой темноватой кисеи приподнимается, и постепенно к вещам возвращаются формы и цвета, и мы наблюдаем, как рассвет переделывает мир по его старинному образцу. К тусклым зеркалам возвращается их имитационная жизнь. Потухшие свечи стоят там, где мы их оставили, а рядом с ними лежит наполовину вырезанная книга, которую мы изучали, или проволочный цветок, который мы надевали на бал, или письмо, которое мы боялись читать, или которое перечитывали слишком часто. Нам кажется, что ничего не изменилось. Из нереальных ночных теней возвращается реальная жизнь, которую мы знали. Нам приходится возобновить его с того места, на котором мы остановились, и нами овладевает ужасное чувство необходимости продолжения энергии в том же изнурительном круговороте стереотипных привычек, или, может быть, дикое страстное желание, чтобы однажды утром наши веки открылись и увидели мир, который был заново переделан во тьме для нашего удовольствия, мир, в котором вещи имели бы новые формы и цвета, были изменены или хранили другие секреты, мир, в котором прошлому было бы мало места или его вообще не было, или, во всяком случае, оно сохранилось бы без осознанной формы обязательства или сожаление, даже воспоминание о радости имеет свою горечь, а воспоминания об удовольствии - свою боль.

Именно создание подобных миров казалось Дориану Грею истинной целью или среди истинных целей жизни; и в своих поисках ощущений, которые были бы одновременно новыми и восхитительными и обладали тем элементом необычности, который так необходим для романтики, он часто придерживался определенных взглядов, которые, как он знал, были действительно чужды его натуре, отдавался их тонкому влиянию, а затем, как бы уловив их окраску и удовлетворив свое интеллектуальное любопытство, оставлял их с тем странным безразличием, которое не является несовместимым с настоящей пылкостью темперамента, и это действительно, по мнению некоторых современных психологов, часто является его условием.

Однажды о нем ходили слухи, что он собирается присоединиться к римско-католической общине; и, конечно, римский ритуал всегда был для него очень привлекательным. Ежедневные жертвоприношения, на самом деле более ужасные, чем все жертвоприношения античного мира, волновали его как своим великолепным неприятием очевидности чувств, так и примитивной простотой своих элементов и вечным пафосом человеческой трагедии, которую они стремились символизировать. Он любил преклонять колени на холодном мраморном полу и наблюдать, как священник в своем жестком далматике с цветами° медленно белыми руками раздвигает завесу дарохранительницы или поднимает украшенное драгоценными камнями чудовище в форме фонаря с той бледной облаткой, которая иногда хочется подумать, что это действительно "panis cælestis’, хлеб ангелов, или, облаченный в одежды Страстей Христовых, преломляет Причастие в чаше и ударяет себя в грудь за свои грехи. Дымящиеся кадильницы, которые серьезные мальчики в кружевах и алом подбрасывали в воздух, как большие позолоченные цветы, вызывали у него неуловимое очарование. Теряя сознание, он обычно с удивлением смотрел на черных исповедальщиков и мечтал посидеть в тусклой тени одного из них и послушать, как мужчины и женщины шепотом рассказывают через потертую решетку правдивую историю своей жизни.

Но он никогда не впадал в ошибку, останавливая свое интеллектуальное развитие каким-либо формальным принятием вероучения или системы, или ошибочно принимая дом, в котором можно жить, за гостиницу, подходящую лишь для ночного пребывания или для нескольких часов ночи, когда нет звезд и луна находится в тяжелом состоянии. Мистицизм, с его чудесной силой делать обычные вещи непривычны для нас, и тонкие антиномизм° , что всегда, кажется, сопровождает его, переместили его на некоторое время; и какое-то время он склонялся к материалистическим учениям Darwinismus передвижения° в Германии, и обнаружили любопытные удовольствием проследив за мыслями и страстями людей для какой-то перламутровой клеток в головном мозге, или какой-то белый нерв в теле, увлеченный идея абсолютной зависимости духа от физических условий, патологических или здоровых, нормальных или ненормальных. И все же, как уже говорилось о нем раньше, никакая теория жизни не казалась ему сколько-нибудь важной по сравнению с самой жизнью. Он остро осознавал, насколько бесплодны все интеллектуальные рассуждения, когда они отделены от действия и эксперимента. Он знал, что чувства, в не меньшей степени, чем душа, должны раскрывать свои духовные тайны.

И вот теперь он будет изучать парфюмерию,° и секреты их изготовления, перегонку сильно пахнущих масел и обжиг пахучей камеди с Востока. Он увидел, что нет такого настроения ума, которое не имело бы своего аналога в чувственной жизни, и решил выяснить их истинные отношения, задаваясь вопросом, что есть во ладане, что делает человека мистическим, и в амбре, которая возбуждает страсти, и в фиалках, которые пробуждают память об ушедших романах, и в мускусе, который будоражит мозг, и в чампаке, который будоражит воображение; и часто стремился разработать реальную психологию духов и оценить различные влияния сладко пахнущих корней, и душистых цветов с пыльцой, и ароматических бальзамов, и ароматических трав. темный и ароматный лес, шиповник, вызывающий тошноту, ховения, сводящая людей с ума, и алоэ, которое, как говорят, способно изгонять меланхолию из души.

В другое время он всецело посвятил себя музыке и в длинной решетчатой комнате с ало-золотым потолком и стенами, покрытыми оливково-зеленым лаком, давал любопытные концерты, на которых безумные цыгане извлекали дикую музыку из маленьких цитр, или серьезные тунисцы в желтых платках перебирали натянутые струны чудовищных лютен, в то время как ухмыляющиеся негры монотонно били в медные барабаны, а стройные индейцы в тюрбанах, скорчившись на алых циновках, дули в длинные свирели из тростника или меди и завораживали, или притворно очаровательные, огромные змеи в капюшонах и ужасные рогатые гадюки. Резкие интервалы и пронзительные диссонансы варварской музыки волновали его порой, когда грация Шуберта, прекрасная печаль Шопена и могучие гармонии самого Бетховена оставались незамеченными для его слуха. Он собрал со всех концов света самые странные инструменты°, которые можно было найти либо в гробницах умерших народов, либо среди немногих диких племен, переживших контакт с западными цивилизациями, и любил прикасаться к ним и пробовать их. У него были таинственные джурупари индейцев Рио-Негро, на которые женщинам не разрешается смотреть и которые даже юноши не могут увидеть, пока их не подвергнут посту и бичеванию, и глиняные кувшины перуанцев, из которых доносятся пронзительные крики птиц, и флейты из человеческих костей, такие, какие Альфонсо де Овалье слышал в Чили, и звонкая зеленая яшма, которую находят близ Куско и которая издает необычайно сладкий звук. Он нарисовал тыквы, наполненные камешками, которые гремят, когда их встряхивают; длинный кларн у мексиканцев, в который исполнитель не дует, но через который он вдыхает воздух; резкое туре племен Амазонки, в которое играют часовые, которые целыми днями сидят на высоких деревьях, и его, как говорят, слышно на расстоянии трех лиг; тепонацтли, у которого есть два вибрирующих деревянных язычка, и по нему бьют палками, смазанными маслом. с эластичной смолой, полученной из млечного сока растений; йотль- колокольчики ацтеков, которые подвешивают гроздьями, как виноград; и огромный цилиндрический барабан, покрытый шкурами огромных змей, подобный тому, который Берналь Диас видел, когда ходил с Кортесом в мексиканский храм, и чей заунывный звук он оставил нам столь яркое описание. Фантастический характер этих инструментов завораживал его, и он испытывал странный восторг от мысли, что у искусства, как и у Природы, есть свои чудовища, существа звериной формы и с отвратительными голосами. Однако через некоторое время они ему надоели, и он сидел в своей ложе в Опере, один или с лордом Генри, с восторгом слушая "Тангейзера" и видя в прелюдии к этому великому произведению искусства отражение трагедии его собственной души.°

Однажды он занялся изучением драгоценных камней и появился на костюмированном балу в образе Анны де Жуаез,° адмирала Франции, в платье, усыпанном пятьюстами шестьюдесятью жемчужинами. Этот вкус очаровывал его на долгие годы и, действительно, можно сказать, никогда его не покидал. Он часто проводил целый день, раскладывая по ящикам различные камни, которые он собрал, ° такие как оливково-зеленый хризоберилл, который становится красным при свете лампы, цимофан с его проволочной линией серебра, фисташкового цвета перидот, розово-розовые и винно-желтые топазы, огненно-алые карбункулы с дрожащими четырехлучевыми звездочками, огненно-красные камни цвета корицы, оранжевая и фиолетовая шпинель и аметисты с чередующимися слоями рубина и сапфира. Ему нравилось красное золото солнечного камня, жемчужная белизна лунного камня и ломаная радуга молочного опала. Он привез из Амстердама три изумруда необычайной величины и насыщенности цвета, а также бирюзу de la vieille roche, которой завидовали все знатоки.

Он также открыл для себя замечательные истории о драгоценностях.° В ‘Clericalis Disciplinina’ Альфонсо упоминается змея с глазами из настоящего гиацинта, а в романтической истории Александра, Завоевателя Эматии, говорится, что он нашел в долине Иордана змей, ‘на спине которых росли ошейники из настоящих изумрудов’. Филострат сказал нам, что в мозгу дракона был драгоценный камень, и ‘с помощью золотых букв и алой мантии’ чудовище можно было погрузить в магический сон и убить. По словам великого алхимика Пьера де Бонифаса, алмаз делал человека невидимым, а индийский агат делал его красноречивым. Сердолик успокаивал гнев, гиацинт навевал сон, а аметист прогонял винные пары. Гранат изгонял демонов, а гидропикус лишал луну ее цвета. Селенит увеличивался и уменьшался вместе с луной, а на мелоцея, который обнаруживает воров, могла подействовать только кровь детей. Леонард Камилл видел белый камень, извлеченный из мозга только что убитой жабы, который был определенным противоядием от яда. Безоар, который был найден в сердце арабского оленя, был талисманом, который мог излечить от чумы. В гнездах арабских птиц были аспилаты, которые, согласно Демокриту, защищали владельца от любой опасности, связанной с огнем.

Король Кейлана проезжал по своему городу с большим рубином в руках на церемонии своей коронации. Ворота дворца Иоанна Священника были "сделаны из сардиуса, в который был вставлен рог рогатой змеи, чтобы никто не мог внести внутрь яд’. Над фронтоном были ‘два золотых яблока, в которых были два карбункула’, чтобы золото сияло днем, а карбункулы - ночью. В странном романе Лоджа ‘Маргарита Америки’ говорилось, что в покоях королевы можно было увидеть ‘всех целомудренных леди мира, отлитых из серебра, смотрящихся в прекрасные зеркала из хризолитов, карбункулов, сапфиров и зеленых изумрудов’. Марко Поло видел, как жители Зипангу вкладывали розовые жемчужины в рот мертвецам. Морское чудовище было очаровано жемчужиной, которую ныряльщик принес царю Перозесу, и убило вора, и семь лун оплакивало ее потерю. Когда гунны заманили царя в огромную яму, он выбросил ее, — рассказывает Прокопий, — и больше ее никогда не нашли, хотя император Анастасий предложил за нее пятьсот золотых монет весом. Король Малабара показал одному венецианцу четки из трехсот четырех жемчужин, по одной для каждого бога, которому он поклонялся.

Когда герцог де Валентинуа, сын Александра VI, посетил французского короля Людовика XII, его лошадь, по словам Брантома, была усыпана золотыми листьями, а на шапке были двойные ряды рубинов, которые излучали яркий свет. Карл Английский скакал в стременах, украшенных четырьмя сотнями двадцатью одним бриллиантом. У Ричарда II был плащ стоимостью в тридцать тысяч марок, усыпанный рубинами balas. Холл описал Генриха VIII, направлявшегося в Тауэр накануне своей коронации, одетым в ‘камзол из матового золота, плакат, расшитый бриллиантами и другими драгоценными камнями, и огромную бодрицу на шее из больших балясин’. Фаворитки Якова I носили серьги с изумрудами, оправленные в золотую филигрань. Эдуард II подарил Пирсу Гавестону красно-золотые доспехи, усыпанные гиацинтами, воротник из золотых роз, украшенный бирюзовыми камнями, и тюбетейку парсеме с жемчугом. Генрих II носил украшенные драгоценными камнями перчатки до локтя, а также перчатку в виде ястреба, расшитую двенадцатью рубинами и пятьюдесятью двумя большими орбитами. Герцогская шляпа Карла Опрометчивого, последнего герцога Бургундии из своего рода, была украшена жемчугом грушевидной формы и сапфирами.

Какой изысканной когда-то была жизнь! Какой великолепной была ее пышность и убранство! Даже читать о роскоши мертвых было чудесно.

Затем он обратил свое внимание на вышивки,° и на гобелены, которые выполняли роль фресок в холодильных камерах северных народов Европы. Когда он исследовал этот предмет — а у него всегда была экстраординарная способность на мгновение полностью погружаться во все, за что бы он ни брался, — он был почти опечален размышлениями о разрушении, которое Время принесло прекрасным и чудесным вещам. Он, во всяком случае, избежал этого. Лето шло за летом, и желтые жонкили много раз цвели и умирали, и ужасные ночи повторяли историю их позора, но он не изменился. Никакая зима не омрачала его лица и не окрашивала его похожий на цветок цвет. Как по-другому обстояли дела с материальными вещами! Куда они подевались? Где же огромное одеяние цвета крокуса, в котором боги сражались с гигантами, сшитое смуглыми девушками для удовольствия Афины? Где огромный велариум, который Нерон натянул над Колизеем в Риме, этот гигантский пурпурный парус, на котором было изображено звездное небо, и Аполлон, управляющий колесницей, запряженной белыми конями с позолоченными поводьями? Ему не терпелось увидеть причудливые скатерти, сшитые для Жреца Солнца, на которых были разложены все деликатесы и яства, какие только можно пожелать для пиршества; погребальную скатерть короля Хильперика с тремя сотнями золотых пчел; фантастические одеяния, вызвавшие негодование епископа Понтийского, с изображениями "львов, пантер, медведей, собак, лесов, скал, охотников - фактически всего, что художник может скопировать с натуры"; и плащ, который когда—то носил Карл Орлеанский, на рукавах которого были вышиты стихи: из песни, начинающейся "Madame, je suis tout joyeux", музыкальное сопровождение слов выполнено золотой нитью, и каждая нота, имевшая в те дни квадратную форму, украшена четырьмя жемчужинами. Он прочитал о комнате, которая была подготовлена в Реймском дворце для королевы Жанны Бургундской и была украшена ‘тысячью стами двадцатью одним попугаем, выполненным ручной работой и украшенным королевским гербом, и пятьюстами шестьюдесятью одной бабочкой, крылья которой были точно так же украшены гербом королевы, все из золота’. Для Екатерины Медичи было приготовлено траурное ложе из черного бархата, усыпанного полумесяцами и солнцами. Его занавески были из дамаста, с венками из листьев и гирляндами, украшенными золотым и серебряным орнаментом и окаймленными по краям жемчужной бахромой, и он стоял в комнате, увешанной рядами украшений королевы из черного бархата на серебряной ткани. У Людовика XIV в его квартире были расшитые золотом кариатиды высотой в пятнадцать футов. Парадная кровать Собеского, короля Польши, была сделана из смирнской золотой парчи, расшитой бирюзой со стихами из Корана. Его подставки были из позолоченного серебра с красивой чеканкой и обильно украшены эмалевыми медальонами и драгоценными камнями. Он был взят из турецкого лагеря под Веной, и знамя Мухаммеда красовалось под трепещущей позолотой его балдахина.

И вот, целый год он пытался собрать самые изысканные образцы тканей и вышивки, какие только мог найти, приобретая изящный делийский муслин, искусно вышитый золотыми нитями и украшенный радужными крыльями жуков; газовую ткань дакка, которая из-за своей прозрачности известна на Востоке как "сотканный воздух", "бегущая вода" и "вечерняя роса"; ткани со странным рисунком с Явы; изысканные желтые китайские портьеры; книги, переплетенные в рыжевато-коричневый атлас или светло-голубой шелк, украшенные лилии, птицы и изображения; покрывала парней, выполненные в венгерском Пойнте; сицилийская парча и жесткий испанский бархат; грузинская работа с ее позолоченными монетами и японские фукусы с их позолотой и птицами с чудесным оперением.

Он также питал особую страсть к церковным облачениям,° как, впрочем, и ко всему, что связано со служением Церкви. В длинных кедровых сундуках, стоявших вдоль западной галереи его дома, он хранил множество редких и прекрасных образцов того, что на самом деле является одеждой Невесты Христовой, которая должна носить пурпур, драгоценности и тонкое полотно, чтобы скрыть бледное иссушенное тело, измученное страданиями, которых она ищет, и израненное болью, причиняемой самой себе. У него было великолепное платье из малинового шелка и золототканого дамаста, украшенное повторяющимся рисунком из золотых гранатов, обрамленных шестилепестковыми формальными цветами, за которыми с обеих сторон виднелось украшение в виде ананаса, отделанное мелким жемчугом. Орфреи были разделены на панели, изображающие сцены из жизни Пресвятой Девы, а коронация Пресвятой Девы была изображена цветными шелками на капюшоне. Это была итальянская работа пятнадцатого века. Другая накидка была из зеленого бархата, расшитая группами листьев аканта в форме сердечек, из которых торчали белые цветы на длинных стеблях, детали которых были украшены серебряной нитью и цветными кристаллами. На морзе была изображена голова серафима рельефной работы из золотой нити. Орфреи были сотканы из пеленки из красного и золотого шелка и украшены медальонами со звездами многих святых и мучеников, среди которых был святой Себастьян. У него были также ризы из шелка янтарного цвета, и из голубого шелка, и из золотой парчи, и из желтого шелкового штофа, и из золотой ткани, украшенные изображениями Страстей и Распятия Христа, и вышитые львами, павлинами и другими эмблемами; далматики из белого атласа и розового шелкового штофа, украшенные тюльпанами и дельфинами и лилиями; алтарные накладки из малинового бархата и синего льна; и множество накидок, покрывал для чаш и судариев. В мистических службах, которым предназначались подобные вещи, было нечто такое, что будоражило его воображение.

Ибо эти сокровища и все, что он собрал в своем прекрасном доме, должны были стать для него средством забвения, способами, с помощью которых он мог на время отвлечься от страха, который временами казался ему почти невыносимым. На стенах одинокой запертой комнаты, где он провел большую часть своего детства, он собственноручно повесил ужасный портрет, меняющиеся черты которого показывали ему истинное унижение его жизни, а перед ним задернул пурпурно-золотую завесу в качестве занавеса. Неделями он не ходил туда, забывал об этой отвратительной раскрашенной штуке и возвращал себе свое легкое сердце, свою удивительную радостность, свою страстную поглощенность простым существованием. Потом, внезапно, как-нибудь ночью он выскальзывал из дома, отправлялся в ужасные места неподалеку от Блу-Гейт-Филдс и оставался там день за днем, пока его не прогоняли. По возвращении он садился перед картиной, иногда ненавидя ее и самого себя, но в другое время преисполняясь той гордости индивидуализма, которая составляет половину очарования греха, и с тайным удовольствием улыбался уродливой тени, которой пришлось нести бремя, которое должно было лечь на его плечи.

Через несколько лет он не выдержал долгого отсутствия в Англии и отказался от виллы, которую делил в Трувиле с лордом Генри, а также от маленького домика с белыми стенами в Алжире, где они не раз проводили зиму. Он терпеть не мог разлучаться с картиной, которая была такой неотъемлемой частью его жизни, а также боялся, что во время его отсутствия кто-нибудь может получить доступ в комнату, несмотря на сложные засовы, которые он установил на двери.

Он прекрасно понимал, что это им ничего не скажет. Это правда, что портрет все еще сохранял, при всей мерзости и уродстве лица, его заметное сходство с ним самим; но что они могли узнать из этого? Он посмеялся бы над любым, кто попытался бы подразнить его. Он не рисовал это. Какое ему было дело до того, насколько мерзко и постыдно это выглядело? Даже если бы он рассказал им, поверили бы они этому?

И все же он боялся. Иногда, когда он был в своем большом доме в Ноттингемшире, развлекая светских молодых людей своего положения, которые были его главными компаньонами, и поражая всю округу беспричинной роскошью и пышным великолепием своего образа жизни, он внезапно покидал своих гостей и мчался обратно в город, чтобы убедиться, что дверь не взломана и картина все еще на месте. Что, если его украдут? От одной только мысли он похолодел от ужаса. Конечно, тогда мир узнал бы его тайну. Возможно, мир уже подозревал об этом.

Ибо, хотя он и очаровывал многих, немало было тех, кто не доверял ему. Его чуть не забанили° в клубе Вест-Энда, членом которого его происхождение и социальное положение полностью давали ему право стать, и говорили, что однажды, когда друг привел его в курительную "Черчилля", герцог Бервик и еще один джентльмен демонстративно встали и вышли. Любопытные истории о нем стали ходячими после того, как ему перевалило за двадцать пятый год. Ходили слухи, что его видели дерущимся с иностранными матросами в низкопробном притоне в отдаленных частях Уайтчепела, и что он водился с ворами и чеканщиками и знал тайны их ремесла. Его необычайные отлучки стали печально известны, и, когда он снова появлялся в обществе, люди шептались друг с другом по углам, или проходили мимо него с насмешкой, или смотрели на него холодным испытующим взглядом, как будто были полны решимости раскрыть его тайну.

На подобные дерзости и попытки пренебрежения он, конечно, не обращал внимания, и, по мнению большинства людей, его откровенные манеры, его очаровательная мальчишеская улыбка и бесконечная грация того замечательного юноши, которые, казалось, никогда его не покидали, сами по себе были достаточным ответом на распространявшуюся о нем клевету, ибо так они ее называли. Однако было замечено, что некоторые из тех, кто был с ним наиболее близок, через некоторое время стали избегать его. Женщины, которые безумно обожали его и ради него не обращали внимания на общественное порицание и бросали вызов условностям, были замечены бледнеющими от стыда или ужаса, когда Дориан Грей входил в комнату.

Однако эти скандалы, о которых шептались, только усилили в глазах многих его странное и опасное обаяние. Его огромное богатство было определенным элементом безопасности. Общество, по крайней мере цивилизованное общество, никогда не бывает готово поверить во что-либо в ущерб тем, кто богат и обаятелен. Оно инстинктивно чувствует, что манеры важнее морали,° и, по его мнению, высочайшая респектабельность имеет гораздо меньшую ценность, чем наличие хорошего повара. И, в конце концов, это очень слабое утешение, когда тебе говорят, что человек, угостивший тебя плохим обедом или плохим вином, безупречен в своей личной жизни. Даже главные добродетели не могут искупить вину за полужирные первые блюда, как однажды заметил лорд Генри в дискуссии на эту тему; и, возможно, многое можно сказать в пользу его точки зрения. Ибо каноны хорошего общества совпадают или должны совпадать с канонами искусства. Форма для него абсолютно необходима. В нем должно быть достоинство церемонии, а также его нереальность, и он должен сочетать неискренний характер романтической пьесы с остроумием и красотой, которые делают такие пьесы восхитительными для нас. Неужели неискренность такая ужасная вещь?° Я думаю, что нет. Это всего лишь метод, с помощью которого мы можем приумножить наши личности.

Таково, во всяком случае, было мнение Дориана Грея. Раньше он удивлялся поверхностной психологии тех, кто воспринимает Эго в человеке как нечто простое, постоянное, надежное и имеющее единую сущность. Для него человек был существом с мириадами жизней и мириадами ощущений,° сложным многоформным созданием, которое несло в себе странное наследие мысли и страсти, и сама плоть которого была заражена чудовищными болезнями мертвых. Он любил прогуливаться по мрачной холодной картинной галерее своего загородного дома и рассматривать различные портреты тех, чья кровь текла в его жилах. Это был Филип Герберт, описанный Фрэнсисом Осборном в его "Воспоминаниях о правлении королевы Елизаветы и короля Якова" как человек, которого "ласкали при Дворе за его красивое лицо, ° которое недолго составляло ему компанию’. Была ли это жизнь молодого Герберта, которую он иногда вел? Может быть, какой-то странный ядовитый микроб переползал от тела к телу, пока не добрался до его собственного? Было ли это какое-то смутное ощущение той разрушенной благодати, которое заставило его так внезапно и почти без причины произнести в студии Бэзила Холлуорда безумную молитву, так изменившую его жизнь? Здесь, в расшитом золотом красном камзоле, украшенном драгоценными камнями камзоле, с позолоченными оборками и браслетами на запястьях, стоял сэр Энтони Шерард, у его ног были сложены серебристо-черные доспехи. Каким было наследие этого человека? Неужели любовник Джованны Неаполитанской завещал ему какое-то наследие греха и позора? Были ли его собственные действия всего лишь мечтами, которые мертвый человек не осмелился воплотить в жизнь? Здесь с выцветшего холста улыбалась леди Элизабет Деверо в своем газовом капюшоне, жемчужном корсаже и розовых рукавах с разрезами. В правой руке она держала цветок, а левой сжимала эмалированный ошейник из белых и дамасских роз. На столике рядом с ней лежали мандолина и яблоко. На ее маленьких остроносых туфельках были большие зеленые розетки. Он знал ее жизнь и странные истории, которые рассказывали о ее любовниках. Было ли в нем что-то от ее темперамента? Эти овальные глаза с тяжелыми веками, казалось, смотрели на него с любопытством. А как насчет Джорджа Уиллоуби, с его напудренными волосами и фантастическими патлами? Каким зловещим он выглядел! Лицо было мрачным и смуглым, а чувственные губы, казалось, презрительно скривились. Изящные кружевные оборки ниспадали на худые желтые руки, унизанные кольцами. Он был макаронником восемнадцатого века и в юности другом лорда Феррарса. А как насчет второго лорда Бекенхэма, компаньона принца-регента в его самые безумные дни и одного из свидетелей тайного брака с миссис Фитцгерберт? Каким гордым и красивым он был со своими каштановыми кудрями и дерзкой позой! Какие страсти он унаследовал? Мир считал его позорным человеком. Он руководил оргиями в Карлтон-Хаусе.° Звезда Подвязки сверкала у него на груди. Рядом с ним висел портрет его жены, бледной, тонкогубой женщины в черном. Ее кровь тоже всколыхнулась в нем. Каким любопытным все это казалось! А его мать с лицом леди Гамильтон и влажными от вина губами — он знал, что получил от нее. Он унаследовал от нее свою красоту и страсть к красоте других. Она смеялась над ним в своем свободном платье вакханки. В ее волосах были виноградные листья. Пурпур пролился из чашки, которую она держала. Гвоздики на картине увяли, но глаза все еще были прекрасны своей глубиной и яркостью цвета. Казалось, они следовали за ним, куда бы он ни пошел.

И все же у человека были предки в литературе, а также в его собственной расе, возможно, более близкие по типу и темпераменту, многие из них, и, безусловно, влияние которых он осознавал более отчетливо. Были моменты, когда Дориану Грею казалось, что вся история - это всего лишь запись его собственной жизни, не такой, какой он прожил ее в поступках и обстоятельствах, а такой, какой ее создало для него его воображение, какой она была в его мозгу и в его страстях. Он чувствовал, что знал их всех, эти странные, ужасные фигуры, которые прошли по сцене мира и сделали грех таким чудесным, а зло таким утонченным. Ему казалось, что каким-то таинственным образом их жизни стали его собственными.

Герой замечательного романа, который так повлиял на его жизнь, сам был знаком с этой любопытной фантазией. В седьмой главе он рассказывает, как, увенчанный лавром, чтобы в него не попала молния, он сидел, как Тиберий,° в саду на Капри, читая постыдные книги Элефантиса, в то время как карлики и павлины расхаживали вокруг него, а флейтист насмехался над кадилом; и, как Калигула, пьянствовал с жокеями в зеленых рубашках в их конюшнях и ужинал в яслях из слоновой кости с лошадью, украшенной драгоценными камнями на передке; и, как Домициан, пил с ними вино. бродил по коридору, уставленному мраморными зеркалами, осматриваясь измученными глазами в поисках отражения кинжала, который должен был оборвать его дни, и изнемогал от той скуки, от того ужасного тедиума жизни, который настигает тех, кому жизнь ни в чем не отказывает; и смотрел сквозь чистый изумруд на красные развалины Цирка, а затем в носилках из жемчуга и пурпура, запряженных мулами с серебряными подковами, его пронесли по Гранатовой улице к Золотому дому, и слышал, как люди оплакивали Нерона Цезаря, когда он умирал. проходил мимо; и, как Элагабал, раскрасил свое лицо красками, и раздавал прялку женщинам, и привез Луну из Карфагена, и выдал ее мистическим браком за Солнце.

Снова и снова Дориан читал эту фантастическую главу и две главы сразу после, в которые, как в некоторых любопытно гобелены или хитро-кованые эмалями, были изображены ужасные и прекрасные формы тех, кого порок и кровь, и усталость была совершена чудовищная или Mad:° Филиппе, герцог Миланский, который убил свою жену, и красила губы алым ядом, что ее возлюбленный может высосать смерть из мертвых, что он ласкается; Пьетро Барби, Венецианский, известен как Павел Второй, который взыскал в его самолюбию взять титул Formosus, и чья тиара, стоимость которой оценивается в двести тысяч флоринов, была приобретена ценой страшного греха, Джан Мария Висконти, который использовал собак, чтобы преследовать живых людей, и чье мертвое тело было покрыто розами по блудницы, кто раньше любили его; Борджиа на белом коне, с братоубийства верхом рядом с ним, и его мантия по локоть в крови Perotto; Пьетро Риарио, молодой кардинал, архиепископ Флоренции, ребенок и баловень Сикст IV, чья красота равнялась только его разврате, и кто получил Леоноры Арагонской в павильоне белого и алого шелка, наполнено нимфами и кентаврами, и позолотил мальчика, чтобы он мог служить на праздник, как Ганимед и Гилас; Ezzelin, чья меланхолия может быть вылечена только зрелище смерти, и который имел страсть к красной крови, как другие мужчины для красного вина—сын демона, как сообщалось, и тот, кто обманул его отца в кости, когда азартные игры с ним за свою душу; Джанбаттиста Чибо, в насмешку, который принял имя Иннокентий, а также в чьи торпидном жилах течет кровь трех братва была вселена Еврейская врача; Сиджизмондо Малатеста, любовник Изотты и правителя Римини, чей портрет был сожжен в Риме как враг Бога и человека, который задушил Polyssena салфеткой, и дала яд Джиневра д'Эсте в чашке изумрудного, и в честь позорная страсть построен языческий храм для христианского богослужения; Карл VI, который так дико обожала своего брата жены, что прокаженный должен был предупредить его о невменяемости, который шел на него, и который, когда его мозг уже мутит и вырос странный, может только успокаивает сарацин карт украшена изображениями любви, и смерть, и безумие; и, в свою отделкой куртка с украшением крышкой и аканта-как кудри, Grifonetto Бальони, который убил Astorre со своей невестой, и Симонетто со своей страницы, и чья в том нужды было такое, что когда он умирал на желтой площади Перуджи, те, кто ненавидят его, не могла выбрать, но плакать, и Аталанта, который проклял его, и благословил его.

Во всех них было какое-то жуткое очарование. Он видел их ночью, а днем они будоражили его воображение. Эпоха Возрождения знала о странных способах отравления — отравлении шлемом и зажженным факелом, расшитой перчаткой и украшенным драгоценными камнями веером, позолоченной помадой и янтарной цепочкой. Дориан Грей был отравлен книгой.° Были моменты, когда он смотрел на зло просто как на способ, с помощью которого он мог реализовать свое представление о прекрасном.

ГЛАВА XII

Этобыло девятого ноября, накануне его собственного тридцать восьмого дня рождения, как он часто вспоминал впоследствии.

Около одиннадцати часов он шел домой от лорда Генри, где обедал, и был закутан в тяжелые меха, так как ночь была холодной и туманной. На углу Гросвенор-сквер и Саут-Одли-стрит мимо него в тумане прошел человек, шедший очень быстро, с поднятым воротником своего серого пальто°. В руке у него была сумка. Дориан узнал его. Это был Бэзил Холлуорд. Странное чувство страха, причины которого он не мог объяснить, охватило его. Он не подал виду, что узнал меня, и быстро пошел дальше, в направлении своего собственного дома.

Но Холлуорд видел его. Дориан услышал, как он сначала остановился на тротуаре, а затем поспешил за ним. Через несколько мгновений его рука легла на его плечо.

‘ Дориан! Какая невероятная удача! Я жду тебя в твоей библиотеке с девяти часов. В конце концов я сжалился над вашим усталым слугой и велел ему идти спать, когда он меня выпускал. Я уезжаю в Париж ночным поездом, и мне особенно хотелось увидеть вас перед отъездом. Я подумал, что это вы, вернее, ваша шуба, когда вы проходили мимо меня. Но я не был до конца уверен. Вы меня не узнали?

‘ В таком тумане, мой дорогой Бэзил? Я даже не узнаю Гросвенор-сквер. Я думаю, что мой дом где-то здесь, но я совсем не уверен в этом. Мне жаль, что ты уезжаешь, так как я не видел тебя целую вечность. Но, я полагаю, ты скоро вернешься?

‘ Нет: я собираюсь уехать из Англии на шесть месяцев. Я собираюсь снять студию в Париже и запереться, пока не закончу великолепную картину, которая у меня в голове. Однако я хотел поговорить не о себе. Вот мы и у вашей двери. Позволь мне зайти на минутку. Я должен тебе кое-что сказать.

‘ Я буду очарован. Но вы не опоздаете на поезд? - лениво спросил Дориан Грей, поднимаясь по ступенькам и открывая дверь своим ключом.

Свет лампы с трудом пробивался сквозь туман, и Холлуорд посмотрел на часы. ‘ У меня куча времени, ’ ответил он. ‘ Поезд отправляется только в двенадцать пятнадцать, а сейчас только одиннадцать. На самом деле, я направлялся в клуб, чтобы найти тебя, когда встретил тебя. Видите ли, у меня не будет никаких задержек с багажом, так как я отправил свои тяжелые вещи. Все, что у меня с собой, находится в этой сумке, и я легко доберусь до Виктории за двадцать минут.

Дориан посмотрел на него и улыбнулся. ‘ Что за способ путешествовать для модного художника! Сумка из гладстона и ольстер! Заходи, а то туман проникнет в дом. И помни, не говори ни о чем серьезном. В наши дни ничто не серьезно. По крайней мере, ничего не должно быть.

Войдя, Холлуорд покачал головой и последовал за Дорианом в библиотеку. В большом открытом камине ярко пылали дрова. Были зажжены лампы, а на маленьком столике маркетери стоял открытый голландский серебряный спиртовник с несколькими сифонами содовой воды и большими хрустальными бокалами.

‘ Видишь ли, Дориан, твой слуга принял меня как дома. Он дал мне все, что я хотела, включая твои лучшие сигареты с золотым мундштуком. Он самый гостеприимный человек. Он нравится мне гораздо больше, чем француз, который был у вас раньше. Кстати, что стало с французом?

Дориан пожал плечами. ‘ Кажется, он женился на горничной леди Рэдли и устроил ее в Париже английской портнихой. Я слышал, там сейчас очень модна англомания. Это кажется глупым со стороны французов, не так ли? Но — знаете ли? — он вовсе не был плохим слугой. Он мне никогда не нравился, но мне не на что было жаловаться. Часто люди воображают совершенно абсурдные вещи. Он был действительно очень предан мне и, казалось, очень сожалел, когда уходил. Хотите еще бренди с содовой? Или, может быть, "хок-энд-зельтер"? Я сам всегда беру виски с содовой. В соседней комнате наверняка найдется немного.

‘ Спасибо, я больше ничего не буду, ’ сказал художник, снимая кепку и пальто и бросая их на сумку, которую он поставил в угол. ‘ А теперь, мой дорогой друг, я хочу поговорить с тобой серьезно. Не хмурься так. Ты все так усложняешь для меня.

‘ Что все это значит? ’ воскликнул Дориан в своей раздраженной манере, бросаясь на диван. ‘ Надеюсь, это не из-за меня. Я устал от самого себя сегодня вечером. Я хотел бы быть кем-то другим".

‘ Это касается вас самих, ’ ответил Холлуорд своим серьезным, глубоким голосом, ‘ и я должен сказать это вам. Я задержу вас всего на полчаса.

Дориан вздохнул и закурил сигарету. - Полчаса! - пробормотал он.

‘Я не прошу от тебя многого, Дориан, и говорю это исключительно ради тебя самого. Я думаю, будет правильно, если вы узнаете, что в Лондоне против вас говорят самые ужасные вещи.

‘ Я ничего не желаю о них знать. Я люблю скандалы о других людях, но скандалы о себе меня не интересуют. В них нет очарования новизны".

‘ Они должны заинтересовать тебя, Дориан. Каждый джентльмен заботится о своем добром имени. Вы же не хотите, чтобы люди говорили о вас как о чем-то мерзком и деградировавшем. Конечно, у вас есть свое положение, и свое богатство, и все такое прочее. Но положение и богатство - это еще не все. Имейте в виду, я вообще не верю этим слухам. По крайней мере, я не могу в них поверить, когда вижу вас. Грех - это то, что написано на лице человека. Его невозможно скрыть. Люди иногда говорят о тайных пороках. Таких вещей не существует. Если у несчастного человека есть порок, это проявляется в линиях его рта, в опущенных веках, даже в форме рук. Кто—то — я не буду называть его имени, но вы его знаете - пришел ко мне в прошлом году, чтобы я написал его портрет. Я никогда не видел его раньше и ничего не слышал о нем в то время, хотя с тех пор многое узнал. Он предложил непомерную цену. Я отказал ему. В форме его пальцев было что-то, что я ненавидела. Теперь я знаю, что была совершенно права в том, что думала о нем. Его жизнь ужасна. Но ты, Дориан, с твоим чистым, светлым, невинным лицом и твоей чудесной безмятежной юностью — я не могу поверить ничему против тебя. И все же я вижу тебя очень редко, и ты теперь никогда не приходишь в студию, и когда я далеко от тебя, и я слышу все эти отвратительные вещи, которые люди шепчут о тебе, я не знаю, что сказать. Почему, Дориан, такой человек, как герцог Бервик, покидает зал клуба, когда ты входишь в него? Почему так много джентльменов в Лондоне не идут в ваш дом и не приглашают вас к себе? Вы были другом лорда Стейвли. Я познакомился с ним за обедом на прошлой неделе. Ваше имя случайно всплыло в разговоре в связи с миниатюрами, которые вы предоставили для выставки в музее Дадли.° Стейвли скривил губы и сказал, что, возможно, у вас самые художественные вкусы, но вы мужчина, с которым нельзя знакомиться ни одной девушке с чистыми помыслами и с которым ни одна целомудренная женщина не должна сидеть в одной комнате. Я напомнил ему, что я ваш друг, и спросил, что он имеет в виду. Он сказал мне. Он сказал мне это прямо при всех. Это было ужасно! Почему ваша дружба так губительна для молодых людей? Был тот несчастный мальчишка из гвардии, который покончил с собой. Ты был его большим другом. Был сэр Генри Эштон, которому пришлось покинуть Англию, с запятнанным именем. Вы и он были неразлучны. А как же Адриан Синглтон и его ужасный конец? А как же единственный сын лорда Кента и его карьера? Вчера я встретил его отца на Сент-Джеймс-стрит. Он казался сломленным стыдом и печалью. А что насчет молодого герцога Пертского? Какую жизнь он ведет сейчас? Какой джентльмен стал бы общаться с ним?"

‘ Прекрати, Бэзил. Ты говоришь о вещах, о которых ничего не знаешь, ’ сказал Дориан Грей, закусив губу, с ноткой бесконечного презрения в голосе. ‘ Вы спрашиваете меня, почему Бервик выходит из комнаты, когда я вхожу в нее. Это потому что я знаю все о его жизни, а не потому, что он что-то знает о моей. С такой кровью, какая течет в его жилах, как может его послужной список быть чистым? Вы спрашиваете меня о Генри Эштоне и молодом Перте. Научил ли я одного его порокам, а другого - разврату? Если глупый сын Кента забирает свою жену с улицы, какое мне до этого дело? Если Адриан Синглтон напишет имя своего друга поперек счета, я ему сторож? Я знаю, как люди болтают в Англии. Средние классы демонстрируют свои моральные предрассудки за своими вульгарными обеденными столами и шепчутся о том, что они называют распутством тех, кто выше их, чтобы попытаться притвориться, что они находятся в интеллигентном обществе и в близких отношениях с людьми, на которых они клевещут. В этой стране человеку достаточно отличия и мозгов, чтобы любой простой человек начал вилять над ним. И какую жизнь ведут эти люди, которые выдают себя за нравственных? Мой дорогой друг, вы забываете, что мы находимся на родине лицемера.

‘ Дориан, ’ воскликнул Холлуорд, ‘ вопрос не в этом. Я знаю, что Англия достаточно плоха, и английское общество сплошь неправильное. Вот почему я хочу, чтобы с тобой все было в порядке. Ты не был в порядке. Каждый имеет право судить о человеке по тому, какое впечатление он производит на своих друзей. Ваши, кажется, теряют всякое чувство чести, добродетели, чистоты. Вы наполнили их безумием наслаждения. Они опустились в глубины. Вы привели их туда. Да: ты привел их туда, и все же ты можешь улыбаться, как улыбаешься сейчас. И худшее позади. Я знаю, что вы с Гарри неразлучны. Наверняка по этой причине, если ни по какой другой, вам не следовало делать имя его сестры синонимом.

‘ Береги себя, Бэзил. Ты заходишь слишком далеко.

‘ Я должен говорить, а вы должны слушать. Вы должны слушать. Когда вы познакомились с леди Гвендолен, ее не коснулось ни малейшего скандала. Есть ли сейчас в Лондоне хоть одна порядочная женщина, которая прокатилась бы с ней по парку? Да ведь даже ее детям не разрешают жить с ней. Есть и другие истории — истории о том, что вас видели крадущимся на рассвете из ужасных домов и прокрадывающимся переодетым в самые грязные притоны Лондона. Это правда? Могут ли они быть правдой? Когда я впервые услышал их, я рассмеялся. Я слышу их сейчас, и они заставляют меня содрогнуться. А как насчет вашего загородного дома и жизни, которую вы там ведете? Дориан, ты не знаешь, что о тебе говорят. Я не скажу тебе, что не хочу читать тебе проповедь. Я помню, как Гарри однажды сказал, что каждый человек, который на какое-то время становится викарием-любителем, всегда начинает с этого, а затем нарушает свое слово. Я действительно хочу проповедовать вам. Я хочу, чтобы ты вел такую жизнь, которая заставит мир уважать тебя. Я хочу, чтобы у тебя было чистое имя и честный послужной список. Я хочу, чтобы ты избавился от ужасных людей, с которыми ты общаешься. Не пожимай так плечами. Не будь таким безразличным. Ты оказываешь чудесное влияние. Пусть это будет во благо, а не во зло. Они говорят, что вы развращаете каждого, с кем вступаете в близость, и что вам вполне достаточно войти в дом, чтобы за этим последовал какой-нибудь позор. Я не знаю, так это или нет. Откуда мне знать? Но это говорят о тебе. Мне рассказывают вещи, в которых, кажется, невозможно усомниться. Лорд Глостер был одним из моих лучших друзей в Оксфорде. Он показал мне письмо, которое написала ему его жена, умирая в одиночестве на своей вилле в Ментоне. Ваше имя фигурировало в самом ужасном признании, которое я когда-либо читал. Я сказал ему, что это абсурд — что я знаю тебя досконально, и что ты неспособен ни на что подобное. Знаю тебя? Интересно, знаю ли я тебя? Прежде чем я смогу ответить на этот вопрос, я должен увидеть твою душу.

- Увидеть свою душу! - пробормотал Дориан Грей, вскакивая с дивана и почти бледнея от страха.

‘Да, - серьезно ответил Холлуорд с глубокой печалью в голосе, ’ чтобы увидеть твою душу. Но только Бог может это сделать".

Горький насмешливый смешок сорвался с губ молодого человека. ‘ Вы увидите это сами, сегодня вечером! ’ воскликнул он, схватив со стола лампу. ‘ Пойдемте, это дело ваших рук. Почему бы вам не взглянуть на это? Вы можете потом рассказать об этом всему миру, если захотите. Вам никто не поверит. Если бы они тебе поверили, я бы нравился им за это еще больше. Я знаю эпоху лучше, чем ты, хотя ты так нудно разглагольствуешь об этом. Пойдем, говорю тебе. Вы достаточно наговорили о коррупции. Теперь вы должны взглянуть на это лицом к лицу".

В каждом его слове звучала безумная гордость. Он топнул ногой в своей мальчишеской наглой манере. Он испытывал невыносимую радость при мысли, что кто-то еще поделится его тайной и что человек, написавший портрет, ставший причиной всего его позора, будет всю оставшуюся жизнь обременен отвратительными воспоминаниями о том, что он сделал.

‘ Да, ’ продолжал он, подходя к нему ближе и пристально глядя в его суровые глаза, ‘ я покажу тебе свою душу. Ты увидишь то, что, как тебе кажется, может видеть только Бог".

Холлуорд отшатнулся. ‘ Это богохульство, Дориан! ’ воскликнул он. ‘ Ты не должен говорить подобные вещи. Они ужасны и ничего не значат".

‘ Ты так думаешь? Он снова рассмеялся.

‘ Я знаю. Что касается того, что я сказал тебе сегодня вечером, я сказал это для твоего блага. Ты же знаешь, я всегда был тебе верным другом.

‘ Не прикасайся ко мне. Заканчивай то, что хочешь сказать.

Искаженное болью лицо художника исказилось. Он замолчал на мгновение, и его охватило дикое чувство жалости. В конце концов, какое право он имел совать нос в жизнь Дориана Грея? Если он сделал хотя бы десятую часть того, что о нем ходили слухи, то как сильно он, должно быть, страдал! Затем он выпрямился, подошел к камину и постоял там, глядя на горящие поленья с их похожим на иней пеплом и пульсирующими язычками пламени.

- Я жду, Бэзил, - сказал молодой человек твердым, четким голосом.

Он обернулся. ‘ Вот что я должен сказать, ’ воскликнул он. - Вы должны дать мне какой-нибудь ответ на эти ужасные обвинения, выдвинутые против вас. Если ты скажешь мне, что они абсолютно не соответствуют действительности от начала до конца, я поверю тебе. Отрицай их, Дориан, отрицай! Разве ты не видишь, через что я прохожу? Боже мой! только не говори мне, что ты плохая, продажная и постыдная.

Дориан Грей улыбнулся. На его губах появилась презрительная усмешка. ‘ Пойдем наверх, Бэзил, ’ тихо сказал он. ‘Я изо дня в день веду дневник своей жизни, и он никогда не покидает комнаты, в которой написан. Я покажу его тебе, если ты пойдешь со мной".

‘ Я поеду с тобой, Дориан, если ты этого хочешь. Я вижу, что опоздала на поезд. Это не имеет значения. Я могу поехать завтра. Но не проси меня ничего читать сегодня вечером. Все, что мне нужно, - это простой ответ на мой вопрос.

‘ Это будет передано вам наверх. Я не смог передать это здесь. Вам не придется долго читать.

ГЛАВА XIII

HE вышел из комнаты и начал подъем, Бэзил Холлуорд следовал за ним по пятам. Они шли тихо, как люди инстинктивно делают ночью. Лампа отбрасывала фантастические тени на стены и лестницу. От усилившегося ветра задребезжали некоторые окна.

Когда они добрались до верхней площадки, Дориан поставил лампу на пол и, достав ключ, повернул его в замке. - Ты настаиваешь на том, чтобы знать, Бэзил? - спросил он тихим голосом.

-Да.

‘ Я в восторге, ’ ответил он, улыбаясь. Затем добавил несколько резко: - Вы единственный человек в мире, который имеет право знать обо мне все. Ты имел больше отношения к моей жизни, чем ты думаешь". И, взяв лампу, он открыл дверь и вошел. Холодный поток воздуха пронесся мимо них, и свет на мгновение вспыхнул темно-оранжевым пламенем. Он вздрогнул. - Закрой за собой дверь, - прошептал он, ставя лампу на стол.

Холлуорд озадаченно огляделся. Комната выглядела так, словно в ней не жили уже много лет. Выцветший фламандский гобелен, занавешенная картина, старинный итальянский кассонеи почти пустой книжный шкаф — вот и все, что здесь, казалось, было, кроме стула и стола. Когда Дориан Грей зажигал наполовину сгоревшую свечу, стоявшую на каминной полке, он увидел, что все помещение покрыто пылью, а ковер весь в дырах. За обшивкой пробежала мышь. В воздухе стоял влажный запах плесени.

‘ Значит, ты думаешь, что только Бог видит душу, Бэзил? Отдерни занавеску, и ты увидишь мою.

Голос, который заговорил, был холодным и жестоким. - Ты сошел с ума, Дориан, или разыгрываешь роль, - нахмурившись, пробормотал Холлуорд.

‘ Ты этого не сделаешь? Тогда я должен сделать это сам, - сказал молодой человек и, сорвав занавеску с крючка, швырнул ее на землю.

Восклицание ужаса сорвалось с губ художника, когда он увидел в тусклом свете отвратительное лицо на холсте, ухмыляющееся ему. В его выражении было что-то такое, что наполнило его отвращением. Святые небеса! он смотрел на собственное лицо Дориана Грея! Ужас, каким бы он ни был, еще не полностью испортил эту изумительную красоту. В редеющих волосах все еще было немного золота, а на чувственных губах - алого. Влажные глаза сохранили что-то от прелести своей синевы, благородные изгибы еще не полностью исчезли с точеных ноздрей и пластиковой шеи. Да, это был Дориан собственной персоной. Но кто это сделал? Казалось, он узнал свой собственный почерк, и рамка была его собственным дизайном. Идея была чудовищной, и все же он испытывал страх. Он схватил зажженную свечу и поднес ее к картине. В левом углу было его собственное имя, выведенное длинными ярко-красными буквами.

Это была какая-то грязная пародия, какая-то позорная, подлая сатира. Он никогда такого не делал. Тем не менее, это была его собственная картина. Он знал это, и ему казалось, что его кровь в одно мгновение превратилась из огня в вялый лед. Его собственная фотография! Что это значило? Почему она изменилась? Он повернулся и посмотрел на Дориана Грея глазами больного человека. Его рот подергивался, а пересохший язык, казалось, не мог произносить ни слова. Он провел рукой по лбу. Она была влажной от липкого пота.

Молодой человек стоял, прислонившись к каминной полке, и наблюдал за ним с тем странным выражением, которое можно увидеть на лицах тех, кто поглощен пьесой, когда играет какой-нибудь великий артист. В этом не было ни настоящей печали, ни настоящей радости. Была просто страсть зрителя, с, возможно, проблеском триумфа в его глазах. Он достал цветок из кармана пальто и нюхал его или делал вид, что нюхает.

‘ Что это значит? ’ наконец воскликнул Холлуорд. Его собственный голос прозвучал в его ушах пронзительно и странно.

‘ Много лет назад, когда я был мальчиком, ’ сказал Дориан Грей, сминая цветок в руке, ‘ ты встретил меня, польстил мне и научил не гордиться своей внешностью. Однажды вы познакомили меня со своим другом, который объяснил мне чудо молодости, и вы закончили мой портрет, который открыл мне чудо красоты. В безумный момент, о котором даже сейчас я не знаю, сожалею я или нет, я загадал желание, возможно, вы назвали бы это молитвой..."

‘ Я помню это! О, как хорошо я это помню! Нет! это невозможно. В комнате сыро. Плесень проникла в холст. В красках, которые я использовал, был какой-то мерзкий минеральный яд. Говорю вам, это невозможно.

- Ах, что же здесь невозможного? - пробормотал молодой человек, подходя к окну и прижимаясь лбом к холодному запотевшему стеклу.

- Вы сказали мне, что уничтожили его.

‘ Я был неправ. Это уничтожило меня.

- Я не верю, что это моя фотография.

‘ Неужели ты не видишь в этом свой идеал? ’ с горечью спросил Дориан. - Мой идеал, как ты это называешь...

- Как ты это назвал.

‘ В этом не было ничего дурного, ничего постыдного. Ты была для меня таким идеалом, которого я больше никогда не встречу. Это лицо сатира".

"Это лицо моей души".

‘ Господи! какому существу я, должно быть, поклонялся! У него глаза дьявола.

- В каждом из нас есть Рай и ад, Бэзил! - воскликнул Дориан с жестом отчаяния.

Холлуорд снова повернулся к портрету и уставился на него. ‘ Боже мой! "если это правда, - воскликнул он, - и это то, что ты сделал со своей жизнью, что ж, ты должен быть даже хуже, чем воображают те, кто говорит против тебя!’ Он снова поднес фонарь к холсту и осмотрел его. Поверхность казалась совершенно нетронутой, такой, какой он ее оставил. По-видимому, мерзость и ужас пришли изнутри. Через какое-то странное оживление внутренней жизни проказа греха медленно разъедала существо. Гниение трупа в залитой водой могиле было не таким страшным.

Его рука задрожала, свеча выпала из розетки и осталась лежать на полу, потрескивая. Он наступил на нее ногой и потушил. Затем он бросился на шаткий стул, стоявший у стола, и закрыл лицо руками.

‘ Боже мой, Дориан, какой урок! какой ужасный урок!° Ответа не было, но он слышал, как молодой человек рыдает у окна. ‘ Молись, Дориан, молись, ’ пробормотал он. ‘Чему учили человека в детстве? “Не введи нас в искушение. Прости нам грехи наши. Омой беззакония наши”. Давайте скажем это вместе. Молитва твоей гордыни была услышана. Молитва твоего покаяния также будет услышана. Я слишком сильно боготворил тебя. Я наказан за это. Ты слишком сильно боготворил себя. Мы оба наказаны.

Дориан Грей медленно обернулся и посмотрел на него затуманенными слезами глазами. - Слишком поздно, Бэзил, - запинаясь, произнес он.

‘ Никогда не поздно, Дориан. Давай опустимся на колени и попробуем, если не можем вспомнить молитву. Разве нет где-нибудь стиха: “Хотя ваши грехи будут как багряница, все же Я сделаю их белыми, как снег”?"°

-Теперь эти слова для меня ничего не значат.

‘Тише! не говори так. Ты и так натворил достаточно зла в своей жизни. Боже мой! разве ты не видишь, как эта проклятая тварь косится на нас?

Дориан Грей взглянул на картину, и внезапно его охватило неконтролируемое чувство ненависти к Бэзилу Холлуорду, как будто это было подсказано ему изображением на холсте, прошептано ему на ухо этими ухмыляющимися губами. Безумные страсти загнанного животного всколыхнулись в нем, и он возненавидел человека, сидевшего за столом, больше, чем когда-либо ненавидел что-либо за всю свою жизнь. Он дико огляделся. Что-то блеснуло на крышке раскрашенного сундука, стоявшего перед ним. Его взгляд упал на это. Он знал, что это. Это был нож, который он принес несколько дней назад, чтобы отрезать кусок веревки, и забыл взять с собой. Он медленно двинулся к нему, проходя мимо Холлуорда. Оказавшись у него за спиной, он схватился за нее и обернулся. Холлуорд пошевелился в кресле, как будто собирался встать. Он бросился на него и вонзил нож в большую вену, которая находится за ухом, прижимая голову мужчины к столу и нанося удары снова и снова.

Раздался сдавленный стон и ужасный звук, словно кто-то захлебывался кровью. Трижды вытянутые руки конвульсивно взметнулись вверх, размахивая в воздухе гротескными кистями с негнущимися пальцами. Он ударил его еще дважды, но мужчина не пошевелился. Что-то начало стекать на пол. Он подождал мгновение, все еще прижимая голову жертвы к земле. Затем бросил нож на стол и прислушался.

Он ничего не слышал, кроме стука капель по потертому ковру. Он открыл дверь и вышел на лестничную площадку. В доме было абсолютно тихо. Вокруг никого не было. Несколько секунд он стоял, перегнувшись через балюстраду и вглядываясь вниз, в черный бурлящий колодец тьмы. Затем он достал ключ и вернулся в комнату, заперевшись за собой.

Существо все еще сидело в кресле, навалившись на стол со склоненной головой, горбатой спиной и длинными фантастическими руками. Если бы не красная рваная рана на шее и не запекшаяся черная лужа, которая медленно расширялась на столе, можно было бы сказать, что мужчина просто спал.

Как быстро все было сделано! Он почувствовал странное спокойствие и, подойдя к окну, открыл его и вышел на балкон. Ветер разогнал туман, и небо стало похоже на чудовищный павлиний хвост, усеянный мириадами золотых глаз. Он посмотрел вниз и увидел полицейского, совершающего свой обход и направляющего длинный луч фонаря на двери безмолвных домов. Багровое пятно крадущегося экипажа мелькнуло на углу и затем исчезло. Женщина в развевающейся шали медленно кралась вдоль перил, пошатываясь на ходу. Время от времени она останавливалась и оглядывалась. Однажды она начала петь хриплым голосом. Полицейский подошел и что-то сказал ей. Она, смеясь, отшатнулась. По площади пронесся резкий порыв ветра. Газовые фонари замерцали и стали голубыми, а голые деревья покачивали своими черными железными ветвями взад и вперед. Он вздрогнул и вернулся, закрыв за собой окно.

Подойдя к двери, он повернул ключ и открыл ее. Он даже не взглянул на убитого. Он чувствовал, что секрет всего этого заключался в том, чтобы не осознавать ситуацию. Друг, написавший роковой портрет, из-за которого произошли все его страдания, ушел из его жизни. Этого было достаточно.

Тут он вспомнил о лампе. Это была довольно любопытная вещь мавританской работы, сделанная из тусклого серебра, инкрустированная арабесками из полированной стали и усыпанная крупной бирюзой. Возможно, его слуга хватился бы этого предмета и ему стали бы задавать вопросы. Он на мгновение заколебался, затем повернулся и взял его со стола. Он не мог не видеть мертвую вещь. Как все было тихо! Какими ужасно белыми казались длинные руки! Это было похоже на ужасное восковое изображение.

Заперев за собой дверь, он тихонько спустился по лестнице. Деревянная рама заскрипела и, казалось, вскрикнула, как от боли. Он несколько раз останавливался и ждал. Нет: все было тихо. Это был всего лишь звук его собственных шагов.

Войдя в библиотеку, он увидел сумку и пальто в углу. Должно быть, они где-то спрятаны. Он открыл секретный пресс, который находился в обшивке, пресс, в котором он хранил свои собственные любопытные маскировочные средства, и поместил их в него. Он мог легко сжечь их потом. Затем он достал свои часы. Было без двадцати два.

Он сел и начал думать. Каждый год — почти каждый месяц —в Англии людей душили за то, что он сделал. В воздухе витало безумие убийств. Какая-то красная звезда° подошла слишком близко к земле.... И все же какие улики были против него? Бэзил Холлуорд ушел из дома в одиннадцать. Никто не видел, как он возвращался обратно. Большинство слуг были в "Селби Ройял". Его камердинер лег спать.... Париж! ДА. Бэзил отправился именно в Париж, причем полуночным поездом, как и намеревался. С его любопытными сдержанными привычками пройдут месяцы, прежде чем возникнут какие-либо подозрения. Месяцы! Все могло быть разрушено задолго до этого.

Внезапная мысль осенила его. Он надел шубу и шапку и вышел в прихожую. Там он остановился, услышав медленную тяжелую поступь полицейского на тротуаре снаружи и увидев, как в окне мелькнуло отражение° "яблочко". Он ждал, затаив дыхание.

Через несколько мгновений он отодвинул щеколду и выскользнул наружу, очень тихо прикрыв за собой дверь. Затем он начал звонить в колокольчик. Минут через пять появился его камердинер, полуодетый и выглядевший очень сонным.

‘ Извини, что пришлось тебя разбудить, Фрэнсис, ’ сказал он, входя, ‘ но я забыл свой ключ. Который час?"

- Десять минут третьего, сэр, - ответил мужчина, глядя на часы и моргая.

‘Десять минут третьего? Как ужасно поздно! Тебе придется разбудить меня завтра в девять. Мне нужно кое-что сделать.

- Хорошо, сэр.

- Кто-нибудь звонил сегодня вечером?

‘ Мистер Холлуорд, сэр. Он оставался здесь до одиннадцати, а потом ушел, чтобы успеть на поезд.

‘ О! Мне жаль, что я его не видела. Он оставил какое-нибудь сообщение?

- Нет, сэр, за исключением того, что он написал бы вам из Парижа, если бы не застал вас в клубе.

‘ Хватит, Фрэнсис. Не забудь позвонить мне завтра в девять.

- Нет, сэр.

Мужчина заковылял по коридору в своих тапочках.

Дориан Грей бросил шляпу и пальто на стол и прошел в библиотеку. Четверть часа он ходил взад и вперед по комнате, закусив губу и размышляя. Затем он снял с одной из полок Синюю Книгу° и начал перелистывать страницы. "Алан Кэмпбелл, 152, Хартфорд-стрит, Мэйфейр". Да, это был тот человек, которого он искал.

ГЛАВА XIV

Ст в девять часов на следующее утро его слуга вошел в спальню с чашкой шоколада на подносе и открыл ставни. Дориан довольно мирно спал, лежа на правом боку, подложив одну руку под щеку. Он был похож на мальчика, которого утомили игры или учеба.

Мужчине пришлось дважды дотронуться до его плеча, прежде чем он проснулся, и когда он открыл глаза, слабая улыбка пробежала по его губам, как будто он погрузился в какой-то восхитительный сон. И все же ему ничего не снилось. Его ночь не была омрачена никакими образами удовольствия или боли. Но юность улыбается без всякой причины. В этом одна из его главных прелестей.

Он повернулся и, опершись на локоть, начал потягивать шоколад. В комнату струились лучи мягкого ноябрьского солнца. Небо было ясным, а в воздухе витало приятное тепло. Это было почти как майское утро.

Постепенно события предыдущей ночи бесшумными окровавленными лапками прокрались в его мозг и восстановились там с ужасающей отчетливостью. Он вздрогнул при воспоминании обо всем, что ему пришлось выстрадать, и на мгновение то же странное чувство отвращения к Бэзилу Холлуорду, которое заставило его убить его, когда тот сидел в кресле, вернулось к нему, и он похолодел от страсти. Мертвец тоже все еще сидел там, и теперь на солнце. Как это было ужасно! Такие отвратительные вещи были для темноты, а не для дня.

Он чувствовал, что если будет размышлять о том, через что ему пришлось пройти, то заболеет или сойдет с ума. Были грехи, очарование которых заключалось скорее в воспоминании, чем в совершении их, странные триумфы, которые удовлетворяли гордыню больше, чем страсти, и давали интеллекту обостренное чувство радости, большей, чем любая радость, которую они приносили или могли когда-либо принести чувствам. Но это был не один из них. Это была вещь, которую нужно было изгнать из головы, опоить маком, задушить, чтобы она не задушила тебя саму.

Когда пробило полчаса, он провел рукой по лбу, а затем поспешно встал и оделся с еще большей тщательностью, чем обычно, уделив большое внимание выбору галстука и булавки для шарфа и несколько раз сменив кольца. Он также провел много времени за завтраком, пробуя различные блюда, разговаривая со своим камердинером о новых ливреях, которые тот собирался сшить для слуг в Селби, и просматривая свою корреспонденцию. Прочитав несколько писем, он улыбнулся. Три из них наскучили ему. Одно он перечитал несколько раз, а затем порвал с легким раздражением на лице. "Ужасная вещь - женская память!"° как однажды сказал лорд Генри.

Выпив свою чашку черного кофе, он медленно вытер губы салфеткой, жестом попросил слугу подождать, подошел к столу, сел и написал два письма. Один он положил в карман, другой протянул камердинеру.

- Фрэнсис, поезжай на Хартфорд-стрит, 152, и, если мистера Кэмпбелла нет в городе, узнай его адрес.

Как только он остался один, он закурил сигарету и начал делать наброски на листе бумаги, рисуя сначала цветы и фрагменты архитектуры, а затем человеческие лица. Внезапно он заметил, что каждое нарисованное им лицо, казалось, имело фантастическое сходство с Бэзилом Холлуордом.° Он нахмурился и, встав, подошел к книжному шкафу и наугад достал какой-то том. Он был полон решимости не думать о случившемся до тех пор, пока это не станет абсолютно необходимым.

Растянувшись на диване, он взглянул на титульный лист книги. Это были "Эмо и камеи" Готье,°бумажное издание Шарпантье на японском языке с гравюрой Жакмара. Переплет был из лимонно-зеленой кожи с рисунком в виде позолоченных решеток и гранатов в горошек. Его подарил ему Адриан Синглтон. Когда он переворачивал страницы, его взгляд упал на стихотворение о руке Ласенера, холодной желтой руке "для подачи на бис маль лаве", с ее пушистыми рыжими волосками и "добродетелями фавна’. Он взглянул на свои белые тонкие пальцы, невольно вздрогнув, и пошел дальше, пока не дошел до тех прекрасных строф о Венеции: —°

Sur une gamme chromatique,

Le sein de perles ruisselant,

La Vénus de l’Adriatique

Sort de l’eau son corps rose et blanc.

Les dômes, sur l’azur des ondes

Suivant la phrase au pur contour,

S’enflent comme des gorges rondes

Que soulève un soupir d’amour.

L’esquif aborde et me dépose,

fetant son amarre au pilier,

Devant une façade rose,

Sur le marbre d’un escalier.

Какими изысканными они были! Когда читаешь их, кажется, что плывешь по зеленым водным путям розово-жемчужного города, сидя в черной гондоле с серебристым носом и развевающимися занавесками. Простые линии казались ему теми прямыми бирюзово-голубыми линиями, которые следуют друг за другом, когда человек приближается к Лидо. Внезапные вспышки цвета напомнили ему о блеске птиц с опалово-ирисовыми горлышками, которые порхают вокруг высокой колокольни с медовыми гребнями или с такой величественной грацией проходят по тусклым, покрытым пятнами пыли аркадам. Откинувшись назад с полузакрытыми глазами, он снова и снова повторял себе: -

Devant une façade rose,

Sur le marbre d’un escalier.

Вся Венеция была в этих двух строчках. Он вспомнил осень, которую провел там, и удивительную любовь, толкнувшую его на безумные, восхитительные безумства. Романтика была в каждом месте. Но Венеция, как и Оксфорд, сохранила фон для романтики, а для истинного романтика фон - это все, или почти все. Бэзил был с ним часть времени и пришел в ярость из-за Тинторета. Бедный Бэзил! какая ужасная смерть для человека!

Он вздохнул, снова взялся за книгу и попытался забыть. Он читал о ласточках°, которые влетают и вылетают из маленького кафе в Смирне, где хаджи сидят, пересчитывая свои янтарные четки, а торговцы в тюрбанах курят свои длинные трубки с кисточками и серьезно беседуют друг с другом; он читал об Обелиске°на площади Согласия, которая плачет гранитными слезами в своем одиноком, лишенном солнца изгнании и жаждет вернуться к горячему, заросшему лотосами Нилу, где есть сфинксы, и розово-красные ибисы, и белые стервятники с позолоченными когтями, и многие другие. крокодилы с маленькими берилловыми глазками, ползающие по зеленой дымящейся грязи; он начал размышлять над стихами, которые, извлекая музыку из мрамора, испачканного поцелуями, повествуют о той любопытной статуе, которую Готье сравнивает с контральто, "очаровательное чудовище", покоящееся в порфировом зале Лувра.° Но через некоторое время книга выпала у него из рук. Он занервничал, и его охватил ужасный приступ ужаса. Что, если Алана Кэмпбелла не будет в Англии? Пройдут дни, прежде чем он сможет вернуться. Возможно, он откажется прийти. Что он сможет сделать тогда? Каждый момент был жизненно важен.

Когда-то, пять лет назад, они были большими друзьями — фактически, почти неразлучными. Затем этой близости внезапно пришел конец. Теперь, когда они встречались в обществе, улыбался только Дориан Грей, Алан Кэмпбелл - никогда.

Он был чрезвычайно умным молодым человеком, хотя по-настоящему не разбирался в изобразительном искусстве, и то небольшое представление о красоте поэзии, которым он обладал, он полностью унаследовал от Дориана. Его доминирующей интеллектуальной страстью была наука. В Кембридже он проводил много времени, работая в лаборатории, и посещал хорошие занятия по естествознанию в течение года. Действительно, он по-прежнему был предан изучению химии и имел собственную лабораторию, в которой он имел обыкновение запираться на весь день, к большому неудовольствию своей матери, которая всей душой мечтала о его баллотировании в парламент и имела смутное представление о том, что химик - это человек, который выписывает рецепты. Однако он также был превосходным музыкантом и играл и на скрипке, и на фортепиано лучше, чем большинство любителей. На самом деле, именно музыка впервые свела его с Дорианом Греем — музыка и то необъяснимое влечение, которым Дориан, казалось, мог пользоваться, когда хотел, и действительно часто пользовался, не осознавая этого. Они познакомились у Леди Беркшир в тот вечер, когда там играл Рубинштейн°, и после этого их всегда видели вместе в Опере и везде, где звучала хорошая музыка. Их близость длилась восемнадцать месяцев. Кэмпбелл всегда был либо в "Селби Ройял", либо на Гросвенор-сквер. Для него, как и для многих других, Дориан Грей был воплощением всего, что есть замечательного и увлекательного в жизни. Произошла ли между ними ссора или нет, никто так и не узнал. Но внезапно люди заметили, что они почти не разговаривали при встрече и что Кэмпбелл, казалось, всегда рано уходил с любой вечеринки, на которой присутствовал Дориан Грей. Он тоже изменился — временами становился странно меланхоличным, казалось, ему почти не нравилось слушать музыку, и сам он никогда не играл, оправдываясь, когда его вызывали, тем, что он был так поглощен наукой, что у него не оставалось времени для практики. И это, безусловно, было правдой. Казалось, с каждым днем он все больше интересовался биологией, и его имя раз или два появлялось в научных обзорах в связи с некоторыми любопытными экспериментами.

Это был тот человек, которого ждал Дориан Грей. Каждую секунду он поглядывал на часы. Шли минуты, и он ужасно разволновался. Наконец он встал и принялся расхаживать взад-вперед по комнате, выглядя как прекрасное существо в клетке. Он делал большие крадущиеся шаги. Его руки были на удивление холодными.

Ожидание становилось невыносимым. Время, казалось ему, ползло свинцовыми лапами, в то время как его чудовищным ветром несло к зазубренному краю какой-то черной расселины или пропасти. Он знал, что его там ждет; действительно увидел это и, содрогнувшись, прижал влажными руками свои горящие веки, как будто хотел лишить зрение сам мозг и загнать глазные яблоки обратно в их пещеру. Это было бесполезно. У мозга была своя пища, которой он питался, а воображение, доведенное до гротеска ужасом, искривленное и искаженное, как живое существо, болью, танцевало, как какая-то грязная марионетка на подставке, и ухмылялось сквозь движущиеся маски. Затем, внезапно, Время для него остановилось. Да: это слепое, медленно дышащее существо больше не ползло, и ужасные мысли, поскольку Время умерло, проворно мчались вперед, вытаскивая отвратительное будущее из его могилы и показывая его ему. Он уставился на нее. Сам ужас от увиденного заставил его окаменеть.

Наконец дверь отворилась, и вошел его слуга. Он устремил на него остекленевший взгляд.

- Мистер Кэмпбелл, сэр, - представился мужчина.

Вздох облегчения сорвался с его пересохших губ, и румянец вернулся на щеки.

‘ Попроси его немедленно войти, Фрэнсис. Он почувствовал, что снова стал самим собой. Его малодушное настроение прошло.

Мужчина поклонился и удалился. Через несколько минут вошел Алан Кэмпбелл, выглядевший очень суровым и довольно бледным, его бледность подчеркивалась угольно-черными волосами и темными бровями.

- Алан! как это мило с твоей стороны. Спасибо, что пришел.

‘ Я намеревался никогда больше не входить в твой дом, Грей. Но ты сказал, что это вопрос жизни и смерти. ’ Его голос был жестким и холодным. Он говорил медленно, обдумывая услышанное. В пристальном испытующем взгляде, который он обратил на Дориана, было презрение. Он держал руки в карманах своего каракулевого пальто и, казалось, не заметил жеста, которым его приветствовали.

‘ Да, это вопрос жизни и смерти, Алан, и не для одного человека. Садись.

Кэмпбелл занял стул у стола, а Дориан сел напротив него. Взгляды двух мужчин встретились. В глазах Дориана была бесконечная жалость. Он знал, что то, что он собирался сделать, было ужасно.

После напряженного мгновения молчания он наклонился и сказал очень тихо, но наблюдая за тем, как каждое слово отражается на лице того, за кем он послал: ‘Алан, в запертой комнате на верхнем этаже этого дома, комнате, в которую никто, кроме меня, не имеет доступа, за столом сидит мертвый человек. Он мертв уже десять часов. Не шевелись и не смотри на меня так. Кто этот человек, почему он умер, как он умер - это вопросы, которые тебя не касаются. Что тебе нужно сделать, так это вот что...

‘ Прекрати, Грей. Я больше ничего не хочу знать. Правда то, что ты мне рассказал, или нет, меня не касается. Я категорически отказываюсь вмешиваться в твою жизнь. Держи свои ужасные секреты при себе. Они меня больше не интересуют.

‘ Алан, они должны тебя заинтересовать. Этот должен тебя заинтересовать. Мне ужасно жаль тебя, Алан. Но я ничего не могу с собой поделать. Ты единственный человек, который способен спасти меня. Я вынужден посвятить тебя в это дело. У меня нет выбора. Алан, ты ученый. Ты разбираешься в химии и тому подобных вещах. Вы проводили эксперименты. Что вам нужно сделать, так это уничтожить то, что находится наверху — уничтожить так, чтобы от этого не осталось и следа. Никто не видел, как этот человек входил в дом. Действительно, в данный момент он должен быть в Париже. Его не хватятся еще несколько месяцев. Когда его хватятся, здесь не должно быть найдено никаких его следов. Ты, Алан, ты должен превратить его и все, что ему принадлежит, в горстку пепла, которую я смогу развеять в воздухе.

- Ты сошел с ума, Дориан.

‘ Ах! Я ждал, что ты будешь называть меня Дорианом.

‘ Говорю вам, вы сумасшедший — сумасшедший, если воображаете, что я пошевелю пальцем, чтобы помочь вам, сумасшедший, если делаю это чудовищное признание. Я не буду иметь никакого отношения к этому делу, каким бы оно ни было. Ты думаешь, я собираюсь рисковать своей репутацией ради тебя? Какое мне дело, какую дьявольскую работу ты затеял?

- Это было самоубийство, Алан.

‘ Я рад этому. Но кто довел его до этого? Полагаю, вы.

- Ты все еще отказываешься сделать это для меня?

‘ Конечно, я отказываюсь. Я не буду иметь к этому абсолютно никакого отношения. Мне все равно, какой позор падет на тебя. Ты все это заслужил. Мне не было бы жаль видеть тебя опозоренным, публично опозоренным. Как ты смеешь просить меня, из всех мужчин в мире, впутывать себя в этот ужас? Я думал, ты больше знаешь о характерах людей. Твой друг лорд Генри Уоттон вряд ли многому научил тебя в психологии, чему бы еще он тебя ни научил. Ничто не заставит меня сделать хоть шаг, чтобы помочь вам. Вы обратились не к тому человеку. Обратитесь к кому-нибудь из своих друзей. Не приходите ко мне".

‘ Алан, это было убийство. Я убила его. Ты не представляешь, как он заставил меня страдать. Какой бы ни была моя жизнь, он приложил больше усилий к ее созданию или искажению, чем бедный Гарри. Возможно, он и не хотел этого, результат был тот же.

‘ Убийство! Боже милостивый, Дориан, неужели ты дошел до этого? Я не стану доносить на тебя. Это не мое дело. Кроме того, если я не вмешаюсь в это дело, вас наверняка арестуют. Никто никогда не совершает преступления, не совершив какой-нибудь глупости. Но я не буду иметь к этому никакого отношения.

‘ Ты должен иметь к этому какое-то отношение. Подожди, подожди минутку; послушай меня. Только послушай, Алан. Все, о чем я прошу вас, - это провести определенный научный эксперимент. Вы ходите по больницам и мертвецким домам, и ужасы, которые вы там творите, вас не затрагивают. Если бы в какой-нибудь отвратительной анатомической или вонючей лаборатории вы обнаружили этого человека, лежащего на свинцовом столе с проделанными в нем красными желобками для вытекания крови, вы бы просто посмотрели на него как на восхитительный объект. Вы бы и бровью не повели. Вы бы не поверили, что делаете что-то не так. Напротив, вы, вероятно, почувствовали бы, что приносили пользу человечеству, или увеличивали объем знаний в мире, или удовлетворяли интеллектуальное любопытство, или что-то в этом роде. То, что я хочу, чтобы вы сделали, - это всего лишь то, что вы часто делали раньше. Действительно, уничтожение тела должно быть гораздо менее ужасным занятием, чем то, над чем вы привыкли работать. И помните, это единственная улика против меня. Если это обнаружат, я пропал; и это обязательно обнаружат, если вы мне не поможете.

‘ У меня нет желания помогать тебе. Ты забываешь об этом. Я просто равнодушен ко всему происходящему. Ко мне это не имеет никакого отношения.

‘ Алан, я умоляю тебя. Подумай, в каком я положении. Как раз перед твоим приходом я чуть не упала в обморок от ужаса. Возможно, когда-нибудь ты сам познаешь ужас. Нет! не думайте об этом. Взгляните на вопрос чисто с научной точки зрения. Вы не спрашиваете, откуда берутся мертвые предметы, над которыми вы экспериментируете. Не спрашивайте сейчас. Я и так рассказала тебе слишком много. Но я умоляю тебя сделать это. Когда-то мы были друзьями, Алан.

- Не говори о тех днях, Дориан: они умерли.

Мертвые иногда задерживаются. Человек наверху никуда не уходит. Он сидит за столом, склонив голову и раскинув руки. Алан! Алан! если ты не придешь мне на помощь, я разорен. Да ведь они повесят меня, Алан! Неужели ты не понимаешь? Они повесят меня за то, что я сделал.

Нет смысла затягивать эту сцену. Я категорически отказываюсь что-либо предпринимать в этом вопросе. С твоей стороны безумно спрашивать меня об этом.

- Ты отказываешься?

-Да.

- Я умоляю тебя, Алан.

- Это бесполезно.

Такое же выражение жалости появилось в глазах Дориана Грея. Затем он протянул руку, взял лист бумаги и что-то написал на нем. Он дважды перечитал письмо, аккуратно сложил его и подтолкнул через стол. Покончив с этим, он встал и подошел к окну.

Кэмпбелл удивленно посмотрел на него, затем взял газету и развернул ее. Пока он читал, его лицо стало мертвенно-бледным, и он откинулся на спинку стула. Ужасное чувство тошноты охватило его. Ему казалось, что его сердце замирает в какой-то пустой пустоте.

После двух или трех минут жуткого молчания Дориан повернулся, подошел и встал у него за спиной, положив руку ему на плечо.

‘ Мне так жаль тебя, Алан, ’ пробормотал он, ‘ но ты не оставляешь мне выбора. Я уже написал письмо. Вот оно. Вы видите адрес. Если вы мне не поможете, я должен отправить его. Если вы мне не поможете, я отправлю его. Вы знаете, каким будет результат. Но ты собираешься помочь мне. Сейчас ты не можешь отказаться. Я пытался пощадить тебя. Ты окажешь мне честь, признав это. Ты был суров, резок, оскорбителен. Ты обращался со мной так, как ни один мужчина никогда не осмеливался обращаться со мной — ни один живой мужчина, во всяком случае. Я все это терпел. Теперь мне приходится диктовать условия.

Кэмпбелл закрыл лицо руками, и дрожь прошла по его телу.

‘ Да, теперь моя очередь диктовать условия, Алан. Ты знаешь, каковы они. Дело довольно простое. Ну же, не доводи себя до такой горячки. Дело должно быть сделано. Посмотри правде в глаза и сделай это.

С губ Кэмпбелла сорвался стон, и он задрожал всем телом. Тиканье часов на каминной полке, казалось ему, разделяло Время на отдельные атомы агонии, каждый из которых был слишком ужасен, чтобы его можно было вынести. Он чувствовал, как вокруг его лба медленно сжимается железное кольцо, как будто позор, которым ему угрожали, уже обрушился на него. Рука на его плече налилась свинцом. Это было невыносимо. Казалось, это раздавило его.

- Ну же, Алан, ты должен решить немедленно.

- Я не могу этого сделать, - сказал он машинально, как будто слова могли что-то изменить.

‘ Ты должен. У тебя нет выбора. Не откладывай.

Он на мгновение заколебался. - В комнате наверху горит камин?

-Да, здесь есть газовый камин с асбестом.

- Мне придется съездить домой и забрать кое-что из лаборатории.

‘Нет, Алан, ты не должен выходить из дома. Напиши на листке бумаги, что тебе нужно, и мой слуга возьмет такси и привезет тебе все обратно.

Кэмпбелл нацарапал несколько строк, промокнул их и адресовал конверт своему помощнику. Дориан взял записку и внимательно прочитал ее. Затем он позвонил в колокольчик и отдал его своему камердинеру с приказанием вернуться как можно скорее и принести вещи с собой.

Когда дверь в холл закрылась, Кэмпбелл нервно вздрогнул и, встав со стула, подошел к камину. Его трясло, как в лихорадке. Почти двадцать минут никто из мужчин не произносил ни слова. По комнате с шумом жужжала муха, а тиканье часов было похоже на удары молотка.

Когда колокол пробил час, Кэмпбелл обернулся и, посмотрев на Дориана Грея, увидел, что его глаза полны слез. В чистоте и утонченности этого печального лица было что-то такое, что, казалось, приводило его в ярость. - Ты гнусная, абсолютно гнусная! - пробормотал он.

- Тише, Алан, ты спас мне жизнь, - сказал Дориан.

‘ Твоя жизнь? Боже мой! что это за жизнь! Ты переходил от коррупции к коррупции, а теперь достиг кульминации в преступлении. Делая то, что я собираюсь сделать, к чему ты меня принуждаешь, я думаю не о твоей жизни".

- Ах, Алан, - со вздохом пробормотал Дориан, - жаль, что у тебя нет ко мне хотя бы тысячной доли той жалости, которую я испытываю к тебе. ’ С этими словами он отвернулся и стоял, глядя в сад. Кэмпбелл ничего не ответил.

Примерно через десять минут в дверь постучали, и вошел слуга, неся большой ящик красного дерева с химикатами, длинным мотком стальной и платиновой проволоки и двумя железными зажимами довольно странной формы.

- Мне оставить вещи здесь, сэр? - спросил он Кэмпбелла.

‘ Да, ’ сказал Дориан. ‘ И боюсь, Фрэнсис, у меня есть для тебя еще одно поручение. Как зовут человека из Ричмонда, который поставляет в Селби орхидеи?

- Напрягитесь, сэр.

‘ Да, Затвердевай. Вы должны немедленно отправиться в Ричмонд, лично встретиться с Харденом и сказать ему, чтобы он прислал вдвое больше орхидей, чем я заказала, и как можно меньше белых. На самом деле, я не хочу никаких белых. Сегодня прекрасный день, Фрэнсис, а Ричмонд - очень красивое место, иначе я бы не беспокоил тебя по этому поводу.

‘ Никаких проблем, сэр. Во сколько мне вернуться?

Дориан посмотрел на Кэмпбелла. ‘ Сколько времени займет твой эксперимент, Алан? ’ спросил он спокойным, безразличным голосом. Присутствие третьего человека в комнате, казалось, придало ему необычайной смелости.

Кэмпбелл нахмурился и закусил губу. - Это займет около пяти часов, - ответил он.

‘ Тогда времени будет достаточно, если ты вернешься в половине восьмого, Фрэнсис. Или останься: просто оставь мои вещи для переодевания. Ты можешь провести вечер в полном одиночестве. Я не ужинаю дома, поэтому ты мне не понадобишься.

- Благодарю вас, сэр, - сказал мужчина, выходя из комнаты.

‘ Теперь, Алан, нельзя терять ни минуты. Какой тяжелый этот сундук! Я возьму его вместо тебя. Ты принеси остальные вещи. Он говорил быстро и властно. Кэмпбелл чувствовала, что находится под его властью. Они вышли из комнаты вместе.

Когда они достигли верхней площадки, Дориан достал ключ и повернул его в замке. Затем он остановился, и в его глазах появилось беспокойство. Он вздрогнул. - Не думаю, что смогу войти, Алан, - пробормотал он.

‘ Меня это не касается. Вы мне не нужны, - холодно сказал Кэмпбелл.

Дориан приоткрыл дверь. Когда он это сделал, то увидел лицо со своего портрета, злобно блеснувшее в солнечном свете. На полу перед ним лежала порванная занавеска. Он вспомнил, что прошлой ночью впервые в жизни забыл спрятать роковое полотно, и уже собирался броситься вперед, как вдруг с содроганием отступил.

Что это была за отвратительная красная роса, которая влажно блестела на одной из рук, как будто холст запотел кровью? Как это было ужасно! — На мгновение ему показалось, что это ужаснее, чем безмолвный предмет, который, как он знал, лежал поперек стола, предмет, чья гротескная бесформенная тень на пятнистом ковре показала ему, что он не шевелился, а все еще был там, где он его оставил.

Он глубоко вздохнул, приоткрыл дверь чуть шире и, полузакрыв глаза и отвернув голову, быстро вошел, твердо решив, что ни разу не взглянет на мертвеца. Затем, наклонившись и взяв золотисто-пурпурную гирлянду, он набросил ее прямо на картину.

Там он остановился, боясь обернуться, и его взгляд приковался к хитросплетениям узора перед ним. Он услышал, как Кэмпбелл внес тяжелый сундук, кандалы и другие вещи, которые ему понадобились для его ужасной работы. Он начал задаваться вопросом, встречались ли они с Бэзилом Холлуордом когда-нибудь, и если да, то что они думали друг о друге.

- А теперь оставь меня, - раздался строгий голос у него за спиной.

Он повернулся и поспешил к выходу, едва сознавая, что мертвеца швырнули обратно в кресло и что Кэмпбелл смотрит в блестящее желтое лицо. Спускаясь по лестнице, он услышал, как в замке поворачивается ключ.

Было далеко за семь, когда Кэмпбелл вернулся в библиотеку. Он был бледен, но абсолютно спокоен. ‘ Я сделал то, о чем вы меня просили, ’ пробормотал он. ‘ А теперь прощай. Давай больше никогда не увидимся.

‘ Ты спас меня от разорения, Алан. Я не могу забыть этого, - просто сказал Дориан.

Как только кэмпбелл ушел, он поднялся наверх. В комнате стоял ужасный запах азотной кислоты. Но существо, которое сидело за столом, исчезло.

ГЛАВА XV

TШЛЯПОЙ вечером, в половине девятого, изысканно одетый, с большой петлицей из пармских фиалок, Дориан Грей был препровожден кланяющимися слугами в гостиную леди Нарборо. Его лоб пульсировал от натянутых нервов, и он чувствовал себя дико возбужденным, но его манеры, когда он склонился над рукой хозяйки дома, были такими же легкими и грациозными, как всегда. Возможно, человек никогда не чувствует себя так непринужденно, как тогда, когда ему приходится играть какую-то роль. Конечно, никто, глядя на Дориана Грея в ту ночь, не смог бы поверить, что он пережил трагедию, столь же ужасную, как любая трагедия нашего века. Эти изящные пальцы никогда бы не взялись за нож из-за греха, а эти улыбающиеся губы не взывали к Богу и добру. Он сам не мог не удивляться спокойствию своего поведения и на мгновение остро ощутил ужасное удовольствие от двойной жизни.

Это была небольшая компания, собранная довольно поспешно леди Нарборо, которая была очень умной женщиной с тем, что лорд Генри обычно называл остатками действительно поразительного уродства. Она оказалась превосходной женой одному из наших самых занудных послов, и, похоронив своего мужа должным образом в мраморном мавзолее, который она сама спроектировала, и выдав своих дочерей замуж за нескольких богатых, довольно пожилых мужчин, она теперь посвятила себя удовольствиям французской художественной литературы, французской кулинарии и французскому духу, когда смогла это получить.

Дориан был одним из ее самых любимых людей, и она всегда говорила ему, что очень рада, что не встретила его в молодости. ‘Я знаю, моя дорогая, я должна была безумно влюбиться в тебя, ’ часто говорила она, ‘ и бросить свою шляпку прямо на мельницу ради тебя. Нам очень повезло, что в то время о вас не подумали. Как бы то ни было, наши шляпки были настолько неподходящими, а фабрики были так заняты попытками поднять ветер, что я ни с кем даже не заигрывала. Однако во всем виноват Нарборо. Он был ужасно близорук, а нет никакого удовольствия в том, чтобы иметь мужа, который никогда ничего не видит.

Ее гости в этот вечер были довольно утомительными. Дело в том, как она объяснила Дориану, что прикрываясь очень потрепанным веером, одна из ее замужних дочерей совершенно неожиданно приехала погостить к ней и, что еще хуже, фактически привела с собой своего мужа. ‘ Я думаю, это очень нехорошо с ее стороны, мой дорогой, ’ прошептала она. ‘ Конечно, я приезжаю к ним погостить каждое лето после того, как приезжаю из Хомбурга, но ведь такой старой женщине, как я, нужно иногда подышать свежим воздухом, и, кроме того, я действительно будлю их. Вы не представляете, какое существование они там ведут. Это чистая, неподдельная сельская жизнь. Они рано встают, потому что у них так много дел, и рано ложатся спать, потому что им так мало о чем нужно думать. В округе не было скандала со времен королевы Елизаветы, и, следовательно, все они засыпают после обеда. Ты не будешь сидеть рядом ни с одним из них. Ты будешь сидеть рядом со мной и развлекать меня.

Дориан пробормотал изящный комплимент и оглядел зал. Да, вечеринка, безусловно, была утомительной. Двоих он никогда раньше не видел, а остальные состояли из Эрнеста Хэрроудена, одной из тех посредственностей средних лет, столь распространенных в лондонских клубах, у которых нет врагов, но которых друзья категорически не любят; леди Ракстон, чересчур разодетая женщина сорока семи лет, с крючковатым носом, которая всегда пыталась скомпрометировать себя, но была настолько необычно некрасива, что, к ее великому разочарованию, никто никогда не поверил бы ничему против нее; миссис Эрлин, никому не навязывающаяся, с восхитительной шепелявостью и венецианско-рыжими волосами; леди Элис Чэпмен , дочь его хозяйки, неряшливая унылая девушка с одним из тех характерных британских лиц, которые, однажды увидев, никогда не запоминаются; и ее муж, краснощекое создание с седыми бакенбардами, у которого, как и у многих представителей его класса, сложилось впечатление, что чрезмерная веселость может искупить полное отсутствие идей.

Он уже жалел, что пришел, пока леди Нарборо, взглянув на большие позолоченные часы ormolu, которые яркими изгибами стояли на каминной полке, задрапированной лиловым, не воскликнула: ‘Как ужасно со стороны Генри Уоттона так опаздывать! Я на всякий случай зашел к нему сегодня утром, и он честно пообещал не разочаровать меня.

То, что Гарри должен был быть там, было некоторым утешением, и когда дверь открылась и он услышал его медленный музыкальный голос, придающий очарование какому-то неискреннему извинению, ему перестало быть скучно.

Но за ужином он ничего не мог съесть. Тарелка за тарелкой уходили нетронутыми. Леди Нарборо продолжала ругать его за то, что, по ее словам, "оскорбляет бедного Адольфа, который придумал меню специально для вас’, и время от времени лорд Генри поглядывал на него, удивляясь его молчаливости и рассеянности. Время от времени будер наполнял его бокал шампанским. Он жадно пил, и его жажда, казалось, усилилась.

- Дориан, - сказал, наконец, лорд Генри, когда по кругу передавали chaudfroid°, ‘ что с тобой сегодня не так? Ты совершенно не в духе.

‘ Я думаю, он влюблен, - воскликнула леди Нарборо, - и боится сказать мне об этом, опасаясь, что я начну ревновать. Он совершенно прав. Я, конечно, должен.

— Дорогая леди Нарборо, - с улыбкой пробормотал Дориан, - я не был влюблен целую неделю - с тех пор, как мадам де Ферроль уехала из города.

‘ Как вы, мужчины, можете влюбляться в эту женщину! ’ воскликнула пожилая леди. - Я действительно не могу этого понять.

‘ Это просто потому, что она помнит вас маленькой девочкой, леди Нарборо, ’ сказал лорд Генри. - Она - единственное связующее звено между нами и твоими короткими платьицами.

‘ Она вообще не помнит моих коротких платьиц, лорд Генри. Но я очень хорошо помню ее в Вене тридцать лет назад и то, какой у нее было тогда декольте.

- У нее все еще декольте, - ответил он, беря оливку длинными пальцами. - и когда она в очень элегантном платье, то похожа на роскошное платье из плохого французского романа. Она действительно замечательная и полна сюрпризов. Ее способность к семейной привязанности необычайна. Когда умер ее третий муж, ее волосы от горя стали совсем золотыми.

- Как ты можешь, Гарри! - воскликнул Дориан.

‘ Это самое романтическое объяснение, ’ засмеялась хозяйка. ‘ Но ее третий муж, лорд Генри! Ты же не хочешь сказать, что Феррол четвертый?

- Разумеется, леди Нарборо.

-Я не верю ни единому слову из этого.

‘ Что ж, спросите мистера Грея. Он один из ее самых близких друзей.

- Это правда, мистер Грей?

‘ Она уверяет меня в этом, леди Нарборо, ’ сказал Дориан. "Я спросил ее, забальзамировала ли она, как Маргарита де Наварра,° их сердца и повесила ли они у нее на поясе. Она сказала мне, что у нее этого не было, потому что ни у кого из них вообще не было сердца.

‘Четыре мужа! Честное слово, это trop de zêle.

-Trop d'audace, говорю я ей, - сказал Дориан.

‘ О! она достаточно дерзка для чего угодно, моя дорогая. А какой из себя Феррол? Я его не знаю.

- Мужья очень красивых женщин принадлежат к преступному сословию, - сказал лорд Генри, потягивая вино.

Леди Нарборо ударила его веером. -Лорд Генри, меня нисколько не удивляет, что весь свет считает вас чрезвычайно порочным.

‘ Но какой мир так говорит? ’ спросил лорд Генри, приподнимая брови. ‘ Это может быть только следующий мир. Мы с этим миром в прекрасных отношениях".

- Все, кого я знаю, говорят, что вы очень злая! - воскликнула старая леди, качая головой.

Несколько мгновений лорд Генри выглядел серьезным. "Это совершенно чудовищно, - сказал он наконец, - то, как в наши дни люди говорят о себе за спиной то, что является абсолютной правдой".

- Ну разве он не неисправим? - воскликнул Дориан, подавшись вперед в своем кресле.

‘ Надеюсь, что так, ’ со смехом ответила хозяйка. - Но на самом деле, если вы все будете так нелепо поклоняться мадам де Ферроль, мне придется снова выйти замуж, чтобы соответствовать моде.

‘ Вы никогда больше не выйдете замуж, леди Нарборо, ’ вмешался лорд Генри. ‘ Вы были слишком счастливы. Когда женщина снова выходит замуж, это потому, что она ненавидела своего первого мужа. Когда мужчина женится снова, это потому, что он обожал свою первую жену. Женщины испытывают свою удачу, мужчины рискуют своей.

"Нарборо не был идеальным", - воскликнула пожилая леди.

‘ Если бы это было так, вы бы не любили его, моя дорогая леди, ’ последовал ответ. ‘ Женщины любят нас за наши недостатки. Если у нас их будет достаточно, они простят нам все, даже наш интеллект. Боюсь, после этих слов вы никогда больше не пригласите меня на обед, леди Нарборо, но это чистая правда.

‘ Конечно, это правда, лорд Генри. Если бы мы, женщины, не любили вас за ваши недостатки, где бы вы все были? Ни один из вас никогда не был бы женат. Вы были бы сборищем неудачливых холостяков. Однако не думаю, что это сильно изменило бы вас. В наши дни все женатые мужчины живут как холостяки, а все холостяки любят женатых мужчин.

-Окончательное решение, - пробормотал лорд Генри.

-Finn du globe, - ответила хозяйка.

- Жаль, что это не конец света, ’ вздохнул Дориан. "Жизнь - это великое разочарование".

‘ Ах, моя дорогая, - воскликнула леди Нарборо, натягивая перчатки, - только не говори мне, что жизнь тебя исчерпала. Когда человек так говорит, становится ясно, что Жизнь измотала его. Лорд Генри очень порочен, и я иногда жалею, что не была такой; но ты создан быть хорошим — ты так хорошо выглядишь. Я должен найти вам хорошую жену. Лорд Генри, вам не кажется, что мистеру Грею следует жениться?

- Я всегда говорю ему это, леди Нарборо, - с поклоном ответил лорд Генри.

‘ Что ж, мы должны подыскать ему подходящую партию. Сегодня вечером я внимательно изучу Дебретта° и составлю список всех подходящих молодых леди.

- Учитывая их возраст, леди Нарборо? - спросил Дориан.

‘Конечно, с учетом их возраста, слегка отредактировано. Но ничего не следует делать в спешке. Я хочу, чтобы это было то, что "Морнинг пост" называет подходящим союзом, и я хочу, чтобы вы оба были счастливы".

‘ Что за чушь люди болтают о счастливых браках! ’ воскликнул лорд Генри. "Мужчина может быть счастлив с любой женщиной, пока он ее не любит".

‘ Ах! какой же вы циник! ’ воскликнула старая леди, отодвигая стул и кивая леди Ракстон. ‘ Вы должны в ближайшее время снова прийти ко мне на ужин. Вы действительно замечательное тонизирующее средство, гораздо лучшее, чем то, что прописал мне сэр Эндрю. Однако вы должны сказать мне, с какими людьми вы хотели бы встретиться. Я хочу, чтобы это было восхитительное сборище.

‘Мне нравятся мужчины, у которых есть будущее, и женщины, у которых есть прошлое", - ответил он. - Или ты думаешь, что это будет вечеринка с нижними юбками?

‘ Боюсь, что да, ’ сказала она, смеясь, и встала. - Тысяча извинений, моя дорогая леди Ракстон, - добавила она, - я не заметила, что вы не докурили сигарету.

‘ Не обращайте внимания, леди Нарборо. Я слишком много курю. Я собираюсь ограничить себя на будущее.

‘ Прошу вас, не надо, леди Ракстон, ’ сказал лорд Генри. ‘ Умеренность - губительная вещь. Достаточное количество так же вредно, как и еда. Более чем достаточно - это все равно что пир"

Леди Ракстон с любопытством взглянула на него. ‘ Вы должны как-нибудь прийти и объяснить мне это, лорд Генри. Звучит захватывающе, ’ пробормотала она, выходя из комнаты.

‘ А теперь смотри, не засиживайся слишком долго со своей политикой и скандалами, ’ крикнула леди Нарборо с порога. - Если ты это сделаешь, мы наверняка поссоримся наверху.

Мужчины рассмеялись, а мистер Чэпмен торжественно поднялся из-за стола и подошел к столешнице. Дориан Грей пересел на другое место, подошел и сел рядом с лордом Генри. Мистер Чэпмен начал громко рассказывать о ситуации в Палате общин. Он хохотал над своими противниками. Слово доктринер°— слово, полное ужаса для британского сознания, — время от времени появлялось в промежутках между его взрывами. Аллитеративная приставка служила украшением ораторского искусства. Он водрузил Британский флаг на вершины Мысли. Унаследованная глупость расы — здравый английский смысл, как он шутливо называл это, — была продемонстрирована как надлежащий оплот общества.

Улыбка тронула губы лорда Генри, он обернулся и посмотрел на Дориана.

‘ Тебе лучше, мой дорогой друг? - спросил он. - Ты казался несколько не в духе за обедом.

‘ Я в полном порядке, Гарри. Я устала. Вот и все.

‘ Вы были очаровательны прошлой ночью. Маленькая герцогиня очень привязана к вам. Она сказала мне, что собирается в Селби.

- Она обещала прийти двадцатого.

- Монмут тоже будет там?

-О, да, Гарри.

‘ Он мне ужасно надоел, почти так же, как и ей. Она очень умна, слишком умна для женщины. Ей не хватает неизъяснимого очарования слабости. Именно глиняные ножки делают драгоценным золото статуи.° У нее очень красивые ноги, но они не глиняные. Белые фарфоровые ножки, если хотите. Они прошли через огонь, а то, что огонь не уничтожает, он закаляет. У нее был опыт.

- Как давно она замужем? - спросил Дориан.

‘ Вечность, - говорит она мне. Я полагаю, согласно Списку пэров, это десять лет, но десять лет с Монмутом, должно быть, были как вечность, если учесть время. Кто еще придет?"

‘ О, Уиллоуби, лорд Рэгби и его жена, наш хозяин, Джеффри Клаустон, обычный набор. Я спрашивал лорда Гротриана.

‘ Он мне нравится, ’ сказал лорд Генри. ‘ Очень многим он не нравится, но я нахожу его очаровательным. Он искупает то, что иногда бывает несколько чересчур одет, тем, что всегда абсолютно сверхобразован.° Он очень современный типаж".

‘ Я не знаю, сможет ли он приехать, Гарри. Возможно, ему придется поехать в Монте-Карло со своим отцом.

‘ Ах! до чего же надоедливы люди! Попробуй уговори его прийти. Кстати, Дориан, ты убежал очень рано прошлой ночью. Вы ушли до одиннадцати. Что вы делали потом? Вы сразу пошли домой?

Дориан поспешно взглянул на него и нахмурился. "Нет, Гарри, - сказал он наконец, - я вернулся домой только около трех".

- Ты ходил в клуб? - спросил я.

‘ Да, ’ ответил он. Затем прикусил губу. ‘ Нет, я не это имел в виду. Я не ходил в клуб. Я гулял. Я забываю, что я делал.… Какой ты любознательный, Гарри! Ты всегда хочешь знать, что кто-то делал. Я всегда хочу забыть, что я делал. Я пришел в половине третьего, если хотите знать точное время. Я забыл свой ключ дома, и слуге пришлось впустить меня. Если вам нужны какие-либо подтверждающие доказательства по этому поводу, вы можете спросить его.

Лорд Генри пожал плечами. ‘ Дорогой мой, как будто меня это волнует! Пойдемте в гостиную. Никакого шерри, спасибо, мистер Чэпмен. С вами что-то случилось, Дориан. Скажите мне, что именно. Вы сегодня сами не свой.

‘ Не обращай на меня внимания, Гарри. Я раздражительный и не в духе. Я зайду к тебе завтра или послезавтра. Извинись перед леди Нарборо. Я не пойду наверх. Я пойду домой. Я должен идти домой.

‘ Хорошо, Дориан. Осмелюсь предположить, что увижу тебя завтра за чаем. Герцогиня приезжает.

‘ Я постараюсь быть там, Гарри, ’ сказал он, выходя из комнаты. Возвращаясь к себе домой, он осознал, что чувство ужаса, которое, как он думал, он задушил, вернулось к нему. Случайный вопрос лорда Генри заставил его на мгновение потерять самообладание, а он хотел сохранить самообладание. Опасные вещи должны быть уничтожены. Он поморщился. Ему была ненавистна сама мысль о том, чтобы прикоснуться к ним.

И все же это должно было быть сделано. Он понял это и, заперев дверь своей библиотеки, открыл потайной шкаф, в который засунул пальто и сумку Бэзила Холлуорда. В камине пылал огромный камин. Он положил на него еще одно полено. Запах паленой одежды и горящей кожи был ужасен. Ему потребовалось три четверти часа, чтобы все съесть. В конце концов он почувствовал слабость и тошноту и, поджарив несколько алжирских пастилок на медной жаровне с дырочками, вымыл руки и лоб прохладным уксусом с мускусным ароматом.

Внезапно он вздрогнул.° Его глаза странно заблестели, и он нервно прикусил нижнюю губу. Между двумя окнами стоял большой флорентийский шкаф, сделанный из черного дерева и инкрустированный слоновой костью и голубым лазуритом. Он смотрел на нее так, как будто это была вещь, способная завораживать и пугать, как будто в ней было что-то, чего он жаждал и в то же время почти ненавидел. Его дыхание участилось. Безумное желание охватило его. Он закурил сигарету и тут же выбросил ее. Его веки опустились так, что длинные ресницы с бахромой почти коснулись щеки. Но он все еще смотрел на шкаф. Наконец он встал с дивана, на котором лежал, подошел к нему и, отперев, коснулся какой-то скрытой пружины. Треугольный ящик медленно выдвинулся. Его пальцы инстинктивно потянулись к ней, погрузились внутрь и сомкнулись на чем-то. Это была маленькая китайская шкатулка, покрытая черным с золотой пылью лаком, искусной работы, с узором в виде изогнутых волн по бокам, а шелковые шнуры были украшены круглыми кристаллами и кисточками из переплетенных металлических нитей. Он открыл его. Внутри оказалась зеленая паста воскового цвета, с необычно тяжелым и стойким запахом.

Несколько мгновений он колебался со странно неподвижной улыбкой на лице. Затем, дрожа, хотя в комнате было ужасно жарко, он выпрямился и взглянул на часы. Было без двадцати двенадцать. Он поставил коробку на место, захлопнув при этом дверцы шкафа, и пошел в свою спальню.

Когда полночь разразилась бронзовыми ударами в сумеречном воздухе, Дориан Грей, одетый в обычную одежду и обмотав шею шарфом, тихо выскользнул из своего дома. На Бонд-стрит он нашел экипаж с хорошей лошадью. Он остановил его и вполголоса назвал кучеру адрес.

Мужчина покачал головой. - Это слишком далеко для меня, - пробормотал он.

‘ Вот тебе соверен, - сказал Дориан. - Получишь еще, если будешь ехать быстро.

"Хорошо, сэр, - ответил человек, - вы будете там через час", - и после того, как его пассажир сел, он развернул лошадь и быстро поехал к реке.

ГЛАВА XVI

Начал накрапыватьХОЛОДНЫЙ дождь, и размытые уличные фонари казались призрачными в мокром тумане. Трактиры как раз закрывались, и смуглые мужчины и женщины сбивались в неровные группы у их дверей. Из некоторых баров доносились звуки ужасного смеха. В других местах пьяницы дрались и кричали.

Откинувшись в экипаже, надвинув шляпу на лоб, Дориан Грей безучастно наблюдал за грязным позором великого города и время от времени повторял про себя слова, которые лорд Генри сказал ему в первый день их встречи: ‘Лечить душу с помощью чувств, а чувства - с помощью души’. Да, в этом и заключался секрет. Он часто пробовал это и сейчас попробует снова. Были опиумные притоны, где можно было купить забвение, притоны ужаса, где память о старых грехах могла быть уничтожена безумием новых грехов.

Луна висела низко в небе, похожая на желтый череп. Время от времени огромное бесформенное облако протягивало длинную руку и скрывало ее. Газовых фонарей становилось все меньше, а улицы все более узкими и мрачными. Однажды мужчина сбился с пути, и ему пришлось проехать полмили назад. От лошади, разбрызгивавшей лужи, поднимался пар. Боковые стекла экипажа были забиты серо-фланелевым туманом.

‘Лечить душу с помощью чувств, а чувства - с помощью души’! Как звенели эти слова в его ушах! Его душа, несомненно, была смертельно больна. Правда ли, что чувства могли вылечить это? Была пролита невинная кровь. Что могло искупить это? Ах! за это не было искупления; но хотя прощение было невозможно, забвение все же было возможно, и он был полон решимости забыть, искоренить это, раздавить, как раздавили бы гадюку, которая ужалила его. В самом деле, какое право имел Бэзил так с ним разговаривать? Кто поставил его судьей над другими? Он наговорил ужасных вещей, которые невозможно было вынести.

Экипаж тащился все дальше и дальше, с каждым шагом, как ему казалось, замедляя ход. Он поднял двуколку и крикнул слуге, чтобы тот ехал быстрее. Чудовищная жажда опиума начала грызть его. Горло горело, а тонкие руки нервно сжимались. Он бешено колотил лошадь палкой. Кучер рассмеялся и тронул лошадь с места. Он рассмеялся в ответ, и мужчина замолчал.

Путь казался бесконечным, а улицы - похожими на черную паутину какого-то раскинувшегося паука. Монотонность становилась невыносимой, и по мере того, как туман сгущался, ему становилось страшно.

Затем они проехали мимо одиноких кирпичных полей. Туман здесь был светлее, и он смог разглядеть странные печи бутылкообразной формы с оранжевыми веерообразными языками пламени. Когда они проходили мимо, залаяла собака, и далеко в темноте закричала какая-то блуждающая чайка. Лошадь споткнулась в колее, затем вильнула в сторону и перешла в галоп.

Через некоторое время они свернули с глинистой дороги и снова загрохотали по улицам с неровным покрытием. Большинство окон были темными, но время от времени на фоне освещенных лампами штор вырисовывались причудливые тени.° Он с любопытством наблюдал за ними. Они двигались, как чудовищные марионетки, и жестикулировали, как живые существа. Он ненавидел их. Глухая ярость клокотала в его сердце. Когда они завернули за угол, женщина что-то крикнула им из открытой двери, и двое мужчин пробежали за экипажем около ста ярдов. Кучер бил их кнутом.

Говорят, что страсть заставляет человека мыслить по кругу. Конечно, с отвратительной повторяемостью искусанные губы Дориана Грея формировали и видоизменяли те утонченные слова, которые имели дело с душой и чувствами, пока он не нашел в них, так сказать, полное выражение своего настроения и не оправдал интеллектуальным одобрением страсти, которые без такого оправдания все еще господствовали бы в его характере. От клеточки к клеточке его мозга прокрадывалась одна мысль; и дикое желание жить, самое ужасное из всех человеческих вожделений, придавало силу каждому трепещущему нерву и волокну. Уродство, которое когда-то было ему ненавистно, потому что делало вещи реальными, теперь стало ему дорого именно по этой причине. Уродство было единственной реальностью. Грубая драка, отвратительный притон, грубое насилие неупорядоченной жизни, сама низость вора и отверженного были более яркими в своей интенсивной актуальности впечатления, чем все изящные формы Искусства, мечтательные тени Песни. Они были тем, что ему нужно для забвения. Через три дня он будет свободен.

Внезапно мужчина резко остановился в начале темного переулка. Над низкими крышами и зазубренными дымовыми трубами домов возвышались черные мачты кораблей. Клубы белого тумана, словно призрачные паруса, цеплялись за реи.

- Где-то здесь, сэр, не так ли? - хрипло спросил он через люк.

Дориан вздрогнул и огляделся. ‘Этого хватит", - ответил он и, поспешно выйдя из машины и дав водителю обещанную ему дополнительную плату за проезд, быстро зашагал в направлении набережной. Тут и там на корме какого-нибудь огромного торгового судна поблескивали фонари. Свет дрожал и дробился в лужах. Красный отблеск исходил от уходящего в море парохода, который добывал уголь. Скользкий тротуар был похож на мокрый макинтош.

Он поспешил налево, время от времени оглядываясь назад, чтобы посмотреть, не следят ли за ним. Минут через семь-восемь он добрался до маленького обшарпанного домика, втиснутого между двумя заброшенными фабриками. В одном из верхних окон горела лампа. Он остановился и как-то странно постучал.

Через некоторое время он услышал шаги в коридоре и звук снимаемой цепи. Дверь тихо открылась, и он вошел, не сказав ни слова приземистой бесформенной фигуре, которая распласталась в тени, когда он проходил мимо. В конце холла висела потрепанная зеленая занавеска, которая колыхалась на порывистом ветру, проникшем в комнату с улицы. Он отодвинул ее в сторону и вошел в длинную комнату с низким потолком, которая выглядела так, словно когда-то была третьеразрядным танцевальным салуном. По стенам были расставлены пронзительно горящие газовые рожки, тусклые и искаженные в засиженных мухами зеркалах, которые смотрели на них. Жирные отражатели из ребристой жести поддерживали их, создавая дрожащие диски света. Пол был покрыт выкрашенными в цвет охры опилками, кое-где втоптанными в грязь и испещренными темными кругами пролитого спиртного. Несколько малайцев сидели на корточках у маленькой угольной печурки, играя костяными фишками и стуча при этом белыми зубами. В одном углу, обхватив голову руками, растянулся за столом моряк, а у безвкусно раскрашенной стойки бара, тянувшейся через всю стену, стояли две изможденные женщины, насмехаясь над стариком, который с выражением отвращения отряхивал рукава своего пальто. ‘Он думает, что на нем красные муравьи", - засмеялся один из них, когда Дориан проходил мимо. Мужчина в ужасе посмотрел на нее и начал хныкать.

В конце комнаты была небольшая лестница, ведущая в затемненную комнату. Когда Дориан поспешил подняться по трем шатким ступенькам, его встретил тяжелый запах опиума. Он глубоко вздохнул, и его ноздри затрепетали от удовольствия. Когда он вошел, молодой человек с гладкими желтыми волосами, который, склонившись над лампой, раскуривал длинную тонкую трубку, поднял на него глаза и нерешительно кивнул.

- Ты здесь, Адриан? - пробормотал Дориан.

‘ А где же мне еще быть? ’ равнодушно ответил он. - Никто из ребят теперь не хочет со мной разговаривать.

- Я думал, ты уехал из Англии.

Дарлингтон ничего не собирается предпринимать. Мой брат наконец оплатил счет. Джордж тоже со мной не разговаривает.... Мне все равно, ’ добавил он со вздохом. ‘Пока у человека есть все это, ему не нужны друзья. Я думаю, у меня было слишком много друзей".

Дориан поморщился и оглядел гротескные предметы, лежавшие в таких фантастических позах на рваных матрасах. Искривленные конечности, разинутые рты, вытаращенные тусклые глаза завораживали его. Он знал, на каких странных небесах они страдают и в каких унылых адах учат их секрету какой-то новой радости. Им было лучше, чем ему. Он был погружен в свои мысли. Память, как ужасная болезнь, разъедала его душу. Время от времени ему казалось, что он видит глаза Бэзила Холлуорда, смотрящие на него. И все же он чувствовал, что не может остаться. Присутствие Адриана Синглтона беспокоило его. Он хотел быть там, где никто не знал бы, кто он такой. Он хотел убежать от самого себя.

- Я отправляюсь в другое место, - сказал он после паузы.

-На пристани?

-Да.

‘ Эта бешеная кошка наверняка там. Теперь они не допустят ее сюда.

Дориан пожал плечами. ‘ Меня тошнит от женщин, которые кого-то любят. Женщины, которые кого-то ненавидят, гораздо интереснее. Кроме того, здесь все лучше.

- Почти то же самое.

‘ Мне так больше нравится. Пойдем, выпьем чего-нибудь. Я должен что-нибудь съесть.

- Мне ничего не нужно, - пробормотал молодой человек.

- Не обращай внимания.

Адриан Синглтон устало поднялся и последовал за Дорианом к бару. Метис в рваном тюрбане и поношенном ольстере отвратительно ухмыльнулся в знак приветствия, ставя перед ними бутылку бренди и два бокала. Женщины бочком подошли и начали болтать. Дориан повернулся к ним спиной и что-то тихо сказал Адриану Синглтону.

Кривая улыбка, похожая на малайскую складку, прорезала лицо одной из женщин. "Мы очень гордимся этим вечером", - усмехнулась она.

‘ Ради Бога, не разговаривайте со мной! ’ закричал Дориан, топнув ногой. ‘ Чего вы хотите? Деньги? Вот они. Никогда больше не разговаривай со мной.

Две красные искры на мгновение вспыхнули во влажных глазах женщины, затем погасли, оставив их тусклыми и остекленевшими. Она вскинула голову и жадными пальцами сгребла монеты со стойки. Ее спутник с завистью наблюдал за ней.

‘ Это бесполезно, ’ вздохнул Адриан Синглтон. ‘ Я не хочу возвращаться. Какое это имеет значение? Я здесь вполне счастлива.

- Ты ведь напишешь мне, если тебе что-нибудь понадобится? - спросил Дориан после паузы.

-Возможно.

-Тогда спокойной ночи.

- Спокойной ночи, - ответил молодой человек, поднимаясь по ступенькам и вытирая пересохший рот носовым платком.

Дориан подошел к двери с выражением боли на лице. Когда он отодвинул занавеску, отвратительный смех сорвался с накрашенных губ женщины, которая взяла его деньги. - А вот и сделка с дьяволом! - икнула она хриплым голосом.

- Будь ты проклят! - ответил он. - не называй меня так.

Она щелкнула пальцами. - Тебе нравится, когда тебя называют Прекрасным принцем, не так ли? - крикнула она ему вслед.

При этих словах сонный матрос вскочил на ноги и дико огляделся. До его слуха донесся звук захлопнувшейся двери в прихожую. Он бросился вон, словно в погоню.

Дориан Грей спешил по набережной под моросящим дождем. Встреча с Адрианом Синглтоном странно взволновала его, и он задался вопросом, действительно ли крушение этой молодой жизни должно было быть возложено на его дверь, как сказал ему Бэзил Холлуорд с таким позорным оскорблением. Он прикусил губу, и на несколько секунд его глаза погрустнели. Но, в конце концов, какое это имело для него значение? Дни человека были слишком коротки, чтобы взваливать на свои плечи бремя чужих ошибок. Каждый человек прожил свою собственную жизнь и заплатил за это свою цену. Жаль только, что за одну-единственную ошибку приходится так часто расплачиваться. Действительно, расплачиваться приходилось снова и снова. В своих отношениях с мужчинами Судьба никогда не закрывала ее счета.

Психологи говорят нам, что бывают моменты, когда страсть ко греху, или к тому, что мир называет грехом, настолько овладевает природой, что каждая клеточка тела, как и каждая клеточка мозга, кажется, охвачена инстинктивными импульсами страха. Мужчины и женщины в такие моменты теряют свободу своей воли. Они движутся к своему ужасному концу, как движутся автоматы. У них отнимают выбор, и совесть либо убивается, либо, если она вообще живет, живет только для того, чтобы придать бунту его очарование, а неповиновению - очарование. Ибо все грехи, как не устают напоминать нам теологи, - это грехи непослушания. Когда этот высокий дух, эта утренняя звезда зла, упал с небес, он пал как мятежник.

Черствый, сосредоточенный на зле, с запятнанным разумом и душой, жаждущей бунта, Дориан Грей поспешил дальше, ускорив шаг на ходу, но когда он метнулся в сторону, в тусклый сводчатый проход, который часто служил ему кратчайшим путем к тому печально известному месту, куда он направлялся, он почувствовал, как его внезапно схватили сзади, и, прежде чем он успел защититься, его прижали спиной к стене, сжав жестокой рукой его горло.

Он отчаянно боролся за жизнь и страшным усилием вырвал сжимающиеся пальцы. Через секунду он услышал щелчок револьвера и увидел блеск полированного ствола, направленного прямо ему в голову, и смуглую фигуру невысокого коренастого мужчины, стоящего перед ним.

- Чего ты хочешь? - выдохнул он.

‘ Молчи, - сказал мужчина. - Если шевельнешься, я тебя пристрелю.

‘ Ты сумасшедший. Что я тебе сделал?

‘ Ты разрушила жизнь Сибиллы Вэйн, - последовал ответ, - а Сибилла Вэйн была моей сестрой. Она покончила с собой. Я знаю это. Ее смерть у твоих дверей. Я поклялся, что убью тебя в ответ. Годами я искал тебя. У меня не было ни зацепки, ни следа. Два человека, которые могли бы описать тебя, были мертвы. Я ничего не знал о тебе, кроме ласкательного имени, которым она тебя называла. Я случайно услышал его сегодня вечером. Примирись с Богом, ибо сегодня ночью ты умрешь.

Дориана Грея затошнило от страха. ‘ Я никогда ее не знал, - пробормотал он, запинаясь. ‘ Я никогда о ней не слышал. Ты сошел с ума".

‘ Тебе лучше признаться в своем грехе, потому что ты умрешь так же точно, как я, Джеймс Вэйн. Наступил ужасный момент. Дориан не знал, что сказать или сделать. ‘ На колени! ’ прорычал мужчина. - Я даю вам одну минуту на примирение — не больше. Сегодня вечером я отправляюсь в Индию, и сначала я должен выполнить свою работу. Одну минуту. Вот и все.

Руки Дориана безвольно упали. Парализованный ужасом, он не знал, что делать. Внезапно безумная надежда вспыхнула в его мозгу. ‘ Остановитесь! ’ закричал он. ‘ Сколько времени прошло с тех пор, как умерла ваша сестра? Быстро, скажите мне!

‘ Восемнадцать лет, ’ ответил мужчина. ‘ Почему вы меня спрашиваете? Какое значение имеют годы?

‘ Восемнадцать лет, ’ рассмеялся Дориан Грей с ноткой триумфа в голосе. ‘ Восемнадцать лет! Поставь меня под лампу и посмотри на мое лицо!"

Джеймс Вэйн на мгновение заколебался, не понимая, о чем идет речь. Затем он схватил Дориана Грея и оттащил его от арки.

Каким бы тусклым и колеблющимся ни был гонимый ветром свет, все же он показал ему, в какую ужасную ошибку, как ему казалось, он впал, ибо лицо человека, которого он пытался убить, имело весь расцвет отрочества, всю незапятнанную чистоту юности. Он казался немногим старше двадцатилетнего юноши, едва ли старше, если вообще старше, чем была его сестра, когда они расстались так много лет назад. Было очевидно, что это не тот мужчина, который разрушил ее жизнь.

Он ослабил хватку и отшатнулся. ‘ Боже мой! Боже мой! - воскликнул он. - и я бы убил тебя!

Дориан Грей глубоко вздохнул. ‘ Ты был на грани совершения ужасного преступления, дружище, ’ сказал он, сурово глядя на него. - Пусть это будет тебе предупреждением, чтобы ты не брал месть в свои руки.

‘ Простите меня, сэр, ’ пробормотал Джеймс Вэйн. ‘ Я был обманут. Случайное слово, которое я услышал в этом проклятом логове, навело меня на ложный след.

- Тебе лучше пойти домой и убрать пистолет, иначе у тебя могут быть неприятности, - сказал Дориан, повернулся на каблуках и медленно пошел вниз по улице.

Джеймс Вэйн в ужасе стоял на тротуаре. Он дрожал с головы до ног. Через некоторое время черная тень, крадущаяся вдоль мокрой стены, вышла на свет и крадущимися шагами приблизилась к нему. Он почувствовал, как чья-то рука легла на его плечо, и, вздрогнув, оглянулся. Это была одна из женщин, которые пили в баре.

‘ Почему ты не убил его? ’ прошипела она, приблизив свое изможденное лицо совсем близко к его. ‘ Я знал, что ты следил за ним, когда выбежал от Дейли. Ты дурак! Тебе следовало убить его. У него много денег, и он самый что ни на есть плохой.

‘ Это не тот человек, которого я ищу, - ответил он, - и мне не нужны ничьи деньги. Мне нужна человеческая жизнь. Мужчине, чью жизнь я хочу заполучить, сейчас, должно быть, около сорока. Этому немногим больше мальчика. Слава Богу, на моих руках нет его крови.

Женщина горько усмехнулась. ‘ Чуть больше, чем мальчик! ’ усмехнулась она. - Ну, старик, прошло почти восемнадцать лет с тех пор, как Прекрасный принц сделал меня тем, кто я есть.

- Вы лжете! - закричал Джеймс Вэйн.

Она воздела руку к небу. - Перед Богом я говорю правду! - воскликнула она.

-Перед Богом?

‘ Разрази меня гром, если это не так. Он худший из всех, кто сюда приходит. Говорят, он продался дьяволу за смазливое личико. Прошло почти восемнадцать лет с тех пор, как я встретила его. С тех пор он не сильно изменился. Хотя я изменилась, - добавила она с болезненной ухмылкой.

- Ты клянешься в этом?

‘ Я клянусь в этом, ’ прозвучало хриплым эхом из ее плоских губ. ‘ Но не выдавай меня ему, ’ захныкала она. ‘ Я боюсь его. Дай мне немного денег на ночлег.

Он вырвался от нее с проклятием и бросился к углу улицы, но Дориан Грей исчез. Когда он оглянулся, женщина тоже исчезла.

ГЛАВА XVII

А неделю спустя Дориан Грей сидел в оранжерее на Селби Королевский говорил с очень герцогиней Монмаут, которая с мужем, переутомленного вида мужчина лет шестидесяти, был среди его гостей. Было время чаепития, и мягкий свет огромной, украшенной кружевами лампы, стоявшей на столе, освещал изящный фарфор и чеканное серебро сервиза, за которым восседала герцогиня. Ее белые руки изящно двигались между чашками, а полные красные губы улыбались чему-то, что Дориан прошептал ей на ухо. Лорд Генри откинулся на спинку обитого шелком плетеного кресла и смотрел на них. На диване персикового цвета сидела леди Нарборо, делая вид, что слушает описание герцогом последнего бразильского жука, которого он пополнил свою коллекцию. Трое молодых людей в изысканных смокингах раздавали женщинам пирожные к чаю. Вечеринка состояла из двенадцати человек, и на следующий день ожидалось прибытие еще большего числа.

‘ О чем это вы двое разговариваете? ’ спросил лорд Генри, подходя к столу и ставя свою чашку. ‘ Надеюсь, Дориан рассказал тебе о моем плане переименования всего, Глэдис. Это восхитительная идея.

‘ Но я не хочу, чтобы меня крестили заново, Гарри, ’ возразила герцогиня, глядя на него своими чудесными глазами. - Меня вполне устраивает мое собственное имя, и я уверен, что мистер Грей должен быть доволен своим.

‘Моя дорогая Глэдис, я ни за что на свете не изменил бы ни одно из названий. Они оба совершенны. Я думал главным образом о цветах. Вчера я срезала орхидею для своей петлицы. Это была чудесная пятнистая штука, такая же эффектная, как семь смертных грехов. В момент легкомыслия я спросила одного из садовников, как она называется. Он сказал мне, что это прекрасный образец робинзонианыили чего-то ужасного в этом роде. Это печальная правда, но мы утратили способность давать вещам красивые названия. Имена - это все. Я никогда не ссорюсь с действиями. Моя единственная ссора - со словами. Вот почему я ненавижу вульгарный реализм в литературе. Человек, который может называть вещи своими именами, должен быть вынужден ими пользоваться. Это единственное, на что он пригоден.

- Тогда как нам называть тебя, Гарри? - спросила она.

- Его зовут принц Парадокс, - сказал Дориан.

- Я сразу узнала его! - воскликнула герцогиня.

‘ Я и слышать об этом не желаю, ’ рассмеялся лорд Генри, опускаясь в кресло. ‘ От ярлыка никуда не деться! Я отказываюсь от титула.

"Авторские гонорары не могут быть отменены", - прозвучало как предупреждение из красивых уст.

- Значит, вы хотите, чтобы я защищал свой трон?

-Да.

"Я излагаю истины завтрашнего дня".

- Я предпочитаю сегодняшние ошибки, - ответила она.

- Ты обезоруживаешь меня, Глэдис! - воскликнул он, уловив непокорность ее настроения.

- О твоем щите, Гарри, а не о твоем копье.

- Я никогда не выступаю против Красоты, - сказал он, взмахнув рукой.

- В этом твоя ошибка, Гарри, поверь мне. Ты слишком ценишь красоту.

‘ Как ты можешь так говорить? Признаюсь, я думаю, что лучше быть красивой, чем хорошей. Но, с другой стороны, никто так не готов, как я, признать, что лучше быть хорошим, чем уродливым".

‘ Значит, уродство - один из семи смертных грехов? ’ воскликнула герцогиня. - Что стало с твоим сравнением об орхидее?

‘ Уродство - одна из семи смертоносных добродетелей, Глэдис. Ты, как добропорядочная тори, не должна их недооценивать. Пиво, Библия и семь смертоносных добродетелей сделали нашу Англию такой, какая она есть".

- Значит, вам не нравится ваша страна? - спросила она.

- Я в нем живу.

- Чтобы вы могли лучше это осудить.

"Вы хотите, чтобы я принял вердикт Европы по этому поводу?" - спросил он.

- Что они говорят о нас?

- Этот Тартюф°эмигрировал в Англию и открыл магазин.

- Это твое, Гарри?

- Я дарю это тебе.

‘ Я не мог им воспользоваться. Это слишком верно.

‘ Вам не нужно бояться. Наши соотечественники никогда не узнают описания.

- Они практичны.

‘ Они скорее хитры, чем практичны. Когда они составляют свою бухгалтерскую книгу, то уравновешивают глупость богатством, а порок лицемерием.

- И все же мы совершили великие дела.

- На нас свалились великие дела, Глэдис.

- Мы несли их бремя.

- Только до Фондовой биржи.

Она покачала головой. "Я верю в гонки", - воскликнула она.

"Это олицетворяет выживание толкающих".

- У него есть развитие.

- Разложение завораживает меня больше.

-А как же Искусство? - спросила она.

- Это болезнь.

-Любовь?

"Иллюзия".

-Религия?

‘ Модный заменитель веры. "Вы скептик"

‘ Никогда! Скептицизм - начало Веры.

- Кто ты такой? - спросил я.

"Определять - значит ограничивать".

- Дай мне подсказку.

‘ Нити рвутся. Ты заблудишься в лабиринте.

‘ Ты сбиваешь меня с толку. Давай поговорим о ком-нибудь другом.

‘ Наш хозяин - восхитительный собеседник. Много лет назад его окрестили Прекрасным принцем.

‘ Ах! не напоминай мне об этом! - воскликнул Дориан Грей.

‘ Наш хозяин сегодня вечером довольно отвратителен, ’ ответила герцогиня, покраснев. - Полагаю, он считает, что Монмут женился на мне из чисто научных соображений, как на лучшем образце современной бабочки, который он смог найти.

- Что ж, надеюсь, он не будет втыкать в вас булавки, герцогиня, - рассмеялся Дориан.

‘ О! моя горничная уже делает это, мистер Грей, когда сердится на меня.

- И из-за чего она на вас сердится, герцогиня?

‘ По самым тривиальным поводам, мистер Грей, уверяю вас. Обычно потому, что я прихожу без десяти девять и говорю ей, что должна быть одета к половине девятого.

‘ Как неразумно с ее стороны! Ты должен предупредить ее.

‘ Я не смею, мистер Грей. Да ведь она придумывает для меня шляпы. Помните ту, в которой я была на приеме у леди Хилстоун в саду? Ты не веришь, но с твоей стороны мило притворяться, что веришь. Что ж, она сделала это из ничего. Все хорошие шляпы делаются из ничего.

‘ Как и всякая хорошая репутация, Глэдис, ’ перебил ее лорд Генри. ‘ Любой эффект, который ты производишь, дает тебе врага. Чтобы быть популярным, нужно быть посредственностью".

‘ Только не с женщинами, ’ покачала головой герцогиня. ‘ а женщины правят миром. Уверяю вас, мы не выносим посредственности. Мы, женщины, как кто-то говорит, любим ушами, точно так же, как вы, мужчины, любите глазами, если вы вообще когда-нибудь любите.

- Мне кажется, мы никогда ничем другим не занимаемся, - пробормотал Дориан.

‘ Ах! значит, вы никогда по-настоящему не любили, мистер Грей, - ответила герцогиня с притворной грустью.

‘ Моя дорогая Глэдис! ’ воскликнул лорд Генри. ‘ Как ты можешь так говорить? Романтика живет повторением, а повторение превращает аппетит в искусство. Кроме того, каждый раз, когда кто-то любит, - это единственный раз, когда он когда-либо любил. Разница в объекте не меняет единства страсти. Это только усиливает ее. В жизни у нас может быть в лучшем случае только один замечательный опыт, и секрет жизни в том, чтобы воспроизводить этот опыт как можно чаще".

- Даже если кто-то был ранен этим, Гарри? - спросила герцогиня после паузы.

- Особенно когда человек ранен этим, - ответил лорд Генри.

Герцогиня повернулась и посмотрела на Дориана Грея с любопытством в глазах. - Что вы на это скажете, мистер Грей? - спросила она.

Дориан на мгновение заколебался. Затем откинул голову назад и рассмеялся. - Я всегда согласен с Гарри, герцогиня.

- Даже когда он не прав?

- Гарри никогда не ошибается, герцогиня.

- И его философия делает тебя счастливой?

‘Я никогда не искал счастья. Кто хочет счастья? Я искал удовольствия".

- И вы нашли его, мистер Грей?

‘ Часто. Слишком часто.

Герцогиня вздохнула. "Я ищу покоя, - сказала она, - и если я не пойду переоденусь, то сегодня вечером у меня его не будет".

- Позвольте мне купить вам орхидей, герцогиня! - воскликнул Дориан, вскакивая на ноги и направляясь к оранжерее.

‘ Ты позорно флиртуешь с ним, ’ сказал лорд Генри своему кузену. ‘ Тебе лучше быть осторожнее. Он очень обаятельный.

- Если бы его не было, битвы бы не было.

- Значит, грек встречается с греком?

‘ Я на стороне троянцев. Они сражались за женщину.

- Они потерпели поражение.

- Есть вещи похуже пленения, - ответила она.

- Ты скачешь галопом, ослабив поводья.

"Темп дает жизнь", - последовал ответ.

- Я запишу это в свой дневник сегодня вечером.

-Что? -спросиля

- Что обожженный ребенок любит огонь.

‘ Я даже не опален. Мои крылья целы.

- Ты используешь их для всего, кроме полета.

‘Мужество перешло от мужчин к женщинам. Для нас это новый опыт".

- У тебя есть соперник.

-Кто?-спросиля

Он рассмеялся. ‘ Леди Нарборо, ’ прошептал он. - Она его просто обожает.

‘ Вы внушаете мне опасения. Обращение к древности губительно для нас, романтиков.

‘ Романтики! У вас есть все методы науки.

- Нас воспитали мужчины.

- Но не объяснил тебе.

"Опиши нас как представителей пола", - таков был ее вызов.

”Сфинксы без тайн".°

Она посмотрела на него, улыбаясь. ‘ Какой длинный мистер Грей! - сказала она. ‘ Пойдем, поможем ему. Я еще не сказала ему, какого цвета мое платье.

‘ Ах! ты должна подобрать платье к его цветам, Глэдис.

- Это было бы преждевременной капитуляцией.

"Романтическое искусство начинается с кульминации".

- Я должен сохранить возможность отступления.

”На парфянский манер?"°

‘ Они нашли убежище в пустыне. Я не мог этого сделать.

‘ Женщинам не всегда предоставляется выбор, ’ ответил он, но едва он закончил фразу, как из дальнего конца оранжереи донесся сдавленный стон, за которым последовал глухой звук тяжелого падения. Все вскочили. Герцогиня в ужасе застыла на месте. И со страхом в глазах лорд Генри бросился сквозь хлопающие ладони и увидел Дориана Грея, лежащего лицом вниз на кафельном полу в обмороке, подобном смерти.

Его сразу отнесли в голубую гостиную и положили на один из диванов. Через короткое время он пришел в себя и ошеломленно огляделся.

‘ Что случилось? - Спросил он. ‘ О! Я вспомнил. Я здесь в безопасности, Гарри? Он начал дрожать.

‘ Мой дорогой Дориан, ’ ответил лорд Генри, ‘ ты просто потерял сознание. Вот и все. Ты, должно быть, переутомился. Тебе лучше не спускаться к ужину. Я займу твое место.

‘ Нет, я спущусь, ’ сказал он, с трудом поднимаясь на ноги. ‘ Я бы предпочел спуститься. Я не должна оставаться одна.

Он пошел в свою комнату и оделся. Когда он сидел за столом, в его манерах была дикая безрассудная веселость, но время от времени дрожь ужаса пробегала по его телу, когда он вспоминал, что, прижавшись к окну оранжереи, как к белому носовому платку, он видел лицо Джеймса Вэйна, наблюдавшего за ним.

ГЛАВА XVIII

НА следующий день он не выходил из дома и действительно провел большую часть времени в своей комнате, охваченный диким страхом смерти и в то же время безразличный к самой жизни. Сознание того, что на него охотятся, заманивают в ловушку, выслеживают, начало овладевать им. Если гобелен и трепетал на ветру, то он дрожал. Сухие листья, которые ветер бил в освинцованные стекла, казались ему его собственными напрасными решениями и дикими сожалениями. Когда он закрыл глаза, то снова увидел лицо моряка, выглядывающее из запотевшего стекла, и ужас, казалось, снова положил руку ему на сердце.

Но, возможно, это была всего лишь его фантазия, вызвавшая из ночи месть и представившая перед ним отвратительные формы наказания. Реальная жизнь была хаосом, но в воображении было что-то ужасно логичное. Именно воображение заставило раскаяние следовать по пятам греха. Именно воображение заставляло каждое преступление порождать свое уродливое потомство. В обычном мире фактов злых не наказывали, а добрых не вознаграждали. Успех достался сильному, неудача выпала на долю слабого. Вот и все. Кроме того, если бы какой-нибудь незнакомец бродил по дому, его бы заметили слуги или сторожа. Если бы на клумбах были обнаружены какие-нибудь следы, садовники сообщили бы об этом. Да: это была просто фантазия. Брат Сибиллы Вэйн вернулся не для того, чтобы убить его. Он уплыл на своем корабле к основателю в каком-то зимнем море. От него, во всяком случае, он был в безопасности. Да ведь этот человек не знал, кто он такой, не мог знать, кто он такой. Маска молодости спасла его.

И все же, если бы это была просто иллюзия, как ужасно было думать, что совесть могла вызывать такие страшные призраки, придавать им видимую форму и заставлять их двигаться перед тобой! Какой была бы его жизнь, если бы днем и ночью тени его преступления подглядывали за ним из укромных уголков, насмехались над ним из укромных уголков, шептали ему на ухо, когда он сидел на пиру, будили его ледяными пальцами, когда он спал! Когда эта мысль прокралась в его мозг, он побледнел от ужаса, и ему показалось, что воздух внезапно похолодел. О! в какой дикий час безумия он убил своего друга! Как отвратительно само воспоминание об этой сцене! Он увидел все это снова. Каждая отвратительная деталь возвращалась к нему с еще большим ужасом. Из черной пещеры Времени, ужасный и окутанный багрянцем, возник образ его греха. Когда лорд Генри вошел в шесть часов, он застал его плачущим, как человека, у которого вот-вот разорвется сердце.

Только на третий день он отважился выйти на улицу. В чистом, напоенном сосновым ароматом воздухе того зимнего утра было что-то такое, что, казалось, вернуло ему его жизнерадостность и стремление к жизни. Но изменение было вызвано не только физическими условиями окружающей среды. Его собственная натура восстала против чрезмерных страданий, которые стремились искалечить и омрачить совершенство его спокойствия. С утонченными и тонко проработанными темпераментами это всегда так. Их сильные страсти должны либо ранить, либо подавить. Они либо убивают мужчину, либо умирают сами. Мелкие печали и поверхностная любовь продолжают жить. Великие чувства любви и печали разрушаются из-за их собственной полноты. Кроме того, он убедил себя, что стал жертвой охваченного ужасом воображения, и теперь вспоминал о своих страхах с некоторой жалостью и немалым презрением.

После завтрака он час гулял с герцогиней в саду, а затем поехал через парк, чтобы присоединиться к охотникам. Свежий иней лежал на траве, как соль. Небо было перевернутой чашей из голубого металла. Тонкая пленка льда окаймляла плоское, поросшее тростником озеро.

На опушке соснового леса он увидел сэра Джеффри Клаустона, брата герцогини, вытаскивавшего две стреляные гильзы из своего ружья. Он спрыгнул с повозки и, велев конюху отвести кобылу домой, направился к своей гостье через пожухлый папоротник и грубый подлесок.

‘ Ты хорошо повеселился, Джеффри? - спросил он.

‘ Не очень хорошо, Дориан. Я думаю, что большинство птиц улетело на волю. Осмелюсь сказать, что после обеда, когда мы доберемся до новых мест, будет лучше.

Дориан шел рядом с ним. Острый ароматный воздух, коричневые и красные огоньки, мерцавшие в лесу, время от времени раздававшиеся хриплые крики загонщиков и последовавшие за этим резкие щелчки ружей очаровали его и наполнили чувством восхитительной свободы. Им владела беспечность счастья, высокое безразличие радости.

Внезапно из бугристой кочки пожухлой травы, ярдах в двадцати перед ними, насторожив уши с черными кончиками и выбросив вперед длинные задние конечности, выскочил заяц. Он метнулся к зарослям ольхи. Сэр Джеффри приложил ружье к плечу, но в грации движений животного было что-то такое, что странным образом очаровало Дориана Грея, и он тут же закричал: ‘Не стреляй в него, Джеффри. Оставь это в живых".

‘ Что за чушь, Дориан! - рассмеялся его спутник и, когда заяц нырнул в чащу, выстрелил. Были слышны два крика: крик зайца от боли, что ужасно, и крик человека в агонии, что еще хуже.

‘ Боже мой! Я попал в колотушку! ’ воскликнул сэр Джеффри. - Каким ослом был этот человек, когда встал перед пушками! Прекратите стрелять! ’ крикнул он во весь голос. - Ранен человек.

К нам подбежал главный вратарь с клюшкой в руке.

‘ Где, сэр? Где он? ’ крикнул он. В то же время стрельба вдоль линии фронта прекратилась.

‘ Сюда, ’ сердито ответил сэр Джеффри, спеша к зарослям. - Почему, черт возьми, вы не держите своих людей на расстоянии? Испортил мне стрельбу на весь день".

Дориан наблюдал, как они нырнули в заросли ольхи, отводя в сторону гибкие раскачивающиеся ветви. Через несколько мгновений они вышли, волоча за собой тело, на солнечный свет. Он в ужасе отвернулся. Ему казалось, что несчастье следует за ним по пятам, куда бы он ни пошел. Он услышал, как сэр Джеффри спросил, действительно ли человек мертв, и услышал утвердительный ответ сторожа. Ему показалось, что лес внезапно наполнился лицами. Послышался топот мириадов ног и низкий гул голосов. Сквозь ветви над головой пролетел огромный медногрудый фазан.

Через несколько мгновений, которые в его взволнованном состоянии показались ему бесконечными часами боли, он почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо. Он вздрогнул и огляделся.

‘ Дориан, ’ сказал лорд Генри, - мне лучше сказать им, что стрельба на сегодня прекращена. Было бы нехорошо продолжать в том же духе.

‘ Я бы хотел, чтобы это прекратилось навсегда, Гарри, ’ с горечью ответил он. ‘ Все это отвратительно и жестоко. Этот человек...?"

Он не смог закончить предложение.

‘ Боюсь, что так, ’ ответил лорд Генри. - Он получил целый заряд пуль в грудь. Должно быть, он умер почти мгновенно. Пойдем, пойдем домой.

Они прошли бок о бок по направлению к проспекту почти пятьдесят ярдов, не произнося ни слова. Затем Дориан посмотрел на лорда Генри и сказал с тяжелым вздохом: "Это дурной знак, Гарри, очень дурной знак".

‘ Что такое? ’ спросил лорд Генри. ‘ О! я полагаю, это несчастный случай. Мой дорогой друг, с этим ничего не поделаешь. Этот человек сам виноват. Почему он оказался перед оружием? Кроме того, для нас это ничего не значит. Джеффри, конечно, довольно неловко. Для перцовщиков это не годится. Это заставляет людей думать, что один из них - дикий стрелок. А Джеффри таковым не является; он стреляет очень метко. Но нет смысла говорить об этом".

Дориан покачал головой. ‘ Это дурной знак, Гарри. Я чувствую, что с кем-то из нас должно случиться что-то ужасное. Для себя, возможно, - добавил он, проводя рукой по глазам жестом, выражающим боль.

Старик рассмеялся. - Единственная ужасная вещь в мире - это скука, Дориан. Это единственный грех, которому нет прощения. Но мы вряд ли пострадаем от него, если только эти ребята не будут продолжать болтать об этом за ужином. Я должен сказать им, что на эту тему наложено табу. Что касается предзнаменований, то такой вещи, как предзнаменование, не существует. Судьба не посылает нам вестников. Она слишком мудра или слишком жестока для этого. Кроме того, что, черт возьми, могло случиться с тобой, Дориан? У тебя есть все на свете, чего только может пожелать мужчина. Нет никого, кто не был бы рад поменяться с тобой местами.

‘ Нет никого, с кем я бы не поменялась местами, Гарри. Не смейся так. Я говорю тебе правду. Несчастному крестьянину, который только что умер, живется лучше, чем мне. Я не испытываю страха перед Смертью. Меня пугает приход Смерти. Его чудовищные крылья, кажется, кружат в свинцовом воздухе вокруг меня. Святые небеса! разве ты не видишь человека, который прячется за деревьями, наблюдает за мной, ждет меня?

Лорд Генри посмотрел в ту сторону, куда указывала дрожащая рука в перчатке. ‘ Да, ’ сказал он, улыбаясь, - я вижу садовника, который ждет вас. Я полагаю, он хочет спросить вас, какие цветы вы хотели бы иметь на столе сегодня вечером. Как вы нелепо нервничаете, мой дорогой друг! Ты должен зайти к моему врачу, когда мы вернемся в город.

Дориан вздохнул с облегчением, увидев приближающегося садовника. Мужчина коснулся шляпы, на мгновение нерешительно взглянул на лорда Генри, а затем достал письмо, которое протянул своему хозяину. - Ее светлость велела мне дождаться ответа, - пробормотал он.

Дориан положил письмо в карман. ‘ Передайте ее светлости, что я сейчас приду, ’ холодно сказал он. Мужчина повернулся и быстро пошел по направлению к дому.

‘ Как женщины любят совершать опасные поступки! ’ рассмеялся лорд Генри. ‘ Это одно из качеств, которыми я восхищаюсь в них больше всего. Женщина готова флиртовать с кем угодно в мире, пока на нее смотрят другие люди.

‘ Как ты любишь говорить опасные вещи, Гарри! В данном случае ты совершенно сбился с пути. Мне очень нравится герцогиня, но я ее не люблю.

- И герцогиня тебя очень любит, но ты нравишься ей меньше, так что вы превосходная пара.

- Ты говоришь о скандале, Гарри, а для скандала никогда не бывает никаких оснований.

- В основе любого скандала лежит аморальная убежденность, - сказал лорд Генри, закуривая сигарету.

- Ты готов пожертвовать кем угодно, Гарри, ради эпиграммы.

"Мир идет к алтарю сам по себе", - последовал ответ.

‘ Хотел бы я уметь любить! - воскликнул Дориан Грей с глубокой ноткой пафоса в голосе. ‘ Но, кажется, я утратил страсть и забыл желание. Я слишком сосредоточен на себе. Моя собственная личность стала для меня бременем. Я хочу сбежать, уехать, забыть. С моей стороны было глупо вообще приезжать сюда. Думаю, я пошлю телеграмму Харви, чтобы он подготовил яхту. На яхте человек в безопасности.

‘ В безопасности от чего, Дориан? У тебя неприятности. Почему бы тебе не сказать мне, в чем дело? Ты же знаешь, я бы помог тебе.

‘ Я не могу сказать тебе, Гарри, ’ печально ответил он. ‘ И я осмелюсь сказать, что это всего лишь моя фантазия. Этот несчастный случай расстроил меня. У меня ужасное предчувствие, что нечто подобное может случиться и со мной.

-Что за чушь! - воскликнул я.

‘ Надеюсь, что это так, но я не могу избавиться от чувства. А вот и герцогиня, похожая на Артемиду в платье, сшитом на заказ. Вы видите, что мы вернулись, герцогиня.

‘ Я все слышала об этом, мистер Грей, ’ ответила она. ‘ Бедный Джеффри ужасно расстроен. И, кажется, вы просили его не стрелять в зайца. Как любопытно!"

‘ Да, это было очень любопытно. Не знаю, что заставило меня сказать это. Наверное, какой-то каприз. Это выглядело прелестнейшим из маленьких живых существ. Но мне жаль, что они рассказали вам об этом человеке. Это отвратительная тема.

‘ Это неприятная тема, ’ вмешался лорд Генри. ‘ Она не имеет никакого психологического значения. Вот если бы Джеффри сделал это нарочно, каким интересным он был бы! Я хотел бы знать кого-нибудь, кто совершил настоящее убийство.

‘ Как ужасно с вашей стороны, Гарри! ’ воскликнула герцогиня. ‘ Не так ли, мистер Грей? Гарри, мистер Грей снова заболел. Он сейчас упадет в обморок.

Дориан с усилием выпрямился и улыбнулся. ‘ Ничего страшного, герцогиня, ’ пробормотал он. - мои нервы ужасно расшатаны. Вот и все. Боюсь, я слишком далеко зашла сегодня утром. Я не слышала, что сказал Гарри. Это было очень плохо? Ты должен рассказать мне как-нибудь в другой раз. Думаю, мне нужно пойти прилечь. Ты ведь извинишь меня, правда?

Они подошли к огромной лестнице, которая вела из оранжереи на террасу. Когда стеклянная дверь за Дорианом закрылась, лорд Генри повернулся и посмотрел на герцогиню своими сонными глазами. - Ты очень сильно влюблена в него? - спросил он.

Некоторое время она не отвечала, просто стояла и смотрела на пейзаж. - Хотела бы я знать, - сказала она наконец.

Он покачал головой. ‘ Знание было бы фатальным. Именно неопределенность очаровывает человека. Туман делает вещи чудесными.

"Человек может сбиться с пути".

- Все пути заканчиваются в одной точке, моя дорогая Глэдис.

- Что это? - спросил я.

"Разочарование".

"Это был мой дебют в жизни", - вздохнула она.

- Оно пришло к тебе коронованным.

"Я устал от земляничных листьев".°

"Они становятся тобой".

"Только на людях"

- Вам будет их не хватать, - сказал лорд Генри.

"Я не расстанусь и с лепестком".

- У Монмута есть уши.

"В старости притупляется слух".

- Неужели он никогда не ревновал?

- Хотел бы я, чтобы это было так.

Он огляделся, словно в поисках чего-то. - Что ты ищешь? - спросила она.

‘ Пуговица от вашей фольги, - ответил он. - Вы ее уронили.

Она рассмеялась. - Маска все еще у меня.

"Это делает твои глаза еще красивее", - был его ответ.

Она снова рассмеялась. Ее зубы блеснули, как белые косточки в алом фрукте.

Наверху, в своей собственной комнате, Дориан Грей лежал на диване, и ужас пронизывал каждую клеточку его тела. Жизнь внезапно стала для него слишком тяжким бременем, чтобы нести его. Ужасная смерть незадачливого загонщика, застреленного в чаще, как дикое животное, казалась ему предзнаменованием смерти и для него самого. Он чуть не упал в обморок от того, что сказал лорд Генри в случайном порыве циничной шутки.

В пять часов он позвонил в колокольчик, вызывая слугу, и приказал ему собрать вещи для ночного экспресса в город и подать карету к дверям в половине девятого. Он был полон решимости больше не ночевать в "Селби Ройял". Это было зловещее место. Смерть гуляла там в солнечном свете. Трава в лесу была залита кровью.

Затем он написал записку лорду Генри, сообщив ему, что едет в город проконсультироваться со своим врачом, и попросив его развлечь гостей в его отсутствие. Когда он вкладывал его в конверт, раздался стук в дверь, и камердинер сообщил ему, что его желает видеть старший смотритель. Он нахмурился и закусил губу. - Впусти его, - пробормотал он после некоторого колебания.

Как только мужчина вошел, Дориан достал из ящика чековую книжку и разложил ее перед собой.

- Полагаю, вы пришли по поводу прискорбного происшествия, произошедшего сегодня утром, Торнтон? - спросил он, берясь за ручку.

- Да, сэр, - ответил лесничий.

‘ Бедняга был женат? Были ли у него люди, зависящие от него? ’ спросил Дориан со скучающим видом. - Если так, я бы не хотел, чтобы они остались в нужде, и вышлю им любую сумму денег, которую вы сочтете необходимой.

‘ Мы не знаем, кто он, сэр. Именно по этому поводу я взял на себя смелость прийти к вам.

‘ Не знаете, кто он? ’ равнодушно переспросил Дориан. ‘ Что вы имеете в виду? Разве он не был одним из ваших людей?

‘ Нет, сэр. Никогда его раньше не видел. Похоже, моряк, сэр.

Ручка выпала из рук Дориана Грея, и ему показалось, что его сердце внезапно перестало биться. ‘ Моряк? он вскрикнул. - Вы сказали, моряк?

‘ Да, сэр. Похоже, он был кем-то вроде моряка: татуировки на обеих руках и все такое.

‘ При нем что-нибудь нашли? ’ спросил Дориан, наклоняясь вперед и глядя на мужчину испуганными глазами. - Что-нибудь, что говорило бы о его имени?

‘ Немного денег, сэр, немного, и шестизарядный револьвер. Никакого имени не было. Прилично выглядящий мужчина, сэр, но грубоватый. Мы думаем, что-то вроде моряка.

Дориан вскочил на ноги. Ужасная надежда затрепетала в нем. Он безумно ухватился за нее. ‘ Где тело? ’ воскликнул он. ‘ Быстрее! Я должен увидеть это немедленно.

‘ Он в пустой конюшне на Домашней ферме, сэр. Местные жители не любят, когда у них в домах такие вещи. Говорят, труп приносит несчастье.

‘ На домашнюю ферму! Немедленно отправляйся туда и встреться со мной. Скажи одному из конюхов, чтобы привел мою лошадь. Нет. Неважно. Я сам схожу в конюшню. Это сэкономит время.

Менее чем через четверть часа Дориан Грей уже мчался галопом по длинной аллее изо всех сил. Деревья, казалось, проносились мимо него призрачной процессией, и дикие тени бросались поперек его пути. Однажды кобыла налетела на белый столб ворот и чуть не сбросила его. Он хлестнул ее по шее хлыстом. Она рассекла сумеречный воздух, как стрела. Камни полетели из-под ее копыт.

Наконец он добрался до фермы. Во дворе слонялись двое мужчин. Он спрыгнул с седла и бросил поводья одному из них. В самой дальней конюшне мерцал свет. Казалось, что-то подсказало ему, что тело там, и он поспешил к двери и взялся за щеколду.

Там он на мгновение остановился, чувствуя, что стоит на пороге открытия, которое либо улучшит, либо испортит его жизнь. Затем он толкнул дверь и вошел.

На куче мешковины в дальнем углу лежало мертвое тело мужчины, одетого в грубую рубашку и синие брюки. На лицо был накинут носовой платок в пятнах. Рядом с ним потрескивала грубая свеча, вставленная в бутылку.

Дориан Грей вздрогнул. Он почувствовал, что у него не хватит сил убрать носовой платок, и позвал одного из слуг с фермы, чтобы тот подошел к нему.

‘ Сними эту штуку с лица. Я хочу это увидеть, - сказал он, хватаясь за дверной косяк для опоры.

Когда слуга с фермы сделал это, он шагнул вперед. Крик радости сорвался с его губ. Человеком, которого застрелили в чаще, был Джеймс Вэйн.

Он постоял там несколько минут, глядя на мертвое тело. Когда он ехал домой, его глаза были полны слез, потому что он знал, что находится в безопасности.

ГЛАВА XIX

-ЗДЕСЬ бесполезно говорить мне, что ты будешь хорошим, ’ воскликнул лорд Генри, опуская свои белые пальцы в красную медную чашу, наполненную розовой водой. ‘ Ты само совершенство. Прошу тебя, не меняйся.

Дориан Грей покачал головой. ‘ Нет, Гарри, я совершил слишком много ужасных поступков в своей жизни. Я больше не собираюсь этого делать. Я начал свои добрые дела вчера".

-Где ты был вчера? - спросил я.

‘ За городом, Гарри. Я остановился в маленькой гостинице один.

‘ Мой дорогой мальчик, ’ сказал лорд Генри, улыбаясь, ‘ в деревне каждый может быть хорошим. Там нет соблазнов. Вот почему люди, живущие за городом, настолько абсолютно нецивилизованны. Достичь цивилизации ни в коем случае не так-то просто. Есть только два пути, которыми человек может достичь ее. Один - потому, что он культурный, другой - потому, что он коррумпированный. У деревенских жителей нет возможности быть ни тем, ни другим, поэтому они стагнируют".

‘ Культура и коррупция, ’ эхом повторил Дориан. ‘ Я кое-что знал и о том, и о другом. Теперь мне кажется ужасным, что их когда-либо нашли вместе. Потому что у меня новый идеал, Гарри. Я собираюсь измениться. Думаю, я изменился.

‘Вы еще не сказали мне, в чем заключался ваш добрый поступок. Или ты сказал, что съел больше одной? - спросил его спутник, высыпая себе на тарелку маленькую малиновую пирамидку клубники без косточек и через ложечку в форме ракушки посыпая ее белым сахаром.

‘ Я могу рассказать тебе, Гарри. Это не та история, которую я мог бы рассказать кому-то еще. Я пощадил кое-кого. Звучит напрасно, но ты понимаешь, что я имею в виду. Она была очень красива и удивительно похожа на Сибиллу Вэйн. Я думаю, именно это впервые привлекло меня в ней. Ты помнишь Сибиллу, не так ли? Кажется, это было так давно! Ну, Хэтти, конечно, не принадлежала к нашему классу. Она была простой деревенской девушкой. Но я действительно любил ее. Я совершенно уверен, что любил ее. Весь этот чудесный май, который у нас был, я забегал к ней два или три раза в неделю. Вчера она встретила меня в маленьком фруктовом саду. Цветы яблони продолжали падать ей на волосы, и она смеялась. Мы должны были уехать вместе этим утром на рассвете. Внезапно я решил оставить ее такой же цветущей, какой я ее нашел".

‘ Мне кажется, Дориан, новизна эмоций доставила тебе истинное удовольствие, ’ перебил лорд Генри. ‘ Но я могу закончить твою идиллию за тебя. Ты дал ей хороший совет и разбил ей сердце. Это было началом твоего исправления.

‘ Гарри, ты ужасен! Ты не должен говорить эти ужасные вещи. Сердце Хэтти не разбито. Конечно, она плакала и все такое. Но на ней нет позора. Она может жить, как Пердита, в своем саду из мяты и календулы.

- И оплакивать вероломного Флоризеля, -° со смехом добавил лорд Генри, откидываясь на спинку стула. ‘Мой дорогой Дориан, у тебя на редкость мальчишеские настроения. Как ты думаешь, эта девушка теперь когда-нибудь будет по-настоящему довольна кем-то своего положения? Я полагаю, что когда-нибудь она выйдет замуж за грубого возчика или ухмыляющегося пахаря. Что ж, тот факт, что она встретила вас и полюбила вас, научит ее презирать своего мужа, и она будет несчастна. С моральной точки зрения, я не могу сказать, что я высокого мнения о твоем великом отречении. Даже для начала оно плохое. Кроме того, откуда вам известно, что Хетти в данный момент не плавает в каком-нибудь залитом звездным светом пруду, окруженная прелестными водяными лилиями, как Офелия?

‘ Я не могу этого вынести, Гарри! Ты смеешься над всем, а потом предлагаешь самые серьезные трагедии. Я сожалею, что рассказала тебе сейчас. Мне все равно, что ты мне скажешь. Я знаю, что была права, поступив так. Бедная Хэтти! Проезжая сегодня утром мимо фермы, я увидел в окне ее белое лицо, похожее на веточку жасмина. Не будем больше говорить об этом и не пытайся убедить меня, что первый хороший поступок, который я совершил за многие годы, первое небольшое самопожертвование, которое я когда-либо испытывал, на самом деле является своего рода грехом. Я хочу быть лучше. Я собираюсь стать лучше. Расскажи мне что-нибудь о себе. Что происходит в городе? Я уже несколько дней не был в клубе.

- Люди все еще обсуждают исчезновение бедняги Бэзила.

- Я думал, им это уже надоело, - сказал Дориан, наливая себе вина и слегка хмурясь.

‘Мой дорогой мальчик, они говорят об этом всего шесть недель, а британская общественность действительно не способна выдержать умственное напряжение, связанное с обсуждением более одной темы каждые три месяца. Однако в последнее время им очень везло. У них было мое собственное дело о разводе и самоубийство Алана Кэмпбелла. Теперь у них есть таинственное исчезновение художника. Скотленд-Ярд по-прежнему настаивает на том, что человеком в сером ольстере, который уехал в Париж полуночным поездом девятого ноября, был бедняга Бэзил, а французская полиция заявляет, что Бэзил вообще никогда не приезжал в Париж. Полагаю, недели через две нам сообщат, что его видели в Сан-Франциско. Странно, но говорят, что каждого, кто исчезает, видели в Сан-Франциско. Это, должно быть, восхитительный город, обладающий всеми достопримечательностями загробного мира.

- Как ты думаешь, что случилось с Бэзилом? - спросил Дориан, рассматривая бокал с бургундским на свет и удивляясь, как это он может обсуждать этот вопрос так спокойно.

‘ Не имею ни малейшего представления. Если Бэзил решит спрятаться, это не мое дело. Если он мертв, я не хочу о нем думать. Смерть - единственное, что когда-либо приводило меня в ужас. Я ненавижу это".

- Почему? - устало спросил молодой человек.

- Потому что, - сказал лорд Генри, проводя носом по позолоченной решетке открытой коробки для винегрета, -°в наши дни можно пережить все, кроме этого. Смерть и вульгарность - единственные два факта в девятнадцатом веке, которые невозможно объяснить. Давай выпьем кофе в музыкальной комнате, Дориан. Ты должен сыграть мне Шопена. Мужчина, с которым сбежала моя жена, превосходно играл Шопена. Бедная Виктория! Я очень любил ее. Без нее в доме довольно одиноко. Конечно, супружеская жизнь - это всего лишь привычка, дурная привычка. Но потом человек сожалеет об утрате даже своих худших привычек. Возможно, о них он сожалеет больше всего. Они - такая неотъемлемая часть личности человека".

Дориан ничего не сказал, но встал из-за стола и, пройдя в соседнюю комнату, сел за пианино, позволив своим пальцам блуждать по белым и черным клавишам из слоновой кости. Когда принесли кофе, он остановился и, посмотрев на лорда Генри, спросил: "Гарри, тебе когда-нибудь приходило в голову, что Бэзил был убит?"

Лорд Генри зевнул. - Бэзил был очень популярен и всегда носил часы от Уотербери.° Почему его должны были убить? Он был недостаточно умен, чтобы иметь врагов. Конечно, у него был замечательный талант к живописи. Но человек может рисовать, как Веласкес, и при этом быть настолько скучным, насколько это возможно. Бэзил действительно был довольно скучным человеком. Он заинтересовал меня всего один раз, и это было много лет назад, когда он сказал мне, что без ума от тебя и что ты была доминирующим мотивом его творчества.

‘ Я очень любил Бэзила, ’ сказал Дориан с ноткой грусти в голосе. - Но разве люди не говорят, что его убили?

‘ О, в некоторых газетах так и есть. Мне это кажется маловероятным. Я знаю, в Париже есть ужасные места, но Бэзил был не из тех, кто ходит туда. У него не было любопытства. Это был его главный недостаток.

‘ Что бы ты сказал, Гарри, если бы я сказал тебе, что убил Бэзила? ’ спросил молодой человек. Он пристально наблюдал за ним после того, как тот заговорил.

‘ Я бы сказал, мой дорогой друг, что вы изображали персонажа, который вам не подходит. Любое преступление вульгарно, так же как всякая вульгарность есть преступление. Дориан, не в твоих силах совершить убийство. Прости, если я задеваю твое тщеславие, говоря это, но уверяю тебя, это правда. Преступность присуща исключительно низшим слоям общества. Я ни в малейшей степени не виню их. Я бы предположил, что преступление было для них тем же, чем искусство для нас, просто методом получения необыкновенных ощущений".

‘ Способ получения сенсаций? Значит, вы думаете, что человек, однажды совершивший убийство, может совершить то же самое преступление снова? Не говори мне этого.

‘ О! все становится удовольствием, если заниматься этим слишком часто! - воскликнул лорд Генри, смеясь. ‘ Это один из важнейших секретов жизни. Однако мне кажется, что убийство - это всегда ошибка. Никогда не следует делать ничего такого, о чем нельзя было бы поговорить после обеда. Но давайте забудем о бедном Бэзиле. Хотел бы я поверить, что он пришел к такому действительно романтическому концу, как вы предполагаете, но я не могу. Осмелюсь предположить, что он упал в Сену из омнибуса и что кондуктор замял скандал. Да, я полагаю, что таков был его конец. Сейчас я вижу его лежащим на спине под этими тускло-зелеными водами, над которым проплывают тяжелые баржи, и длинные водоросли запутываются в его волосах. Знаете, я не думаю, что он мог бы сделать намного больше хорошей работы. За последние десять лет его живопись очень сильно разошлась.

Дориан тяжело вздохнул, а лорд Генри прошелся по комнате и начал гладить по голове любопытного яванского попугая, большую птицу с серым оперением, розовым гребнем и хвостом, которая балансировала на бамбуковой жердочке. Когда его заостренные пальцы коснулись ее, она опустила белую пелену морщинистых век над черными, похожими на стекло глазами и начала раскачиваться взад-вперед.

‘ Да, ’ продолжал он, оборачиваясь и доставая из кармана носовой платок, ‘ его картина совсем испортилась. Мне показалось, что она что-то потеряла. Он утратил идеал. Когда вы с ним перестали быть большими друзьями, он перестал быть великим художником. Что вас разделяло? Полагаю, он наскучил тебе. Если так, то он так и не простил тебя. Это привычка зануд. Кстати, что стало с тем замечательным портретом, который он написал с тебя? Не думаю, что я когда-либо видел это с тех пор, как он закончил. О! Я помню, много лет назад вы говорили мне, что отправляли его в Селби, но по дороге его затеряли или украли. Вы так и не получили его обратно? Какая жалость! Это был настоящий шедевр. Я помню, что хотел купить его. Теперь жалею, что не купил. Это принадлежало к лучшему периоду творчества Бэзила. С тех пор его работы представляли собой ту любопытную смесь плохой живописи и благих намерений, которая всегда дает право человеку называться представительным британским художником. Вы рекламировали это? Ты должен.

‘ Я забыл, ’ сказал Дориан. ‘ Наверное, да. Но мне это никогда по-настоящему не нравилось. Мне жаль, что я позировал для этого. Воспоминание об этом отвратительно для меня. Почему ты говоришь об этом? Раньше это напоминало мне те любопытные строки из какой—то пьесы — кажется, “Гамлет” — как они звучат? -

Как изображение печали,

Лицо без сердца.°

Да, именно на это это было похоже.

Лорд Генри рассмеялся. - Если человек относится к жизни художественно, его мозг - это его сердце, - ответил он, опускаясь в кресло.

Дориан Грей покачал головой и взял несколько тихих аккордов на пианино. “Как изображение печали”, - повторил он, - “лицо без сердца”.

Пожилой мужчина откинулся на спину и посмотрел на него полузакрытыми глазами. ‘ Кстати, Дориан, ’ сказал он после паузы, - какая польза человеку, если он приобретет весь мир и потеряет— Как там говорится в цитате?— его собственная душа”?’°

Зазвучала музыка, и Дориан Грей вздрогнул и уставился на своего друга. - Почему ты спрашиваешь меня об этом, Гарри?

‘ Мой дорогой друг, ’ сказал лорд Генри, удивленно приподнимая брови, ‘ я спросил вас, потому что думал, вы сможете дать мне ответ. Вот и все. В прошлое воскресенье я шел по парку, и рядом с Мраморной аркой стояла небольшая толпа потрепанного вида людей, слушавших какого-то вульгарного уличного проповедника. Проходя мимо, я услышал, как мужчина выкрикивает этот вопрос своей аудитории. Это показалось мне довольно драматичным. Лондон очень богат на любопытные эффекты такого рода. Дождливое воскресенье, неотесанный христианин в макинтоше, кольцо болезненно-белых лиц под разбитой крышей из мокрых зонтиков и чудесная фраза, брошенная в воздух визгливыми, истеричными губами, — это действительно было по-своему очень хорошо, неплохое предложение. Я думал сказать пророку, что у искусства есть душа, но у этого человека ее не было. Боюсь, однако, что он бы меня не понял.

‘ Не надо, Гарри. Душа - ужасная реальность. Ее можно купить, и продать, и выменять. Ее можно отравить или сделать совершенной. В каждом из нас есть душа. Я знаю это.

- Ты совершенно уверен в этом, Дориан?

-Совершенно уверен.

‘ Ах! тогда это, должно быть, иллюзия. То, в чем человек абсолютно уверен, никогда не бывает правдой. В этом фатальность Веры и урок романтики. Какой ты серьезный! Не будь таким серьезным. Какое отношение имеешь ты или я к суевериям нашего времени? Нет: мы отказались от веры в душу. Сыграй мне что-нибудь. Сыграй мне ноктюрн, Дориан, и, пока играешь, расскажи мне тихим голосом, как ты сохранил свою молодость. У тебя, должно быть, есть какой-то секрет. Я всего на десять лет старше тебя, и я морщинистая, изношенная и пожелтевшая. Ты действительно замечательный, Дориан. Ты никогда не выглядел так очаровательно, как сегодня вечером. Ты напоминаешь мне тот день, когда я увидел тебя впервые. Ты была довольно дерзкой, очень застенчивой и совершенно неординарной. Ты, конечно, изменилась, но не внешне. Я бы хотел, чтобы ты открыла мне свой секрет. Чтобы вернуть свою молодость, я бы сделал что угодно на свете, кроме как заниматься спортом, рано вставать или быть респектабельным. Молодость! Ничто не сравнится с этим. Абсурдно говорить о невежестве молодежи. Единственные люди, к мнению которых я сейчас прислушиваюсь с каким-либо уважением, - это люди намного моложе меня. Они, кажется, передо мной. Жизнь показала им свое последнее чудо. Что касается пожилых людей, я всегда противоречу пожилым. Я делаю это из принципа. Если вы спросите их мнение о чем-то, что произошло вчера, они торжественно выдадут вам мнения, актуальные в 1820 году, когда люди носили высокие сапоги, верили во все и абсолютно ничего не знали. Как прекрасна та вещь, на которой ты играешь! Интересно, написал ли Шопен это на Майорке, когда море плачет вокруг виллы, а соленые брызги бьются в стекла? Это удивительно романтично. Какое счастье, что у нас осталось хоть одно искусство, которое не является имитационным! Не останавливайся. Я хочу музыки сегодня вечером. Мне кажется, что ты - юный Аполлон, а я - Марсий°, слушающий тебя. У меня есть свои печали, Дориан, о которых даже ты ничего не знаешь. Трагедия старости не в том, что человек стар, а в том, что он молод. Иногда я поражаюсь собственной искренности. Ах, Дориан, как ты счастлив! Какая у тебя была восхитительная жизнь! Ты вдоволь напился всего. Ты раздавил виноград на своем небе. От тебя ничего не было скрыто. И все это было для вас не более чем звуками музыки.° Это не испортило тебя. Ты все тот же.

- Я уже не тот, Гарри.

‘ Да, ты такой же. Интересно, какой будет твоя оставшаяся жизнь. Не порти ее отречениями. В настоящее время ты - идеальный тип. Не делай себя неполноценным. Сейчас ты совершенно безупречен. Тебе не нужно качать головой: ты и сам это знаешь. Кроме того, Дориан, не обманывай себя. Жизнью управляют не воля и не намерение. Жизнь - это вопрос нервов, волокон и медленно нарастающих клеток, в которых прячется мысль, а страсть воплощает свои мечты. Вы можете воображать себя в безопасности и считать себя сильным. Но случайный оттенок цвета в комнате или утреннее небо, особый аромат, который вы когда-то любили и который навевает тонкие воспоминания, строка из забытого стихотворения, на которую вы снова наткнулись, каденция музыкального произведения, которое вы перестали играть, — я говорю вам, Дориан, что именно от подобных вещей зависят наши жизни. Браунинг где-то писал об этом,° но наши собственные чувства представят их за нас. Бывают моменты, когда до меня внезапно доходит запах лилас блан, и мне приходится заново проживать самый странный месяц в своей жизни. Я бы хотела поменяться с тобой местами, Дориан. Мир ополчился против нас обоих, но он всегда боготворил тебя. Он всегда будет боготворить тебя. Вы относитесь к тому типу людей, которых ищет эпоха и которых, как она боится, она нашла. Я так рад, что ты никогда ничего не делал, никогда не вырезал статую, не написал картину, не создал ничего, кроме себя! Жизнь была твоим искусством. Ты посвятил себя музыке. Твои дни - это твои сонеты".

Дориан встал из-за пианино и провел рукой по волосам. ‘ Да, жизнь была восхитительной, ’ пробормотал он, ‘ но у меня не будет прежней жизни, Гарри. И ты не должен говорить мне этих экстравагантных вещей. Ты не знаешь обо мне всего. Я думаю, что если бы знал, то даже ты отвернулся бы от меня. Ты смеешься. Не смейся.

‘ Почему ты перестал играть, Дориан? Вернись и прочти мне "ноктюрн" еще раз. Посмотри на эту огромную луну медового цвета, которая висит в сумеречном воздухе. Она ждет, когда ты ее очаруешь, и если ты сыграешь, она приблизится к земле. Ты не сделаешь этого? Тогда пойдем в клуб. Это был очаровательный вечер, и мы должны так же очаровательно его закончить. В "Уайтсе" есть кое—кто, кто очень хочет познакомиться с вами - молодой лорд Пул, старший сын Борнмута. Он уже скопировал ваши галстуки и попросил меня представить его вам. Он совершенно очарователен и немного напоминает мне вас.

‘ Надеюсь, что нет, ’ сказал Дориан с печалью в глазах. ‘ Но я сегодня устал, Гарри. Я не пойду в клуб. Уже почти одиннадцать, и я хочу пораньше лечь спать.

Оставайся. Ты никогда не играл так хорошо, как сегодня. В твоих прикосновениях было что-то замечательное. В нем было больше экспрессии, чем я когда-либо слышал от него раньше.

‘Это потому, что я собираюсь быть хорошим", - ответил он, улыбаясь. "Я уже немного изменился".

‘ Ты не можешь измениться по отношению ко мне, Дориан, ’ сказал лорд Генри. - Мы с тобой всегда будем друзьями.

‘ И все же однажды ты отравил меня книгой. Я бы этого не простил. Гарри, пообещай мне, что ты никогда никому не одолжишь эту книгу. Это приносит вред".

‘Мой дорогой мальчик, ты действительно начинаешь читать мораль. Скоро вы будете ходить повсюду, как обращенный и сторонник возрождения, предостерегая людей от всех грехов, от которых вы устали. Вы слишком восхитительны, чтобы делать это. Кроме того, это бесполезно. Ты и я такие, какие мы есть, и будем такими, какими будем. Что касается отравления книгой, то такого понятия не существует. Искусство не влияет на действие. Это уничтожает желание действовать. Это великолепно стерильно. Книги, которые мир называет аморальными, - это книги, которые показывают миру его собственный позор. Вот и все. Но мы не будем обсуждать литературу. Приходи завтра. Я собираюсь покататься верхом в одиннадцать. Мы могли бы поехать вместе, а потом я приглашу тебя на ленч с леди Брэнксом. Она очаровательная женщина и хочет посоветоваться с вами по поводу гобеленов, которые она собирается купить. Не забудьте прийти. Или мы пообедаем с нашей маленькой герцогиней? Она говорит, что теперь никогда вас не увидит. Может быть, ты устал от Глэдис? Я так и думал. Ее острый язычок действует на нервы. Ну, в любом случае, будь здесь в одиннадцать.

- Мне действительно нужно идти, Гарри?

‘ Конечно. Парк сейчас очень красивый. Не думаю, что здесь было столько сирени с того года, как я встретил тебя.

‘ Очень хорошо. Я буду здесь в одиннадцать, ’ сказал Дориан. ‘ Спокойной ночи, Гарри. Подойдя к двери, он на мгновение заколебался, как будто хотел сказать что-то еще. Затем вздохнул и вышел.

ГЛАВА XX

ЯT Был чудесный вечер, такой теплый, что он перекинул пальто через руку и даже не повязал шелковый шарф на шею. Когда он шел домой, покуривая сигарету, мимо него прошли двое молодых людей в вечерних костюмах. Он услышал, как один из них прошептал другому: ‘Это Дориан Грей’. Он вспомнил, как ему нравилось, когда на него указывали, или пялились, или говорили о нем. Теперь он устал слышать собственное имя. Половина очарования маленькой деревушки, где он так часто бывал в последнее время, заключалась в том, что никто не знал, кто он такой. Он часто говорил девушке, которую соблазнил полюбить его, что он беден, и она ему верила. Однажды он сказал ей, что он злой, а она рассмеялась над ним и ответила, что злые люди всегда очень стары и очень уродливы. Какой у нее был смех!— совсем как пение дрозда. И какой хорошенькой она была в своих хлопчатобумажных платьях и больших шляпах! Она ничего не знала, но у нее было все, чего лишился он.

Вернувшись домой, он обнаружил, что его ждет слуга. Он отправил его спать, а сам рухнул на диван в библиотеке и начал обдумывать кое-что из того, что сказал ему лорд Генри.

Действительно ли это правда, что человек никогда не сможет измениться? Он испытывал дикую тоску по незапятнанной чистоте своего детства — своего розово-белого отрочества, как однажды назвал его лорд Генри. Он знал, что запятнал себя, наполнил свой разум развратом и внушил ужас своим фантазиям; что он оказывал дурное влияние на других и испытывал ужасную радость от этого; и что из всех жизней, которые пересеклись с его собственной, эта была самой прекрасной и многообещающей, которую он опозорил. Но было ли все это непоправимо? Неужели для него не было никакой надежды?

Ах! в какой чудовищный момент гордости и страсти он молился о том, чтобы портрет выдержал бремя его дней, а он сам сохранил незапятнанное великолепие вечной молодости! Все его неудачи были вызваны этим. Для него было лучше, что каждый грех в его жизни влек за собой верное и быстрое наказание. В наказании было очищение. Не "Прости нам грехи наши", но "Покарай нас за беззакония наши" - такова должна быть молитва человека к самому справедливому Богу.

Зеркало причудливой резьбы, которое лорд Генри подарил ему так много лет назад, стояло на столе, и белокожие купидоны смеялись, как в старые добрые времена. Он поднял его, как сделал в ту ужасную ночь, когда впервые заметил перемену в роковой картине, и безумными, затуманенными слезами глазами посмотрел на его полированный щит. Однажды кто-то, кто ужасно любил его, написал ему безумное письмо°, заканчивающееся такими идолопоклонническими словами: "Мир изменился, потому что ты сделан из слоновой кости и золота. Изгиб твоих губ переписывает историю’. Эти фразы всплыли в его памяти, и он повторял их снова и снова про себя. Тогда он возненавидел собственную красоту и, швырнув зеркало на пол, раздавил его каблуком в серебряные щепки. Это его красота погубила его, его красота и молодость, о которых он молился. Если бы не эти две вещи, его жизнь могла бы быть незапятнанной. Его красота была для него всего лишь маской, его молодость - насмешкой. Что такое молодость в лучшем случае? Зеленое и незрелое время, время поверхностных настроений и болезненных мыслей. Почему он надел его ливрею? Молодость испортила его.

О прошлом лучше не думать. Этого ничто не могло изменить. Он должен был думать о себе и о своем будущем. Джеймс Вэйн был спрятан в безымянной могиле на кладбище церкви Селби. Алан Кэмпбелл застрелился однажды ночью в своей лаборатории, но не раскрыл секрет, который его заставили узнать. Возбуждение, вызванное исчезновением Бэзила Холлуорда, каким бы оно ни было, скоро пройдет. Оно уже шло на убыль. Там он был в полной безопасности. И, на самом деле, не смерть Бэзила Холлуорда больше всего угнетала его. Его беспокоила смерть заживо его собственной души. Бэзил написал портрет, который омрачил его жизнь. Он не мог простить ему этого. Во всем виноват портрет. Бэзил наговорил ему невыносимых вещей, которые он все же терпеливо перенес. Убийство было просто минутным безумием. Что касается Алана Кэмпбелла, то его самоубийство было его собственным поступком. Он сам выбрал это. Для него это ничего не значило.

Новая жизнь! Это было то, чего он хотел. Это было то, чего он ждал. Несомненно, он уже начал ее. По крайней мере, одну невинную вещь он пощадил. Он никогда больше не будет искушать невинных. Он будет хорошим.

Думая о Хэтти Мертон, он начал задаваться вопросом, изменился ли портрет в запертой комнате. Конечно, он уже не был таким ужасным, как раньше? Возможно, если бы его жизнь стала чистой, он смог бы изгнать с лица все признаки злой страсти. Возможно, признаки зла уже исчезли. Он пойдет и посмотрит.

Он взял со стола лампу и прокрался наверх. Когда он отодвинул засов на двери, радостная улыбка промелькнула на его странно молодом лице и на мгновение задержалась на губах. Да, он был бы хорошим, и отвратительная вещь, которую он прятал, больше не была бы для него ужасом. Он чувствовал, что с него уже сняли тяжкий груз.

Он тихо вошел, по своему обыкновению заперев за собой дверь, и стащил пурпур, свисавший с портрета. У него вырвался крик боли и негодования. Он не заметил никакой перемены, за исключением того, что в глазах появилось лукавство, а у рта залегла кривая морщинка лицемера. Тварь все еще была отвратительной — еще более отвратительной, если это возможно, чем раньше, — и алая роса, покрывавшая руку, казалась ярче и больше походила на недавно пролитую кровь. Затем он задрожал. Было ли это простое тщеславие тем, что заставило его совершить свое единственное доброе дело? Или жажда новых ощущений, как намекнул лорд Генри своим издевательским смехом? Или эта страсть играть роль, которая иногда заставляет нас делать вещи лучше, чем мы есть на самом деле? Или, может быть, все это? И почему красное пятно стало больше, чем было раньше? Казалось, что она, как ужасная болезнь, расползлась по морщинистым пальцам. На нарисованных ступнях была кровь, как будто с предмета капало — кровь даже на руке, которая не держала нож. Признаваться? Означало ли это, что он должен был признаться? Сдаться и быть приговоренным к смерти? Он рассмеялся. Он чувствовал, что эта идея чудовищна. Кроме того, даже если бы он признался, кто бы ему поверил? Нигде не было никаких следов убитого. Все, что принадлежало ему, было уничтожено. Он сам сжег то, что находилось под лестницей. Мир просто сказал бы, что он сумасшедший. Они бы заткнули ему рот, если бы он настаивал на своей истории .... И все же его долгом было исповедаться, претерпеть публичный позор и совершить публичное искупление. Был Бог, который призывал людей рассказывать о своих грехах как земле, так и небесам. Ничто из того, что он мог сделать, не очистило бы его, пока он не расскажет о своем собственном грехе. О своем грехе? Он пожал плечами. Смерть Бэзила Холлуорда казалась ему очень незначительной. Он думал о Хэтти Мертон. Потому что это было несправедливое зеркало, зеркало его души, в которое он смотрел. Тщеславие? Любопытство? Лицемерие? Неужели в его отречении не было ничего большего? Было что-то большее. По крайней мере, он так думал. Но кто мог сказать? ... Нет. Больше ничего не было. Из тщеславия он пощадил ее. Лицемеря, он надел маску доброты. Ради любопытства он попробовал отречься от себя. Теперь он это осознал.

Но это убийство — преследовало ли оно его всю жизнь? Неужели его всегда будет тяготить свое прошлое? Неужели он действительно должен был признаться? Никогда. Против него осталась только одна улика. Сама фотография — это была улика. Он уничтожит ее. Почему он хранил ее так долго? Когда-то ему доставляло удовольствие наблюдать, как она меняется и стареет. В последнее время он не испытывал такого удовольствия. Это не давало ему спать по ночам. Когда он был далеко, его переполнял ужас при мысли, что на это посмотрят другие глаза. Это навевало меланхолию на его страсти. Одно только воспоминание об этом омрачало многие моменты радости. Для него это было как совесть. Да, это была совесть. Он уничтожит это.

Он огляделся и увидел нож, которым был ранен Бэзил Холлуорд. Он чистил ее много раз, пока на ней не осталось ни единого пятнышка. Она была яркой и блестела. Как это убило художника, так это убьет и работу художника, и все, что это означало. Это убьет прошлое, и когда оно умрет, он будет свободен. Это убило бы эту чудовищную душевную жизнь, и без ее отвратительных предупреждений он был бы спокоен. Он схватил эту штуку и проткнул ею картину.

Послышался крик и грохот. Крик был таким ужасным в своей агонии, что испуганные слуги проснулись и выползли из своих комнат. Два джентльмена, проходившие по площади внизу, остановились и посмотрели на большой дом. Они шли дальше, пока не встретили полицейского и не привели его обратно. Мужчина несколько раз позвонил в колокольчик, но ответа не последовало. За исключением света в одном из верхних окон, в доме было совершенно темно. Через некоторое время он ушел, встал в соседнем портике и стал наблюдать.

- Чей это дом, констебль? - спросил старший из двух джентльменов.

- У мистера Дориана Грея, сэр, - ответил полицейский.

Уходя, они посмотрели друг на друга и усмехнулись. Один из них был дядей сэра Генри Эштона.

Внутри, в той части дома, где жили слуги, полуодетые слуги разговаривали друг с другом тихим шепотом. Старая миссис Лиф плакала и ломала руки. Фрэнсис был бледен как смерть.

Примерно через четверть часа он позвал кучера и одного из лакеев и прокрался наверх. Они постучали, но ответа не последовало. Они позвали. Все было тихо. Наконец, после тщетных попыток взломать дверь, они выбрались на крышу и спрыгнули на балкон. Окна поддались легко: засовы на них были старые.

Войдя, они обнаружили висящий на стене великолепный портрет своего хозяина таким, каким они видели его в последний раз, во всем великолепии его изысканной молодости и красоты. На полу лежал мертвый мужчина в вечернем костюме, с ножом в сердце. У него было иссохшее, морщинистое и отвратительное лицо. Только рассмотрев кольца, они поняли, кто это был.

КОНЕЦ.

OceanofPDF.com

РАСПАД ЛЖИ

Наблюдение

Диалог. Действующие лица: Сирил и Вивиан. Место действия: библиотека загородного дома в Ноттингемшире.

Сирил (входит через открытое окно с террасы). Моя дорогая Вивиан, не запирайся на весь день в библиотеке. День совершенно чудесный. Воздух восхитительный. Над лесом стелется туман, похожий на пурпурный налет на сливе. Давайте пойдем, поваляемся на траве, выкурим сигареты и насладимся Природой.

Вивиан. Наслаждайтесь природой! Рад сообщить, что я полностью утратил эту способность. Люди говорят нам, что искусство заставляет нас любить Природу больше, чем мы любили ее раньше; что оно раскрывает нам ее секреты; и что после тщательного изучения произведений Коро и Констебля мы видим в ней то, что ускользнуло от нашего наблюдения. Мой личный опыт показывает, что чем больше мы изучаем искусство, тем меньше заботимся о Природе. Что искусство действительно открывает нам, так это отсутствие у Природы замысла, ее любопытную грубость, ее необычайное однообразие, ее абсолютно незавершенное состояние. Конечно, у природы благие намерения, но, как однажды сказал Аристотель,° она не может их осуществить. Когда я смотрю на пейзаж, я не могу не видеть все его недостатки. Однако нам повезло, что Природа так несовершенна, поскольку в противном случае у нас вообще не было бы искусства. Искусство - это наш пылкий протест, наша галантная попытка указать Природе ее надлежащее место. Что касается бесконечного разнообразия Природы, то это чистый миф. Его нет в самой Природе. Это происходит в воображении, или прихоти, или культивируемой слепоте мужчины, который смотрит на нее.

Сирил. Ну, тебе не нужно смотреть на пейзаж. Ты можешь лежать на траве, курить и разговаривать.

Вивиан. Но Природа такая неуютная. Трава жесткая, комковатая, влажная и полна ужасных черных насекомых. Да ведь даже самый бедный рабочий Морриса° мог бы сделать вам более удобное сиденье, чем это может сделать вся Природа. Природа меркнет перед убранством "улицы, которая из Оксфорда позаимствовала свое название", как однажды гнусно выразился поэт, которого вы так сильно любите.° 1 не жалуйтесь. Если бы Природа была удобной, человечество никогда бы не изобрело архитектуру, и я предпочитаю дома открытому воздуху. В доме мы все чувствуем правильные пропорции. Все подчинено нам, создано для нашего использования и нашего удовольствия. Сам по себе эгоизм, который так необходим для надлежащего чувства человеческого достоинства, полностью является результатом жизни в закрытом помещении. На улице человек становится абстрактным и безличным. Индивидуальность полностью покидает его. И тогда Природа так безразлична, так неблагодарна. Всякий раз, когда я гуляю здесь по парку, я всегда чувствую, что я для нее не больше, чем скот, пасущийся на склоне, или лопух, цветущий в канаве. Нет ничего более очевидного, чем то, что Природа ненавидит Разум. Мышление - самая нездоровая вещь в мире, и люди умирают от него так же, как от любой другой болезни. К счастью, во всяком случае, в Англии, мысль не заразительна. Наше великолепное телосложение как народа полностью обусловлено нашей национальной глупостью. Я только надеюсь, что мы сможем сохранить этот великий исторический оплот нашего счастья на долгие годы вперед; но я боюсь, что мы начинаем становиться чрезмерно образованными; по крайней мере, все, кто неспособен к обучению, взялись за преподавание — это действительно то, до чего дошел наш энтузиазм в отношении образования. А пока вам лучше вернуться к своей утомительной неуютной Натуре и предоставить мне исправлять мои корректуры.

Сирил. Пишу статью! Это не очень согласуется с тем, что вы только что сказали.

Вивиан. Кто хочет быть последовательным? Тупицы и доктринеры, занудные люди, которые придерживаются своих принципов до горького конца действия, до доведения до абсурда практики. Не я. Как и Эмерсон, я пишу над дверью своей библиотеки слово "Прихоть".° Кроме того, моя статья - действительно самое спасительное и ценное предупреждение. Если к ней прислушаться, возможно, наступит новое Возрождение искусства.

Сирил. О чем идет речь?

Вивиан. Я намерен назвать это "Разложение лжи: протест". Сирил. Врешь! Я думал, что наши политики сохранили эту привычку.

Вивиан. Уверяю вас, что это не так. Они никогда не поднимаются выше уровня искажения фактов и на самом деле снисходят до того, чтобы доказывать, обсуждать, спорить. Как. отличается от характера настоящего лжеца, с его откровенными, бесстрашными заявлениями, его превосходной безответственностью, его здоровым, естественным презрением к доказательствам любого рода! В конце концов, что такое изящная ложь? Просто то, что само по себе является доказательством. Если человек достаточно лишен воображения, чтобы привести доказательства в поддержку лжи, он с таким же успехом может сразу сказать правду. Нет, политики не подойдут. Возможно, от имени Коллегии адвокатов можно на что-то настоять. Мантия софиста° пала на ее членов. Их наигранный пыл и нереальная риторика восхитительны. Они могут сделать так, чтобы худшее казалось лучшим, как будто они только что закончили леонтинские школы, ° и, как известно, добивались от сопротивляющихся присяжных триумфальных оправдательных вердиктов для своих клиентов, даже когда эти клиенты, как это часто бывает, были явно и безошибочно невиновны. Но они руководствуются прозаичностью и не стыдятся апеллировать к прецеденту. Несмотря на их усилия, правда выйдет наружу. Даже газеты пришли в упадок. Теперь на них можно абсолютно положиться. Это чувствуется, когда пробираешься сквозь их колонки. Всегда встречается нечитаемое. Боюсь, что мало что можно сказать в пользу юриста или журналиста. Кроме того, то, за что я выступаю, является ложью в искусстве. Могу я зачитать вам, что я написал? Это могло бы принести вам большую пользу.

Сирил. Конечно, если ты дашь мне сигарету. Спасибо. Кстати, для какого журнала вы это собираетесь опубликовать?

Вивиан. Для ретроспективного обзора.° Кажется, я говорил вам, что избранные возродили его.

Сирил. Кого вы имеете в виду под "избранными"?

Вивиан. О, Уставшие Гедонисты° конечно. Это клуб, к которому я принадлежу. Предполагается, что мы должны носить увядшие розы в петлицах, когда встречаемся, и устроить что-то вроде культа Домициана. Боюсь, ты не подходишь. Ты слишком любишь простые удовольствия.

Сирил. Полагаю, я должен быть оштрафован на почве жизнелюбия?

Вивиан. Возможно. Кроме того, ты немного старовата. Мы не принимаем никого, кто достиг обычного возраста.

Сирил. Что ж, мне кажется, вы все порядком наскучили друг другу.

Вивиан. Мы. Это одна из целей клуба. Теперь, если вы пообещаете не перебивать слишком часто, я прочту вам свою статью. Сирил. Ты найдешь во мне все свое внимание.

Вивиан (читает очень чистым, музыкальным голосом).ОН DECAY OF LYING: A PROTESTВОПРОС.— Несомненно, одной из главных причин, объясняющих удивительно банальный характер большей части литературы нашего времени, является упадок Лжи как искусства, науки и социального удовольствия. Древние историки преподносили нам восхитительный вымысел в форме факта; современный романист преподносит нам скучные факты под видом вымысла. Синяя книга° быстро становится его идеалом как с точки зрения метода, так и манеры поведения. У него есть его нудный “документ человека”, его жалкая маленькая “монета творения”,° в которую он вглядывается в свой микроскоп. Его можно найти в Национальной библиотеке или в Британском музее, где он бесстыдно зачитывается своим предметом. У него нет смелости даже для идей других людей, ° но он настаивает на том, чтобы во всем идти прямо к жизни, и в конечном итоге, между энциклопедиями и личным опытом, он приходит к земле, черпая свои типы в семейном кругу или у еженедельной прачки и приобретая такое количество полезной информации, от которой никогда, даже в самые медитативные моменты, он не может полностью освободиться.

"Потери, которые несет литература в целом от этого ложного идеала нашего времени, трудно переоценить. Люди небрежно говорят о “прирожденном лжеце”, точно так же, как они говорят о “прирожденном поэте”. Но в обоих случаях они неправы. Ложь и поэзия — это искусства - искусства, как видел Платон,° не лишенные связи друг с другом, — и они требуют самого тщательного изучения, самой бескорыстной преданности. Действительно, у них есть своя техника, точно так же, как у более материальных искусств живописи и скульптуры, свои тонкие секреты формы и цвета, свои ремесленные тайны, свои продуманные художественные методы. Как поэта узнают по его прекрасной музыке, так и лжеца можно распознать по его богатому ритмическому произношению, и ни в том, ни в другом случае случайного сиюминутного вдохновения будет недостаточно. Здесь, как и везде, совершенству должна предшествовать практика. Но в наши дни, когда мода писать стихи стала слишком распространенной и ее следует, по возможности, пресекать, мода на ложь почти приобрела дурную славу. Многие молодые люди начинают свой жизненный путь с природным даром преувеличения, который, если его развивать в благоприятном и сочувствующем окружении или путем подражания лучшим образцам, может вырасти во что-то действительно великое и чудесное. Но, как правило, он ни к чему не приходит. Он либо впадает в беспечную аккуратность...

Сирил. Дорогой мой!

Вивиан. Пожалуйста, не перебивай посреди предложения. ‘ Он либо впадает в беспечное отношение к точности, либо начинает часто бывать в обществе пожилых и хорошо информированных людей. Обе вещи одинаково губительны для его воображения, как, впрочем, и для воображения любого другого, и за короткое время у него развивается болезненная способность говорить правду, он начинает проверять все утверждения, сделанные в его присутствии, без колебаний противоречит людям, которые намного моложе его, и часто заканчивает тем, что пишет романы, которые настолько похожи на жизнь, что никто не может поверить в их правдоподобие. Это не единичный пример, который мы приводим. Это всего лишь один пример из многих; и если что-то не удастся сделать, чтобы остановить или, по крайней мере, изменить наше чудовищное преклонение перед фактами, Искусство станет бесплодным, а Красота исчезнет с лица земли.

Даже мистер Роберт Льюис Стивенсон,° этот восхитительный мастер тонкой и причудливой прозы, заражен этим современным пороком, поскольку другого названия ему мы положительно не знаем. Есть такая вещь, как лишить историю ее реальности, пытаясь сделать ее слишком правдивой, и "Черная стрела" настолько нехудожественна, что не содержит ни единого анахронизма, которым можно было бы похвастаться, в то время как "Превращение доктора Джекила" опасно напоминает эксперимент из "Ланцета".° Что касается мистера Райдера Хаггарда,° который действительно обладает или когда-то обладал задатками великолепного лжеца, то теперь он так боится, что его заподозрят в гениальности, что, когда он рассказывает нам что-нибудь удивительное, он чувствует себя обязанным выдумать личное воспоминание и поместить его в сноску в качестве своего рода трусливого подтверждения. Да и другие наши романисты ненамного лучше. Мистер Генри Джеймс°пишет художественную литературу так, словно это тягостная обязанность, и растрачивает на низменные мотивы и незаметные “точки зрения” свой изящный литературный стиль, удачные фразы, быструю и едкую сатиру. Мистер Холл Кейн,° это правда, стремится к грандиозному, но при этом пишет во весь голос. Он говорит так громко, что не слышно, что он говорит. Мистер Джеймс Пейн° - адепт искусства скрывать то, что не стоит того, чтобы его искать. Он выслеживает очевидное с энтузиазмом близорукого детектива. По мере того, как листаешь страницы, неизвестность автора становится почти невыносимой. Лошади в фаэтоне мистера Уильяма Блэка° не парят навстречу солнцу. Они просто пугают небо по вечерам, создавая впечатляющие хромолитографические эффекты. При виде их приближения крестьяне прибегают к диалекту. Миссис Олифант° приятно болтает о викариях, вечеринках с лаун-теннисом, домашнем укладе и других скучных вещах. Мистер Мэрион Кроуфорд° принес себя в жертву на алтаре местного колорита. Он похож на даму из французской комедии, которая все время говорит о “прекрасном мужчине Италии”.° Кроме того, у него появилась дурная привычка произносить моральные банальности. Он всегда говорит нам, что быть хорошим - значит быть хорошим, а быть плохим - значит быть злым. Временами он звучит почти назидательно. Роберт Элсмир°, конечно, шедевр - шедевр "скучающего жанра”, единственной формы литературы, которой, похоже, полностью наслаждаются англичане. Один наш вдумчивый молодой друг однажды сказал нам, что это напомнило ему разговоры, которые ведутся за мясным чаем в доме серьезной семьи нонконформистов, и мы вполне можем в это поверить. Действительно, только в Англии могла быть выпущена такая книга. Англия - родина утраченных идей.° Что касается той великой и с каждым днем растущей школы романистов, для которых солнце всегда восходит в Ист-Энде, единственное, что о них можно сказать, это то, что они находят жизнь грубой и оставляют ее сырой.

"Во Франции, хотя ничего столь нарочито нудного, как Роберт Элсмир, не создано, дела обстоят ненамного лучше. Ги де Мопассан,° со своей острой едкой иронией и жестким ярким стилем, снимает с жизни те немногие жалкие лохмотья, которые еще прикрывают ее, и показывает нам отвратительную язву и гноящуюся рану. Он пишет зловещие маленькие трагедии, в которых все смешны; горькие комедии, над которыми невозможно смеяться из-за слез. Г-н Золя,° верный высокому принципу, который он излагает в одной из своих заметок° о литературе “Человек женственный и сокровенное желание”, полон решимости показать, что если он и не гениален, то может по крайней мере быть скучным. И как хорошо ему это удается! Он не лишен силы. Действительно, временами, как в "Жерминале", в его творчестве есть что-то почти эпическое. Но его работа совершенно неверна от начала до конца, и неверна не с точки зрения морали, а с точки зрения искусства. С любой этической точки зрения это именно то, чем должно быть. Автор совершенно правдив и описывает вещи именно так, как они происходят. Чего еще может желать любой моралист? Мы нисколько не сочувствуем моральному негодованию нашего времени против г-на Золя. Это просто возмущение Тартюфа° тем, что его разоблачили. Но с точки зрения искусства, что можно сказать в пользу автора "Ассоммуара", "Наны" и Пот-булье? Ничего. Мистер Раскин однажды описал персонажей романов Джорджа Элиота как пассажиров пентонвилльского омнибуса,° но персонажи Золя гораздо хуже. У них есть свои мрачные пороки и свои еще более мрачные добродетели. История их жизни абсолютно неинтересна. Кого волнует, что с ними происходит? В литературе нам требуются утонченность, обаяние, красота и сила воображения. Мы не хотим, чтобы нас мучили и вызывали отвращение рассказы о деяниях низших слоев общества. Месье Доде° лучше. У него остроумие, легкий налет и забавный стиль. Но недавно он совершил литературное самоубийство. Никому, наверное, не будет дела до Делобеля с его “Il faut lutter pour l'art”, или до Вальмажура с его вечным рефреном о соловье, или до поэта М. Джека с его “mots cruels”, теперь, когда мы узнали от Винга и де ма Жизнь литераторов, что эти персонажи взяты прямо из жизни. Нам кажется, что они внезапно утратили всю свою жизненную силу, все те немногие качества, которыми они когда-либо обладали. Единственные настоящие люди - это люди, которых никогда не существовало, и если романист достаточно низок, чтобы воплощать в жизнь своих персонажей, он должен по крайней мере притворяться, что это творения, а не хвастаться ими как копиями. Оправдание персонажа в романе заключается не в том, что другие люди такие, какие они есть, а в том, что автор такой, какой он есть. В противном случае роман не является произведением искусства. Что касается месье Поля Бурже,мастераримской психологии, то он совершает ошибку, воображая, что мужчин и женщин современной жизни можно бесконечно анализировать в течение бесчисленных серий глав. На самом деле, что интересно в людях из хорошего общества — а месье Бурже редко покидает Сен—Жерменское Предместье,° разве что для того, чтобы приехать в Лондон, - так это маска, которую носит каждый из них, а не реальность, которая скрывается за маской. Это унизительное признание, но мы все сделаны из одного и того же материала. В Фальстафе есть что-то от Гамлета, в Гамлете есть немало от Фальстафа. У толстого рыцаря бывают свои приступы меланхолии, а у молодого принца - моменты грубоватого юмора. Где мы отличаемся друг от друга, так это чисто случайно: одеждой, манерами, тоном голоса, религиозными взглядами, ° внешностью, привычками и тому подобным. Чем больше анализируешь людей, тем больше исчезают все причины для анализа. Рано или поздно приходишь к той ужасной универсальной вещи, которая называется человеческой природой. В самом деле, как слишком хорошо знает любой, кто когда-либо работал среди бедняков, братство людей - это не просто мечта поэта, это самая удручающая и унизительная реальность; и если писатель настаивает на анализе высших классов, он с таким же успехом мог бы писать сразу о продавщицах спичек и уличных торговцах.’ Однако, мой дорогой Сирил, я не буду больше задерживать вас здесь. Я вполне допускаю, что в современных романах есть много хороших сторон. Все, на чем я настаиваю, это на том, что как класс они совершенно нечитабельны.

Сирил. Это, безусловно, очень серьезное уточнение, но я должен сказать, что, по-моему, вы довольно несправедливы в некоторых своих суждениях. Мне нравятся The Deemster,° и "Дочь Хета", и "Ученик", и мистер Айзекс, а что касается Роберта Элсмера, то я им очень предан. Не то чтобы я мог рассматривать это как серьезную работу. Как изложение проблем, стоящих перед искренним христианином, это нелепо и устарело. Это просто Литература и догма Арнольда°, без учета литературы. Это так же отстало от эпохи, как Свидетельства,° or Colenso’s° Коленсо. Ничто не может быть менее впечатляющим, чем несчастный герой, торжественно возвещающий рассвет, который взошел давным-давно, и настолько упускающий из виду его истинное значение, что предлагает продолжить бизнес старой фирмы под новым названием. С другой стороны, он содержит несколько умных шаржи, и куча прекрасных цитат, и Грина° философии очень приятно сахара, немного горькую пилюлю авторского вымысла. Я также не могу не выразить своего удивления по поводу того, что вы ничего не сказали о двух романистах, которых вы всегда читаете, - Бальзаке и Джордже Мередите. Конечно, они оба реалисты,

Вивиан. Ах! Мередит!° Кто может дать ему определение? Его стиль - хаос, озаряемый вспышками молний. Как писатель он овладел всем, кроме языка: как романист он может делать все, кроме как рассказывать историю; как художник он - все, кроме красноречия. Кто—то из Шекспира-Пробный камень,° "Я думаю" — рассказывает о человеке, который вечно ломает себе голову над собственным остроумием, и мне кажется, это могло бы послужить основой для критики метода Мередит. Но кем бы он ни был, он не реалист. Или, скорее, я бы сказал, что он дитя реализма, которое не в ладах со своим отцом. По сознательному выбору он сделал себя романтиком. Он отказался преклонить колено перед Ваалом,° и, в конце концов, даже если бы тонкий дух этого человека не восстал против шумных заявлений реализма, его стиля было бы вполне достаточно самого по себе, чтобы держать жизнь на почтительном расстоянии. С его помощью он посадил вокруг своего сада живую изгородь, полную шипов и красную от чудесных роз. Что касается Бальзака, то ° в нем самым замечательным образом сочетались артистический темперамент и научный дух. Последнее он завещал своим ученикам; первое было полностью его собственным. Разница между такими книгами, как "Воспоминания" Золяи "Вечные иллюзии" Бальзака, заключается в разнице между реализмом без воображения и воображаемой реальностью. ‘Герои Бальзака, - сказал Бодлер, - одарены тем же жизненным пылом, который одушевлял его самого. Все его произведения окрашены в глубокие тона, как сны. Каждый разум - это оружие, заряженное до отказа волей. Даже поварята гениальны".° Неуклонный курс Бальзака превращает наших живых друзей в тени, а наших знакомых - в тени теней. Его персонажи обладают своего рода пылким, окрашенным в огненные тона существованием. Они доминируют над нами и бросают вызов скептицизму. Одна из величайших трагедий в моей жизни - смерть Люсьена де Рюбемпре. Это горе, от которого я так и не смог полностью избавиться. Это преследует меня в моменты удовольствия. Я вспоминаю это, когда смеюсь. Но Бальзак не больший реалист, чем был Гольбейн°. Он создавал жизнь, он не копировал ее. Я признаю, однако, что он придавал слишком большое значение современности формы, и что, следовательно, нет ни одной его книги, которая как художественный шедевр могла бы сравниться с "Саламбо" or Esmond, or The Cloister and the Hearth, or the Vicomte de Bragelonne. В

Сирил. Значит, вы возражаете против современности формы?

Вивиан. ДА. Это огромная цена, которую приходится платить за очень плохой результат. Чистая современность формы всегда несколько вульгаризирует. Это не может не быть так. Публика воображает, что, поскольку она интересуется своим непосредственным окружением, Искусство тоже должно интересоваться ими и должно воспринимать их как свой предмет. Но сам факт того, что они интересуются этими вещами, делает их неподходящими объектами для искусства. Единственные прекрасные вещи, как кто-то однажды сказал,° - это то, что нас не касается. До тех пор, пока вещь полезна или необходима для нас, или каким-либо образом воздействует на нас, причиняя боль или доставляя удовольствие, или сильно вызывает наши симпатии, или является жизненно важной частью окружающей среды, в которой мы живем, она находится за пределами собственно сферы искусства. К предмету искусства мы должны быть более или менее равнодушны. У нас, во всяком случае, не должно быть никаких предпочтений, никаких предубеждений, никакого партийного чувства любого рода. Именно потому, что Гекуба ° для нас ничто, ее печали являются таким замечательным мотивом для трагедии. Я не знаю ничего более печального во всей истории литературы, чем творческая карьера Чарльза Рида.° Он написал одну прекрасную книгу, "Монастырь и домашний очаг", книгу, настолько же превосходящую Ромолу, насколько Ромола выше Даниэля Деронда, и потратил остаток своей жизни на глупые попытки быть современным, привлечь внимание общественности к состоянию наших тюрем для каторжников и управлению нашими частными приютами для умалишенных. Чарльз Диккенс°, по совести говоря, был достаточно удручающим, когда пытался вызвать у нас сочувствие к жертвам администрации по борьбе с беднотой; но Чарльз Рид, художник, ученый, человек с истинным чувством прекрасного, бушующий над злоупотреблениями современной жизни подобно обычному памфлетисту или журналисту-сенсационщику, - это действительно зрелище, над которым ангелы могут поплакать. Поверьте мне, мой дорогой Сирил, современность формы и современность предмета целиком и абсолютно неверны. Мы приняли обычную ливрею того времени за одеяние Муз и проводим дни на грязных улицах и отвратительных окраинах наших мерзких городов, в то время как нам следовало бы быть на склоне холма с Аполлоном. Конечно, мы деградировавшая раса и продали свое право первородства за путаницу фактов.°

Сирил. В том, что вы говорите, что-то есть, и нет никаких сомнений в том, что, какое бы развлечение мы ни находили в чтении чисто современного романа, мы редко испытываем какое-либо художественное удовольствие от его перечитывания. И это, пожалуй, лучший примерный тест на то, что является литературой, а что нет. Если человек не может получать удовольствие от чтения книги снова и снова, нет смысла читать ее вообще. Но что вы скажете о возвращении к жизни и природе? Это панацея, которую нам всегда рекомендуют.

Вивиан. Я зачитаю вам, что я скажу по этому поводу. Этот отрывок будет приведен позже в статье, но с таким же успехом я могу привести его вам сейчас: —

Популярный лозунг нашего времени звучит так: “Давайте вернемся к Жизни и Природе; они воссоздадут для нас Искусство и заставят красную кровь течь по ее венам; они быстро обуют ее ноги и сделают ее руки сильными”. Но, увы! мы ошибаемся в наших дружелюбных и благонамеренных усилиях. Природа всегда отстает от возраста. А что касается Жизни, то она - растворитель, разрушающий Искусство, враг, опустошающий ее дом.

Сирил. Что вы имеете в виду, говоря, что Природа всегда отстает от возраста?

Вивиан. Что ж, возможно, это несколько загадочно. Я имею в виду вот что. Если мы понимаем Природу как естественный простой инстинкт в противоположность самосознательной культуре, то работа, созданная под этим влиянием, всегда старомодна и устаревшая. Одно прикосновение к Природе может сделать весь мир родным, но два прикосновения к Природе разрушат любое произведение искусства.° Если, с другой стороны, мы рассматриваем Природу как совокупность явлений, внешних по отношению к человеку, люди открывают в ней только то, что они ей приносят. У нее нет собственных предложений. Вордсворт ездил на озера, но он никогда не был поэтом озера. Он нашел в камнях проповеди°, которые уже спрятал там. Он отправился читать нравоучения по округе, но его хорошая работа была произведена, когда он вернулся, но не к Природе, а к поэзии. Поэзия подарила ему "Лаодамию", и прекрасные сонеты, и великую Оду,° такую, какая она есть. Природа наградила его "Мартой Рэй" и "Питером Беллом", а также адресом к "лопате мистера Уилкинсона".

Сирил. Я думаю, что эта точка зрения может быть поставлена под сомнение. Я скорее склонен верить в "импульс весеннего леса",° хотя, конечно, художественная ценность такого импульса полностью зависит от типа темперамента, который его воспринимает, так что возвращение к природе стало бы означать просто продвижение к становлению великой личности. Полагаю, вы с этим согласитесь. Однако продолжайте свою статью.

Вивиан (читает). "Искусство начинается с абстрактного оформления, с чисто творческой и доставляющей удовольствие работы, имеющей дело с тем, что нереально и несуществующе.° Это первая стадия. Затем Жизнь становится очарованной этим новым чудом и просит, чтобы ее впустили в зачарованный круг. Искусство воспринимает жизнь как часть своего грубого материала, воссоздает ее и облекает в свежие формы, абсолютно безразлично к фактам, изобретает, воображает, мечтает и сохраняет между собой и реальностью непроницаемый барьер красивого стиля, декоративности или идеальной обработки. Третья стадия - это когда Жизнь берет верх и вытесняет Искусство в глушь. Это настоящий декаданс,° и именно от этого мы сейчас страдаем.

Возьмем пример английской драмы. Сначала в руках монахов драматическое искусство было абстрактным, декоративным и мифологическим. Затем она поставила Жизнь себе на службу и, используя некоторые внешние формы жизни, создала совершенно новую расу существ, чьи печали были ужаснее любой печали, которую когда-либо испытывал человек, чьи радости были острее радостей влюбленных, у которых была ярость Титанов° и спокойствие богов, у которых были чудовищные и чудесные грехи, чудовищные и чудесные добродетели. Она дала им язык, отличный от того, которым пользуются в настоящее время, язык, полный звучной музыки и сладостного ритма, величественный благодаря торжественной интонации или утонченный благодаря причудливой рифме, украшенный чудесными словами и обогащенный возвышенной дикцией. Она одела своих детей в странные одежды и дала им маски, и по ее приказу античный мир восстал из своей мраморной гробницы. Новый Цезарь прошествовал по улицам восставшего Рима, и под пурпурным парусом и на веслах, ведомых флейтой, другая Клеопатра поплыла вверх по реке в Антиохию. Старые мифы, легенды и мечты обрели форму и материю. История была полностью переписана, и вряд ли нашелся бы хоть один драматург, который не понимал бы, что объектом искусства является не простая истина, а сложная красота.° В этом они были совершенно правы. Искусство само по себе на самом деле является формой преувеличения; а отбор, который является самим духом искусства, есть не что иное, как усиленный способ придания чрезмерного значения.

Но жизнь вскоре разрушила совершенство формы. Даже у Шекспира мы видим начало конца. Это проявляется в постепенном отказе от белого стиха в более поздних пьесах, преобладании прозы и чрезмерном значении, придаваемом характеристике. Отрывки из Шекспира — а их много, — где язык груб, вульгарен, преувеличен, фантастичен, даже непристойен, полностью принадлежат Жизни, призывающей к эху своего собственного голоса и отвергающей вмешательство прекрасного стиля, благодаря которому только и должна быть выстрадана Жизнь, чтобы найти выражение. Шекспир ни в коем случае не является безупречным художником. Он слишком любит обращаться непосредственно к жизни и заимствовать естественное высказывание жизни. Он забывает, что когда Искусство отказывается от своего носителя воображения, оно отказывается от всего.° Гете где—то говорит...

In der Beschränkung zeigt sich erst der Meister,°

“Мастер раскрывается только в работе в рамках”, а ограничением, самим условием любого искусства является стиль. Однако нам нет необходимости больше задерживаться на реализме Шекспира. "Буря" - самый совершенный из палинодов.° Все, на что мы хотели указать, это то, что великолепные работы художников елизаветинской и якобинской эпох содержали в себе семена собственного распада, и что, если они черпали часть своей силы в использовании жизни как грубого материала, то всю свою слабость они черпали в использовании жизни как художественного метода. Как неизбежный результат этой замены средства творчества имитативным, этого отказа от образной формы, мы имеем современную английскую мелодраму. Персонажи этих пьес говорят на сцене точно так же, как они говорили бы вне ее; у них нет ни стремлений, ни притязаний; они взяты непосредственно из жизни и воспроизводят ее вульгарность вплоть до мельчайших деталей; они передают походку, манеры, костюм и акцент реальных людей; они прошли бы незамеченными в железнодорожном вагоне третьего класса. И все же, как утомительны эти пьесы! Им не удается произвести даже того впечатления реальности, к которому они стремятся и которое является единственным смыслом их существования. Реализм как метод - это полный провал.

‘То, что верно в драме и романе, не менее верно и в тех искусствах, которые мы называем декоративно-прикладным искусством. Вся история этих искусств в Европе - это летопись борьбы между ориентализмом с его откровенным неприятием имитации, его любовью к художественным условностям, его неприязнью к реальному изображению любого объекта в Природе и нашим собственным духом подражания. Везде, где первое имело первостепенное значение, как, например, в Византии, на Сицилии и в Испании, благодаря реальному контакту, или в остальной Европе под влиянием Крестовых походов, у нас были прекрасные работы с богатым воображением, в которых видимые жизненные явления превращались в художественные условности, а то, чего нет в Жизни, изобреталось и лепилось для ее удовольствия. Но где бы мы ни возвращались к Жизни и Природе, наша работа всегда становилась вульгарной, заурядной и неинтересной. Современный гобелен с его воздушными эффектами, сложной перспективой, широкими просторами пустынного неба, его точным и кропотливым реализмом не имеет никакой красоты. Немецкое живописное стекло абсолютно отвратительно. Мы начинаем ткать возможные ковры в Англии, но только потому, что вернулись к методу и духу Востока. Наши ковры двадцатилетней давности с их торжественными, угнетающими истинами, их бессмысленным поклонением Природе, их убогими воспроизведениями видимых объектов стали даже для обывателя° источником смеха. Образованный мусульманин однажды заметил нам: “Вы, христиане, настолько заняты неправильным толкованием четвертой заповеди, что вам никогда не приходило в голову художественно применить вторую”.° Он был совершенно прав, и вся правда в этом вопросе такова: подходящая школа для изучения искусства - это не Жизнь, а Искусство".°

А теперь позвольте мне зачитать вам отрывок, который, как мне кажется, очень полно решает этот вопрос.

‘ Так было не всегда. Нам нет нужды что-либо говорить о поэтах, поскольку они, за прискорбным исключением мистера Вордсворта, были действительно верны своей высокой миссии и повсеместно признаны абсолютно ненадежными. Но в трудах Геродота,° который, несмотря на поверхностные и неблагодарные попытки современных ученых° проверить его историю, по праву может быть назван “Отцом лжи”; в опубликованных речах Цицерона° и биографиях Светония;° в лучших проявлениях Тацита°; в "Естественной истории" Плиния Natural History; in Hanno’sПерипле"ГаннонаPeriplus; во всех ранних хрониках; в Житиях святых; у Фруассара° и сэра Томаса Мэллори;° в путешествиях Марко Поло;° у Олауса Магнуса, ° и Альдрованда, ° и Конрада Ликосфена,° с его великолепным "Prodigiorum et Ostentorum Chronicon"; в автобиографии Бенвенуто Челлини;° в мемуарах Казануова;° в°Истории чумыДефо; in Boswell’sЖизни Джонсона ; in Napoleon’s; в донесениях despatches, and in the works of our own Carlyle,° и в произведениях нашего собственного Карлейля,French Revolution которого ""Французская революция"", "" - один из самых захватывающих исторических романов, когда-либо написанных, факты либо удерживаются в надлежащем подчиненном положении, либо полностью исключаются по общему признаку скучности. Теперь все изменилось. Факты не просто находят опору в истории, но они узурпируют сферу Фантазии и вторглись в царство Романтики. Их леденящее прикосновение ощущается повсюду. Они опошляют человечество. Грубый меркантилизм Америки, ее материалистический дух, ее безразличие к поэтической стороне вещей, отсутствие воображения и высоких недостижимых идеалов полностью объясняются тем, что эта страна избрала своим национальным героем человека, который, по его собственному признанию, был неспособен солгать, и не будет преувеличением сказать, что история о Джордже Вашингтоне° и вишневом дереве причинила больше вреда и за более короткий промежуток времени, чем любая другая нравоучительная повесть во всей литературе".

Сирил. Мой дорогой мальчик!

Вивиан. Уверяю вас, это так, и самое забавное во всем этом деле то, что история о вишневом дереве - абсолютный миф. Однако вы не должны думать, что я слишком унываю по поводу художественного будущего Америки или нашей собственной страны. Послушайте это: —

Мы нисколько не сомневаемся в том, что до того, как этот век подойдет к концу, произойдут какие-то перемены. Наскучив нудной и поучительной беседой тех, у кого нет ни остроумия преувеличивать, ни таланта романтика, устав от интеллигентного человека, чьи воспоминания всегда основаны на памяти, чьи утверждения неизменно ограничены вероятностью, и которого в любой момент может подтвердить самый обыкновенный обыватель°, который случайно присутствует, Общество рано или поздно должно вернуться к своему потерянному лидеру, культурному и обаятельному лжецу. Кто был тот, кто первым, даже не отправляясь на грубую охоту, рассказал изумленным пещерным людям на закате, как он вытащил мегатерия° из пурпурной тьмы его яшмовой пещеры или сразил мамонта в единоборстве и вернул его позолоченные бивни, мы сказать не можем, и ни у одного из наших современных антропологов, несмотря на всю их хваленую науку, не хватило обычного мужества рассказать нам. Каким бы ни было его имя или раса, он, несомненно, был истинным основателем социальных отношений. Ибо цель лжеца - просто очаровывать, восхищать, доставлять удовольствие. Он - сама основа цивилизованного общества, и без него званый обед, даже в особняках великих, так же скучен, как лекция в Королевском обществе,° или дебаты в "Инкорпорейтед Авторах",° или одна из°.............................

И не только общество будет приветствовать его. Искусство, вырвавшись из тюрьмы реализма, побежит приветствовать его и поцелует в его лживые, прекрасные губы, зная, что он один владеет великим секретом всех ее проявлений, секретом того, что Истина целиком и абсолютно зависит от стиля; в то время как Жизнь - бедная, вероятная, неинтересная человеческая жизнь, — устав повторяться в угоду мистеру Герберту Спенсеру,° историки науки и вообще составители статистики покорно последуют за ним и попытаются воспроизвести на свой простой и неискушенный манер некоторые из чудес света. о котором он говорит.

Несомненно, всегда найдутся критики, которые, подобно некоему автору в Saturday Review,° будут сурово порицать рассказчика волшебных сказок за его недостаточное знание естественной истории, которые будут оценивать творческую работу по отсутствию у них самих каких-либо способностей к воображению и в ужасе всплеснут перепачканными чернилами руками, если какой-нибудь честный джентльмен, который никогда не бывал дальше тисовых деревьев в собственном саду, напишет увлекательную книгу путешествий, как сэр Джон Мандевиль, или, как великий Рэли, напишет целую историю мира. , не зная вообще ничего о прошлом. В оправдание они попытаются укрыться под щитом того, кто сделал Просперо волшебником и дал ему в слуги Калибана и Ариэль, кто слышал, как тритоны трубили в свои рога у коралловых рифов Зачарованного острова, а феи пели друг другу в лесу близ Афин, кто вел призрачных королей в неясной процессии через туманную шотландскую пустошь и спрятал Гекату в пещере с таинственными сестрами. Они обратятся к Шекспиру — они всегда так делают — и процитируют избитый пассаж об Искусстве, подносящем зеркало к Природе,° забыв, что этот неудачный афоризм намеренно произнес Гамлет, чтобы убедить окружающих в его абсолютном безумии во всех вопросах искусства".

Сирил. Кхм! Еще сигарету, пожалуйста.

Вивиан. Мой дорогой друг, что бы вы ни говорили, это всего лишь драматическое высказывание, и оно отражает истинные взгляды Шекспира на искусство не больше, чем речи Яго отражают его истинные взгляды на мораль. Но позвольте мне дойти до конца отрывка:

‘Искусство находит свое собственное совершенство внутри, а не вне себя. О ней нельзя судить по какому-либо внешнему критерию сходства. Она скорее вуаль, чем зеркало. У нее есть цветы, которых не знают ни в одном лесу, птицы, которых нет ни в одном лесу. Она создает и разрушает множество миров и может стянуть луну с небес алой нитью. Ее “формы более реальны, чем живой человек”,° и ее великие архетипы, существующие вещи которых являются всего лишь незаконченными копиями. В ее глазах у природы нет законов, нет единообразия. Она может творить чудеса по своему желанию, и когда она призывает монстров из глубин, они приходят. Она может приказать миндальному дереву расцвести зимой и наслать снег на спелое кукурузное поле. По ее слову мороз кладет свой серебряный палец на пылающую пасть июня, и крылатые львы выползают из ложбин лидийских холмов. Дриады выглядывают из чащи, когда она проходит мимо, а коричневые фавны странно улыбаются ей, когда она приближается к ним. У нее есть боги с ястребиными лицами, которые поклоняются ей, и кентавры скачут рядом с ней.

Сирил. Мне это нравится. Я это вижу. Это конец?

Вивиан. Нет. Есть еще один отрывок, но он чисто практический. Это просто предлагает некоторые методы, с помощью которых мы могли бы возродить это утраченное искусство Лжи.

Сирил. Что ж, прежде чем вы мне это прочтете, я хотел бы задать вам вопрос. Что вы имеете в виду, говоря, что жизнь, ‘бедная, вероятная, неинтересная человеческая жизнь’, попытается воспроизвести чудеса искусства? Я вполне могу понять ваше возражение против того, чтобы к искусству относились как к зеркалу. Вы думаете, что это низвело бы гения до положения треснувшего зеркала. Но вы же не хотите сказать, что всерьез верите, что Жизнь подражает искусству, что Жизнь на самом деле - зеркало, а Искусство - реальность?

Вивиан. Конечно, хочу. Каким бы парадоксом это ни казалось — а парадоксы всегда опасны, — тем не менее верно, что Жизнь имитирует искусство гораздо больше, чем Искусство имитирует жизнь.° Мы все видели в наши дни в Англии, как определенный любопытный и завораживающий тип красоты, изобретенный и подчеркнутый двумя художниками с богатым воображением,° так повлиял на Жизнь, что всякий раз, когда кто-то идет на частный просмотр или в художественный салон, он видит: здесь мистические глаза мечты Россетти, длинную шею цвета слоновой кости, странный квадратный подбородок, распущенные темные волосы, которые он так горячо любил, там милую девственность "Золотой лестницы", губы, подобные цветку, и усталую прелесть "Laus Amoris", нежную красоту, которую он так любил. бледное от страсти лицо Андромеды, тонкие руки и гибкая красота Вивьен из "Сна Мерлина". И так было всегда. Великий художник изобретает шрифт, а Жизнь пытается скопировать его, воспроизвести в популярной форме, подобно предприимчивому издателю. Ни Гольбейн, ни Вандик не нашли в Англии того, что они дали нам. Они принесли с собой свои типы, и Жизнь с ее обостренной способностью к подражанию поставила перед собой задачу снабдить мастера моделями. Греки, с их острым художественным чутьем, понимали это и устанавливали в комнате невесты статую Гермеса или Аполлона, чтобы она могла рожать детей, таких же прекрасных, как произведения искусства, на которые она смотрела в своем восторге или боли. Они знали, что Жизнь получает от Искусства не только духовность, глубину мысли и чувства, душевное смятение или душевный покой, но и то, что она может формироваться по самим линиям и краскам искусства и может воспроизвести достоинство Фидия, а также изящество Праксителя.° Отсюда их неприятие реализма. Им не нравился он по чисто социальным причинам. Они чувствовали, что он неизбежно делает людей уродливыми, и они были совершенно правы. Мы пытаемся улучшить условия существования расы с помощью хорошего воздуха, свободного солнечного света, полезной воды и отвратительных голых зданий для лучшего жилья низших категорий. Но эти вещи просто производят здоровье, они не производят красоту. Для этого требуется Искусство, и истинные ученики великого художника - это не подражатели ему в мастерской, а те, кто уподобляется его произведениям искусства, будь то пластика, как во времена Греции, или живопись, как в наше время; одним словом, Жизнь - лучший, единственный ученик Искусства.

Как это происходит с видимыми искусствами, так и с литературой. Наиболее очевидной и вульгарной формой это проявляется на примере глупых мальчишек, которые, прочитав "Приключения Джека Шеппарда" или "Дика Терпина",° грабят прилавки несчастных продавщиц яблок, врываются ночью в кондитерские и пугают пожилых джентльменов, возвращающихся домой из города, тем, что выскакивают на них на окраинных улицах в черных масках и с незаряженными револьверами. Это интересное явление, которое всегда происходит после выхода нового издания любой из книг, на которые я ссылался, обычно приписывают влиянию литературы на воображение. Но это ошибка. Воображение по своей сути творческое и всегда ищет новую форму. Мальчик-взломщик - это просто неизбежный результат жизненного инстинкта подражания. Он - Факт, занятый, как это обычно бывает с Фактами, попытками воспроизвести Вымысел, и то, что мы видим в нем, повторяется в расширенном масштабе на протяжении всей жизни. Шопенгауэр° проанализировал пессимизм, характеризующий современную мысль, но его изобрел Гамлет. Мир стал печальным, потому что марионетка когда-то была меланхоличной. Нигилист,° этот странный мученик, у которого нет веры, который идет на костер без энтузиазма и умирает за то, во что он не верит, - чисто литературное произведение. Он был придуман Тургеневым, а завершен Достоевским. Робеспьер сошел со страниц Руссо° as surely as the People’s Palace° rose out of the débris Литература всегда предвосхищает жизнь. Она не копирует ее, а формирует в соответствии со своей целью. Девятнадцатый век, каким мы его знаем, во многом является изобретением Бальзака.° Наши Люсьен де Рюбемпре, наши Растиньяки и Де Марсе впервые вышли на сцену Человеческой комедии. Мы просто передаем, со сносками и ненужными дополнениями, прихоть, фантазию или творческое видение великого романиста. Однажды я спросил даму, близко знавшую Теккерея, была ли у него какая-нибудь модель для Бекки Шарп.° Она сказала мне, что Бекки - выдумка, но что идея персонажа была частично подсказана гувернанткой, которая жила по соседству с Кенсингтон-сквер и была компаньонкой очень эгоистичной и богатой пожилой женщины. Я спросил, что стало с гувернанткой, и она ответила, что, как ни странно, через несколько лет после выхода "Ярмарки тщеславия" она сбежала с племянником леди, с которой жила, и на короткое время произвела большой фурор в обществе, совершенно в стиле миссис Родон Кроули и полностью методами миссис Родон Кроули. В конце концов она попала в беду, уехала на Континент, и ее время от времени видели в Монте-Карло и других игорных заведениях. Благородный джентльмен, у которого тот же самый великий сентименталист нарисовал полковника Ньюкома, умер через несколько месяцев после того, как "Ньюкомы" вышли четвертым изданием, со словом "Адсум" на устах. Вскоре после того, как мистер Стивенсон опубликовал свою любопытную психологическую историю трансформации, ° мой друг по имени мистер Хайд оказался на севере Лондона и, стремясь попасть на железнодорожную станцию, выбрал, как ему казалось, кратчайший путь, заблудился и оказался в сети убогих, зловещего вида улиц. Немного нервничая, он начал идти очень быстро, как вдруг из-под арки выбежал ребенок прямо ему между ног. Ребенок упал на тротуар, он споткнулся о него и растоптал. Будучи, конечно, очень напуган и немного обижен, он начал кричать, и через несколько секунд вся улица была полна грубых людей, которые высыпали из домов, как муравьи. Они окружили его и спросили, как его зовут. Он уже собирался назвать его, когда внезапно вспомнил первый эпизод в рассказе мистера Стивенсона. Он был настолько переполнен ужасом от того, что лично осознал эту ужасную и хорошо написанную сцену, и от того, что случайно сделал то, что мистер Хайд из художественной литературы сделал с преднамеренным умыслом, что убежал изо всех сил. Однако за ним очень пристально следили, и в конце концов он укрылся в операционной, дверь которой случайно оказалась открытой, где он объяснил молодому ассистенту, который случайно оказался там, что именно произошло. Толпа гуманистов была вынуждена уйти, когда он дал им небольшую сумму денег, и, как только ситуация прояснилась, он уехал. Когда он выходил, его внимание привлекло имя на медной табличке на двери операционной. Это было ‘Джекилл’. По крайней мере, так должно было быть.

Здесь имитация, насколько это возможно, была, конечно, случайной. В следующем случае имитация была сознательной. В 1879 году, сразу после того, как я покинул Оксфорд, я встретил на приеме в доме одного из министров иностранных дел женщину очень необычной экзотической красоты. Мы стали большими друзьями и постоянно были вместе. И все же больше всего в ней интересовала не ее красота, а ее характер, вся неопределенность ее характера.° Казалось, у нее вообще не было личности, а просто были возможности многих типов. Иногда она полностью отдавалась искусству, превращала свою гостиную в студию и два-три дня в неделю проводила в картинных галереях или музеях. Потом она стала посещать скачки, надевать самую модную одежду для верховой езды и говорить только о пари. Она отказалась от религии ради месмеризма, от месмеризма ради политики, а от политики ради мелодраматического возбуждения филантропии. На самом деле она была чем-то вроде Протея, и во всех своих превращениях потерпела такую же неудачу, как и тот чудесный морской бог, когда Одиссей° схватил его. Однажды в одном из французских журналов начался сериал. В то время я читал рассказы о сериалах и хорошо помню шок, который испытал, когда дошел до описания героини. Она была так похожа на мою подругу, что я принесла ей журнал, и она сразу узнала в нем себя и, казалось, была очарована сходством. Кстати, я должен сказать вам, что рассказ был переведен с какого-то умершего русского писателя, так что автор не позаимствовал свой типаж у моего друга. Короче говоря, несколько месяцев спустя я был в Венеции и, найдя журнал в читальном зале отеля, случайно взял его в руки, чтобы посмотреть, что стало с героиней. Это была очень жалкая история, поскольку девушка закончила тем, что сбежала с мужчиной, абсолютно ниже ее не только по социальному положению, но и по характеру и интеллекту. В тот вечер я написала своей подруге о своих взглядах на Джона Беллини,° and the admirable ices at Florio’s,° и художественную ценность гондол, но добавила постскриптум о том, что ее двойник в рассказе вел себя очень глупо. Не знаю, зачем я это добавил, но помню, что меня охватил какой-то страх, что она может сделать то же самое. Прежде чем мое письмо дошло до нее, она сбежала с мужчиной, который бросил ее через шесть месяцев. Я увидел ее в 1884 году в Париже, где она жила со своей матерью, и спросил, имела ли эта история какое-либо отношение к ее поступку. Она рассказала мне, что почувствовала совершенно непреодолимое желание шаг за шагом следовать за героиней в ее странном и роковом развитии, и что с чувством настоящего ужаса она с нетерпением ждала последних нескольких глав этой истории. Когда они появились, ей показалось, что она вынуждена воспроизвести их в жизни, и она так и сделала. Это был наиболее яркий пример того инстинкта подражания, о котором я говорил, и чрезвычайно трагический.

Однако я не хочу больше останавливаться на отдельных примерах. Личный опыт - это самый замкнутый круг. Все, на что я хочу обратить внимание, - это общий принцип, согласно которому Жизнь имитирует Искусство гораздо больше, чем Искусство имитирует Жизнь, и я уверен, что если вы серьезно подумаете об этом, то обнаружите, что это правда. Жизнь подносит зеркало к Искусству и либо воспроизводит какой-то странный тип, придуманный художником или скульптором, либо фактически реализует то, о чем мечтали в художественной литературе. С научной точки зрения, основа жизни — энергия жизни, как назвал бы это Аристотель° — это просто желание самовыражения, и искусство всегда представляет различные формы, с помощью которых это самовыражение может быть достигнуто. Жизнь хватается за них и использует, даже если они причиняют ей вред. Молодые люди покончили с собой, потому что это сделал Ролла° did so, have died by their own hand because by his own hand Werther°. Подумайте о том, чем мы обязаны подражанию Христу, о том, чем мы обязаны подражанию Кесарю.

Сирил. Теория, безусловно, очень любопытная,° но для полноты изложения вы должны показать, что Природа, не в меньшей степени, чем Жизнь, является имитацией Искусства. Вы готовы это доказать?

Вивиан. Дорогой мой, я готов доказать что угодно.

Сирил. Значит, природа следует за художником-пейзажистом и перенимает у него свои эффекты?

Вивиан. Конечно. Откуда, как не от импрессионистов,° мы черпаем эти чудесные коричневые туманы, которые стелются по нашим улицам, размывая газовые фонари и превращая дома в чудовищные тени? Кому, если не им и их хозяину, мы обязаны чудесными серебристыми туманами, которые стелются над нашей рекой и превращаются в слабые очертания увядающего изящества изогнутого моста и покачивающейся баржи? Необычайные изменения, произошедшие в климате Лондона за последние десять лет, полностью связаны с этой конкретной школой искусств. Вы улыбаетесь. Рассмотрите этот вопрос с научной или метафизической точки зрения, и вы обнаружите, что я прав. Ибо что такое Природа? Природа - это не великая мать, породившая нас. Она - наше творение. Именно в нашем мозгу она пробуждается к жизни. Вещи существуют потому, что мы их видим, а то, что мы видим, и как мы это видим, зависит от Искусства, которое повлияло на нас. Смотреть на вещь - это совсем не то же самое, что видеть вещь. Человек ничего не видит, пока не увидит ее красоту. Тогда, и только тогда, она возникает. В настоящее время люди видят туман не потому, что он есть, а потому, что поэты и художники научили их таинственной красоте таких эффектов. Возможно, в Лондоне туманы стояли столетиями. Осмелюсь сказать, что они были. Но их никто не видел, и поэтому мы ничего о них не знаем. Их не существовало, пока их не изобрело Искусство. Сейчас, надо признать, туманы доведены до крайности. Они стали просто манерой поведения клики, и преувеличенный реализм их метода вызывает у тупых людей бронхит. Там, где культурные люди добиваются эффекта, некультурные простужаются. Итак, давайте будем гуманны и предложим Искусству обратить свои замечательные взоры в другое место. На самом деле, она это уже сделала. Тот белый дрожащий солнечный свет, который сейчас можно увидеть во Франции, с его странными лиловыми пятнами и беспокойными фиолетовыми тенями, - ее последняя фантазия, и, в целом, Природа воспроизводит его совершенно превосходно. Там, где раньше она дарила нам Коро и Добиньи,° теперь она дарит нам изысканных Моне и очаровательных Писаро.° Действительно, бывают моменты, редкие, это правда, но все же время от времени их можно наблюдать, когда Природа становится абсолютно современной. Конечно, на нее не всегда можно положиться. Дело в том, что она находится в таком неудачном положении. Искусство создает ни с чем не сравнимый и уникальный эффект и, добившись этого, переходит к другим вещам. Природа, с другой стороны, забывая, что имитация может быть самой искренней формой оскорбления, продолжает повторять этот эффект до тех пор, пока мы все не устанем от него абсолютно. Например, в наши дни никто из представителей настоящей культуры никогда не говорит о красоте заката. Закаты довольно старомодны. Они принадлежат к тому времени, когда Тернер° был последней нотой в искусстве. Восхищаться ими - явный признак провинциализма темперамента. С другой стороны, они продолжаются. Вчера вечером миссис Арундел настояла на том, чтобы я подошел к окну и посмотрел на великолепное небо, как она это называла. Конечно, я должен был на него посмотреть. Она одна из тех нелепо хорошеньких обывательниц, которым ни в чем нельзя отказать. И что же это было? Это был просто очень второсортный Токарь, Токарь неудачного периода, со всеми худшими недостатками художника, преувеличенными и чрезмерно подчеркнутыми. Конечно, я вполне готов признать, что Жизнь очень часто совершает одну и ту же ошибку. Она производит своих фальшивых Рене° и фальшивых Вотренов,°точно так же, как Природа дает нам, в один день сомнительного Кейпа,° а в другой - более чем сомнительного Руссо.° Тем не менее, Природа раздражает человека еще больше, когда она совершает подобные поступки. Это кажется таким глупым, таким очевидным, таким ненужным. Фальшивый Вотрен мог бы быть восхитительным. Сомнительный Кайп невыносим. Однако я не хочу быть слишком суровым к Природе. Я хотел бы, чтобы Канал, особенно в Гастингсе, не выглядел так часто как Генри Мур,° серая жемчужина с желтыми огоньками, но тогда, когда Искусство станет более разнообразным, природа, без сомнения, тоже будет более разнообразной. Я не думаю, что даже ее злейший враг стал бы отрицать, что она подражает искусству. Это единственное, что поддерживает ее связь с цивилизованным человеком. Но доказал ли я свою теорию к вашему удовлетворению?

Сирил. К моему неудовольствию, вы доказали это, что так лучше. Но даже признавая этот странный инстинкт подражания в Жизни и Природе, вы, несомненно, признали бы, что искусство выражает характер своей эпохи, дух своего времени, моральные и социальные условия, которые его окружают и под влиянием которых оно создается.

Вивиан. Конечно, нет! Искусство никогда не выражает ничего, кроме самого себя.° Таков принцип моей новой эстетики; и именно это, в большей степени, чем та жизненно важная связь между формой и содержанием, на которой останавливается мистер Патер°, делает музыку прообразом всех искусств. Конечно, нации и отдельные люди с тем здоровым природным тщеславием, которое составляет секрет существования, всегда находятся под впечатлением, что Музы говорят именно о них, всегда пытаются найти в спокойном достоинстве художественного воображения какое-то отражение своих собственных мутных страстей, всегда забывая, что певец жизни - не Аполлон, а Марсий.° Далекая от реальности, с отвлеченным взглядом от теней пещеры,° Искусство раскрывает свое собственное совершенство, и изумленная толпа, наблюдающая за раскрытием чудесной многолепестковой розы°, воображает, что ей рассказывают ее собственную историю, что ее собственный дух находит выражение в новой форме. Но это не так. Высшее искусство отвергает бремя человеческого духа и получает больше от нового носителя или свежего материала, чем от любого энтузиазма к искусству, или от любой возвышенной страсти, или от любого великого пробуждения человеческого сознания. Она развивается исключительно по своим собственным линиям. Она не является символом какой-либо эпохи. Именно эпохи являются ее символами.

Даже те, кто считает, что искусство отражает время, место и людей, не могут не признать, что чем более подражательным является искусство, тем меньше оно отражает для нас дух своей эпохи. Злобные лица римских императоров смотрят на нас из грязного порфира и пятнистой яшмы, с которыми любили работать художники-реалисты того времени, и мы воображаем, что в этих жестоких губах и тяжелых чувственных челюстях мы можем найти тайну крушения Империи. Но это было не так. Пороки Тиберия° не могли разрушить эту высшую цивилизацию, так же как добродетели Антонинов° не смогли ее спасти. Он упал по другим, менее интересным причинам. Сивиллы и пророки Сикстинской церкви° действительно могут послужить для кого-то интерпретацией того нового рождения эмансипированного духа, которое мы называем Возрождением; но что пьяные грубияны и драчливые крестьяне голландского искусства говорят нам о великой душе Голландии? Чем абстрактнее, чем идеальнее искусство, тем больше оно раскрывает нам характер своей эпохи. Если мы хотим понять нацию посредством ее искусства, давайте посмотрим на ее архитектуру или музыку.

Сирил. Тут я с вами совершенно согласен. Дух эпохи лучше всего может быть выражен в абстрактном идеальном искусстве, ибо сам дух абстрактен и идеален. С другой стороны, ради видимого аспекта эпохи, ради ее внешнего вида, как говорится, мы, конечно, должны обратиться к искусству имитации.

Вивиан. Я так не думаю. В конце концов, то, что на самом деле дают нам имитационные искусства, - это всего лишь различные стили конкретных художников или определенных школ художников. Вы, конечно, не думаете, что люди Средневековья имели хоть какое-то сходство с фигурами на средневековых витражах, или в средневековой резьбе по камню и дереву, или на средневековых изделиях из металла, или гобеленах, или иллюстрированных рукописях.° Вероятно, они были очень заурядными людьми, в их внешности не было ничего гротескного, примечательного или фантастического. Средние века, какими мы знаем их в искусстве, - это просто определенная форма стиля, и нет никаких причин, по которым художник с таким стилем не мог бы появиться в девятнадцатом веке. Ни один великий художник никогда не видит вещи такими, какие они есть на самом деле. Если бы он видел, он перестал бы быть художником. Возьмите пример из наших дней. Я знаю, что вы любите японские вещи. Итак, вы действительно воображаете, что японский народ, каким он представлен нам в искусстве, вообще существует? Если вы это делаете, то вы вообще никогда не понимали японское искусство. Японский народ - это сознательное творение определенных отдельных художников. Если вы поставите картину Хокусая,° или Хоккея, или любого из великих местных художников рядом с настоящим японским джентльменом или леди, вы увидите, что между ними нет ни малейшего сходства. Настоящие люди, живущие в Японии, мало чем отличаются от обычных англичан; иными словами, они чрезвычайно заурядны, и в них нет ничего любопытного или экстраординарного. Фактически, вся Япония - чистое изобретение. Нет такой страны, нет таких людей. Один из наших самых очаровательных художников° недавно отправился в Страну Хризантем в глупой надежде увидеть японцев. Все, что он увидел, все, что у него была возможность нарисовать, - это несколько фонарей и несколько вееров. Он был совершенно не в состоянии познакомиться с обитателями, поскольку его восхитительная выставка в галерее мессера Доудсвелла была показана слишком хорошо. Он не знал, что японский народ - это, как я уже сказал, просто разновидность стиля, изысканная фантазия в искусстве. Итак, если вы хотите увидеть японский эффект, вы не будете вести себя как турист и отправитесь в Токио. Напротив, вы останетесь дома и погрузитесь в творчество определенных японских художников, а затем, когда вы впитаете дух их стиля и уловите их образное видение, вы пойдете как-нибудь днем посидеть в парке или прогуляться по Пикадилли, и если вы не сможете увидеть там абсолютно японский эффект, вы не увидите его нигде. Или, чтобы снова вернуться в прошлое, возьмем в качестве другого примера древних греков. Как вы думаете, греческое искусство когда-нибудь рассказывает нам, каким был греческий народ? Верите ли вы, что афинские женщины были похожи на величественные фигуры на фризе Парфенона или на тех чудесных богинь, которые восседали на треугольных фронтонах того же здания? Если судить по искусству, они, безусловно, были такими. Но почитайте авторитетных людей, таких как, например, Аристофан°. Вы обнаружите, что афинские дамы туго зашнуровывались, носили туфли на высоких каблуках, красили волосы в желтый цвет, красили и румянили лица и были точь-в-точь как любое глупое модное или падшее создание наших дней. Дело в том, что мы оглядываемся на века исключительно через посредство Искусства, а Искусство, к счастью, ни разу не сказало нам правды.

Сирил. Но современные портреты английских художников, что из них? Наверняка они похожи на людей, которых они притворяются, что представляют?

Вивиан. Совершенно верно. Они настолько похожи на них, что через сто лет в них никто не поверит. Единственные портреты, в которые веришь, - это портреты, в которых очень мало от натурщика и очень много от художника. Рисунки Гольбейна, изображающие мужчин и женщин его времени, поражают нас ощущением их абсолютной реальности. Но это просто потому, что Гольбейн заставлял жизнь принимать его условия, сдерживать себя в рамках его ограничений, воспроизводить его типаж и выглядеть так, как он хотел, чтобы это выглядело. Именно стиль заставляет нас верить во что—то - ни во что, кроме стиля. Большинство наших современных художников-портретистов обречены на абсолютное забвение. Они никогда не рисуют то, что видят. Они рисуют то, что видит публика, а публика никогда ничего не видит.°

Сирил. Что ж, думаю, после этого я хотел бы услышать конец вашей статьи.

Вивиан. С удовольствием. Принесет ли это какую-нибудь пользу, я действительно не могу сказать. Наш век, безусловно, самый скучный и прозаичный из всех возможных. Да ведь даже Сон обманул нас, и закрыл врата из слоновой кости, и открыл врата из рога.° Сны представителей крупного среднего класса этой страны, описанные в двух объемистых томах мистера Майерса° на эту тему и в Трудах Общества психотерапевтов, являются самыми удручающими вещами, которые я когда-либо читал. Среди них нет даже прекрасного кошмара. Они банальны, омерзительны и утомительны. Что касается Церкви, я не могу представить себе ничего лучшего для культуры страны, чем присутствие в ней группы людей, чей долг - верить в сверхъестественное, совершать ежедневные чудеса и поддерживать в живых ту мифопоэтическую способность, которая так необходима для воображения. Но в английской церкви человек добивается успеха не благодаря своей способности верить, а благодаря своей способности к неверию. Наша церковь - единственная, где у алтаря стоит скептик и где святой Фома° считается идеальным апостолом. Многие достойные священнослужители, проводящие свою жизнь в замечательных делах доброго милосердия, живут и умирают незамеченными и неизвестными; но достаточно какому-нибудь мелкому необразованному прохожему из любого университета ° подняться за кафедру и выразить свои сомнения по поводу Ноева ковчега, или Валаамовой ослицы, или Ионы и кита, чтобы половина Лондона сбежалась послушать его и сидела с открытым ртом в восторге от его выдающегося интеллекта. Рост здравого смысла в Английской церкви - это то, о чем очень сожалеют. На самом деле это унизительная уступка низкой форме реализма. К тому же это глупо. Это проистекает из полного незнания психологии. Человек может поверить в невозможное, но никогда не сможет поверить в невероятное. Тем не менее, я должен прочитать конец своей статьи:—

‘ Что мы должны сделать, что, во всяком случае, является нашим долгом, так это возродить это старое искусство Лжи. Многое, конечно, может быть сделано в плане просвещения публики любителями в домашнем кругу, на литературных обедах и за послеобеденным чаепитием. Но это всего лишь легкая и изящная сторона лжи, которую, вероятно, можно было услышать на критских званых обедах. Существует множество других форм. Например, ложь ради получения какой-то непосредственной личной выгоды — ложь с моральной целью, как ее обычно называют, — хотя в последнее время на нее смотрели свысока, была чрезвычайно популярна в античном мире. Афина смеется, когда Одиссей говорит ей “слова своего хитрого замысла”,°как выразился мистер Уильям Моррис, и слава лживости озаряет бледное чело безупречного героя еврипидовой трагедии,° и выделяет среди благородных женщин прошлого юную невесту одной из самых изысканных од Горация.° Позже то, что поначалу было просто естественным инстинктом, было возведено в ранг самосознательной науки. Были установлены тщательно продуманные правила для руководства человечеством, и вокруг этого предмета выросла важная литературная школа. Действительно, когда вспоминаешь превосходный философский трактат Санчеса° по всему вопросу, невольно сожалеешь, что никому никогда не пришло в голову опубликовать дешевое и сокращенное издание работ этого великого казуиста. Краткий букварь “Когда лгать и как”, если бы он был издан в привлекательной и не слишком дорогой форме, несомненно, пользовался бы большим спросом и оказал бы реальную практическую услугу многим серьезным и глубоко мыслящим людям. Ложь ради совершенствования молодежи, которая является основой домашнего воспитания, все еще жива среди нас, и ее преимущества так превосходно изложены в ранних книгах Платона "Республика", что нет необходимости останавливаться на них здесь. Это способ лжи, к которому все хорошие матери обладают особыми способностями, но он способен к дальнейшему развитию и, к сожалению, был упущен Школьным советом. Ложь ради месячной зарплаты, конечно, хорошо известна на Флит-стрит, и профессия политического лидера-писателя не лишена своих преимуществ. Но говорят, что это несколько скучное занятие, и оно, конечно, не ведет ни к чему, кроме своего рода показной безвестности. Единственная форма лжи, которая абсолютно безупречна, - это Ложь ради нее самой, и высшим развитием этого является, как мы уже указывали, Ложь в искусстве. Точно так же, как те, кто не любит Платона больше Истины, не могут переступить порог Академии,° так и те, кто не любит Красоту больше Истины, никогда не познают сокровенную святыню Искусства. Твердый, флегматичный британский интеллект лежит в песках пустыни, как Сфинкс в чудесной сказке Флобера "°", а фантазия, Химера, танцует вокруг него и взывает к нему своим фальшивым, похожим на флейту голосом. Возможно, оно не слышит ее сейчас, но наверняка когда-нибудь, когда нам всем до смерти наскучат банальные персонажи современной художественной литературы, оно прислушается к ней и попытается позаимствовать ее крылья.

‘ И когда наступит рассвет этого дня или заалеет закат, как мы все обрадуемся! Факты будут рассматриваться как дискредитирующие, Истина будет оплакивать свои оковы, а Романтика с ее удивительным характером вернется на землю. Сам облик мира изменится на наших изумленных глазах. Из моря поднимутся Бегемот и Левиафан,° и поплывут вокруг галер с высокими носами, как они изображены на восхитительных картах тех эпох, когда книги по географии действительно можно было читать. Драконы будут бродить по пустынным местам, а феникс воспарит из своего огненного гнезда в воздух. Мы возложим руки на василиска и увидим драгоценный камень в голове жабы. Чавкая своим позолоченным овсом, Гиппогриф будет стоять в наших стойлах, а над нашими головами будет парить Синяя Птица°, распевая о прекрасных и невозможных вещах, о том, что прекрасно и чего никогда не случится, о том, чего нет и что должно быть. Но прежде чем это произойдет, мы должны развить утраченное искусство Лжи".

Сирил. Тогда мы, безусловно, должны развивать это немедленно. Но чтобы не допустить какой-либо ошибки, я хочу, чтобы вы вкратце рассказали мне о доктринах новой эстетики.

Вивиан. Вкратце, они таковы. Искусство никогда не выражает ничего, кроме самого себя. Оно живет независимой жизнью, как и Мысль, и развивается исключительно по своему собственному пути. Оно не обязательно реалистично в век реализма или духовно в век веры. Она далека от того, чтобы быть творением своего времени, она обычно находится в прямой оппозиции к нему, и единственная история, которую она сохраняет для нас, - это история ее собственного прогресса. Иногда оно возвращается по своим стопам и возрождает какую-нибудь античную форму, как это произошло в архаическом движении позднегреческого искусства и в движении прерафаэлитов наших дней. В других случаях он полностью предвосхищает свой век и за одно столетие создает работу, на понимание, оценку и наслаждение которой уходит еще столетие. Он ни в коем случае не воспроизводит свой век. Переход от искусства того или иного времени к самому времени - великая ошибка, которую совершают все историки.

Вторая доктрина такова. Все плохое искусство происходит от возвращения к Жизни и Природе и возвышения их до идеалов. Жизнь и Природа иногда могут быть использованы как часть грубого материала искусства, но прежде чем они принесут какую-либо реальную пользу искусству, они должны быть переведены в художественные условности. В тот момент, когда искусство отказывается от своей образной среды, оно отказывается от всего. Как метод реализм потерпел полный крах, и две вещи, которых должен избегать каждый художник, - это современность формы и современность предмета. Для нас, живущих в девятнадцатом веке, любое столетие является подходящим предметом для искусства, кроме нашего собственного. Прекрасны только те вещи, которые нас не касаются. Имею удовольствие процитировать самого себя: именно потому, что Гекуба для нас ничего не значит, ее печали так подходят в качестве мотива для трагедии. Кроме того, только современное когда-либо становится старомодным. Золя садится, чтобы нарисовать нам картину Второй империи.° Кого сейчас волнует Вторая империя? Она устарела. Жизнь течет быстрее реализма, но романтизм всегда впереди Жизни.

Третья доктрина заключается в том, что Жизнь имитирует Искусство гораздо больше, чем Искусство имитирует Жизнь. Это является результатом не только инстинкта подражания Жизни, но и того факта, что осознанная цель Жизни - найти выражение, и что Искусство предлагает ей определенные прекрасные формы, с помощью которых она может реализовать эту энергию. Это теория, которая никогда раньше не выдвигалась, но она чрезвычайно плодотворна и проливает совершенно новый свет на историю искусства.

Из этого следует, как следствие, что внешняя Природа также имитирует Искусство. Единственные эффекты, которые она может нам показать, - это эффекты, которые мы уже видели в поэзии или на картинах. В этом секрет очарования Природы, а также объяснение Ее слабости.

Последнее откровение заключается в том, что ложь, рассказывание красивых неправдивых вещей - это истинная цель искусства. Но об этом, я думаю, я говорил достаточно подробно. А теперь давайте выйдем на террасу, где "подобно призраку парит молочно-белый павлин",° пока вечерняя звезда "омывает сумрак серебром".° В сумерках природа приобретает чудесный наводящий эффект и не лишена прелести, хотя, возможно, ее главное назначение - иллюстрировать цитаты из поэтов. Приходите! Мы достаточно долго разговаривали.


OceanofPDF.com

КРИТИК КАК ХУДОЖНИК

С некоторыми замечаниями о важности ничегонеделания°

__________

Диалог. Часть I. Действующие лица: Гилберт и Эрнест.° Место действия:

библиотека в доме на Пикадилли, выходящем окнами на Грин-парк.

__________

КРИТИК КАК ХУДОЖНИК

Гилберт (за пианино). Мой дорогой Эрнест, над чем ты смеешься?

Эрнест (поднимая голову). На великолепную историю, с которой я только что столкнулся в этом томе воспоминаний, который я нашел у вас на столе.

Гилберт. Что это за книга? А! Понятно. Я ее еще не читал. Это вкусно?

Эрнест. Что ж, пока вы играли, я с некоторым удовольствием переворачивал страницы, хотя, как правило, мне не нравятся современные мемуары. Обычно их пишут люди, которые либо полностью потеряли память, либо никогда не делали ничего, что стоило бы запомнить; что, однако, без сомнения, является истинным объяснением их популярности, поскольку английская публика всегда чувствует себя совершенно непринужденно, когда с ней разговаривает посредственность.

Гилберт. Да: публика удивительно терпима. Она прощает все, кроме гениальности. Но я должен признаться, что мне нравятся все мемуары. Я люблю их как за форму, так и за содержание. В литературе простой эгоизм восхитителен. Это то, что очаровывает нас в письмах таких разных личностей, как Цицерон и Бальзак, Флобер и Берлиоз, Байрон и мадам де Севинье ”. Всякий раз, когда мы сталкиваемся с этим, и, как ни странно, это довольно редко, мы не можем не приветствовать это, и нам нелегко это забыть. Человечество всегда будет любить Руссо° за то, что он исповедался в своих грехах не священнику, а миру, и нежные нимфы, которых Челлини° выковал из бронзы для замка короля Франциска, даже зеленый с золотом Персей, который на открытой лоджии во Флоренции показывает луне мертвый ужас, некогда превративший жизнь в камень,°не доставили ему большего удовольствия, чем та автобиография, в которой величайший негодяй эпохи Возрождения рассказывает историю своего величия и своего позора. Мнения, характер, достижения человека имеют очень малое значение. Он может быть скептиком, как кроткий сьер де Монтень,° или святым, как озлобленный сын Моники,° но когда он рассказывает нам свои секреты, он всегда может очаровать наши уши, заставить слушать, а губы - молчать. Способ мышления, который представлял кардинал Ньюман° - если это можно назвать способом мышления, который стремится решать интеллектуальные проблемы путем отрицания превосходства интеллекта, — не может, я думаю, выжить. Но миру никогда не надоест наблюдать за этой встревоженной душой в ее продвижении от тьмы к тьме. Уединенная церковь в Литлморе, где ‘дыхание утра влажно, а прихожан мало’, всегда будет дорога ему, и всякий раз, когда люди видят желтый львиный зев, цветущий на стене церкви Святой Троицы, они будут думать о том милостивом студенте, который увидел в верном возвращении цветка пророчество о том, что он навеки пребудет с Милостивой Матерью своих дней — пророчество, которому Вера, в ее мудрости или безрассудстве, не суждено было сбыться. Да, автобиография неотразима. Бедный, глупый, самонадеянный мистер секретарь Пепис° пробрался болтовней в круг Бессмертных и, сознавая, что нескромность - лучшая часть доблести,°суетится среди них в том "мохнатом пурпурном платье с золотыми пуговицами и кружевными петлями", которое он так любит нам описывать, совершенно непринужденно и болтает, к своему собственному и нашему бесконечному удовольствию, об индийской голубой нижней юбке, которую он купил для своей жены, о "харслете доброго борова" и о том, как он одевается. "приятное французское фрикасе из телятины", которое он любил есть, о его игре в шары с Уиллом Джойсом, и его "охоте за красавицами", и его декламации Гамлета по воскресеньям, и его игре на виоле в будние дни, и других порочных или тривиальных вещах. Даже в реальной жизни эгоизм не лишен привлекательности. Когда люди говорят с нами о других, они обычно скучны. Когда они рассказывают нам о себе, они почти всегда интересны, и если бы можно было заставить их замолчать, когда они становятся утомительными, так же легко, как можно закрыть книгу, от которой устал, они были бы абсолютно совершенны.

Эрнест. В этом "Если" много добродетели, как сказал бы Пробный камень.° Но неужели вы всерьез предполагаете, что каждый человек должен стать своим собственным Босуэллом?° Что стало бы в таком случае с нашими трудолюбивыми составителями Жизнеописаний и Воспоминаний?

Гилберт. Что с ними стало? Они - зараза века, не больше и не меньше. В наши дни у каждого великого человека есть свои ученики, и биографию всегда пишет Иуда.°

Эрнест. Дорогой мой!

Гилберт. Боюсь, это правда. Раньше мы канонизировали наших героев. Современный метод заключается в их вульгаризации.° Дешевые издания великих книг могут быть восхитительными, но дешевые издания великих людей абсолютно отвратительны.

Эрнест. Могу я спросить, Гилберт, кого ты имеешь в виду?

Гилберт. О, за всех наших второсортных литераторов. Нас переполняет группа людей, которые, когда умирает поэт или художник, приходят в дом вместе с похоронным бюро,° и забывают, что их единственная обязанность - вести себя как немые. Но мы не будем говорить о них. Они всего лишь похитители тел в литературе. Прах достается одному, а пепел - другому, и душа находится вне их досягаемости. А теперь, позвольте мне сыграть вам Шопена или Дворжака? Сыграть вам фантазию Дворжака? Он пишет страстные, необычно окрашенные вещи.

Эрнест. Нет, я не хочу музыки прямо сейчас. Это слишком неопределенно. Кроме того, вчера вечером я пригласил баронессу Бернштейн на ужин, и, хотя она была абсолютно очаровательна во всех других отношениях, она настаивала на обсуждении музыки так, как если бы она действительно была написана на немецком языке. Теперь, на что бы ни была похожа музыка, я рад сказать, что она ни в малейшей степени не похожа на немецкую. Есть формы патриотизма, которые действительно довольно унизительны. Нет, Гилберт, не играй больше. Повернись и поговори со мной. Говори со мной, пока день с белыми рогами не войдет в комнату. В твоем голосе есть что-то чудесное.

Гилберт (вставая из-за пианино). Я сегодня не в настроении разговаривать. Как ужасно с твоей стороны улыбаться! На самом деле это не так. Где сигареты? Спасибо. Как изысканны эти одиночные нарциссы! Кажется, что они сделаны из янтаря и прохладной слоновой кости. Они похожи на греческие изделия лучших времен. Какая история из "Признаний раскаявшегося академика"° рассмешила вас? Расскажите ее мне. После исполнения Шопена я чувствую себя так, словно оплакивал грехи, которых никогда не совершал, и скорбел о трагедиях, которые произошли не по моей вине. Мне всегда кажется, что музыка производит такой эффект. Это создает для человека прошлое, о котором он ничего не знал, и наполняет его чувством печали, которая была скрыта от его слез.° Я могу представить себе человека, который вел совершенно заурядную жизнь, случайно услышавшего какое-нибудь любопытное музыкальное произведение и внезапно обнаружившего, что его душа, сам того не сознавая, прошла через ужасные испытания и познала пугающие радости, или дикую романтическую любовь, или великое отречение. Итак, расскажи мне эту историю, Эрнест. Я хочу, чтобы меня позабавили.

Эрнест. О! Я не уверен, что это имеет какое-то значение. Но я подумал, что это действительно замечательная иллюстрация истинной ценности обычной художественной критики. Кажется, одна дама однажды серьезно спросила раскаивающегося Академика, как вы его называете, была ли его знаменитая картина ‘Весенний день у Уайтли", или "Ожидание последнего омнибуса", или что-то в этом роде написана от руки?

Гилберт. И так ли это было?

Эрнест. Вы совершенно неисправимы. Но, если серьезно, какой смысл в художественной критике? Почему художника нельзя оставить в покое, чтобы он создавал новый мир, если он этого желает, или, если нет, затенял мир, который мы уже знаем и от которого, я полагаю, устал бы каждый из нас, если бы Искусство, с его прекрасным духом выбора и тонким инстинктом отбора, как бы не очистило его для нас и не придало ему сиюминутного совершенства? Мне кажется, что воображение создает или должно создавать вокруг себя уединение и лучше всего работает в тишине и в изоляции. Почему художника должен беспокоить пронзительный шум критики? Почему те, кто не умеет творить, должны сами оценивать ценность творческой работы? Что они могут знать о ней? Если работу человека легко понять, объяснения излишни....

Гилберт. И если его работа непонятна, объяснение порочно.

Эрнест. Я этого не говорил.

Гилберт. Ах! но ты должен был. В настоящее время у нас осталось так мало тайн, что мы не можем позволить себе расстаться с одной из них. Члены Общества Браунинга,°как и теологи Широкой церковной партии,° или авторы цикла "Великие писатели" мистера Вальтера Скотта,° мне кажется, тратят свое время на попытки объяснить свою божественность. Там, где кто-то надеялся, что Браунинг был мистиком, они стремились показать, что он был просто невнятен. Там, где кому-то казалось, что ему было что скрывать, они доказали, что ему было мало что раскрывать. Но я говорю просто о его бессвязной работе. В целом, этот человек был великим. Он не принадлежал к олимпийцам и обладал всей неполнотой Титанов.° Он не занимался созерцанием, и ему редко удавалось петь. Его творчество омрачено борьбой, насилием и усилием, и он перешел не от эмоций к форме, а от мысли к хаосу. И все же он был великолепен. Его называли мыслителем, и он, безусловно, был человеком, который всегда думал, и всегда размышлял вслух; но его завораживали не мысли, а скорее процессы, с помощью которых движется мысль. Он любил машину, а не то, что она производит. Метод, с помощью которого дурак приходит к своей глупости, был ему так же дорог, как высшая мудрость мудрых. Действительно, тонкий механизм мышления настолько очаровывал его, что он презирал язык или смотрел на него как на несовершенный инструмент выражения. Рифма, то изысканное эхо, которое в полом холме Музы° создает и отвечает ее собственному голосу; рифма, которая в руках настоящего художника становится не просто материальным элементом метрической красоты, но также духовным элементом мысли и страсти, может быть, пробуждая новое настроение, или возбуждая свежую цепочку идей, или открывая простой сладостью и намеком на звук некую золотую дверь, в которую само Воображение тщетно стучалось; рифма, которая может превратить высказывание человека в речь богов; рифма, единственный аккорд, который может быть использован для выражения чувств. мы дополнили греческую лиру, превратившуюся в руках Роберта Браунинга в гротескный, бесформенный предмет, который временами заставлял его маскироваться в поэзии под низкого комика и слишком часто скакать на пегасе°, высунув язык за щеку. Бывают моменты, когда он ранит нас чудовищной музыкой. Нет, если он может получить музыку, только порвав струны своей лютни, он их ломает, и они щелкают в диссонансе, и никакой афинский тетикс, ° создающий мелодию из трепетных крыльев, не зажигает на рожке из слоновой кости, чтобы сделать движение совершенным или интервал менее резким. И все же он был велик: и хотя он превратил язык в гнусную глину, он сотворил из нее живых мужчин и женщин.° Он самое шекспировское создание со времен Шекспира. Если Шекспир мог петь мириадами губ, Браунинг мог заикаться тысячью ртов. Даже сейчас, когда я говорю, и говорю не против него, а за него, по залу скользит представление его персон. Вон крадется фра Липпо Липпи, его щеки все еще горят от горячего поцелуя какой-то девушки. Там стоит ужасный Саул с величественными мужскими сапфирами, сверкающими в его тюрбане. Там Милдред Трешем, и испанский монах, желтый от ненависти, и Блуграм, и Бен Эзра, и епископ Святого Пракседа. Отродье Сетебоса что-то бормочет в углу, и Себальд, услышав, как Пиппа проходит мимо, смотрит на изможденное лицо Оттимы и ненавидит ее, и свой собственный грех, и самого себя. Бледный, как белый атлас его камзола, меланхоличный король мечтательными предательскими глазами наблюдает, как слишком преданный Страффорд уходит навстречу своей гибели, и Андреа вздрагивает, услышав свист кузена в саду, и приказывает своей идеальной жене спуститься вниз. Да, Браунинг был великолепен. А кем его запомнят? Как поэта? Ах, не как поэта! Его будут помнить как автора художественной литературы, возможно, самого выдающегося автора художественной литературы, который у нас когда-либо был. Его чувство драматизма ситуации не имело себе равных, и, если он не мог решить свои собственные проблемы, он мог, по крайней мере, выдвигать их на первый план, а что еще должен делать художник? Рассматриваемый с точки зрения создателя персонажа, он стоит рядом с тем, кто создал Гамлета. Если бы он был красноречив, он мог бы сидеть рядом с ним. Единственный мужчина, который может прикоснуться к подолу своей одежды, - это Джордж Мередит.° Мередит - Браунинг в прозе, и Браунинг тоже. Он использовал поэзию как средство для написания прозы.

Эрнест. В том, что ты говоришь, кое-что есть, но не все. Во многих пунктах вы несправедливы.

Гилберт. Трудно не быть несправедливым к тому, кого любишь. Но давайте вернемся к конкретному пункту, о котором идет речь. Что это было, что ты сказал?

Эрнест. Просто это: что в лучшие дни искусства не было искусствоведов.

Гилберт. Кажется, я уже слышал это замечание раньше, Эрнест. В нем есть вся жизненность ошибки и вся занудливость старого друга.°

Эрнест. Это правда. Да: нет смысла так раздраженно вскидывать голову. Это совершенно верно. В лучшие дни искусства не было искусствоведов. Скульптор высек из мраморной глыбы огромного Гермеса с белыми конечностями°, который спал внутри нее. Воск и позолота придавали статуе тон и фактуру, и мир, увидев ее, преклонялся и немел. Он вылил раскаленную бронзу в форму из песка, и река красного металла, охладившись, приобрела благородные изгибы и приняла форму тела бога. С помощью эмали или полированных драгоценных камней он дал зрение незрячим глазам. Похожие на гиацинты кудри стали хрустящими под его более серьезным лицом. И когда в каком-нибудь тусклом храме с фресками или в залитом солнцем портике с колоннами дитя Лето° стояло на своем пьедестале, те, кто проходил мимо, ,° became conscious of a new influence that had come across their lives, and dreamily, or with a sense of strange and quickening joy, went to their homes or daily labour, or wandered, it may be, through the city gates to that nymph-haunted meadow where young Phædrus° осознавали новое влияние, оказанное на их жизнь, и мечтательно или с чувством странной и оживляющей радости расходились по домам или выполняли повседневную работу, или, может быть, бродили через городские ворота к тому лугу, населенному нимфами, где юный Федр, омочив ноги, и, лежа там на мягкая трава под высокими шелестящими на ветру платанами и цветущий агнус каст° задумались о чуде красоты и притихли с непривычным благоговением. В те времена художник был свободен. В долине реки он брал пальцами тонкую глину и с помощью маленького инструмента из дерева или кости придавал ей формы столь изысканные, что люди дарили их мертвым в качестве игрушек, и мы до сих пор находим их в пыльных гробницах на желтом склоне холма у Танагры, ° с бледным золотом и выцветающим малиновым оттенком, все еще сохраняющимся на волосах, губах и одежде. На стене из свежей штукатурки, окрашенной ярким песочным лаком или смешанной с молоком и шафраном, он изобразил ту, кто ступала усталыми ногами по пурпурным, усеянным белыми звездами полям асфодели,° ту, "в чьих веках запечатлелась вся Троянская война", Поликсену,° дочь Приама; или изобразил Одиссея, мудрого и хитрого, привязанного тугими веревками к ступеньке мачты, чтобы он мог без вреда для себя слушать пение сирен, или бродящего у чистой реки Ахерон, где призраки обитают. о рыбах, порхающих по галечному дну; или о персе в штанах и митре, летящем перед греком при Марафоне,° или о галерах, стукающих своими медными клювами в маленькой Саламинской бухте.° Он рисовал серебряной ручкой и углем на пергаменте и приготовил кедр. На слоновой кости и розовой терракоте он рисовал воском, делая воск жидким с помощью оливкового сока, а нагретым утюгом придавал ему твердость. Панели, мрамор и льняные холсты становились чудесными, когда его кисть скользила по ним; и жизнь, увидев свой собственный образ, замирала и не смела заговорить. Вся жизнь, действительно, принадлежала ему, от торговцев, сидящих на рыночной площади, до закутанного в плащ пастуха, лежащего на холме; от нимфы, спрятавшейся в лаврах, и фавна, трубящего в полдень, до короля, которого рабы несли на лоснящихся от масла плечах в длинных носилках с зелеными занавесками, обмахивая павлиньими опахалами. Мужчины и женщины с радостью или печалью на лицах проходили перед ним. Он наблюдал за ними, и их тайна стала его тайной. С помощью формы и цвета он воссоздал мир.

Все тонкие искусства также принадлежали ему. Он поднес драгоценный камень к вращающемуся диску, и аметист стал пурпурным ложем для Адониса, а по испещренному прожилками сардониксу промчалась Артемида со своими гончими. Он выделывал из золота розы и нанизывал их вместе для ожерелья или браслета. Он чеканил золото на венки для шлема завоевателя, или на ладони° для тирской мантии, или на маски для царственных особ умерших. На обратной стороне серебряного зеркала он выгравировал Фетиду, °рожденную Нереидами, или томящуюся любовью Федру° со своей кормилицей, или Персефону,° уставшую от воспоминаний, вплетающую маки в волосы. Гончар сидел в своем сарае, и ваза, словно цветок из беззвучного колеса, поднималась под его руками. Он украсил основание, стебель и колосья узором из изящных оливковых листьев, или листовидного аканта, или изогнутой волны с гребнем. Затем черным или красным он рисовал борющихся парней или скачки: рыцарей в полных доспехах, со странными геральдическими щитами и необычными забралами, склоняющихся из колесницы в форме раковины над вставшими на дыбы конями; богов, восседающих на пиру или творящих свои чудеса; героев в их победе или в их боли. Иногда он выгравировал тонкими киноварными линиями на белом фоне томных жениха и его невесту, а вокруг них парил Эрос - Эрос, подобный одному из ангелов Донателло, маленькому смеющемуся созданию с позолоченными или лазурными крыльями. На изогнутой стороне он напишет имя своего друга. KAΛOΣ AΛKIBIAΔHΣ или KAΛOΣ XAPMIΔHΣ° рассказывает нам историю его дней. И снова на краю широкой плоской чашки он рисовал оленя, пасущегося на корточках, или льва в покое, как того желала его фантазия. От крошечных духов-бутылки рассмеялась Афродита на ней туалет, и, с голыми конечностями менады в свой поезд, Дионис° вокруг плясали вино-банку на голых должны окрашенных° футов, в то время как, сатир-как, старый силен° растянувшись на раздутый шкуры, или потрясти, что магия копье, которым была зачищена с резными еловая шишка, и увитый темно-плющ. И никто не мешал художнику работать. Никакая безответственная болтовня не беспокоила его. Его не волновали мнения. Клянусь Илиссом, где-то говорит Арнольд, никакого Хиггинботама не было.° Клянусь Илиссом, мой дорогой Гилберт, не было никаких глупых художественных конгрессов,°приносящих провинциализм в провинцию и обучающих посредственность тому, как говорить. У Илисса не было занудных журналов об искусстве, в которых трудолюбивые болтают о том, чего они не понимают. На поросших тростником берегах этого маленького ручья не расхаживала нелепая журналистика, монополизировавшая место суда, когда ей следовало бы приносить извинения на скамье подсудимых. У греков не было искусствоведов.

Гилберт. Эрнест, ты просто восхитителен, но твои взгляды ужасно необоснованны. Я боюсь, что вы подслушивали разговор кого-то старше себя. Это всегда опасно, и если вы позволите этому перерасти в привычку, вы обнаружите, что это абсолютно губительно для любого интеллектуального развития. Что касается современной журналистики, то защищать ее - не мое дело. Оно оправдывает свое собственное существование великим дарвиновским принципом° выживания самого вульгарного. Я просто имею дело с литературой.

Эрнест. Но в чем разница между литературой и журналистикой?

Гилберт. О! журналистику нечитаемо, а литературу не читают. Вот и все. Но что касается вашего заявления о том, что у греков не было искусствоведов, уверяю вас, это полный абсурд. Справедливее было бы сказать, что греки были нацией искусствоведов.

Эрнест. Правда?

Гилберт. Да, нация искусствоведов. Но я не хочу разрушать нарисованную вами восхитительно нереальную картину отношения эллинского художника к интеллектуальному духу своего времени. Давать точное описание того, чего никогда не происходило, - это не просто надлежащее занятие историка, но неотъемлемая привилегия любого человека культуры. Еще меньше я хочу говорить ученым тоном. Ученый разговор - это либо притворство невежд, либо профессия умственно отсталых. А что касается того, что называется облагораживающей беседой, то это всего лишь глупый метод, с помощью которого еще более глупый филантроп вяло пытается обезоружить справедливую злобу преступных классов. Нет: позвольте мне сыграть вам какую-нибудь "безумную алую вещь" Дворжака. Бледные фигуры на гобелене улыбаются нам, и тяжелые веки моего бронзового нарцисса сомкнуты во сне. Не будем ничего обсуждать серьезно. Я слишком хорошо осознаю тот факт, что мы родились в эпоху, когда серьезно относятся только к тупицам, и я живу в страхе, как бы меня не поняли неправильно.° Не унижайте меня до положения человека, предоставляющего вам полезную информацию. Образование - замечательная вещь, но хорошо бы время от времени помнить, что ничему стоящему знаний научить нельзя.° Сквозь раздвинутые занавески на окне я вижу луну, похожую на обрезанный кусочек серебра. Звезды, похожие на позолоченных пчел, вьются вокруг нее. Небо - твердый полый сапфир. Давайте выйдем в ночь. Мысль прекрасна, но приключение еще прекраснее. Кто знает, может быть, мы встретим принца Флоризеля Богемского,° и услышим, как прекрасная кубинка скажет нам, что она не та, кем кажется?

Эрнест. Ты ужасно своенравен. Я настаиваю на том, чтобы ты обсудил этот вопрос со мной. Вы сказали, что греки были нацией искусствоведов. Какую художественную критику они нам оставили?

Гилберт. Мой дорогой Эрнест, даже если бы ни один фрагмент художественной критики не дошел до нас со времен эллинизма, тем не менее было бы верно, что греки были нацией искусствоведов и что они изобрели критику искусства точно так же, как они изобрели критику всего остального. Ибо, в конце концов, в чем наш главный долг перед греками? Просто критический настрой. И этот дух, который они проявляли в вопросах религии и науки, этики и метафизики, политики и образования, они проявляли также в вопросах искусства, и, действительно, из двух высших искусств они оставили нам самую безупречную систему критики, которую когда-либо видел мир.

Эрнест. Но что такое два высших искусства?

Гилберт. Жизнь и литература, жизнь и совершенное выражение жизни. Принципы первого, заложенные греками, мы, возможно, не осознаем в эпоху, столь омраченную ложными идеалами, как наша собственная. Принципы последних в том виде, в каком они были заложены, во многих случаях настолько тонки, что мы с трудом можем их понять. Признавая, что самое совершенное искусство - это то, которое наиболее полно отражает человека во всем его бесконечном разнообразии, они развили критику языка, рассматриваемую в свете простого материала этого искусства, до уровня, которого мы, с нашей системой разумных или эмоциональных акцентов, едва ли можем достичь, если вообще можем достичь; изучая, например, метрические движения прозы так же научно, как современный музыкант изучает гармонию и контрапункт, и, вряд ли нужно говорить, с гораздо более острым эстетическим чутьем. В этом они были правы, как были правы во всем. С момента появления книгопечатания и пагубного развития привычки к чтению среди среднего и низшего классов нашей страны в литературе наметилась тенденция все больше и больше привлекать глаз и все меньше и меньше - ухо, которое на самом деле является тем чувством, которому, с точки зрения чистого искусства, оно должно стремиться угодить и канонам удовольствия которого оно всегда должно следовать. Даже произведения мистера Патера, который в целом является самым совершенным мастером английской прозы, творящим сейчас среди нас, часто гораздо больше похожи на кусочек мозаики, чем на музыкальный отрывок, и, кажется, кое-где им не хватает истинной ритмической жизни слов и той прекрасной свободы и богатства эффекта, которые производит такая ритмичная жизнь. Фактически, мы превратили письмо в определенный способ композиции и относились к нему как к форме сложного замысла. Греки, с другой стороны, рассматривали письмо просто как метод ведения хроник. Их тестом всегда было произнесенное слово в его музыкальном и метрическом соотношении. Голос был медиумом, а ухо - критиком. Иногда я думал, что история о слепоте Гомера, возможно, на самом деле художественный миф, созданный в критические дни и служащий напоминанием нам не только о том, что великий поэт всегда провидец, видящий не столько глазами тела, сколько глазами души, но и о том, что он настоящий певец, строящий свою песню на основе музыки, повторяющий каждую строчку снова и снова про себя, пока не уловит секрет ее мелодии, напевая во тьме слова, окрыленные светом. Несомненно, так это или нет, но именно своей слепоте, как случаю, если не как причине, великий английский поэт был во многом обязан величественному движению и звучному великолепию своих более поздних стихов. Когда Милтон больше не мог писать, он начал петь. Кто сравнил бы мерки Комуса с мерками Самсона Агониста или Рая, потерянного или Возвращенного? Когда Мильтон ослеп, он сочинял, как и подобает сочинять каждому, чистым голосом, и поэтому свирель или тростинка прежних времен превратились в тот могучий орган с множеством остановок, чья богатая гулкая музыка обладает величием гомеровских стихов, если не стремится к их стремительности, и является единственным нетленным наследием английской литературы, пронесшимся сквозь все века, потому что выше их, и вечно пребывающим с нами, будучи бессмертным в своей форме. Да: писательство принесло писателям много вреда. Мы должны вернуться к голосу. Это должно стать нашим испытанием, и, возможно, тогда мы сможем оценить некоторые тонкости греческой художественной критики.

В нынешнем виде мы не можем этого сделать. Иногда, когда я пишу прозаическое произведение, которое я был достаточно скромен, чтобы считать абсолютно безупречным, меня посещает ужасная мысль, что я, возможно, был виновен в безнравственной изнеженности использования хореических и трибрахических движений, преступлении, за которое ученый критик эпохи Августа со всей справедливой строгостью порицает блестящего, хотя и несколько парадоксального Гегезия.° Я холодею, когда думаю об этом, и спрашиваю себя, не будет ли когда-нибудь полностью уничтожен восхитительный этический эффект прозы этого очаровательного писателя, который однажды в духе безрассудного великодушия по отношению к необразованной части нашего сообщества провозгласил чудовищную доктрину о том, что поведение составляет три четверти жизни,°.° have been wrongly placed.

Эрнест. Ах! Вот теперь ты легкомысленный.

Гилберт. Кто бы не отнесся легкомысленно, если бы ему серьезно сказали, что у греков не было искусствоведов? Я могу понять, когда говорят, что созидательный гений греков потерял себя в критике, но не то, что раса, которой мы обязаны критическим духом, не критиковала. Вы же не будете просить меня дать вам обзор греческой художественной критики от Платона до Плотина. Ночь слишком прекрасна для этого, и луна, если бы услышала нас, положила бы на ее лицо больше пепла, чем уже есть. Но подумайте только об одном совершенном небольшом произведении эстетической критики, Трактате о поэзии Аристотеля. Она не идеальна по форме, потому что плохо написана, возможно, состоит из заметок, набросанных для лекции по искусству, или из отдельных фрагментов, предназначенных для какой-нибудь более объемной книги, но по характеру и трактовке она абсолютно совершенна. Этическое воздействие искусства, его важность для культуры и его место в формировании характера были раз и навсегда раскрыты Платоном; но здесь мы рассматриваем искусство не с моральной, а с чисто эстетической точки зрения. Платон, конечно, имел дело со многими определенно художественными темами, такими как важность единства в произведении искусства, необходимость тона и гармонии, эстетическая ценность внешнего вида, отношение видимого искусства к внешнему миру и отношение вымысла к факту. Возможно, он первым пробудил в душе человека то желание, которое мы еще не удовлетворили, желание познать связь между Красотой и Истиной и место Красоты в моральном и интеллектуальном устройстве Космоса. Проблемы идеализма и реализма, как он их излагает, многим могут показаться несколько бесплодными в метафизической сфере абстрактного бытия, в которую он их помещает, но перенесите их в сферу искусства, и вы обнаружите, что они по-прежнему жизненны и полны смысла. Возможно, Платону суждено жить именно как критику Красоты, и, изменив название сферы его размышлений, мы обретем новую философию. Но Аристотель, как и Гете, рассматривает искусство прежде всего в его конкретных проявлениях, беря, к примеру, трагедию и исследуя материал, который оно использует, то есть язык, его предмет, то есть жизнь, метод, с помощью которого оно работает, то есть действие, условия, при которых оно раскрывается, то есть театральное представление, его логическую структуру, то есть сюжет, и его конечную эстетическую привлекательность, которая заключается в чувстве красоты, реализуемом через чувства жалости и благоговения. То очищение и одухотворение природы, которое он называет Xáααoσις°, как видел Гете, по существу эстетично, а не морально, как воображал Лессинг. Заботясь прежде всего о впечатлении, которое производит произведение искусства,° Аристотель ставит перед собой задачу проанализировать это впечатление, исследовать его источник, увидеть, как оно порождается. Как физиолог и психолог, он знает, что здоровье функции зависит от энергии. Иметь способность к страсти и не осознавать ее - значит делать себя неполноценным и ограниченным. Имитационное представление жизни, которое дает трагедия, очищает лоно от многих "опасных вещей",° и, представляя высокие и достойные объекты для проявления эмоций, очищает и одухотворяет человека; более того, оно не просто одухотворяет его, но и приобщает к благородным чувствам, о которых он мог бы ничего не знать, слово xáθαoσις иногда кажется мне определенным намеком на обряд посвящения, если на самом деле это не так, поскольку я иногда испытываю искушение по воображению, это истинное и единственное значение здесь. Конечно, это всего лишь наброски книги. Но вы видите, какой это совершенный образец эстетической критики. Кто, кроме грека, мог бы так хорошо проанализировать искусство? Прочитав это, больше не удивляешься, что Александрия° так сильно посвятила себя художественной критике, и что мы находим художественные темпераменты того времени исследующими каждый вопрос стиля и манеры, обсуждающими великие академические школы живописи, например, такие, как школа Сикиона,° которые стремились сохранить достойные традиции античного стиля, или реалистические и импрессионистские школы, которые стремились воспроизвести реальную жизнь, или элементы идеальности в портретной живописи, или художественную ценность эпической формы в столь современную эпоху, как их или подходящего предмета для художника. На самом деле, я боюсь, что нехудожественные люди того времени занимались также вопросами литературы и искусства, поскольку обвинения в плагиате° были бесконечными, и такие обвинения исходят либо из тонких бесцветных губ бессилия, либо из уродливых уст тех, кто, не имея ничего своего, воображает, что они могут снискать репутацию богачей, крича, что их ограбили. И я уверяю вас, мой дорогой Эрнест, что греки болтали о художниках ничуть не меньше, чем люди делают это в наши дни, и у них были свои личные взгляды, и выставки за шиллинг, и гильдии декоративно-прикладного искусства, и движения прерафаэлитов, и движения в сторону реализма, и лекции об искусстве, и эссе об искусстве, и выпускали своих искусствоведов, и своих археологов, и все такое прочее. Да ведь даже театральные менеджеры бродячих трупп брали с собой в турне своих драматических критиков и платили им очень приличное жалованье за написание хвалебных заметок. Всем, что на самом деле является современным в нашей жизни, мы обязаны грекам. Все, что является анахронизмом, связано со средневековьем.°Именно греки дали нам всю систему художественной критики, и насколько тонким было их критическое чутье, можно видеть из того факта, что материалом, который они критиковали с наибольшей тщательностью, был, как я уже сказал, язык. Ибо материал, который использует художник или скульптор, скуден по сравнению со словами. В словах есть не просто музыка, столь же сладостная, как у виолы и лютни, цвет, столь же насыщенный и яркий, как любой другой, делающий прекрасным для нас полотно венецианца или испанца, и пластическая форма, не менее надежная, чем та, что раскрывается в мраморе или бронзе, но мысль, страсть и духовность также принадлежат им, поистине, только им. Если бы греки не критиковали ничего, кроме языка, они все равно были бы величайшими искусствоведами мира. Знать принципы высшего искусства - значит знать принципы всех искусств.

Но я вижу, что луна прячется за сернистым облаком. Из рыжевато-коричневой гривы сугробов она поблескивает, как львиный глаз. Она боится, что я буду говорить с вами о Лукиане и Лонгине, о Квинтилиане и Дионисии, о Плинии, Фронтоне и Павсании, обо всех тех, кто в античном мире писал или читал лекции по вопросам искусства. Ей не нужно бояться. Я устал от моего погружения в тусклую бездну фактов. Теперь у меня не осталось ничего, кроме божественного наслаждения очередной сигаретой. Сигареты обладают, по крайней мере, тем очарованием, что оставляют человека неудовлетворенным.

Эрнест. Попробуй один из моих. Они довольно вкусные. Я получаю их прямо из Каира. Единственная польза от наших атташе заключается в том, что они снабжают своих друзей превосходным табаком. И поскольку луна скрылась, давайте поговорим еще немного. Я вполне готов признать, что был неправ в том, что сказал о греках. Они были, как вы отметили, нацией искусствоведов. Я признаю это, и мне немного жаль их. Ибо творческие способности выше критических.° На самом деле между ними нет никакого сравнения.

Гилберт. Противопоставление между ними совершенно произвольно. Без способности к критике вообще невозможно художественное творчество, достойное этого названия. Некоторое время назад вы говорили о том прекрасном духе выбора и тонком инстинкте отбора, с помощью которого художник воплощает жизнь для нас и придает ей сиюминутное совершенство. Что ж, этот дух выбора, этот тонкий такт умолчания на самом деле является критической способностью в одном из ее наиболее характерных настроений, и никто, кто не обладает этой критической способностью, вообще ничего не может создать в искусстве. Определение Арнольдом литературы как критики жизни,° было не очень удачным по форме, но оно показало, насколько остро он осознавал важность критического элемента во всей творческой работе.

Эрнест. Я бы сказал, что великие художники работали бессознательно, что они были "мудрее, чем думали",° как, кажется, где-то заметил Эмерсон.

Гилберт. На самом деле это не так, Эрнест. Любая прекрасная творческая работа осознанна и обдуманна. Ни один поэт не поет, потому что он должен петь. По крайней мере, ни один великий поэт этого не делает. Великий поэт поет, потому что он выбирает петь. Так происходит сейчас, и так было всегда. Иногда мы склонны думать, что голоса, звучавшие на заре поэзии, были проще, свежее и естественнее наших, и что мир, на который смотрели ранние поэты и по которому они шли, обладал каким-то собственным поэтическим качеством и, почти не меняясь, мог перейти в песню. Сейчас на Олимпе лежит толстый слой снега, и его крутые склоны мрачны и бесплодны, но когда-то, как нам представляется, белые ноги муз по утрам смахивали росу с анемонов, а вечером приходил Аполлон, чтобы спеть пастухам в долине. Но при этом мы просто одалживаем другим эпохам то, чего мы желаем, или думаем, что желаем, для нашей собственной. Наше историческое чувство ошибается. Каждое столетие, создающее поэзию, пока что является искусственным столетием, и произведение, которое кажется нам самым естественным и простым продуктом своего времени, всегда является результатом самых самосознательных усилий. Поверь мне, Эрнест, нет изобразительного искусства без самосознания, а самосознание и критический дух - это одно.

Эрнест. Я понимаю, что ты имеешь в виду, и в этом много смысла. Но, конечно, вы признаете, что великие поэмы раннего мира, примитивные, анонимные коллективные поэмы, были результатом воображения рас, а не отдельных личностей?

Гилберт. Не тогда, когда они стали поэзией. Не тогда, когда они обрели прекрасную форму. Ибо нет искусства там, где нет стиля, и нет стиля там, где нет единства, а единство принадлежит личности. Несомненно, Гомеру приходилось иметь дело со старыми балладами и историями, так же как у Шекспира были хроники, пьесы и романы, с которыми можно было работать, но они были всего лишь его грубым материалом. Он взял их и превратил в песню. Они стали его, потому что он создал их прекрасными. Они были созданы из музыки,

И поэтому не построен вообще,

И, следовательно, построен навсегда.°

Чем дольше изучаешь жизнь и литературу, тем сильнее чувствуешь, что за всем прекрасным стоит личность, и что не мгновение создает человека, а человек создает эпоху.° В самом деле, я склонен думать, что каждый миф и легенда, которые, как нам кажется, возникли из удивления, ужаса или фантазии племени или нации, по своему происхождению были изобретением одного-единственного разума. На удивление ограниченное количество мифов, как мне кажется, указывает на этот вывод. Но мы не должны углубляться в вопросы сравнительной мифологии. Мы должны придерживаться критики. И вот что я хочу подчеркнуть. Эпоха, в которой нет критики, - это либо эпоха, в которой искусство неподвижно, иерархично и ограничено воспроизведением формальных типов, либо эпоха, в которой вообще нет искусства. Были критические эпохи, которые не были творческими в обычном смысле этого слова, эпохи, в течение которых дух человека стремился привести в порядок сокровища своей сокровищницы, отделить золото от серебра и серебро от свинца, пересчитать драгоценные камни и дать названия жемчужинам. Но никогда не было творческой эпохи, которая также не была бы критической. Ибо именно критическая способность изобретает новые формы. Тенденция творчества - повторяться. Именно критическому инстинкту мы обязаны каждой возникающей новой школе, каждой новой форме, которую искусство находит готовой к использованию. На самом деле нет ни одной формы, которую сейчас использует искусство, которая не пришла бы к нам из критического духа Александрии,° где эти формы были либо стереотипизированы, либо изобретены, либо доведены до совершенства. Я говорю "Александрия" не только потому, что именно там греческий дух проявил наибольшую застенчивость и действительно в конечном итоге погряз в скептицизме и теологии, но и потому, что именно к этому городу, а не к Афинам, Рим обратился за своими образцами, и именно благодаря выживанию латинского языка культура вообще жила. Когда в эпоху Возрождения греческая литература зародилась в Европе, почва для нее была в какой-то мере подготовлена. Но, чтобы избавиться от исторических подробностей, которые всегда утомительны и обычно неточны, давайте в целом скажем, что формы искусства возникли благодаря греческому критическому духу. Этому мы обязаны эпосом, лирикой, всей драмой во всех ее проявлениях, включая бурлеск, идиллию, романтический роман, роман приключений, эссе, диалог, речь, лекцию, за которые, возможно, мы не должны их прощать, и эпиграмму во всем широком значении этого слова. Фактически, мы обязаны ей всем, за исключением сонета, с которым, однако, некоторые любопытные параллели движения мысли, возможно, прослеживаются в Антологии,° Американская журналистика, которой нигде нельзя найти параллели, и баллада на фальшивом шотландском диалекте,° которую недавно предложил один из наших самых трудолюбивых писателей, должны стать основой для окончательной и единодушной попытки наших второсортных поэтов стать по-настоящему романтичными. Каждая новая школа, как кажется, выступает против критики, но именно критической способности в человеке она обязана своим возникновением. Простой творческий инстинкт не вводит новшества, а воспроизводит.

Эрнест. Вы говорили о критике как о неотъемлемой части творческого духа, и теперь я полностью принимаю вашу теорию. Но как насчет критики вне творчества? У меня дурацкая привычка читать периодические издания, и мне кажется, что большая часть современной критики совершенно бесполезна.

Гилберт. То же самое относится и к большинству современных творческих работ. Посредственность, взвешивающая посредственность на весах, и некомпетентность, аплодирующая своему собрату, — вот зрелище, которое время от времени представляет нам художественная деятельность Англии. И все же я чувствую, что немного несправедлив в этом вопросе. Как правило, критики — я говорю, конечно, о высшем классе, о тех, кто на самом деле пишет для шестипенсовых газет, — гораздо более культурны, чем люди, чьи работы они призваны рецензировать. Это, действительно, только то, чего можно было бы ожидать, поскольку критика требует бесконечно большего совершенствования, чем творение.

Эрнест. Правда?

Гилберт. Конечно. Любой может написать трехтомный роман.° Это просто требует полного незнания как жизни, так и литературы. Трудность, которую, как я полагаю, испытывает рецензент, заключается в том, что трудно поддерживать какой-либо стандарт. Там, где нет стиля, стандарт должен быть невозможен. Плохие рецензенты, очевидно, низведены до положения репортеров полицейского суда литературы, хроникеров деяний закоренелых преступников от искусства. Иногда о них говорят, что они не читают все произведения, которые призваны критиковать. Они этого не делают. Или, по крайней мере, не должны. Если бы они так поступали, то стали бы убежденными мизантропами, или, если мне позволено позаимствовать фразу одной из симпатичных выпускниц Ньюнхэма,° убежденными женоненавистницами на всю оставшуюся жизнь. Да это и не обязательно. Чтобы определить винтаж и качество вина, не обязательно выпивать всю бочку. Должно быть совершенно легко за полчаса сказать, стоит книга чего-нибудь или ничего не стоит. Десяти минут действительно достаточно, если у человека есть инстинкт формы. Кто хочет пробираться сквозь скучный том? Попробуй его на вкус, и этого вполне достаточно — более чем достаточно, я полагаю. Я знаю, что есть много честных работников как в живописи, так и в литературе, которые полностью возражают против критики. Они совершенно правы. Их творчество не имеет интеллектуального отношения к их возрасту. Это не приносит нам никакого нового элемента удовольствия. Это не предполагает нового направления мысли, или страсти, или красоты. Об этом не следует говорить. Это должно быть предано забвению, которого оно заслуживает.

Эрнест. Но, мой дорогой друг, извините, что прерываю вас, — мне кажется, вы позволяете своей страсти к критике завести вас слишком далеко. Ибо, в конце концов, даже вы должны признать, что сделать что-то гораздо труднее, чем говорить об этом.

Гилберт. Сделать что-то сложнее, чем поговорить об этом? Совсем нет. Это грубая популярная ошибка. Говорить о чем-то гораздо труднее, чем делать это. В сфере реальной жизни это, конечно, очевидно. Творить историю может каждый. Только великий человек может написать ее. Нет такого способа действия, такой формы эмоций, которые мы не разделяли бы с низшими животными. Только с помощью языка мы возвышаемся над ними или друг над другом — с помощью языка, который является родителем, а не дочерним элементом мысли. Действие, действительно, всегда легко, и когда оно представлено нам в его наиболее отягченной, потому что наиболее непрерывной форме, которую я принимаю за настоящую индустрию, оно становится просто убежищем людей, которым вообще нечего делать. Нет, Эрнест, не говори о действии. Это слепая вещь, зависящая от внешних воздействий и движимая импульсом, природа которого бессознательна. Это вещь, неполная по своей сути, потому что ограниченная случайностью и не знающая своего направления, всегда расходящаяся со своей целью. В ее основе лежит недостаток воображения. Это последний ресурс для тех, кто не умеет мечтать.

Эрнест. Гилберт, ты относишься к миру, как к хрустальному шару. Вы держите его в руке и переворачиваете, чтобы угодить своенравной фантазии. Вы ничего не делаете, кроме как переписываете историю.

Гилберт. Наш единственный долг перед историей - переписать ее. Это не последняя из задач, стоящих перед критическим духом. Когда мы полностью откроем научные законы, управляющие жизнью, мы поймем, что единственный человек, у которого больше иллюзий, чем у мечтателя, - это человек действия. Он, действительно, не знает ни происхождения своих поступков, ни их результатов. С поля, на котором, как он думал, он посеял тернии, мы собрали урожай, а смоковница, которую он посадил для нашего удовольствия, такая же бесплодная, как чертополох,° и более горькая. Именно потому, что человечество никогда не знало, куда оно идет, оно смогло найти свой путь.

Эрнест. Значит, вы думаете, что в сфере действия сознательная цель является заблуждением?

Гилберт. Это хуже, чем иллюзия. Если бы мы прожили достаточно долго, чтобы увидеть результаты своих поступков, возможно, те, кто называет себя добрыми, испытывали бы отвращение к тупым угрызениям совести, а те, кого мир называет злыми, испытывали бы благородную радость. Каждая мелочь, которую мы совершаем, попадает в великую машину жизни, которая может стереть наши добродетели в порошок и сделать их бесполезными, или превратить наши грехи в элементы новой цивилизации, более чудесной и великолепной, чем любая из существовавших прежде. Но люди - рабы слов. Они яростно выступают против материализма, как они это называют, забывая, что не было ни одного материального улучшения, которое не одухотворило бы мир, и что было мало духовных пробуждений, если они вообще были, которые не растрачивали способности мира впустую в бесплодных надеждах, и бесплодных устремлениях, и пустых или обременяющих вероучениях. То, что называется грехом, является важным элементом прогресса. Без этого мир застопорился бы, или состарился, или стал бесцветным. Своим любопытством Грех увеличивает опыт человечества. Своим усиленным утверждением индивидуализма она спасает нас от однообразия типов. В своем неприятии нынешних представлений о морали она едина с высшей этикой. А что касается добродетелей! Каковы эти добродетели? Природа, говорит нам М. Ренан, мало заботится о целомудрии,° и, возможно, именно стыду Магдалины,° а не своей собственной чистоте, Лукреции° современной жизни обязаны своей свободой от пятен. Благотворительность, как вынуждены были признать даже те, чьей религии она составляет формальную часть, порождает множество зол.° Само существование совести, той способности, о которой люди так много болтают в наши дни и которой так невежественно гордятся, является признаком нашего несовершенного развития. Она должна быть объединена с инстинктом, прежде чем мы станем нормальными. Самоотречение - это просто метод, с помощью которого человек останавливает свой прогресс, а самопожертвование - это продолжение увечья дикаря, часть того древнего культа боли, который является столь ужасным фактором в мировой истории, и который даже сейчас изо дня в день приносит свои жертвы и имеет свои алтари на земле. Добродетели! Кто знает, что это за добродетели? Не ты. Не я. Никто. Для нашего тщеславия хорошо, что мы убиваем преступника, потому что, если бы мы оставили его в живых, он мог бы показать нам, чего мы добились своим преступлением. Для его спокойствия хорошо, что святой идет на мученическую смерть. Он избавлен от зрелища ужаса своей жатвы.

Эрнест. Гилберт, в твоих словах звучит слишком резкая нотка. Давайте вернемся к более благодатным областям литературы. Что вы там сказали? Что говорить о чем-то было труднее, чем делать это?

Гилберт (после паузы). Да: Я полагаю, что отважился на эту простую истину. Теперь вы, конечно, понимаете, что я прав? Когда человек действует, он марионетка. Когда он описывает, он поэт. В этом весь секрет. На песчаных равнинах ветреного Илиона было достаточно легко° пустить зазубренную стрелу из раскрашенного лука или метнуть в щит из шкуры и огнеподобной меди длинное копье с ясеневой рукоятью. Царице-прелюбодейке было легко расстелить для своего повелителя тирские ковры, а затем, когда он лежал в мраморной ванне, набросить ему на голову пурпурную сетку и призвать своего гладколицего возлюбленного вонзить нож сквозь сетки в сердце, которое должно было разбиться в Авлиде.° Для Антигона° даже при смерти и ждет ее, как и ее жених, это было легко проходить через испорченный воздух в полдень, и подняться на холм, и посыпать любезно земли убогого голый труп, что не было могилы. Но что с теми, кто написал об этих вещах? Что с теми, кто придал им реальность и заставил жить вечно? Разве они не более великие, чем мужчины и женщины, о которых они поют? "Гектор, этот милый рыцарь, мертв",° и Лукиан рассказывает нам, как в сумрачном подземном мире Менипп увидел обесцвеченный череп Елены,° и удивился, что все эти рогатые корабли были спущены на воду ради такой мрачной милости, эти прекрасные мужчины в кольчугах повержены, эти города-башни обращены в прах. И все же каждый день похожая на лебедя дочь Леды° выходит на зубчатую стену и смотрит вниз на ход войны. Седобородые дивятся ее красоте, и она стоит рядом с королем. В его покоях из окрашенной слоновой кости лежит ее леман. Он начищает свои изящные доспехи и расчесывает алый плюмаж. В сопровождении оруженосца и пажа ее муж переходит от палатки к палатке. Она видит его светлые волосы и слышит, или воображает, что слышит, этот чистый холодный голос. Внизу, во дворе, сын Приама застегивает свою бронзовую кирасу. Белые руки Андромахи обвивают его шею. Он кладет свой шлем на землю, чтобы их младенец не испугался. За расшитыми занавесями своего шатра сидит Ахилл в надушенных одеждах, в то время как в позолоченной и серебряной сбруе друг его души готовится отправиться на битву. Из сундука причудливой резьбы, который его мать Фетида принесла на борт его корабля, Владыка Мирмидонян° takes out that mystic chalice that the lip of man had never touched, and cleanses it with brimstone, and with fresh water cools it, and, having washed his hands, fills with black wine its burnished hollow, and spills the thick grape-blood upon the ground in honour of Him whom at Dodona°°, вынимает ту мистическую чашу, к которой никогда не прикасались губы человека, и очищает ее серой, и охлаждает пресной водой, и, вымыв руки, наполняет черным вином ее полированную полость, и проливает густую виноградную кровь на землю в честь Того, кому в Додоне поклонялись босоногие пророки, и молится Ему, и не знает, что Он тщетно молится и что от рук двух рыцарей из Трои, сына Пантоса, Эвфорба,° чьи локоны были украшены золотыми петлями, и Приамида с львиным сердцем, Патрокл, товарищ из товарищей, должен встретить свою гибель. Призраки, не так ли? Герои тумана и гор? Тени в песне? Нет: они реальны. Действие! Что такое действие? Оно умирает в момент, когда его энергия иссякает. Это низменная уступка факту. Мир создан певцом для мечтателя.

Эрнест. Пока ты говоришь, мне кажется, что так оно и есть.

Гилберт. Это правда. На полуразрушенной цитадели Трои лежит ящерица, похожая на статуэтку из позеленевшей бронзы. Сова свила свое гнездо во дворце Приама. По пустынной равнине бродят пастухи со своими стадами, и там, где по покрытому вином маслянистому морю, oîvoππóvτoς,°, как называет это Гомер, с медными носами и прожилками киновари, сверкающим полумесяцем проходили большие галеры Данаоев°, одинокий тунец-рыболов сидит в своей маленькой лодке и наблюдает за покачивающимися пробками своей сети. И все же каждое утро двери города распахиваются, и пешие или запряженные лошадьми воины отправляются на битву, насмехаясь над своими врагами из-за своих железных масок. Весь день бушует битва, а когда наступает ночь, у палаток горят факелы, а в зале горит кресс-салат. Те, кто живет в мраморе или на расписных панелях, знают о жизни лишь одно восхитительное мгновение, действительно вечное в своей красоте, но ограниченное одной ноткой страсти или одним настроением спокойствия. Те, кого поэт заставляет жить, испытывают мириады эмоций радости и ужаса, мужества и отчаяния, удовольствия и страдания. Времена года приходят и уходят в радостном или печальном зрелище, и годы пролетают перед ними крылатыми или свинцовыми шагами. У них есть молодость и возмужалость, они дети, и они стареют. На острове Святой Елены всегда наступает рассвет, когда Веронезе° увидел ее в окне. В тихом утреннем воздухе ангелы приносят ей символ Божьей боли. Прохладный утренний ветерок приподнимает золотые нити с ее чела. На том маленьком холме у города Флоренции, где покоятся возлюбленные Джорджоне, всегда полуденное солнцестояние, полдень, когда летнее солнце делает его таким томным, что стройная обнаженная девушка едва может опустить в мраморный резервуар круглый пузырек из прозрачного стекла, а длинные пальцы лютниста лениво перебирают струны.° Для танцующих нимф, которых Коро°освободил среди серебристых тополей Франции, всегда наступают сумерки. В вечных сумерках они движутся, эти хрупкие прозрачные фигурки, чьи дрожащие белые ноги, кажется, не касаются пропитанной росой травы, по которой они ступают. Но те, кто читает эпос, драму или роман, кто видит, как в течение трудных месяцев молодые луны прибывают и убывают, и наблюдает за ночью от вечерней звезды до утренней, и от восхода до захода солнца, могут заметить смену дня со всем его золотом и тенями. Для них, как и для нас, цветы распускаются и увядают, а Земля, эта Зеленокожая Богиня°, как называет ее Кольридж, меняет свои одеяния для их удовольствия. Статуя сосредоточена на одном моменте совершенства. Изображение, нанесенное на холст, не обладает духовным элементом роста или изменения. Если они ничего не знают о смерти, то это потому, что они мало знают о жизни, ибо секреты жизни и смерти принадлежат тем, и только тем, на кого влияет ход времени, и кто владеет не только настоящим, но и будущим, и может подняться или пасть из прошлого славы или позора. Движение, эта проблема видимых искусств, может быть по-настоящему реализована только литературой. Именно Литература показывает нам тело в его стремительности и душу в ее беспокойстве.

Эрнест. Да, теперь я понимаю, что ты имеешь в виду. Но, конечно, чем выше вы ставите творческого художника, тем ниже должен быть рейтинг критика.

Гилберт. Почему так?

Эрнест. Потому что лучшее, что он может нам дать, будет всего лишь отголоском богатой музыки, смутной тенью четко очерченной формы. Возможно, действительно, что жизнь - это хаос, как вы мне говорите; что ее мученичество подло, а героизм неблагороден; и что функция литературы состоит в том, чтобы создавать из грубого материала реального существования новый мир, который будет более чудесным, более долговечным и более правдивым, чем мир, на который смотрят обычные глаза и через который обычные натуры стремятся реализовать свое совершенство. Но, несомненно, если этот новый мир был создан духом и прикосновением великого художника, он будет настолько законченным и совершенным, что критику ничего не останется делать. Теперь я вполне понимаю и даже охотно признаю, что говорить о чем-то гораздо труднее, чем делать это. Но мне кажется, что эта здравая и разумная максима, которая действительно чрезвычайно успокаивает чувства человека и должна быть принята в качестве своего девиза каждой Литературной академией по всему миру, применима только к отношениям, которые существуют между искусством и Жизнью, а не к любым отношениям, которые могут быть между искусством и критикой.

Гилберт. Но, конечно, критика сама по себе - искусство. И точно так же, как художественное творчество подразумевает работу критической способности и, действительно, без нее вообще нельзя сказать, что оно существует, так и критика действительно творческая в самом высоком смысле этого слова. Критика, по сути, является одновременно творческой и независимой.

Эрнест. Независимый?

Гилберт. Да, независимый. О критике следует судить по какому-либо низкому стандарту имитации или сходства не больше, чем о творчестве поэта или скульптора. Критик относится к произведению искусства, которое он критикует, так же, как художник относится к видимому миру формы и цвета или к невидимому миру страсти и мысли. Ему даже не нужны для совершенства своего искусства лучшие материалы. Его цели послужат все, что угодно. И точно так же, как из грязных и сентиментальных похождений глупой жены провинциального врача в убогой деревушке Ионвиль-л'Аббай, недалеко от Руана, Гюстав Флобер смог создать классику и шедевр стиля,° так и из предметов, не имеющих большого значения, таких как картины в Королевской академии в этом году, да и в Королевской академии любого другого года, если уж на то пошло, стихи мистера Льюиса Морриса,° романы М. Онета,°или пьесы мистера Генри Артура Джонса, ° настоящий критик может, если ему доставит удовольствие направлять или растрачивать впустую свою способность к созерцанию, создать произведение, безупречное по красоте и наделенное интеллектуальной тонкостью. Почему бы и нет? Тупость - это всегда непреодолимое искушение блистать, а глупость - это постоянная Бестия Трионфанс°, которая призывает мудрость из своей пещеры. Что значит тема для такого творческого художника, как критик? Не больше и не меньше, чем для романиста и живописца. Подобно им, он может найти свои мотивы везде. Лечение - это испытание. Нет ничего, что не содержало бы в себе предложения или вызова.

Эрнест. Но действительно ли критика - это творческое искусство?

Гилберт. Почему бы и нет? Он работает с материалами и придает им форму, которая одновременно нова и восхитительна. Что еще можно сказать о поэзии? Действительно, я бы назвал критику творением внутри творения. Ибо точно так же, как великие художники, от Гомера и Эсхила до Шекспира и Китса, не обращались непосредственно к жизни за своим предметом, а искали его в мифах, легендах и древних сказаниях, так и критик имеет дело с материалами, которые другие как бы очистили для него и к которым уже были добавлены образная форма и цвет. Более того, я бы сказал, что высшая Критика, будучи чистейшей формой личного впечатления, в своем роде более созидательна, чем созидание, поскольку она меньше всего опирается на какие-либо внешние по отношению к ней стандарты и, фактически, является ее собственной причиной существования и, как выразились бы греки, самоцелью и для себя. Конечно, он никогда не скован никакими оковами правдоподобия. Никакие низменные соображения вероятности, эта трусливая уступка утомительному повторению домашней или общественной жизни, никогда не влияют на это. Можно апеллировать от вымысла к факту. Но от души призыва нет.

Эрнест. От души?

Гилберт. Да, от души. Вот что на самом деле является высшей критикой, записью собственной души.° Это увлекательнее, чем история, поскольку касается просто самого себя. Это увлекательнее, чем философия, поскольку ее предмет конкретный, а не абстрактный, реальный, а не расплывчатый. Это единственная цивилизованная форма автобиографии, поскольку она имеет дело не с событиями, а с мыслями о чьей-либо жизни; не с физическими случайностями, поступками или обстоятельствами, но с духовными настроениями и творческими страстями ума. Меня всегда забавляло глупое тщеславие тех современных писателей и художников, которые, похоже, воображают, что основная функция критика - болтать об их второсортных работах. Лучшее, что можно сказать о большинстве современных произведений искусства, это то, что они лишь немного менее вульгарны, чем реальность, и поэтому критик, с его тонким чувством различия и верным инстинктом утонченной утонченности, предпочтет смотреть в серебряное зеркало или сквозь тканую вуаль и отведет глаза от хаоса и шума реального существования, даже если зеркало потускнеет, а вуаль будет сорвана. Его единственная цель - записать свои собственные впечатления.° Именно для него пишутся картины, книги и обтесывается мрамор.

Эрнест. Кажется, я слышал другую теорию критики.

Гилберт. Да, было сказано тем, чью светлую память мы все чтим, и музыка чьей свирели когда-то заманила Прозерпину с ее сицилийских полей и заставила шевелиться эти белые ножки, и не напрасно - камнорские полоски,°, что истинная цель критики - увидеть объект таким, каков он есть на самом деле. Но это очень серьезная ошибка, не учитывающая наиболее совершенную форму критики, которая по своей сути чисто субъективна и стремится раскрыть свою собственную тайну, а не тайну другого человека. Ибо высшая критика рассматривает искусство не как экспрессивное, а как чисто впечатляющее.

Эрнест. Но так ли это на самом деле?

Гилберт. Конечно, это так. Кого волнует, здравы взгляды мистера Раскина на Тернера° или нет? Какое это имеет значение? Эта его могучая и величественная проза, такая пылкая и огненно окрашенная в своем благородном красноречии, такая богатая сложной симфонической музыкой, такая уверенная в своих лучших проявлениях в тонком выборе слов и эпитетов, является, по крайней мере, таким же великим произведением искусства, как любой из тех чудесных закатов, которые выцветают или гниют на своих испорченных полотнах в английской галерее; иногда можно подумать, что воистину, более великим, не только потому, что его равная красота более долговечна, но и из-за более полного разнообразия его притягательности, когда душа говорит с душой в этих долгожданных картинах. ритмичные строки, не только за счет формы и цвета, хотя и за счет них, на самом деле, полностью и без потерь, но с интеллектуальным и эмоциональным выражением, с возвышенной страстью и с еще более возвышенной мыслью, с богатым воображением и с поэтической целью; я всегда думаю, что они более значительны, даже если Литература является более великим искусством. Опять же, кого волнует, вложил ли мистер Патер в портрет Монны Лизы то, о чем Лионардо и не мечтал?° Художник, возможно, был просто рабом архаичной улыбки, как некоторые воображали, но всякий раз, когда я вхожу в прохладные галереи дворца Лувр и стою перед этой странной фигурой, "восседающей в мраморном кресле в этом кругу фантастических скал, словно в каком-то слабом свете под водой", я бормочу себе под нос: "Она старше скал, среди которых сидит; подобно вампиру, она много раз умирала и познала тайны могилы; и была ныряльщицей в глубоких морях, и хранит их ушедший день при себе; и была предметом торговли в течение многих лет". странные связи с восточными торговцами; и, как Леда, была матерью Елены Троянской, и, как святая Анна, матерью Марии; и все это было для нее всего лишь звуком лир и флейт, и живет только в изяществе, с которым оно формировало меняющиеся черты лица и придавало оттенок векам и рукам.‘ И я говорю своему другу: “Присутствие, которое таким странным образом возникло у воды, выражает то, чего на протяжении тысячи лет желал человек”; и он отвечает мне: "Ее голова - это голова, на которую обрушиваются все "концы света",° и веки немного устали".

И вот картина становится для нас более чудесной, чем она есть на самом деле, и открывает нам тайну, о которой, по правде говоря, она ничего не знает, и музыка мистической прозы так же сладка для наших ушей, как музыка того флейтиста, который придал губам Джоконды эти тонкие и ядовитые изгибы. Вы спросите меня, что сказал бы Лионардо, если бы кто-нибудь рассказал ему об этой картине, что "все мысли и опыт мира запечатлелись здесь в том, что они могли усовершенствовать и сделать выразительным: во внешней форме, в анимализме Греции, похоти Рима, мечтательности средневековья с его духовными амбициями и воображаемой любовью, возвращении языческого мира, грехах Борджиа’? Он, вероятно, ответил бы, что не рассматривал ничего из этого, а просто интересовался определенным расположением линий и масс, а также новыми и любопытными цветовыми гармониями синего и зеленого. И именно по этой причине критика, которую я процитировал, является критикой высшего сорта. Она рассматривает произведение искусства просто как отправную точку для нового творения. Это не ограничивается — давайте, по крайней мере, предположим так на данный момент — раскрытием истинного замысла художника и принятием его как окончательного. И в этом все правильно, ибо смысл любой прекрасной сотворенной вещи, по крайней мере, в такой же степени заложен в душе того, кто на нее смотрит, как и в душе того, кто ее создал. Нет, скорее, именно зритель придает прекрасному мириады значений, и делает его чудесным для нас, и устанавливает с ним какое-то новое отношение к эпохе, так что оно становится жизненно важной частью нашей жизни и символом того, о чем мы молимся, или, возможно, того, что, помолившись, мы боимся получить. Чем дольше я изучаю, Эрнест, тем яснее вижу, что красота видимых искусств, как и красота музыки, в первую очередь впечатляет, и что она может быть омрачена, и действительно, часто так и бывает, любым чрезмерным интеллектуальным стремлением со стороны художника. Ибо, когда работа закончена, она живет, так сказать, своей собственной независимой жизнью и может донести послание, далеко отличное от того, которое было вложено в ее уста. Иногда, когда я слушаю увертюру к "Тангейзеру",° мне кажется, что я действительно вижу этого миловидного рыцаря, изящно ступающего по усыпанной цветами траве, и слышу голос Венеры, зовущий его с покрытого пещерами холма. Но в другое время это говорит мне о тысяче разных вещей,°, может быть, обо мне самом и о моей собственной жизни, или о жизнях других, которых кто-то любил и устал любить, или о страстях, которые человек знал, или о страстях, которых человек не знал и поэтому искал. Сегодня вечером это может наполнить человека той ЭПИТЕТИКОЙ, ° той Невозможной Любви, которая подобно безумию обрушивается на многих, кто думает, что они живут в безопасности и вне досягаемости вреда, так что они внезапно заболевают ядом безграничного желания и в бесконечной погоне за тем, чего они, возможно, не получат, теряют сознание или спотыкаются. Завтра, подобно музыке, о которой рассказывают нам Аристотель и Платон, благородной греческой музыке дорийского периода, она может сыграть роль врача, дать нам обезболивающее против боли, исцелить раненый дух и "привести душу в гармонию со всеми правильными вещами".° И то, что верно в музыке, верно и во всех искусствах. У красоты столько же значений, сколько у человека настроений. Красота - символ символов. Красота раскрывает все, потому что она ничего не выражает. Когда она показывает нам себя, она показывает нам весь огненный мир.

Эрнест. Но действительно ли такая работа, о которой вы говорили, является критикой?

Гилберт. Это высшая Критика, ибо она критикует не просто отдельное произведение искусства, но саму Красоту и наполняет чудом форму, которую художник, возможно, оставил пустой, или не понял, или понял неполно.

Эрнест. Таким образом, высшая критика более созидательна, чем созидание, и основная цель критика - увидеть объект таким, каким он сам по себе на самом деле не является; я полагаю, это ваша теория?

Гилберт. Да, это моя теория. Для критика произведение искусства - это просто предложение для его собственной новой работы, которая не обязательно должна иметь какое-либо очевидное сходство с тем, что он критикует. Единственная характеристика красивой формы заключается в том, что в нее можно вложить все, что пожелаешь, и увидеть в ней все, что захочешь; а Красота, придающая творению его универсальный и эстетический элемент, в свою очередь, делает критика творцом и нашептывает о тысяче разных вещей, которые не приходили в голову тому, кто вырезал статую, расписал панно или выгравировал драгоценный камень.

Те, кто не понимает ни природы высочайшей Критики, ни очарования высочайшего Искусства, иногда говорят, что картины, о которых критик больше всего любит писать, принадлежат к анекдотичному жанру живописи и имеют дело со сценами, взятыми из литературы или истории. Но это не так. Действительно, картинки такого рода слишком понятны. Как класс, они стоят в одном ряду с иллюстрациями, и даже рассмотренные с этой точки зрения, являются неудачными, поскольку не будоражат воображение, а устанавливают для него определенные границы. Ибо сфера деятельности художника, как я предполагал ранее, сильно отличается от сферы деятельности поэта. Последнему принадлежит жизнь во всей ее полноте; не только красота, на которую люди смотрят, но и красота, к которой люди прислушиваются; не только сиюминутное изящество формы или преходящая радость цвета, но вся сфера чувств, совершенный цикл мысли. Художник настолько ограничен, что только через маску тела он может показать нам тайну души; только через условные образы он может оперировать идеями; только через их физические эквиваленты он может иметь дело с психологией. И насколько неадекватно он это делает, прося нас принять разорванный тюрбан мавра за благородный гнев Отелло или дотарда во время бури за дикое безумие Лира!° И все же кажется, что ничто не могло его остановить. Большинство наших престарелых английских художников тратят свою порочную и растраченную жизнь, вторгаясь во владения поэтов, искажая их мотивы неуклюжей трактовкой и стремясь передать видимой формой или цветом чудо невидимого, великолепие того, чего не видно. Их картины, как естественное следствие, невыносимо скучны. Они превратили видимое искусство в очевидное, и единственное, на что не стоит смотреть, - это на очевидное. Я не говорю, что поэт и художник могут по-разному трактовать одну и ту же тему. Они всегда так делали и всегда будут делать. Но в то время как поэт может быть живописным или нет, по своему выбору, художник должен быть живописным всегда. Ибо художник ограничен не тем, что он видит в природе, а тем, что можно увидеть на холсте.

Итак, мой дорогой Эрнест, картины такого рода на самом деле не очаруют критика. Он обратится от них к таким произведениям, которые заставляют его размышлять, мечтать и фантазировать, к произведениям, которые обладают тонким качеством внушения и, кажется, говорят человеку, что даже от них есть выход в более широкий мир. Иногда говорят, что трагедия жизни художника в том, что он не может реализовать свой идеал. Но истинная трагедия, которая преследует по пятам большинство художников, заключается в том, что они реализуют свой идеал слишком абсолютно. Ибо, когда идеал реализуется, он лишается своего чуда и своей тайны и становится просто новой отправной точкой для идеала, отличного от него самого. Именно по этой причине музыка является совершенным видом искусства. Музыка никогда не может раскрыть свою главную тайну. Это также объясняет ценность ограничений в искусстве. Скульптор с радостью отказывается от имитационного цвета, а художник - от действительных размеров формы, потому что таким отказом они могут избежать слишком определенного представления Реального, которое было бы простой имитацией, и слишком определенной реализации Идеала, которая была бы слишком чисто интеллектуальной. Именно благодаря самой своей незавершенности искусство становится совершенным в красоте и, таким образом, обращается не к способности узнавания и не к способности разума, а только к эстетическому чувству, которое, принимая и разум, и узнавание как этапы восприятия, подчиняет их оба чистому синтетическому впечатлению от произведения искусства в целом и, принимая любые чуждые эмоциональные элементы, которыми может обладать произведение, использует саму их сложность как средство, с помощью которого к самому окончательному впечатлению может быть добавлено более богатое единство. Тогда вы видите, как получается, что эстетический критик отвергает те очевидные способы искусства, которые могут донести только одно послание, а донеся его, становятся немыми и бесплодными, и ищет скорее такие способы, которые предполагают мечтательность и настроение, и благодаря своей красоте воображения делают все интерпретации истинными и ни одна интерпретация не является окончательной. Несомненно, творческая работа критика будет иметь некоторое сходство с работой, которая побудила его к творчеству, но это будет такое сходство, какое существует не между природой и зеркалом, которое, как можно предположить, должен противопоставлять ей художник пейзажа или фигуры, а между природой и работой художника-декоратора. Точно так же, как на персидских коврах без цветов действительно цветут тюльпаны и розы, и на них приятно смотреть, хотя они не воспроизведены в видимой форме или линиях; точно так же, как жемчуг и пурпур морской раковины перекликаются в церкви Святого Марка в Венеции; точно так же, как сводчатый потолок чудесной часовни в Равенне великолепен благодаря золоту, зелени и сапфирам павлиньего хвоста, хотя птицы Юноны по нему не пролетают;° так критик воспроизводит работу, которую он критикует, в манере, которая никогда не повторяется в других произведениях. подражательный, и часть очарования которого на самом деле может заключаться в отказе от сходства, и показывает нам таким образом не только смысл, но и тайну Красоты, и, превращая каждое искусство в литературу, решает раз и навсегда проблему единства Искусства.

Но я вижу, что пришло время ужинать. После того, как мы обсудим немного Шамбертена и несколько ортоланов,° мы перейдем к вопросу о критике, рассматриваемому в свете интерпретатора.

Эрнест. Значит, вы допускаете, что критику иногда может быть позволено увидеть объект таким, каков он есть на самом деле.

Гилберт. Я не совсем уверен. Возможно, я смогу признаться в этом после ужина. В ужине чувствуется неуловимое влияние.

OceanofPDF.com

КРИТИК КАК ХУДОЖНИК

С некоторыми замечаниями о важности обсуждения всего°

__________

Диалог. Часть II. Лица: те же. Сцена: та же.

__________

КРИТИК КАК ХУДОЖНИК

Эрнест. Ортолан был восхитителен, а Шамбертен - совершенен. А теперь давайте вернемся к обсуждаемому вопросу.

Гилберт. Ах! не будем этого делать. Разговор должен касаться всего, но ни на чем не должен концентрироваться. Давайте поговорим о моральном негодовании, его причинах и способах лечения, теме, о которой я подумываю написать: или о выживании Терситов,° как показывают английские юмористические газеты; или о любой теме, которая может подвернуться.

Эрнест. Нет: Я хочу обсудить критика и саму критику. Вы сказали мне, что высшая критика имеет дело с искусством не как с экспрессивным, а как с чисто впечатляющим, и, следовательно, является одновременно творческой и независимой, фактически это искусство само по себе, имеющее такое же отношение к творческой работе, какое творческая работа имеет к видимому миру формы и цвета или к невидимому миру страсти и мысли. Ну, а теперь скажите мне, разве критик не будет иногда настоящим переводчиком?

Гилберт. Да; критик будет переводчиком, если захочет. Он может перейти от своего синтетического впечатления о произведении искусства в целом к анализу или изложению самого произведения, и в этой низшей сфере, как я ее понимаю, можно сказать и сделать много восхитительных вещей. Однако его целью не всегда будет объяснение произведения искусства. Он может скорее стремиться углубить ее тайну, поднять вокруг нее и вокруг ее создателя тот туман чуда, который одинаково дорог как богам, так и верующим. Обычные люди "ужасно непринужденны в Сионе".° Они предлагают идти рука об руку с поэтами и бойко, невежественно заявляют: "Почему мы должны читать то, что написано о Шекспире и Мильтоне? Мы можем читать пьесы и стихи. Этого достаточно’. Но понимание Мильтона, как однажды заметил покойный ректор Линкольнского°........... И тот, кто желает понимать Шекспира по-настоящему должны осознать отношения, в которых Шекспир стоял до эпохи Возрождения и Реформации, в эпоху Елизаветы и век Джеймса; он должен быть знаком с историей борьбы за господство между старым классическим формам и новый дух романтики, между школой Сидни, и Даниил, и Джонсон, и школа Марлоу и Марлоу больше сына; он должен знать, что материалы, которые были у Шекспира утилизации, и метод, в котором он использовал их, и в условиях театрального представления в шестнадцатом и семнадцатом веке, их ограничений и возможностей их свободе, и литературная критика Шекспира дня, ее целей и методов и канонов; он должен изучать английский язык в своем развитии, и пустой или рифмованная строфа В ее различных событий; он должен учиться греческой драмы, и связь между искусством Творца Агамемнон° и искусство творец Макбета; одним словом, он должен уметь связывать Елизаветинского Лондона в Афины Перикла,° и узнать, Шекспира истинное место в истории европейской драме и драме мира. Критик, безусловно, будет толкователем, но он не будет относиться к Искусству как к загадочному Сфинксу, чью неглубокую тайну может разгадать тот, чьи ноги изранены и кто не знает своего имени.° Скорее, он будет смотреть на Искусство как на богиню, чью таинственность он обязан усилить, и чье величие он имеет привилегию делать более чудесным в глазах людей.

И тут, Эрнест, происходит эта странная вещь. Критик действительно будет переводчиком, но он не будет переводчиком в смысле того, кто просто повторяет в другой форме сообщение, которое было вложено в его уста, чтобы сказать. Ибо, подобно тому, как искусство страны обретает ту индивидуальную и обособленную жизнь, которую мы называем национальностью, только соприкасаясь с искусством других народов, точно так же, благодаря любопытной инверсии, критик может интерпретировать личность и творчество других, только усиливая свою индивидуальность,° и чем сильнее эта личность включается в интерпретацию, тем более реальной становится интерпретация, тем более удовлетворяющей, тем более убедительной и тем более правдивой.

Эрнест. Я бы сказал, что эта личность была бы тревожащим элементом.

Гилберт. Нет, это элемент откровения. Если вы хотите понимать других, вы должны усилить свой собственный индивидуализм. Эрнест. Каков же тогда результат?

Гилберт. Я расскажу вам, и, возможно, лучше всего смогу рассказать на конкретном примере. Мне кажется, что, хотя литературный критик, конечно, стоит на первом месте, поскольку обладает более широким кругозором, более широким видением и более благородным материалом, за каждым из видов искусства как бы закреплен критик. Актер - критик драмы. Он показывает творчество поэта в новых условиях и с помощью особого для него метода. Он берет письменное слово, и действие, жест и голос становятся средствами откровения. Певец или игрок на лютне и виоле является музыкальным критиком. Гравер, создающий картину, лишает ее ярких красок, но показывает нам с помощью нового материала ее истинное цветовое качество, ее тона и ценности, а также соотношение ее масс, и поэтому он, в своем роде, является ее критиком, ибо критик - это тот, кто представляет нам произведение искусства в форме, отличной от формы самого произведения, а использование нового материала является как критическим, так и творческим элементом. У скульптуры тоже есть свой критик, которым может быть либо резчик по драгоценному камню, каким он был во времена Греции, либо какой-нибудь художник вроде Мантеньи,° который стремился воспроизвести на холсте красоту пластических линий и симфоническое достоинство процессионного барельефа. И в случае со всеми этими творческими критиками искусства очевидно, что личность является абсолютно необходимой для любой реальной интерпретации. Когда Рубинштейн° играет нам Сонату "Аппассионато" Бетховена, он дает нам не просто Бетховена, но и самого себя, и таким образом дает нам Бетховена абсолютно — Бетховена, переосмысленного через богатую художественную натуру, ставшего для нас ярким и чудесным благодаря новой и интенсивной личности. Когда великий актер играет Шекспира, мы испытываем то же самое. Его собственная индивидуальность становится жизненно важной частью интерпретации. Люди иногда говорят, что актеры дарят нам своих Гамлетов, а не шекспировских; и эту ошибку — ибо это ошибка — с сожалением должен сказать, повторяет тот очаровательный и изящный писатель, который недавно оставил суматоху литературы ради спокойствия Палаты общин, я имею в виду автора Obiter Dicta.° На самом деле, такого понятия, как "Гамлет" Шекспира, не существует. Если в Гамлете есть что-то от определенности произведения искусства, то в нем есть и вся та неясность, которая присуща жизни. Гамлетов столько же, сколько меланхолий.

Эрнест. Гамлетов столько же, сколько меланхоликов?

Гилберт. Да: и поскольку искусство проистекает из личности, оно может быть раскрыто только личности, и из встречи этих двух факторов возникает правильная интерпретирующая критика.

Эрнест. Значит, критик, рассматриваемый как интерпретатор, будет давать не меньше, чем получает, и давать взаймы столько, сколько берет взаймы?

Гилберт. Он всегда будет показывать нам произведения искусства в каком-то новом отношении к нашей эпохе. Он всегда будет напоминать нам, что великие произведения искусства — это живые существа, фактически, единственные живые существа. Действительно, он будет чувствовать это настолько сильно, что я уверен: по мере развития цивилизации и того, как мы становимся более высокоорганизованными, избранные умы каждой эпохи, критически настроенные и культурные умы, будут все меньше и меньше интересоваться реальной жизнью и будут стремиться черпать свои впечатления почти исключительно из того, чего коснулось искусство.° Ибо Жизнь ужасно несовершенна по форме. Ее катастрофы происходят неправильным образом и не с теми людьми. В его комедиях присутствует гротескный ужас, а его трагедии, кажется, завершаются фарсом. Приближаясь к нему, всегда чувствуешь себя уязвленным. Все длится либо слишком долго, либо недостаточно долго.

Эрнест. Бедная жизнь! Бедная человеческая жизнь! Неужели вас даже не трогают слезы, которые, как говорит римский поэт°, являются частью его сути?

Гилберт. Боюсь, они слишком быстро коснулись меня. Ибо, когда человек оглядывается назад на свою жизнь, которая была такой яркой в своей эмоциональной насыщенности и наполненной такими пылкими моментами экстаза или радости, все это кажется сном и иллюзией. Что такое нереальные вещи, как не страсти, которые когда-то сжигали человека подобно огню? Что такое невероятные вещи, как не то, во что человек искренне верил? Что такое невероятные вещи? То, что человек сделал сам. Нет, Эрнест; жизнь обманывает нас тенями, как кукловод. Мы просим этого ради удовольствия. Оно дарит это нам, сопровождая это горечью и разочарованием. Мы сталкиваемся с благородным горем, которое, как нам кажется, придаст нашим дням пурпурное достоинство трагедии, но оно уходит от нас, и его место занимают вещи менее благородные, и в какой-нибудь серый ветреный рассвет или благоухающий канун тишины и серебра мы обнаруживаем, что с черствым изумлением или тупым каменным сердцем смотрим на прядь золотистых волос, которой мы когда-то так неистово поклонялись и которую так безумно целовали.

Эрнест. Значит, жизнь - это неудача?

Гилберт. С художественной точки зрения, конечно. И главное, что делает жизнь неудачной с этой художественной точки зрения, - это то, что придает жизни ее убогую защищенность, тот факт, что никогда нельзя повторить в точности одну и ту же эмоцию. Как все по-другому в мире Искусства! На полке книжного шкафа позади вас стоит "Божественная комедия",° и я знаю, что, если я открою ее на определенном месте, меня переполнит лютая ненависть к тому, кто никогда не причинил мне зла, или огромная любовь к тому, кого я никогда не увижу. Нет такого настроения или страсти, которые Искусство не могло бы дать нам, и те из нас, кто раскрыл ее секрет, могут заранее решить, каким будет наш опыт. Мы можем выбрать день и час. Мы можем сказать себе: ‘Завтра, на рассвете, мы пройдем с серьезным Вергилием по долине смертной тени", - и о чудо! рассвет застает нас в темном лесу, и мантуанец стоит рядом с нами. Мы проходим через легендарные врата, роковые для надежды, и с жалостью или с радостью созерцаем ужас другого мира. Мимо проходят лицемеры с раскрашенными лицами и в капюшонах из позолоченного свинца. Из-за непрекращающихся ветров, которые гонят их, плотские смотрят на нас, и мы наблюдаем, как еретик раздирает свою плоть, а обжора хлещет дождем. Мы ломаем засохшие ветви с дерева в роще Гарпий, и каждая ядовитая веточка тусклого цвета истекает перед нами красной кровью и громко кричит горькими воплями. Из огненного рога к нам обращается Одиссей, и когда из его огненной гробницы восстает великий Гибеллин, гордость, торжествующая над пытками на этом ложе, на мгновение становится нашей. Сквозь тусклый пурпурный воздух летят те, кто запятнал мир красотой своего греха, и в яме отвратительной болезни, пораженный водянкой и распухший телом, превратившимся в подобие чудовищной лютни, лежит Адамо ди Брешиа, чеканщик фальшивых монет. Он велит нам выслушать его страдания; мы останавливаемся, и с пересохшими и приоткрытыми губами он рассказывает нам, как день и ночь ему снятся прозрачные ручейки, которые в прохладных, покрытых росой руслах сбегают с зеленых Казентинских холмов. Синон, лжегреческий из Трои, насмехается над ним. Он бьет его по лицу, и они ссорятся. Мы очарованы их позором и слоняемся без дела, пока Вергилий не упрекает нас и не уводит в город, окруженный великанами, где великий Нимрод трубит в свой рог. Нас ждут ужасные вещи, и мы идем им навстречу в одежде Данте и с сердцем Данте. Мы пересекаем болота Стикса, и Ардженти плывет к лодке по скользким волнам. Он зовет нас, а мы отвергаем его. Когда мы слышим голос его агонии, мы радуемся, и Вергилий восхваляет нас за горечь нашего презрения. Мы ступаем по холодному кристаллу Коцита, в котором предатели застревают, как соломинки в стекле. Наша нога ударяется о голову Бокки. Он не называет нам своего имени, и мы пригоршнями вырываем волосы из кричащего черепа. Альбериго молит нас растопить лед на его лице, чтобы он мог немного поплакать. Мы даем ему наше слово, и когда он произносит свою печальную историю, мы отрицаем сказанное нами слово и уходим от него; такая жестокость на самом деле является вежливостью, ибо кто более низок, чем тот, кто проявляет милосердие к осужденным Богом? В "Челюстях Люцифера" мы видим человека, продавшего Христа, а в "челюстях Люцифера" - людей, убивших Цезаря. Мы трепещем и выходим, чтобы вновь завладеть звездами.

В стране Очищения воздух свободнее, и святая гора возвышается в чистом свете дня. Для нас царит покой, и для тех, кто какое-то время пребывает в нем, тоже царит покой, хотя, бледная от яда Мареммы, Мадонна Пиа проходит перед нами, и Исмена, все еще окруженная земной печалью, находится там. Душа за душой заставляют нас разделять какое-то раскаяние или радость. Тот, кого скорбь его вдовы научила пить сладкую полынь от боли, рассказывает нам о Нелле, молящейся в своей одинокой постели, и мы узнаем из уст Буонконте, как одна-единственная слеза может спасти умирающего грешника от дьявола. Сорделло, этот благородный и презрительный ломбардец, наблюдает за нами издалека, как затаившийся лев. Когда он узнает, что Вергилий - один из граждан Мантуи, он бросается ему на шею, а когда узнает, что он певец Рима, то падает к его ногам. В этой долине, трава и цветы которой прекраснее, чем раздвоенный изумруд и индийское дерево, и ярче, чем алый и серебряный, поют те, кто в мире были королями; но губы Рудольфа Габсбургского не шевелятся в такт музыке других, и Филипп Французский бьет себя в грудь, а Генрих Английский сидит в одиночестве. Мы идем все дальше и дальше, поднимаясь по чудесной лестнице, и звезды становятся крупнее, чем обычно, и песня королей становится тише, и, наконец, мы достигаем семи золотых деревьев и сада Земного Рая. В колеснице, запряженной грифоном, появляется тот, чьи брови окаймлены оливковым, кто одет в белое покрывало и мантию зеленого цвета и облачен в одеяние цвета живого огня. Древнее пламя пробуждается внутри нас. Наша кровь учащает ужасный пульс. Мы узнаем ее. Это Беатриче, женщина, которой мы поклонялись. Лед, сковавший наше сердце, тает. Дикие слезы боли вырываются из нас, и мы склоняем лоб к земле, ибо знаем, что согрешили. Когда мы совершаем покаяние, очищаемся, пьем из источника Леты и омываемся в источнике Евноэ, владычица нашей души возносит нас в Рай Небесный. Из этой вечной жемчужины, луны, к нам склоняется лицо Пиккарды Донати. Ее красота на мгновение тревожит нас, и когда, подобно предмету, проваливающемуся под воду, она уходит, мы с тоской смотрим ей вслед. Милая планета Венера полна влюбленных. Здесь и Куницца, сестра Эззелина, дама сердца Сорделло, и Фолко, страстный певец из Прованса, который в скорби по Азалаис оставил мир, и ханаанская блудница, душу которой Христос искупил первой. Иоахим Флор стоит на солнце, и на солнце Аквинат рассказывает историю святого Франциска, а Бонавентура - историю святого Доминика. Сквозь горящие рубины Марса приближается Каччиагида. Он рассказывает нам о стреле, выпущенной из лука изгнанника, и о том, как солен на вкус чужой хлеб, и о том, как крута лестница в доме чужака. На Сатурне души не поют, и даже та, что ведет нас, не смеет улыбаться. По золотой лестнице поднимаются и опускаются языки пламени. Наконец, мы видим шествие Мистической Розы. Беатриче устремляет свой взор на лик Божий, чтобы больше не отводить его. Нам даровано блаженное видение; мы знаем Любовь, которая движет солнцем и всеми звездами.

Да, мы можем повернуть землю вспять на шестьсот шагов и стать едиными с великим флорентийцем,° преклонить колени у одного алтаря с ним и разделить его восторг и презрение. И если мы устаем от старины и желаем осознать наш собственный век во всей его усталости и греховности, разве нет книг, которые могут заставить нас прожить за один-единственный час больше, чем жизнь может заставить нас прожить за десятки позорных лет? Рядом с вашей рукой лежит небольшой томик, переплетенный в кожу цвета нильской зелени, припудренную позолоченными ненуфарами и разглаженную твердой слоновой костью. Это книга, которую любил Готье, это шедевр Бодлера.° Открой его на том печальном мадригале , который начинается

Que m’importe que tu sois sage?

Sois belle! et sois triste!

и вы обнаружите, что поклоняетесь печали так, как никогда не поклонялись радости. Прочтите стихотворение о человеке, который мучает себя, позвольте его тонкой музыке проникнуть в ваш мозг и окрасить ваши мысли, и вы на мгновение станете тем, кем был тот, кто его написал; нет, не только на мгновение, но на многие бесплодные лунные ночи и бессолнечные бесплодные дни в вас поселится чужое отчаяние, а чужое горе будет терзать ваше сердце. Прочтите всю книгу, позвольте ей открыть вашей душе хотя бы один из ее секретов, и ваша душа возгорится желанием узнать больше, и будет питаться ядовитым медом,° и стремиться раскаяться в странных преступлениях, в которых она невиновна, и искупить вину за ужасные удовольствия, которых она никогда не знала. И затем, когда ты устанешь от этих цветов зла, обратись к цветам, которые растут в саду Пердиты,° и в их залитых росой чашах охлади свое разгоряченное чело, и позволь их красоте исцелить и восстановить твою душу; или пробуди из забытой могилы милого сирийца Мелеагра,° и попроси возлюбленного Гелиодоры исполнить для тебя музыку, ибо у него тоже есть цветы в его песне, красный гранат и ирисы, пахнущие миррой, кольчатые нарциссы и сирень. темно-синие гиацинты, майоран и прищуренные бычьи глаза. Дорог ему был аромат бобовых полей по вечерам, дорог ему был пахучий шиповник, росший на сирийских холмах, и свежий зеленый тимьян, очаровавший кубок с вином. Ноги его любимой, когда она прогуливалась по саду, были подобны лилиям, стоящим на лилиях. Нежнее сонных лепестков мака были ее губы, нежнее фиалок и такие же душистые. Огнеподобный крокус поднялся из травы, чтобы посмотреть на нее. Для нее стройный нарцисс хранил прохладный дождь; и для нее анемоны забыли о сицилийских ветрах, которые ухаживали за ними. И ни крокус, ни анемон, ни нарцисс не были такими красивыми, как она.

Это странная вещь, эта передача эмоций. Мы страдаем теми же недугами, что и поэты, и певец передает нам свою боль. Мертвые уста несут нам свое послание, и сердца, обратившиеся в прах, могут передать свою радость. Мы бежим целовать окровавленные губы Фантины,° и мы следуем за Манон Леско° по всему миру. Наше любовное безумие - это безумие тирианца,° и ужас Ореста° тоже наше. Нет страсти, которую мы не могли бы почувствовать, нет удовольствия, которое мы не могли бы удовлетворить, и мы можем выбирать время нашего посвящения, а также время нашей свободы. Жизнь! Жизнь! Не позволяйте нам идти в жизнь за самореализацией или нашим опытом. Это вещь, ограниченная обстоятельствами, бессвязная в своем изложении и лишенная того тонкого соответствия формы и духа, которое является единственной вещью, способной удовлетворить художественный и критический темперамент. Это заставляет нас платить слишком высокую цену за его товары, и мы приобретаем самый подлый из его секретов чудовищной и бесконечной ценой.

Эрнест. Значит, мы должны идти ко всему, что связано с искусством?

Гилберт. За все. Потому что искусство не причиняет нам вреда. Слезы, которые мы проливаем на спектакле, - это разновидность изысканных стерильных эмоций, пробуждать которые - функция искусства. Мы плачем, но мы не ранены. Мы скорбим, но наше горе не горько. В реальной жизни человека скорбь, как где-то говорит Спиноза°, является переходом к меньшему совершенству. Но печаль, которой наполняет нас Искусство, одновременно очищает и инициирует, если я позволю себе еще раз процитировать великого греческого искусствоведа.° Именно через Искусство, и только через Искусство, мы можем реализовать свое совершенство; через Искусство, и только через искусство, мы можем оградить себя от грязных опасностей реального существования. Это проистекает не только из того факта, что ничто из того, что человек может вообразить, не стоит того, чтобы делать, и что человек может вообразить все, но и из тонкого закона, согласно которому эмоциональные силы, подобно силам физической сферы, ограничены по размаху и энергии. Человек может чувствовать так много, и не более того. И какое может иметь значение, каким удовольствием пытается соблазнить человека жизнь или какой болью она стремится искалечить и омрачить его душу, если в зрелище жизней тех, кого никогда не существовало, человек нашел истинный секрет радости и выплакал свои слезы над их смертью, которые, подобно Корделии и дочери Брабанцио,° никогда не смогут умереть?

Эрнест. Остановись на мгновение. Мне кажется, что во всем, что вы сказали, есть что-то радикально аморальное.

Гилберт. Все искусство аморально.

Эрнест. Все искусство?

Гилберт. ДА. Ибо эмоции ради эмоций - цель искусства, а эмоции ради действия - цель жизни и той практической организации жизни, которую мы называем обществом.° Общество, которое является началом и основой морали, существует просто для концентрации человеческой энергии, и для того, чтобы обеспечить свое собственное существование и здоровую стабильность, оно требует, и, без сомнения, справедливо, от каждого из своих граждан, чтобы он вносил тот или иной производительный труд в общее благо, а также тяжело трудился, чтобы можно было выполнять повседневную работу. Общество часто прощает преступника; оно никогда не прощает мечтателя. Прекрасные бесплодные эмоции, которые возбуждает в нас искусство, ненавистны в его глазах, и люди настолько полностью находятся во власти тирании этого ужасного общественного идеала, что они всегда бесстыдно подходят к кому-либо на частных представлениях и в других местах, открытых для широкой публики, и говорят громким зычным голосом: ‘Что ты делаешь?’ принимая во внимание, что "О чем ты думаешь?" - это единственный вопрос, который любому цивилизованному существу должно быть позволено прошептать другому. Они, без сомнения, желают добра, эти честные сияющие люди. Возможно, именно по этой причине они такие чрезмерно нудные. Но кто-то должен научить их, что, хотя, по мнению общества, Созерцание является тягчайшим грехом, в котором может быть виновен любой гражданин, по мнению высшей культуры, это надлежащее занятие человека.

Эрнест. Размышления?

Гилберт. Размышление. Некоторое время назад я говорил тебе, что говорить о чем-то гораздо труднее, чем делать это. Позвольте мне сказать вам сейчас, что вообще ничего не делать - это самая трудная вещь в мире, самая трудная и самая интеллектуальная.° Для Платона, с его страстью к мудрости, это была самая благородная форма энергии. Для Аристотеля, с его страстью к знаниям, это тоже была самая благородная форма энергии.° Именно к этому привела страсть к святости святого и мистика средневековья.

Эрнест. Значит, мы существуем для того, чтобы ничего не делать?

Гилберт. Избранные существуют для того, чтобы ничего не делать. Действие ограничено и относительно. Безграничным и абсолютным является видение того, кто непринужденно сидит и наблюдает, кто гуляет в одиночестве и мечтает. Но мы, рожденные на закате этого чудесного века, одновременно слишком культурны и слишком критичны, слишком утонченны интеллектуально и слишком падки на изысканные удовольствия, чтобы принимать какие-либо рассуждения о жизни в обмен на саму жизнь. Для нас божественнаячитта°бесцветна, аплод Божий°. Не имеет значения. Метафизика не удовлетворяет наш темперамент, а религиозный экстаз устарел. Мир, в котором академический философ° становится "зрителем всех времен и всего сущего", на самом деле не идеальный мир, а просто мир абстрактных идей. Когда мы входим в него, мы умираем от голода среди холодной математики мышления. Дворы града Божьего сейчас для нас закрыты. Его врата охраняются Невежеством, и, чтобы пройти через них, мы должны отказаться от всего, что в нашей природе является наиболее божественным. Достаточно того, что наши отцы верили. Они исчерпали способность нашего вида верить. Их наследие для нас - это скептицизм, которого они боялись. Если бы они облекли его в слова, он, возможно, не жил бы в нас как мысль. Нет, Эрнест, нет. Мы не можем вернуться к святому. Гораздо большему можно научиться у грешника. Мы не можем вернуться к философу, а мистик вводит нас в заблуждение. Кто, как где-то предполагает мистер Патер, променял бы изгиб одинокого розового листа на то бесформенное неосязаемое Существо, которое Платон так высоко ценил?° Что для нас Озарение Филона,° Бездна Экхарта,° Видение Беме,° сами чудовищные Небеса, которые открылись° ослепленным глазам Сведенборга? Такие вещи меньше, чем желтая труба одного полевого нарцисса, гораздо меньше, чем самое низменное из видимых искусств; ибо, точно так же, как Природа - это материя, пробивающаяся к разуму, так и Искусство - это разум, выражающий себя в условиях материи, и таким образом, даже в самом низменном из своих проявлений, оно одинаково обращается и к чувствам, и к душе. Для эстетического темперамента неопределенное всегда отталкивает. Греки были нацией художников, потому что они были избавлены от ощущения бесконечности. Подобно Аристотелю, подобно Гете после того, как он прочитал Канта,° мы желаем конкретного, и ничто, кроме конкретного, не может нас удовлетворить.

Эрнест. Что же тогда вы предлагаете?

Гилберт. Мне кажется, что с развитием критического духа мы сможем осознать не только нашу собственную жизнь, но и коллективную жизнь расы, и таким образом стать абсолютно современными, в истинном значении слова "современность". Ибо тот, для кого настоящее - единственное, что есть в настоящем, ничего не знает о веке, в котором он живет. Чтобы осознать девятнадцатый век, нужно осознать каждое столетие, которое ему предшествовало и которое способствовало его созданию. Чтобы знать что-либо о себе, человек должен знать все о других. Не должно быть настроения, которому он не мог бы посочувствовать, не должно быть мертвого образа жизни, который он не мог бы оживить.° Неужели это невозможно? Думаю, что нет. Раскрывая нам абсолютный механизм всех действий и таким образом освобождая нас от навязанного нам самим и сковывающего бремени моральной ответственности, научный принцип наследственности стал, так сказать, гарантией созерцательной жизни. Это показало нам, что мы никогда не становимся менее свободными, чем тогда, когда пытаемся действовать. Оно опутало нас сетями охотника и начертало на стене пророчество о нашей гибели.° Мы не можем наблюдать это, потому что это внутри нас. Мы не можем видеть это, кроме как в зеркале, отражающем душу. Это Немезида° без своей маски. Это последняя из Судеб,° и самая ужасная. Это единственный из Богов, чье настоящее имя мы знаем.

И все же, в то время как в сфере практической и внешней жизни энергия лишена свободы и активности по своему выбору, в субъективной сфере, где работает душа, она приходит к нам, эта ужасная тень, со многими дарами в своих руках, дарами странного темперамента и тонкой восприимчивости, дарами дикого пыла и холодных настроений безразличия, сложными, многообразными дарами мыслей, которые противоречат друг другу, и страстей, которые борются сами с собой. Итак, мы живем не своей собственной жизнью, а жизнями умерших,° и душа, обитающая внутри нас, не является единой духовной сущностью, делающей нас личностными и индивидуальными, созданными для нашего служения и входящими в нас для нашей радости. Это нечто, обитавшее в страшных местах и устроившее себе пристанище в древних гробницах. Оно страдает многими болезнями и хранит воспоминания о любопытных грехах. Оно мудрее нас, и его мудрость горька. Оно наполняет нас невыполнимыми желаниями и заставляет следовать за тем, чего, как мы знаем, мы не можем достичь. Однако кое-что, Эрнест, оно может сделать для нас. Это может увести нас прочь от окружения, красота которого затемнена для нас туманом привычности, или чье постыдное уродство и низменные притязания препятствуют совершенству нашего развития. Это может помочь нам покинуть эпоху, в которой мы родились, и перейти в другие эпохи, и не оказаться изгнанными из их атмосферы. Это может научить нас, как убежать от нашего опыта и осознать опыт тех, кто больше нас. Боль Леопарди°, взывающего к жизни, становится нашей болью. Феокрит° дует в свою трубку, и мы смеемся устами нимфы и пастуха. В волчьей шкуре Пьера Видаля°мы убегаем от собак, и в доспехах Ланселота°мы выезжаем из убежища королевы. Мы шептали тайну нашей любви под капюшоном Абеляра,° и в запятнанных одеждах Вийона облекли наш позор в песни. Мы можем видеть рассвет глазами Шелли, и когда мы бродим с Эндимионом°, Луна становится влюбленной в нашу юность. Наша - тоска Атиса,° и наша - слабая ярость и благородная печаль датчанина.° Считаете ли вы, что именно воображение позволяет нам прожить эти бесчисленные жизни? Да: это воображение; а воображение - результат наследственности. Это просто концентрированный гоночный опыт.

Эрнест. Но где в этом функция критического духа?

Гилберт. Культура, которую делает возможной эта передача расового опыта, может быть доведена до совершенства только критическим духом, и действительно, можно сказать, что она едина с ним. Ибо кто истинный критик, как не тот, кто несет в себе мечты, идеи и чувства мириадов поколений, и кому не чужда никакая форма мысли, не непонятен ни один эмоциональный импульс? И кто истинный культурный человек, если не тот, кто с помощью изысканной учености и брезгливого неприятия сделал инстинкт самосознательным и разумным, и может отделить работу, которая отличается от работы, у которой его нет, и таким образом путем контакта и сравнения становится мастером секретов стиля и школы, и понимает их значение, и прислушивается к их голосам, и развивает тот дух бескорыстного любопытства, который является настоящим корнем, как и настоящим цветком интеллектуальной жизни, и таким образом достигает интеллектуальной ясности, и, усвоив "лучшее, что известно и о чем думают в мире" ,° живет - это не причуда сказать — с теми, кто Бессмертен.

Да, Эрнест: созерцательная жизнь, жизнь, целью которой является не делание а бытие,° и не просто бытие, а становление — вот что может дать нам критический дух. Боги живут так: либо размышляя о своем собственном совершенстве, как говорит нам Аристотель, либо, как воображал Эпикур, наблюдая спокойными глазами зрителя за трагикомедией созданного ими мира. Мы тоже могли бы жить, как они, и с соответствующими эмоциями наблюдать за разнообразными сценами, которые представляют собой человек и природа. Мы могли бы стать духовными, отрешившись от действия, и стать совершенными, отказавшись от энергии. Мне часто казалось, что Браунинг чувствовал нечто подобное. Шекспир вовлекает Гамлета в активную жизнь и заставляет его осознать свою миссию усилием. Браунинг мог бы дать нам Гамлета, который осознал бы свою миссию мыслью. Инцидент и событие были для него нереальными или ничего не значащими. Он сделал душу главным действующим лицом жизненной трагедии и рассматривал действие как единственный недраматичный элемент пьесы. Во всяком случае, для нас БИОЭФИР° является истинным идеалом. С высокой башни Мысли мы можем смотреть на мир. Спокойным и эгоцентричным,° и полный, эстетического критика созерцает жизнь, и ни одна стрела обращается на предприятие может проникнуть между стыками его проводов.° По крайней мере, он в безопасности. Он понял, как нужно жить.

Аморальен ли такой образ жизни? Да: все искусства аморальны, за исключением тех низменных форм чувственного или дидактического искусства, которые стремятся побудить к действию зла или добра. Ибо действие любого рода относится к сфере этики. Цель искусства - просто создать настроение.° Является ли такой образ жизни непрактичным? Ах! быть непрактичным не так-то просто, как воображает невежественный обыватель. Для Англии было бы лучше, если бы это было так. Ни одна страна в мире так не нуждается в непрактичных людях, как наша. У нас Мысль деградирует из-за постоянной связи с практикой. Кто, движущийся в стрессе и суматохе реального существования, шумный политик, или скандальный социальный реформатор, или бедный недалекий священник, ослепленный страданиями той незначительной части общества, среди которой он оказался, может всерьез утверждать, что способен сформировать незаинтересованное ° интеллектуальное суждение о чем-либо одном? Каждая из профессий подразумевает предубеждение. Необходимость карьеры заставляет каждого принимать чью-либо сторону. Мы живем в век перегруженных работой и малообразованных; век, в который люди настолько трудолюбивы, что становятся абсолютно глупыми. И, как бы сурово это ни звучало, я не могу не сказать, что такие люди заслуживают своей участи. Верный способ ничего не знать о жизни - пытаться приносить пользу самому себе.°

Эрнест. Очаровательная доктрина, Гилберт.

Гилберт. Я не уверен в этом, но у этого есть хотя бы небольшое достоинство в том, что это правда. То, что желание делать добро другим порождает обильный урожай педантов, является наименьшим из зол, причиной которых оно является. Педант - очень интересное психологическое исследование, и хотя из всех поз моральная поза является самой оскорбительной, все же иметь позу вообще - это нечто. Это официальное признание важности отношения к жизни с определенной и аргументированной точки зрения. То, что Гуманитарное сочувствие воюет против Природы, обеспечивая выживание неудачника,° может заставить человека науки возненавидеть ее поверхностные достоинства. Политический экономист может возразить против этого за то, что он ставит непредусмотрительных на один уровень с предусмотрительными и таким образом лишает жизнь самого сильного, потому что самого грязного стимула к трудолюбию. Но, по мнению мыслителя, реальный вред, который наносит эмоциональная симпатия, заключается в том, что она ограничивает знания и, таким образом, мешает нам решить какую-либо отдельную социальную проблему. В настоящее время мы пытаемся предотвратить надвигающийся кризис, надвигающуюся революцию, как называют это мои друзья-фабианисты°, с помощью подаяний. Что ж, когда грянет революция или кризис, мы будем бессильны, потому что ничего не будем знать. Итак, Эрнест, давайте не будем обманываться. Англия никогда не станет цивилизованной, пока она не добавит Утопии° к своим владениям. Существует не одна из ее колоний, которые она могла бы с выгодой отдать за столь прекрасную землю. Нам нужны непрактичные люди, которые видят дальше момента и думают дальше дня. Те, кто пытается повести за собой народ, могут сделать это, только следуя за толпой. Именно голосом вопиющего в пустыне° должны быть уготованы пути богов.

Но, возможно, вы думаете, что в созерцании ради простой радости созерцания и в созерцании ради созерцания есть что-то эгоистичное. Если вы так думаете, не говорите об этом вслух. Нужен насквозь эгоистичный век, подобный нашему, чтобы обожествлять самопожертвование. Требуется глубоко понимающий век, подобный тому, в который мы живем, чтобы ставить выше прекрасных интеллектуальных добродетелей те поверхностные и эмоциональные добродетели, которые приносят непосредственную практическую пользу самим себе. Они тоже упускают свою цель, эти филантропы и сентименталисты наших дней, которые всегда болтают с человеком о его долге перед ближним. Ибо развитие расы зависит от развития личности, и там, где самокультура перестала быть идеалом, интеллектуальный уровень мгновенно снижается и, часто, в конечном счете теряется. Если вы встречаете за обедом человека, который всю жизнь занимался самообразованием — редкий тип в наше время, я признаю, но все же иногда его можно встретить, — вы встаете из-за стола богаче и сознаете, что высокий идеал на мгновение коснулся и освятил ваши дни. Но, о! мой дорогой Эрнест, сидеть рядом с человеком, который потратил свою жизнь на то, чтобы учить других!° Какой это ужасный опыт! Насколько ужасающим является то невежество, которое является неизбежным результатом фатальной привычки делиться мнениями! Насколько ограниченным оказывается разум этого существа! Как это утомляет нас и, должно быть, утомляет его самого своими бесконечными повторениями и болезненным повторением! Как не хватает этого ни в одном элементе интеллектуального роста! В каком порочном круге это всегда вращается!

Эрнест. Ты говоришь со странным чувством, Гилберт. Был ли у вас в последнее время этот ужасный опыт, как вы это называете?

Гилберт. Немногие из нас избегают этого. Люди говорят, что школьный учитель за границей.° Я бы очень хотел, чтобы это было так. Но тип, к которому, в конце концов, он относится, только один и, безусловно, наименее важный из представителей, мне кажется, действительно доминирует в нашей жизни; и точно так же, как филантроп является помехой в этической сфере, так и помеха в интеллектуальной сфере - это человек, который настолько занят попытками обучать других, что у него никогда не было времени заниматься самообразованием. Нет, Эрнест, самокультура - это истинный идеал человека. Гете видел это,° и наш непосредственный долг перед Гете больше, чем перед любым другим человеком со времен Греции. Греки видели это и оставили нам в наследство от современной мысли концепцию созерцательной жизни, а также критический метод, с помощью которого только и можно по-настоящему реализовать эту жизнь. Это было единственное, что сделало эпоху Возрождения великой и дало нам гуманизм. Это единственное, что могло бы сделать великим и наш век; ибо настоящая слабость Англии заключается не в неполном вооружении или незащищенных побережьях, не в бедности, которая расползается по залитым солнцем улицам, или в пьянстве, которое бушует при отвратительных дворах, а просто в том факте, что ее идеалы носят эмоциональный, а не интеллектуальный характер.

Я не отрицаю, что интеллектуальный идеал труднодостижим, не говоря уже о том, что он непопулярен в толпе и, возможно, будет непопулярен в ближайшие годы. Людям так легко испытывать сочувствие к страданию. Им так трудно испытывать сочувствие к мысли. В самом деле, обычные люди так мало понимают, что такое мышление на самом деле, что они, кажется, воображают, что, сказав, что теория опасна, они высказали свое осуждение, тогда как только такие теории имеют какую-либо истинную интеллектуальную ценность. Идея, которая не опасна, вообще недостойна называться идеей.°

Эрнест. Жильбер, ты сбиваешь меня с толку. Ты сказал мне, что все искусство по своей сути аморально. Вы собираетесь сказать мне сейчас, что любая мысль, по своей сути, опасна?

Гилберт. Да, в практической сфере это так. Безопасность общества заключается в обычаях и бессознательных инстинктах, а основой стабильности общества, как здорового организма, является полное отсутствие какого-либо разума у его членов. Подавляющее большинство людей, полностью осознавая это, естественным образом ставят себя на сторону той великолепной системы, которая возвышает их до достоинства машин, и так яростно выступают против вмешательства интеллектуальных способностей в любой вопрос, касающийся жизни, что возникает соблазн определить человека как разумное животное°, которое всегда выходит из себя, когда его призывают действовать в соответствии с велениями разума. Но давайте отвлечемся от практической сферы и не будем больше говорить о злонамеренных филантропах, которые, действительно, вполне могут быть оставлены на милость мудреца с миндалевидными глазами с Желтой реки, Чжуан Цзы° мудрого, который доказал, что такие благонамеренные и оскорбительные назойливые люди разрушили простую и спонтанную добродетель, которая есть в человеке. Это утомительная тема, и мне не терпится вернуться к сфере, в которой критика свободна.

Эрнест. Сфера интеллекта?

Гилберт. ДА. Вы помните, что я говорил о критике как о существе по-своему столь же творческом, как и художник, чья работа, действительно, может иметь ценность лишь постольку, поскольку она дает критику представление о каком-то новом настроении мысли и чувства, которое он может реализовать с таким же, или, возможно, большим, различием формы и, используя новые средства выражения, сделать по-другому красивым и более совершенным. Ну, мне показалось, что вы немного скептически относитесь к этой теории. Но, возможно, я обидел вас?

Эрнест. Я на самом деле не настроен скептически по этому поводу, но я должен признать, что я очень сильно чувствую, что такая работа, которую вы описываете критиком, — а творческая такая работа, несомненно, должна быть признана — по необходимости чисто субъективна, тогда как величайшее произведение всегда объективно и безличностно.

Гилберт. Разница между объективной и субъективной работой заключается всего лишь во внешней форме.° Это случайно, а не существенно. Все художественное творчество абсолютно субъективно. Сам пейзаж, на который смотрел Коро, был, как он сам говорил, всего лишь настроением его собственного ума;° и те великие фигуры греческой или английской драматургии, которые, как нам кажется, обладают собственным реальным существованием, отдельно от поэтов, которые их формировали, в конечном счете, являются просто самими поэтами, не такими, какими они себя считали, а такими, какими они думали, что они не были; и благодаря такому мышлению странным образом, хотя и на мгновение, действительно стали такими. Ибо мы никогда не сможем выйти за пределы самих себя, и в творении не может быть того, чего не было в творце. Нет, я бы сказал, что чем более объективным кажется творение, тем более субъективным оно на самом деле является. Шекспир мог встретить Розенкранца и Гильденстерна на белых улицах Лондона или увидеть, как слуги соперничающих домов кусают друг другу пальцы на открытой площади; но Гамлет вышел из своей души, а Ромео - из своей страсти. Это были элементы его натуры, которым он придавал зримую форму, импульсы, которые так сильно волновали его, что ему пришлось, так сказать, волей-неволей позволить им реализовать свою энергию не на низшем плане реальной жизни, где они были бы скованы и поэтому стали несовершенными, а на том образном плане искусства, где Любовь действительно может найти в Смерти свое богатое воплощение, где можно заколоть подслушивающего за ковром, и бороться в свежевырытой могиле, и заставить виновного короля испить собственную боль, и увидеть своего отца. дух, под отблесками луны, крадущийся в полном вооружении от туманной стены к стене. Ограниченное действие оставило бы Шекспира неудовлетворенным и невыраженным; и точно так же, как именно потому, что он ничего не сделал, он смог достичь всего, так и потому, что он никогда не говорит с нами о себе в своих пьесах, его пьесы раскрывают его нам полностью и показывают нам его истинную природу и темперамент гораздо полнее, чем даже те странные и изысканные сонеты, в которых он обнажает перед хрустальными глазами тайник своего сердца. Да, объективная форма наиболее субъективна в материи. Человек меньше всего похож на себя, когда говорит от своего имени. Дайте ему маску, и он скажет вам правду.

Эрнест. Таким образом, критик, ограниченный субъективной формой, неизбежно будет менее способен полностью выразить себя, чем художник, который всегда имеет в своем распоряжении формы безличные и объективные.

Гилберт. Не обязательно, и уж точно совсем не обязательно, если он признает, что каждый вид критики в своем высшем развитии является просто настроением и что мы никогда не бываем более верны себе, чем когда мы непоследовательны. Эстетический критик, неизменный только принципу красоты во всем, всегда будет искать свежих впечатлений,° извлекая из различных школ секрет их очарования, преклоняясь, возможно, перед иностранными алтарями или улыбаясь, если ему заблагорассудится, незнакомым новым богам. То, что другие люди называют чьим-то прошлым, без сомнения, имеет прямое отношение к ним, но не имеет абсолютно никакого отношения к тебе самому. Человек, который уважает свое прошлое, - это человек, который не заслуживает того, чтобы у него было будущее, на которое можно было бы надеяться. Когда человек нашел выражение для настроения, он покончил с этим. Вы смеетесь; но поверьте мне, это так. Вчера меня очаровывал Реализм. Из этого можно было извлечь тот новый фриссон°, создать который и было его целью. Человек анализировал это, объяснял и уставал от этого. На закате появились люминистры° в живописи и символисты в поэзии,° and the spirit of mediævalism, that spirit which belongs not to time but to temperament, woke suddenly in wounded Russia,°.................................. Сегодня все взывают к Романтике, и листья в долине уже трепещут, а по пурпурным вершинам холмов шагает Красавица на стройных позолоченных ногах. Старые способы создания, конечно, сохраняются. Художники воспроизводят либо самих себя, либо друг друга с утомительными повторениями. Но критика всегда движется вперед, а критик всегда развивается.

И опять же, критик на самом деле не ограничен субъективной формой выражения. Метод драмы принадлежит ему так же, как метод эпоса. Он может использовать диалог, как это сделал тот, кто заставил Мильтона поразмышлять о природе комедии и трагедии и заставил Сиднея и лорда Брука рассуждать о письмах под дубами Пенсхерста;° или прибегнуть к повествованию, как это любит делать мистер Патер, каждый из воображаемых портретов которого° — разве это не название книги? — представляет нам под причудливой личиной вымысла какую-нибудь прекрасную и изысканную критическую статью: один о художнике Ватто, другой о философии Спинозы, третий о язычестве. элементы раннего Возрождения, и последнее, и в некоторых отношениях наиболее наводящее на размышления, об источнике того Aufklärung, того просвещения, которое снизошло на Германию в прошлом столетии и которому наша собственная культура в столь большом долгу. Диалог, безусловно, эта замечательная литературная форма, которой всегда пользовались творческие критики всего мира от Платона до Лукиана,° и от Лукиана до Джордано Бруно,° и от Бруно до того великого старого язычника, ° которым так восхищался Карлейль, никогда не утратит для мыслителя своей привлекательности как способа выражения. С ее помощью он может как раскрыть, так и скрыть себя, придать форму любой фантазии и реальность любому настроению. С его помощью он может показать объект с любой точки зрения и показать его нам в целом, как скульптор показывает нам вещи, приобретая таким образом все богатство и реальность эффекта, которые исходят от тех побочных моментов, которые внезапно возникают в ходе развития центральной идеи и действительно освещают идею более полно, или от тех удачных последующих мыслей, которые придают более полную завершенность центральной схеме и в то же время передают что-то от тонкого очарования случая.

Эрнест. С ее помощью он также может изобрести воображаемого антагониста и обратить его, когда захочет, с помощью какого-нибудь абсурдно софистического аргумента.

Гилберт. Ах! так легко обращать других. Так трудно обратиться самому. Чтобы прийти к тому, во что человек действительно верит, он должен говорить устами, отличными от его собственных. Чтобы познать истину, нужно вообразить мириады лжи. Ибо что такое Истина? В вопросах религии это просто сохранившееся мнение. В вопросах науки это высшая сенсация. В вопросах искусства это последнее настроение человека. И теперь ты видишь, Эрнест, что критик имеет в своем распоряжении столько же объективных форм выражения, сколько и художник. Рескин вложил свою критику в образную прозу и великолепен в своих изменениях и противоречиях; Браунинг вложил свою в чистый стих и заставил художника и поэта° выдать нам свой секрет; и М. Ренан° использует диалоги, и мистер Патер художественную литературу, и Россетти перевел в музыку для сонетов колорит Джорджоне и замысел Энгра, а также свой собственный замысел и цвет,°чувствуя инстинктом человека, владевшего многими способами выражения, что высшее искусство - это литература, тончайшее и полновесное средство выражения. это из-за слов.

Эрнест. Что ж, теперь, когда вы убедились, что критик имеет в своем распоряжении все объективные формы, я хотел бы, чтобы вы сказали мне, какие качества должны характеризовать истинного критика.

Гилберт. Что бы ты сказал, что это были за люди?

Эрнест. Что ж, я должен сказать, что критик прежде всего должен быть справедливым.

Гилберт. Ах, несправедливо. Критик не может быть справедливым в обычном смысле этого слова. По-настоящему непредвзятое мнение можно высказать только о вещах, которые человека не интересуют, и это, без сомнения, причина, по которой непредвзятое мнение всегда абсолютно бесполезно. Человек, который видит обе стороны вопроса, - это человек, который вообще ничего не видит. Искусство - это страсть, и в вопросах искусства Мысль неизбежно окрашена эмоциями, поэтому она скорее текуча, чем фиксирована, и, в зависимости от прекрасного настроения и изысканных моментов, не может быть сведена к жесткой научной формуле или теологической догме. Искусство обращается к душе, а душа может стать пленницей как разума, так и тела. Конечно, у человека не должно быть предрассудков; но, как заметил сто лет назад один великий француз, в таких вопросах иметь предпочтения - это его дело, а когда у него есть предпочтения, он перестает быть справедливым. Только аукционист может одинаково и беспристрастно восхищаться всеми школами искусства.°Нет: справедливость не является одним из качеств настоящего критика. Это даже не условие критики. Каждая форма искусства, с которой мы соприкасаемся, на данный момент доминирует над нами, исключая все остальные формы. Мы должны полностью отдаться работе, о которой идет речь, какой бы она ни была, если хотим постичь ее секрет. Какое-то время мы не должны думать ни о чем другом, действительно, не можем думать ни о чем другом.

Эрнест. Настоящий критик, во всяком случае, будет рационален, не так ли?

Гилберт. Рационально? Есть два способа не любить искусство, Эрнест. Первый - это не любить его. Другой - любить это рационально. Ибо искусство, как видел Платон,° и не без сожаления, создает в слушателе и зрителе форму божественного безумия. Оно не проистекает из вдохновения, но вдохновляет других. Разум - это не та способность, к которой оно апеллирует. Если кто-то вообще любит Искусство, он должен любить его больше всего на свете, и против такой любви разум, если к нему прислушаться, возопил бы. В поклонении красоте нет ничего разумного. Это слишком великолепно, чтобы быть разумным. Те, в чьей жизни это играет доминирующую роль, всегда будут казаться миру чистыми провидцами.

Эрнест. Что ж, по крайней мере, критик будет искренним.

Гилберт. Немного искренности - опасная вещь,° и большая ее доля абсолютно фатальна. Истинный критик, действительно, всегда будет искренен в своей преданности принципу красоты, но он будет искать красоту в любом возрасте и в каждой школе и никогда не позволит ограничить себя каким-либо устоявшимся образом мышления или стереотипным взглядом на вещи.° Он будет реализовывать себя во многих формах и тысячью различных способов, и ему всегда будут интересны новые ощущения и свежие точки зрения. Благодаря постоянным изменениям, и только благодаря постоянным изменениям, он обретет свое истинное единство. Он не согласится быть рабом своих собственных мнений.° Ибо что такое разум, как не движение в интеллектуальной сфере? Сущность мысли, как и сущность жизни, - это рост. Тебя не должны пугать слова, Эрнест. То, что люди называют неискренностью, - это просто метод, с помощью которого мы можем преумножать свои личности.

Эрнест. Боюсь, мне не повезло с моими предложениями.

Гилберт. Из трех упомянутых вами качеств два, искренность и справедливость, были если и не моральными на самом деле, то°, по крайней мере, на границе морали, и первое условие критики состоит в том, что критик должен быть способен признать, что сфера искусства и сфера Этики абсолютно различны. Когда они приходят в замешательство, снова наступает Хаос.° Сейчас в Англии их слишком часто путают, и хотя наши современные пуритане не могут уничтожить красивую вещь, все же, благодаря своей необычайной похотливости, они могут почти на мгновение испортить красоту. К сожалению, такие люди находят самовыражение главным образом в журналистике. Я сожалею об этом, потому что многое можно сказать в пользу современной журналистики. Предоставляя нам мнения необразованных людей, он поддерживает нас в контакте с невежеством общества. Тщательно описывая текущие события современной жизни, он показывает нам, насколько незначительными на самом деле являются такие события. Неизменно обсуждая ненужное, она помогает нам понять, какие вещи необходимы для культуры, а какие нет. Но оно не должно позволять бедному Тартюфу° писать статьи о современном искусстве. Когда оно делает это, оно само себя отупляет. И все же статьи Тартюфа и° заметки Чедбенда, по крайней мере, приносят пользу. Они служат для того, чтобы показать, насколько чрезвычайно ограничена область, на которую этика и этические соображения могут претендовать на влияние. Наука находится вне досягаемости морали, ибо ее взор устремлен на вечные истины. Искусство вне досягаемости морали, ибо ее взор устремлен на прекрасное, бессмертное и постоянно меняющееся. Морали принадлежат низшие и менее интеллектуальные сферы. Однако оставим в покое этих болтливых пуритан; в них есть своя комическая сторона. Кто может удержаться от смеха, когда обычный журналист всерьез предлагает ограничить тематику, имеющуюся в распоряжении художника? Некоторые ограничения вполне могут быть наложены и, я надеюсь, скоро будут наложены на некоторые из наших газет и газетных авторов. Ибо они преподносят нам голые, грязные, отвратительные факты жизни. Они с унизительной алчностью описывают грехи второсортных людей и с добросовестностью неграмотных сообщают нам точные и прозаические подробности деяний людей, не представляющих абсолютно никакого интереса. Но художник, который принимает факты жизни и все же преобразует их в формы красоты, и делает их средствами выражения жалости или благоговения, и показывает их цветовую составляющую, и их удивление, и также их истинное этическое значение, и строит из них мир, более реальный, чем сама реальность, и имеющий более высокое и благородное значение, — кто установит для него границы? Не апостолы той новой Журналистики, которая есть , а старая вульгарность, "написанная крупным шрифтом".° Не апостолы этого нового пуританства, которое есть не что иное, как нытье лицемера, которое и написано, и произнесено плохо. Само по себе предположение нелепо. Давайте оставим этих нечестивых людей и перейдем к обсуждению художественных качеств, необходимых настоящему критику.

Эрнест. И что же это такое? Скажи мне сам.

Гилберт. Темперамент° является основным требованием к критику - темпераментом, чрезвычайно восприимчивым к красоте и различным впечатлениям, которые красота дает нам. При каких условиях и какими средствами этот темперамент зарождается в расе или индивидууме, мы сейчас обсуждать не будем. Достаточно отметить, что оно существует, и что в нас есть чувство красоты, отдельное от других чувств и стоящее выше их, отдельное от разума и имеющее более благородное значение, отдельное от души и не менее ценное — чувство, которое побуждает одних творить, а других, более утонченных духов, как я думаю, просто созерцать. Но чтобы очиститься и стать совершенным, этому чувству требуется какое-то изысканное окружение. Без этого оно истощается или притупляется. Вы помните тот прекрасный отрывок°, в котором Платон описывает, как следует воспитывать молодого грека, и с какой настойчивостью он подчеркивает важность окружения, рассказывая нам, как юноша должен воспитываться среди прекрасных видов и звуков, чтобы красота материальных вещей могла подготовить его душу к восприятию красоты духовной. Незаметно и не зная причины, он должен развить в себе ту настоящую любовь к красоте, которая, как не устает напоминать нам Платон, является истинной целью образования. Постепенно в нем должен зародиться такой темперамент, который заставит его естественно и просто предпочесть хорошее плохому и, отвергая вульгарное и диссонирующее, следовать тонкому инстинктивному вкусу всему, что обладает изяществом, очарованием и прелестью. В конечном счете, со временем этот вкус должен стать критичным и самосознательным, но сначала он должен существовать чисто как развитый инстинкт, и "тот, кто получил эту истинную культуру внутреннего человека, будет с ясным и определенным видением воспринимать упущения и ошибки в искусстве или природе,° и со вкусом, который не может ошибаться, в то время как он восхваляет и находит удовольствие в хорошем, и принимает это в свою душу, и таким образом становится хорошим и благородным, он будет справедливо обвинять и ненавидеть плохое, теперь, в дни своей юности, еще до того, как он сможет знай причину"почему": и поэтому, когда позже в нем разовьется критический и самосознательный дух, он "распознает его и приветствует как друга, с которым его образование сделало его давним знакомым". Вряд ли нужно говорить, Эрнест, насколько мы в Англии далеки от этого идеала, и я могу представить, какая улыбка осветила бы лоснящееся лицо обывателя, если бы кто-нибудь осмелился намекнуть ему, что истинной целью образования является любовь к красоте и что методы, с помощью которых должно работать образование, - это развитие темперамента, развитие вкуса и формирование критического духа.

Тем не менее, даже для нас осталось какое-то очарование окружающей среды, и скука наставников и профессоров не имеет большого значения, когда можно слоняться по серым галереям монастыря Магдалины и слушать чей-то похожий на флейту голос, поющий в часовне Уэйнфлита, или лежать на зеленом лугу, среди странных пятнистых змей-рябчиков, и наблюдать, как солнечный полдень превращает в более тонкое золото позолоченные шпили башни, или бродить по лестнице Крайст-Черч под теневыми веерами сводчатого потолка, или проходить через скульптурные ворота о здании Лауда в колледже Святого Иоанна.° Чувство прекрасного можно сформировать, натренировать и усовершенствовать не только в Оксфорде или Кембридже. По всей Англии наблюдается Ренессанс декоративного искусства. Уродство отжило свой век. Даже в домах богатых есть вкус, а дома тех, кто небогат, были сделаны изящными, миловидными и приятными для проживания. Калибан,° бедный шумный Калибан, думает, что когда он перестает коситься на вещь, эта вещь перестает существовать. Но если он больше не насмехается, то это потому, что он был встречен насмешкой, более быстрой и острой, чем его собственная, и на мгновение был жестоко приучен к тому молчанию, которое должно было навсегда запечатать его грубые перекошенные губы. То, что было сделано до сих пор, заключалось главным образом в расчистке пути. Разрушать всегда труднее, чем созидать, и когда то, что приходится разрушать, - это вульгарность и глупость, задача разрушения требует не только мужества, но и презрения. И все же мне кажется, что в какой-то мере это было сделано. Мы избавились от того, что было плохим. Теперь мы должны создать то, что красиво. И хотя миссия эстетического движения состоит в том, чтобы привлекать людей к созерцанию, а не побуждать их к творчеству, все же, поскольку творческий инстинкт у кельтов силен, ° и именно кельты лидируют в искусстве, нет причин, по которым в последующие годы этот странный Ренессанс не должен стать почти таким же могущественным в своем роде, каким было новое рождение Искусства, пробудившееся много веков назад в городах Италии.

Конечно, для воспитания темперамента мы должны обратиться к декоративному искусству: к искусству, которое трогает нас, а не к искусству, которое нас учит. На современные картины, без сомнения, приятно смотреть. По крайней мере, на некоторые из них. Но с ними совершенно невозможно жить; они слишком умны, слишком напористы, слишком интеллектуальны. Их значение слишком очевидно, а их метод слишком четко определен. Человек исчерпывает то, что они могут сказать, за очень короткое время, и тогда они становятся такими же утомительными, как и его отношения. Мне очень нравятся работы многих художников-импрессионистов° из Парижа и Лондона. Утонченность и утонченность еще не покинули школу. Некоторые из их аранжировок и гармоний напоминают о неприступной красоте бессмертной "Симфонии в большом свете" Готье°, этого безупречного шедевра цвета и музыки, который, возможно, подсказал типаж, а также названия многих их лучших картин. Для класса, который с сочувствием приветствует некомпетентность и путает причудливое с прекрасным, а вульгарность с правдой, они чрезвычайно образованны. Они могут создавать офорты, блестящие, как эпиграммы, пастели, завораживающие, как парадоксы, а что касается их портретов, то, что бы ни говорили против них обычные люди, никто не может отрицать, что они обладают тем уникальным и удивительным очарованием, которое присуще произведениям чистой фантастики. Но даже импрессионисты, какими бы серьезными и трудолюбивыми они ни были, не подойдут. Они мне нравятся. Их белый лейтмотив с сиреневыми вариациями был эпохой в цвете. Хотя мгновение не создает человека, мгновение определенно создает импрессиониста, а для момента в искусстве и "памятника момента", как выразился Россетти, ° чего нельзя сказать? Они также наводят на размышления. Если они и не открыли глаза слепым, то, по крайней мере, оказали большое ободрение близоруким, и хотя их лидеры, возможно, обладают всей неопытностью преклонного возраста, их молодые люди слишком мудры, чтобы когда-либо проявлять благоразумие. И все же они будут настаивать на том, чтобы относиться к живописи так, как если бы это была разновидность автобиографии, изобретенная для использования неграмотными, и всегда болтают нам на своих грубых песчаных холстах о своих ненужных личностях и своих ненужных мнениях, и портят вульгарным преувеличением то прекрасное презрение к природе, которое является лучшим и единственно скромным в них качеством. В конце концов, устаешь от работы людей, чья индивидуальность всегда шумна и, как правило, неинтересна. Гораздо больше можно сказать в пользу этой новой парижской школы, архаистов°, как они себя называют, которые, отказываясь оставлять художника полностью на милость погоды, не находят идеал искусства в простом атмосферном эффекте, а ищут скорее творческую красоту рисунка и прелесть светлых красок, и отвергая скучный реализм тех, кто просто рисует то, что они видят, пытаются увидеть что-то стоящее, и увидеть это не просто реальным и физическим зрением, но тем более благородным видением души, которое есть настолько же шире по духовному охвату, насколько великолепнее по художественному замыслу. Они, во всяком случае, работают в тех декоративных условиях, которые требуются каждому искусству для его совершенствования, и обладают достаточным эстетическим чутьем, чтобы сожалеть о тех грязных и глупых ограничениях абсолютной современности формы, которые привели к гибели стольких импрессионистов. И все же искусство, которое носит откровенно декоративный характер, - это искусство, с которым стоит жить. Из всех наших видимых искусств это единственное искусство, которое создает в нас настроение и темперамент. Простой цвет, не испорченный значением и не связанный с определенной формой, может говорить с душой тысячью различных способов. Гармония, заключенная в тонких пропорциях линий и массивов, находит отражение в сознании. Повторяющиеся узоры дают нам отдых. Чудеса дизайна будоражат воображение. В простой красоте используемых материалов присутствуют скрытые элементы культуры. И это еще не все. Сознательно отвергая Природу как идеал красоты, а также подражательный метод обычного художника, декоративное искусство не просто подготавливает душу к восприятию истинно творческой работы, но и развивает в ней то чувство формы, которое является основой как творческих, так и критических достижений. Ибо настоящий художник - это тот, кто идет не от чувства к форме, а от формы к мысли и страсти.° Он не сначала придумывает идею, а потом говорит себе: ‘Я облеку свою идею в сложный метр из четырнадцати строк’, но, осознавая красоту схемы сонета, он придумывает определенные музыкальные приемы и методы рифмы, и сама форма подсказывает, что должно наполнить его и сделать интеллектуально и эмоционально завершенным. Время от времени мир ополчается против какого-нибудь очаровательного артистичного поэта, потому что, выражаясь его избитым и глупым выражением, ему ‘нечего сказать’. Но если бы ему было что сказать, он, вероятно, сказал бы это, и результат был бы утомительным. Именно потому, что у него нет нового послания, он может делать прекрасную работу. Он черпает вдохновение в форме, и исключительно в форме, как и подобает художнику. Настоящая страсть погубила бы его. Что бы ни происходило на самом деле, это портит искусство. Вся плохая поэзия проистекает из искреннего чувства. Быть естественным - значит быть очевидным, а быть очевидным - значит быть нехудожественным.

Эрнест. Интересно, ты действительно веришь в то, что говоришь.

Гилберт. Чему ты удивляешься? Не только в искусстве тело - это душа. В каждой сфере жизни Форма является началом вещей. Ритмичные гармоничные жесты танца, как говорит нам Платон, передают в разум как ритм, так и гармонию.° Формы - это пища веры, воскликнул Ньюмен в один из тех великих моментов искренности, которые заставили нас восхищаться этим человеком и узнать его получше. Он был прав, хотя, возможно, и не подозревал, насколько чудовищно прав. В вероучения верят не потому, что они рациональны, а потому, что они повторяются. Да: форма - это все. В этом секрет жизни. Найдите выражение для печали, и она станет вам дорога. Найдите выражение для радости, и вы усилите ее экстаз. Вы хотите любить? Используйте Литанию Любви, и слова вызовут тоску, из которой, как воображает мир, они возникают. Есть ли у вас горе, которое разъедает ваше сердце? Погрузитесь в язык горя, научитесь выражать его у принца Гамлета и королевы Констанции,° и вы обнаружите, что простое выражение - это способ утешения, а та Форма, которая является рождением страсти, также является смертью боли. Итак, возвращаясь к сфере искусства, именно Форма формирует не только критический темперамент, но и эстетический инстинкт, тот безошибочный инстинкт, который открывает человеку все вещи в их условиях красоты. Начните с поклонения форме, и в искусстве не останется секрета, который не был бы вам открыт,° и помните, что в критике, как и в творчестве, темперамент - это все, и что художественные школы должны быть исторически сгруппированы не по времени их создания, а по темпераментам, к которым они апеллируют.

Эрнест. Ваша теория воспитания восхитительна. Но каким влиянием будет обладать ваш критик, выросший в этой изысканной обстановке? Вы действительно думаете, что критика когда-либо затрагивает любого художника?

Гилберт. Влияние критика будет заключаться в самом факте его существования. Он будет представлять безупречный тип. В нем культура века увидит себя реализованной. Вы не должны требовать от него какой-либо иной цели, кроме самосовершенствования. Требование интеллекта, как было хорошо сказано, состоит просто в том, чтобы чувствовать себя живым. Критик, действительно, может желать оказывать влияние; но, если это так, он будет заботиться не о личности, а о веке, который он будет стремиться пробудить в сознании и сделать отзывчивым, создавая в нем новые желания и аппетиты, наделяя его своим более широким видением и более благородным настроением. Актуальное искусство сегодняшнего дня будет занимать его меньше, чем искусство завтрашнего дня, гораздо меньше, чем искусство вчерашнего дня, а что касается того или иного человека, который в настоящее время трудится не покладая рук, то какое значение имеет трудолюбие? Они, без сомнения, стараются изо всех сил, и, следовательно, мы получаем от них худшее. Худшая работа всегда выполняется с лучшими намерениями. И кроме того, мой дорогой Эрнест, когда мужчина достигает сорока лет, или становится королевским академиком,° или избирается членом клуба "Атенеум", или признается популярным романистом, книги которого пользуются большим спросом на пригородных железнодорожных станциях, можно развлекаться разоблачением его, но нельзя получать удовольствие от его исправления. И это, я осмелюсь сказать, очень удачно для него; ибо я не сомневаюсь, что исправление — это гораздо более болезненный процесс, чем наказание, это действительно наказание в его наиболее отягчающей и моральной форме - факт, который объясняет всю нашу неспособность как сообщества вернуть к жизни то интересное явление, которое называется закоренелым преступником.

Эрнест. Но не может ли быть так, что поэт лучше всех разбирается в поэзии, а художник - в живописи? Каждое произведение искусства должно нравиться в первую очередь художнику, который в нем работает. Его мнение наверняка будет самым ценным?

Гилберт. Привлекательность любого искусства заключается просто в артистическом темпераменте.° Искусство не обращается к специалисту. Оно утверждает, что оно универсально и что во всех своих проявлениях оно едино. Действительно, утверждение о том, что художник является лучшим ценителем искусства, настолько далеко от истины, что по-настоящему великий художник вообще никогда не может судить о работах других людей и вряд ли, на самом деле, может судить о своих собственных. Та самая концентрация видения, которая делает человека художником, ограничивает своей абсолютной интенсивностью его способность к тонкому восприятию. Энергия созидания слепо торопит его к его собственной цели. Колеса его колесницы поднимают пыль облаком вокруг него. Боги скрыты друг от друга. Они могут узнавать своих почитателей. Вот и все.

Эрнест. Вы говорите, что великий художник не может распознать красоту работы, отличной от его собственной.

Гилберт. Для него это невозможно. Вордсворт увидел в Эндимионе всего лишь симпатичный образец язычества, и Шелли, с его нелюбовью к действительности, был глух к посланию Вордсворта, будучи отталкиваемым его формой, а Байрон, это великое страстное человеческое существо, не смогло оценить ни поэта облака, ни поэта озера,° и чудо Китса было скрыто от него. Реализм Еврипида был ненавистен Софоклу.° Эти капли теплых слез не были для него музыкой. Мильтон, с его чувством большого стиля, мог понять метод Шекспира не больше, чем сэр Джошуа° мог понять метод Гейнсборо. Плохие художники всегда восхищаются работами друг друга. Они называют это широтой взглядов и свободой от предрассудков. Но по-настоящему великий художник не может представить, что жизнь может быть показана или создана красота в каких-либо иных условиях, кроме тех, которые он сам выбрал. Творчество использует все свои критические способности в своей собственной сфере. Он не может использовать его в сфере, которая принадлежит другим. Именно потому, что человек чего-то не может сделать, он является надлежащим судьей в этом.°

Эрнест. Ты действительно это имеешь в виду?

Гилберт. Да, ибо творение ограничивает, в то время как созерцание расширяет видение.

Эрнест. Но как насчет техники? Наверняка в каждом искусстве есть своя техника?

Гилберт. Конечно: у каждого искусства есть своя грамматика и свои материалы. Ни в том, ни в другом нет никакой тайны, и некомпетентный человек всегда может быть прав. Но, хотя законы, на которых зиждется искусство, могут быть незыблемыми и определенными, чтобы найти их истинное воплощение, воображение должно затронуть их до такой красоты, что каждый из них будет казаться исключением. Техника - это действительно личность. Вот причина, по которой художник не может научить этому, почему ученик не может этому научиться и почему эстетический критик может это понять.° Для великого поэта существует только один музыкальный метод - его собственный. Для великого художника существует только одна манера живописи — та, которую он использует сам. Эстетический критик, и только эстетический критик, может оценить все формы и способы. Именно к нему привлекает искусство.

Эрнест. Что ж, думаю, я задал вам все свои вопросы. А теперь я должен признать —

Гилберт. Ах! только не говори, что ты согласен со мной. Когда люди соглашаются со мной, я всегда чувствую, что, должно быть, ошибаюсь.

Эрнест. В таком случае я, конечно, не скажу вам, согласен я с вами или нет. Но я задам другой вопрос. Вы объяснили мне, что критика - это творческое искусство. Какое у нее будущее?

Гилберт. Будущее принадлежит критике. Предмет, находящийся в распоряжении творения, с каждым днем становится все более ограниченным по объему и разнообразию. Провидение и мистер Уолтер Безант° исчерпали очевидное. Если созидание вообще должно продолжаться, оно может продолжаться только при условии, что станет гораздо более критичным, чем сейчас. По старым дорогам и пыльным магистралям ездили слишком часто. Их очарование было стерто неторопливыми ногами, и они утратили тот элемент новизны или неожиданности, который так важен для романтики. Тот, кто хочет взбудоражить нас сейчас художественной литературой, должен либо дать нам совершенно новую подоплеку, либо раскрыть нам душу человека в ее самых сокровенных проявлениях. Первый на данный момент делает для нас мистер Редьярд Киплинг. Перелистывая страницы его незамысловатых рассказов с холмов, чувствуешь себя так, словно сидишь под пальмой и читаешь "Жизнь" по великолепным вспышкам вульгарности.° Яркие краски базаров ослепляют глаза. Пресыщенные, второсортные англо-индийцы находятся в изысканном несоответствии со своим окружением. Простое отсутствие стиля у рассказчика придает странный журналистский реализм тому, что он нам рассказывает. С точки зрения литературы мистер Киплинг - гений, который отбросил свои мечты. С точки зрения жизни, он репортер, который знает вульгарность лучше, чем кто-либо когда-либо знал ее. Диккенс знал ее одежду и ее комедийность. Мистер Киплинг знает ее суть и ее серьезность. Он наш главный специалист по второсортным вещам, он видел удивительные вещи через замочные скважины, а его прошлое - настоящие произведения искусства. Что касается второго условия, у нас был Браунинг, и Мередит с нами. Но многое еще предстоит сделать в сфере самоанализа. Люди иногда говорят, что художественная литература становится слишком болезненной. Что касается психологии, то она никогда не была достаточно болезненной. Мы просто коснулись поверхности души, вот и все. В одной-единственной клеточке мозга цвета слоновой кости хранятся вещи более чудесные и более ужасные, чем даже могли мечтать те, кто, подобно автору "Румян и нуара",° стремился проникнуть в самые потаенные уголки души и заставить жизнь признаться в своих самых заветных грехах. Тем не менее, существует предел даже количеству неопробованных источников, и вполне возможно, что дальнейшее развитие привычки к самоанализу может оказаться фатальным для той творческой способности, которой оно стремится предоставить свежий материал. Я сам склонен думать, что творение обречено. Оно проистекает из слишком примитивного, слишком естественного импульса.° Как бы то ни было, несомненно, что предмет, находящийся в распоряжении созидания, всегда уменьшается, в то время как предмет критики увеличивается с каждым днем. Для ума всегда существуют новые установки и точки зрения. Обязанность придавать форму хаосу не уменьшается по мере развития мира. Никогда еще критика не была так необходима, как сейчас. Только с его помощью Человечество может осознать точку, к которой оно пришло.

Несколько часов назад, Эрнест, ты спросил меня о пользе критики. С таким же успехом ты мог бы спросить меня об использовании мысли. Именно критика, как указывает Арнольд, создает интеллектуальную атмосферу эпохи.° Именно критика, как я надеюсь когда-нибудь показать сам, делает разум прекрасным инструментом. Мы, в нашей системе образования, отягощаем память грузом несвязанных фактов и усердно стремимся передать наши с таким трудом приобретенные знания. Мы учим людей помнить, мы никогда не учим их расти. Нам никогда не приходило в голову пытаться развить в уме более тонкое качество восприятия и проницательности. Греки сделали это, и когда мы соприкасаемся с греческим критическим интеллектом, мы не можем не осознавать, что, хотя наш предмет во всех отношениях больше и разнообразнее, чем у них, их метод - единственный, с помощью которого этот предмет может быть истолкован. Англия сделала одно: она изобрела и утвердила Общественное мнение, которое является попыткой упорядочить невежество общества и возвысить его до достоинства физической силы. Но Мудрость всегда была скрыта от нее. Английский ум, рассматриваемый как инструмент мышления, груб и неразвит. Единственное, что может его очистить, - это рост критического инстинкта.

Опять же, именно критика благодаря концентрации делает возможной культуру. Она берет громоздкую массу творческой работы и превращает ее в более тонкую сущность. Кто из тех, кто желает сохранить хоть какое-то чувство формы, мог бы пробиваться сквозь чудовищное множество книг, созданных миром, книг, в которых заикается мысль или борется невежество? Нить, которая должна провести нас по изнурительному лабиринту, находится в руках Критики. Более того, там, где нет записей, а история либо утеряна, либо никогда не писалась, Критика может воссоздать для нас прошлое по мельчайшему фрагменту языка или искусства так же верно, как человек науки может по какой-нибудь крошечной косточке или простому отпечатку ноги на камне воссоздать для нас крылатого дракона или гигантского ящера, которые когда-то заставляли землю дрожать под его поступью, могут вызвать Бегемота из его пещеры и заставить Левиафана° еще раз переплыть вздрогнувшее море. Доисторическая история принадлежит филологу и археологу. Именно ему открываются истоки вещей. Сознательные отложения эпохи почти всегда вводят в заблуждение. Только благодаря филологической критике мы знаем больше о веках, о которых не сохранилось никаких фактических записей, чем о веках, оставивших нам свои свитки. Она может сделать для нас то, чего не могут сделать ни физика, ни метафизика. Она может дать нам точную науку о разуме в процессе становления. Она может сделать для нас то, чего не может сделать история. Она может рассказать нам, о чем думал человек до того, как научился писать. Вы спрашивали меня о влиянии критики. Я думаю, что уже ответил на этот вопрос; но нужно сказать и об этом. Именно Критика делает нас космополитами. Манчестерская школа° пыталась заставить людей осознать братство человечества, указывая на коммерческие преимущества мира. Оно стремилось низвести удивительный мир до уровня общего рынка для покупателя и продавца. Оно обратилось к низшим инстинктам и потерпело неудачу. Война следовала за войной, и кредо торговца не помешало Франции и Германии сойтись в кровавой битве.° В наши дни есть и другие люди, которые стремятся апеллировать к простым эмоциональным симпатиям или к поверхностным догмам какой-то расплывчатой системы абстрактной этики. У них есть свои Общества мира, столь дорогие сентименталистам, и их предложения о международном арбитраже без оружия, столь популярные среди тех, кто никогда не читал историю. Но простого эмоционального сочувствия недостаточно. Оно слишком изменчиво и слишком тесно связано со страстями; и коллегия арбитров, которые ради общего блага расы должны быть лишены права приводить свои решения в исполнение, не принесет большой пользы. Есть только одна вещь хуже Несправедливости, и это Справедливость без меча в руке. Когда Добро - это не Сила, это Зло.

Нет: эмоции не сделают нас космополитами, так же как и жажда наживы не могла бы этого сделать. Только культивируя привычку к интеллектуальной критике, мы сможем подняться над расовыми предрассудками. Гете — вы не поймете неправильно то, что я говорю, — был немцем из немцев. Он любил свою страну — как никто другой. Его народ был дорог ему; и он вел его. И все же, когда железное копыто Наполеона топтало виноградники и кукурузные поля, его губы безмолвствовали. ‘Как можно писать песни о ненависти, не испытывая ненависти?’ он сказал Эккерману:° ‘и как я могу, для которого важны только культура и варварство, ненавидеть нацию, которая является одной из самых культурных на земле и которой я обязан столь значительной частью моего собственного совершенствования?’ Эта нота, впервые прозвучавшая в современном мире Гете, станет, я думаю, отправной точкой для космополитизма будущего. Критика уничтожит расовые предрассудки, настаивая на единстве человеческого разума во всем многообразии его форм. Если у нас возникнет искушение развязать войну против другой нации, мы должны помнить, что стремимся уничтожить элемент нашей собственной культуры, и, возможно, самый важный ее элемент. Пока война считается злом, в ней всегда будет свое очарование. Когда на нее будут смотреть как на вульгарность, она перестанет быть популярной. Изменения, конечно, будут медленными, и люди не будут осознавать этого. Они не скажут: "Мы не будем воевать против Франции, потому что ее проза совершенна", но поскольку проза Франции совершенна, они не будут ненавидеть эту страну. Интеллектуальная критика свяжет Европу гораздо более тесными узами, чем те, которые могут быть созданы лавочником или сентименталистом. Это даст нам покой, который проистекает из понимания.°

И это еще не все. Именно критика, не признающая никакой позиции окончательной и отказывающаяся связывать себя мелкими уловками какой-либо секты или школы, создает тот безмятежный философский настрой, который любит истину ради нее самой,° и любит ее не меньше оттого, что знает, что она недостижима. Как мало у нас в Англии такого темперамента и как сильно он нам нужен! Английский ум всегда в ярости. Интеллект расы растрачивается впустую в грязных и глупых ссорах второсортных политиков или третьесортных теологов. Человек науки должен был показать нам высший пример той "милой разумности"°, о которой так мудро говорил Арнольд, и, увы! с таким незначительным эффектом. Автор "Происхождения видов"°, во всяком случае, обладал философским складом ума. Если взглянуть на обычные кафедры и подмостки Англии, то можно ощутить лишь презрение Джулиана° или безразличие Монтеня.° Нами правит фанатик, худшим пороком которого является его искренность. Все, что приближается к свободной игре ума, практически неизвестно среди нас. Люди кричат против грешников, но наш позор - не грешники, а глупцы. Нет греха, кроме глупости.

Эрнест. Ах, какой же ты антиномист°!

Гилберт. Художественный критик, как и мистик, всегда придерживается антиномии. Очевидно, что быть хорошим, согласно вульгарному стандарту добродетели, довольно легко. Это просто требует определенной доли низменного ужаса, определенного недостатка образного мышления и определенной низкой страсти к респектабельности среднего класса. Эстетика выше этики. Они принадлежат к более духовной сфере. Распознать красоту вещи - это лучшая точка, к которой мы можем прийти.° Даже чувство цвета более важно в развитии личности, чем чувство добра и зла. Эстетика, по сути, относится к Этике в сфере сознательной цивилизации так же, как сексуальное отношение к естественному отбору в сфере внешнего мира. Этика, подобно естественному отбору,° делает существование возможным. Эстетика, подобно половому отбору, делает жизнь прекрасной, наполняет ее новыми формами и придает ей прогресс, разнообразие и перемены. И когда мы достигаем истинной культуры, которая является нашей целью, мы достигаем того совершенства, о котором мечтали святые, совершенства тех, для кого грех невозможен, не потому, что они совершают отречения аскетов, а потому, что они могут делать все, что пожелают, не причиняя вреда душе, и не могут желать ничего, что могло бы причинить душе вред, душа является настолько божественной сущностью, что способна трансформироваться в элементы более богатого опыта, или более тонкой восприимчивости, или в новый образ мыслей, поступки или страсти, которые для обычных были бы обычными, или в новые способы мышления. необразованный подлец, или с постыдной мерзостью. Опасно ли это? Да, это опасно — все идеи, как я вам говорил, опасны. Но ночь утомляет, и свет в лампе мерцает. Еще одна вещь, которую я не могу не сказать вам. Вы высказались против критики как бесплодной вещи. Девятнадцатый век является поворотным моментом в истории просто из-за работы двух людей, Дарвина и Ренана,° один - критик Книги природы, другой - критик книг Бога. Не признавать этого - значит упускать из виду значение одной из самых важных эпох в мировом прогрессе.° Творчество всегда отстает от эпохи. Нас ведет Критика. Критический Дух и Мировой Дух едины.°

Эрнест. И тот, кто обладает этим духом или кем обладает этот дух, я полагаю, ничего не будет делать?

Гилберт. Подобно Персефоне, о которой рассказывает Лэндор, милой задумчивой Персефоне, у белых ног которой цветут асфодели и амаранты, он будет сидеть довольный ‘в том глубоком, неподвижном покое, который жалеют смертные и которым наслаждаются боги’. Он посмотрит на мир и узнает его тайну. Соприкасаясь с божественными вещами, он станет божественным. Его жизнь будет совершенной и только его.

Эрнест. Сегодня вечером ты рассказал мне много странных вещей, Гилберт. Вы сказали мне, что говорить о чем-то труднее, чем делать это, и что вообще ничего не делать - самая трудная вещь в мире; вы сказали мне, что всякое искусство аморально, а любая мысль опасна; что критика более созидательна, чем созидание, и что высшая критика - это та, которая выявляет в произведении искусства то, чего художник туда не вкладывал; что именно потому, что человек не может что-то сделать, он является надлежащим судьей в этом; и что настоящий критик несправедлив, неискренен и нерационален. Мой друг, ты мечтатель.

Гилберт. Да: я мечтатель. Ибо мечтатель - это тот, кто может найти свой путь только при лунном свете, и его наказание заключается в том, что он видит рассвет раньше всего остального мира.

Эрнест. Его наказание?

Гилберт. И его награда. Но смотри, уже рассвело. Отдерните шторы и широко распахните окна. Какой прохладный утренний воздух! Пикадилли лежит у наших ног длинной серебряной лентой. Легкий фиолетовый туман висит над парком, и тени от белых домов фиолетовые. Спать уже поздно. Давайте спустимся в Ковент-Гарден и посмотрим на розы. Идем! Я устал от мыслей.


OceanofPDF.com

САЛОМЕЯ


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ПЬЕСЫ

ИРОД°АНТИПА, ТЕТРАРХ°ИУДЕИ

ИОКАНААН,°ПРОРОК

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ, КАПИТАН ГВАРДИИ

ТИГЕЛЛИН, МОЛОДОЙ РИМЛЯНИН

КАППАДОКИЕЦ

Нубиец

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ

ВТОРОЙ СОЛДАТ

СТРАНИЦА ИРОДИАДЫ

ЕВРЕИ, НАЗАРЯНЕ И Т.Д..

РАБОМ

НЕЕМАН, ПАЛАЧ

ИРОДИАДА, ЖЕНА ТЕТРАРХА

САЛОМЕЯ, ДОЧЬ ИРОДИАДЫ

РАБЫ САЛОМЕИ


САЛОМЕЯ

SCENE—Большая терраса во дворце Ирода, расположенная над банкетным залом. Несколько солдат перегибаются через балкон. Справа находится гигантская лестница, слева, в глубине, старинная цистерна°, окруженная стеной из зеленой бронзы. Луна светит очень ярко.

МОЛОДАЯ СИРИЙКА. Как прекрасна принцесса Саломея сегодня вечером!

СТРАНИЦА ИРОДИАДЫ. Посмотри на луну. Какой странной кажется луна! Она похожа на женщину, восстающую из могилы. Она похожа на мертвую женщину. Можно подумать, что она искала мертвые вещи.

МОЛОДАЯ СИРИЙКА. У нее странный взгляд. Она похожа на маленькую принцессу в желтой вуали и с серебряными ножками. Она похожа на принцессу, у которой вместо ног маленькие белые голубки. Можно подумать, что она танцует.

СТРАНИЦА ИРОДИАДЫ. Она похожа на мертвую женщину. Она движется очень медленно.

(Шум в банкетном зале.)

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Какой шум! Что это за дикие звери воют?

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Евреи. Они всегда такие. Они спорят о своей религии.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Почему они спорят о своей религии?

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Я не могу сказать. Они всегда так делают. Фарисеи, например, говорят, что ангелы существуют, а саддукеи° заявляют, что ангелов не существует.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Я думаю, что смешно спорить о таких вещах.

МОЛОДАЯ СИРИЙКА. Как прекрасна принцесса Саломея сегодня вечером!

СТРАНИЦА ИРОДИАДЫ. ТЫ все время смотришь на нее. Ты слишком часто смотришь на нее. Опасно смотреть на людей таким образом. Может случиться что-то ужасное.

МОЛОДАЯ СИРИЙКА. Она очень красива сегодня вечером.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. У Тетрарха мрачный вид.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Да, у него мрачный вид.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Он на что-то смотрит.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Он на кого-то смотрит.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. На кого он смотрит?

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Не могу сказать.

МОЛОДАЯ СИРИЙКА. Как бледна принцесса! Никогда я не видел ее такой бледной. Она подобна тени белой розы в серебряном зеркале.°

СТРАНИЦА ИРОДИАДЫ. Ты не должен смотреть на нее. Ты слишком много смотришь на нее.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Иродиада наполнила чашу Тетрарха.

КАППАДОКИЕЦ. Это царица Иродиада, та, что носит черную митру, расшитую жемчугом, и чьи волосы припудрены голубой пылью?

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Да, это Иродиада, жена тетрарха.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Тетрарх очень любит вино. У него есть вино трех сортов. Тот, который привезен с острова Самофракия и пурпурный, как плащ Цезаря.

КАППАДОКИЕЦ. Я никогда не видел Цезаря.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Еще один, родом из города под названием Кипр, желтый, как золото.

КАППАДОКИЙСКИЙ. Я люблю золото.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. А третье - сицилийское вино. Это вино красное, как кровь.

НУБИЕЦ. Боги моей страны очень любят кровь. Дважды в год мы приносим им в жертву юношей и девушек: пятьдесят юношей и сто девушек. Но я боюсь, что мы никогда не даем им достаточно, потому что они очень суровы к нам.

КАППАДОКИЕЦ. В моей стране не осталось богов. Римляне изгнали их. Некоторые говорят, что они спрятались в горах, но я в это не верю. Три ночи я провел в горах, повсюду разыскивая их. Я не нашел их и, наконец, позвал по именам, но они не пришли. Я думаю, что они мертвы.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Евреи поклоняются Богу, которого никто не видит.

КАППАДОКИЕЦ. Я не могу этого понять.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. На самом деле, они верят только в то, чего нельзя увидеть.

КАППАДОКИЕЦ. Мне это кажется совершенно нелепым.

ГОЛОС ИОКАНААНА. После меня придет другой, более могущественный, чем я. Я недостоин даже расстегнуть застежки на его ботинках.° Когда он придет, уединенные места возрадуются. Они расцветут , как роза.° Глаза слепых увидят день, и уши глухих откроются.° Грудной младенец положит руку на логово дракона, он поведет львов за гривы.°

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Заставь его замолчать. Он всегда говорит нелепые вещи.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. НЕТ, нет. Он святой человек. К тому же он очень мягкий. Каждый день, когда я даю ему поесть, он благодарит меня.

КАППАДОКИЕЦ. Кто он?

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Пророк.

КАППАДОКИЕЦ. Как его зовут?

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Iokanaan.

КАППАДОКИЕЦ. Откуда он?

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Из пустыни, где он питался саранчой и диким медом. Он был одет в верблюжью шерсть, а вокруг чресел у него был кожаный пояс.° На него было страшно смотреть. За ним обычно следовала огромная толпа. У него даже были ученики.

КАППАДОКИЕЦ. О чем он говорит?

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Мы никогда не сможем сказать наверняка. Иногда он говорит вещи, которые пугают человека, но понять, что он говорит, невозможно.

КАППАДОКИЕЦ. Можно ли его увидеть?

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. НЕТ. Тетрарх запретил это.

МОЛОДАЯ СИРИЙКА. Принцесса спрятала лицо за веером! Ее маленькие белые ручки порхают, как голубки, которые летят к своим голубятням. Они похожи на белых бабочек. Они совсем как белые бабочки.

СТРАНИЦА ИРОДИАДЫ. Что тебе до этого? Почему ты смотришь на нее? Ты не должен смотреть на нее.... Может случиться что-то ужасное.

КАППАДОКИЕЦ (Указывая на цистерну.) Какая странная тюрьма!

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Это старая цистерна.

КАППАДОКИЙСКИЙ. Старый водоем! Должно быть, это ядовитое место для обитания!

ВТОРОЙ СОЛДАТ. О, нет! Например, брат тетрарха, его старший брат, первый муж царицы Иродиады, был заключен там в тюрьму на двенадцать лет. Это не убило его. По прошествии двенадцати лет его пришлось задушить.

КАППАДОКИЕЦ. Задушен? Кто посмел это сделать?

ВТОРОЙ СОЛДАТ (Указывая на Палача, огромного негра.) Вон тот человек, Нааман.

КАППАДОКИЕЦ. Он не испугался?

ВТОРОЙ СОЛДАТ. О нет! Тетрарх прислал ему кольцо.

КАППАДОКИЙЕЦ. Какое кольцо?

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Кольцо смерти. Значит, он не испугался.

КАППАДОКИЕЦ. И все же это ужасно - задушить царя.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Почему? У королей, как и у других людей, всего одна шея.

КАППАДОКИЙСКИЙ. Я думаю, это ужасно.

МОЛОДАЯ СИРИЙКА. Принцесса встает! Она выходит из-за стола! Она выглядит очень обеспокоенной. А, она идет сюда. Да, она идет к нам. Какая она бледная! Никогда я не видел ее такой бледной.

СТРАНИЦА ИРОДИАДЫ. Не смотри на нее. Умоляю тебя, не смотри на нее.

МОЛОДАЯ СИРИЙКА. Она подобна голубке, которая заблудилась.... Она подобна нарциссу, трепещущему на ветру.... Она подобна серебряному цветку.

[Входит Саломея.]

САЛОМЕЯ. Я не останусь. Я не могу остаться. Почему Тетрарх все время смотрит на меня своими кротовьими глазами из-под трясущихся век? Странно, что муж моей матери смотрит на меня так. Я не знаю, что это значит. По правде говоря, я знаю это слишком хорошо.

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ. Ты ушла с пира, принцесса?

САЛОМЕЯ. Какой здесь сладкий воздух! Здесь я могу дышать! Внутри есть евреи из Иерусалима, которые рвут друг друга на куски из-за своих дурацких церемоний, и варвары, которые пьют, пьют и проливают свое вино на мостовую, и греки из Смирны с накрашенными глазами и накрашенными щеками, и завитыми в столбики волосами, и египтяне, молчаливые и утонченные, с длинными нефритовыми ногтями и в красно-коричневых плащах, и римляне, жестокие и неотесанные, с их неотесанным жаргоном. Ах! как я ненавижу римлян! Они грубы и заурядны, а еще напускают на себя вид благородных вельмож.

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ. Присаживайся, принцесса.

СТРАНИЦА ИРОДИАДЫ. Зачем ты разговариваешь с ней? О! произойдет что-то ужасное. Почему ты смотришь на нее?

САЛОМЕЯ. Как хорошо видеть луну! Она похожа на монетку, на маленький серебряный цветок. Она холодна и целомудренна. Я уверен, что она девственница. У нее красота девственницы. Да, она девственница. Она никогда не оскверняла себя. Она никогда не отдавалась мужчинам, как другие богини.

ГОЛОС ИОКАНААНА. Вот! Господь пришел. Сын Человеческий уже близко.° Кентавры спрятались в реках, а нимфы покинули реки и лежат под листьями в лесах.

САЛОМЕЯ. Кто это кричал?

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Пророк, принцесса.

САЛОМЕЯ. Ах, пророк! Тот, кого боится Тетрарх?

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Мы ничего не знаем об этом, принцесса. Это был пророк Иоканаан, который воскликнул.

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ. Тебе доставит удовольствие, если я прикажу принести твои носилки,° Принцесса? Ночь в саду прекрасна.

САЛОМЕЯ. Он говорит ужасные вещи о моей матери, не так ли?

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Мы никогда не понимаем, что он говорит, принцесса.

САЛОМЕЯ. Да, он говорит о ней ужасные вещи.

[Входит Раб.]

РАБ. Принцесса, Тетрарх умоляет вас вернуться на пир.

САЛОМЕЯ. Я не вернусь.

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ. Прости меня, принцесса, но если ты не вернешься, может случиться несчастье.

САЛОМЕЯ. Он что, старик, этот пророк?

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ. Принцесса, было бы лучше вернуться. Позволь мне проводить тебя.

САЛОМЕЯ. Этот пророк ... он старик?

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Нет, принцесса, он совсем молод.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Никто не может быть уверен. Есть те, кто говорит, что он Элиас.°

САЛОМЕЯ. Кто такой Элиас?

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Пророк этой страны в былые дни, принцесса.

РАБЫНЯ. Какой ответ я могу передать Тетрарху от принцессы?

ГОЛОС ИОКАНААНА. Не радуйся, о земля Палестина, потому что жезл того, кто бил тебя, сломан. Ибо из семени змея произойдет василиск, и то, что родится от него, будет пожирать птиц.°

САЛОМЕЯ. Какой странный голос! Я бы поговорил с ним.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Боюсь, что этого не произойдет, принцесса. Тетрарх никому не позволяет разговаривать с ним. Он даже запретил верховному жрецу разговаривать с ним.

САЛОМЕЯ. Я желаю поговорить с ним.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Это невозможно, принцесса.

САЛОМЕЯ. Я поговорю с ним.

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ. Не лучше ли вернуться на банкет?

САЛОМЕЯ. Приведи этого пророка.

[Выйдите из ведомого устройства.]

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Мы не осмелимся, принцесса.

САЛОМЕЯ (Подходит к водоему и заглядывает в него.) Какая чернота там, внизу! Должно быть, ужасно находиться в такой черной дыре! Это как могила.... [Солдатам.] Разве ты не слышал меня? Выведи пророка. Я хотел бы взглянуть на него.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Принцесса, умоляю вас, не требуйте от нас этого.

САЛОМЕЯ. Ты заставляешь меня ждать твоего удовольствия.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Принцесса, наши жизни принадлежат тебе, но мы не можем сделать то, о чем ты нас просишь. И действительно, вы не должны спрашивать об этом нас.

САЛОМЕЯ (Смотрит на молодого сирийца.) Ах!

СТРАНИЦА ИРОДИАДЫ. О! что сейчас произойдет? Я уверен, что произойдет что-то ужасное.

САЛОМЕЯ (Подходит к молодому сирийцу.) Ты сделаешь это для меня, не так ли, Нарработ? Ты сделаешь это для меня. Я всегда был добр к тебе. Ты сделаешь это для меня. Я бы только посмотрел на него, на этого странного пророка. Люди так много говорили о нем. Часто я слышал, как Тетрарх говорил о нем. Я думаю, он боится его, Тетрарха. Неужели ты, даже ты, тоже боишься его, Нарработ?

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ. Я не боюсь его, принцесса; нет человека, которого я боюсь. Но Тетрарх официально запретил кому бы то ни было поднимать крышку этого колодца.

САЛОМЕЯ. Ты сделаешь это для меня, Нарработ, и завтра, когда я буду проезжать в своих носилках под воротами продавцов идолов, я уроню для тебя маленький цветок, маленький зеленый цветок.°

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ. Принцесса, я не могу, я не могу.

САЛОМЕЯ (Улыбаясь.) Ты сделаешь это для меня, Нарработ. Ты знаешь, что ты сделаешь это для меня. И завтра, когда я буду проезжать в своих носилках по мосту идолопоклонников, я посмотрю на тебя сквозь муслиновые вуали, я посмотрю на тебя, Нарработ, может быть, я улыбнусь тебе. Посмотри на меня, Нарработ, посмотри на меня. Ах! ты знаешь, что сделаешь то, о чем я прошу тебя. Ты знаешь это.... Я знаю, что ты сделаешь это.

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ (Делает знак третьему солдату.) Пусть выйдет пророк.... Принцесса Саломея желает его видеть.

САЛОМЕЯ. Ах!

СТРАНИЦА ИРОДИАДЫ. О! Как странно выглядит луна! Как рука мертвой женщины, которая пытается прикрыться саваном.

МОЛОДАЯ СИРИЙКА. У нее странный вид! Она похожа на маленькую принцессу, у которой янтарные глаза. Сквозь облака муслина она улыбается, как маленькая принцесса. [Пророк выходит из водоема. Саломея смотрит на него и медленно отступает.]

IOKANAAN. Где тот, чья чаша мерзостей° теперь полна? Где тот, кто в серебряной мантии однажды умрет на глазах у всего народа? Прикажи ему выйти, чтобы он мог услышать голос того, кто взывал в пустынных местах° и в домах королей.

САЛОМЕЯ. О ком он говорит?

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ. Никто не может сказать, принцесса.

IOKANAAN. Где та, которая видела изображения людей, нарисованные на стенах, даже изображения халдеев, раскрашенных красками, и предалась похоти своих очей, и отправила послов в землю Халдейскую?°

САЛОМЕЯ. Он говорит о моей матери.

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ. О нет, принцесса.

САЛОМЕЯ. Да: он говорит о моей матери.

IOKANAAN. Где та, что отдалась военачальникам Ассирии, у которых на чреслах перевязи°, а на головах разноцветные венцы? Где та, что отдалась юношам египтян, которые одеты в тонкий лен и гиацинт, чьи щиты из золота, чьи шлемы из серебра, чьи тела могучи? Иди, прикажи ей подняться с ложа ее мерзостей, с ложа ее кровосмешения, чтобы она могла услышать слова того, кто уготовляет путь Господу,° чтобы она могла покаяться в своих беззакониях. Хотя она не раскается, но будет твердо придерживаться своих мерзостей, пойди, прикажи ей прийти, ибо веер Господень в руке Его.°

САЛОМЕЯ. Ах, но он ужасен, он ужасен!

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ. Не оставайся здесь, принцесса, умоляю тебя.

САЛОМЕЯ. Больше всего ужасны его глаза. Они подобны черным дырам, прожженным факелами в гобелене Тира.° Они подобны черным пещерам, где живут драконы, черным пещерам Египта, в которых драконы устраивают свои логова. Они подобны черным озерам, встревоженным фантастическими лунами….° Как вы думаете, он заговорит снова?

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ. Не оставайся здесь, принцесса. Прошу тебя, не оставайся здесь.

САЛОМЕЯ. Какой он изможденный! Он похож на тонкую статуэтку из слоновой кости. Он похож на серебряное изваяние. Я уверен, что он целомудрен, как луна. Он подобен лунному лучу, серебряному лучу. Его плоть, должно быть, очень холодна, холодна, как слоновая кость.... Я бы посмотрел на него поближе.

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ. Нет, нет, принцесса!

САЛОМЕЯ. Я должна рассмотреть его поближе.

ЮНЫЙ СИРИЕЦ. Принцесса! Принцесса!

IOKANAAN. Кто эта женщина, которая смотрит на меня? Я не позволю ей смотреть на меня. Почему она смотрит на меня своими золотыми глазами из-под позолоченных век? Я не знаю, кто она. Я не желаю знать, кто она. Попроси ее уйти. Я бы обращался не к ней.

САЛОМЕЯ. Я Саломея, дочь Иродиады, принцесса Иудейская.

IOKANAAN. Назад! дочь Вавилона!° Не приближайся к избранным Господом. Мать твоя наполнила землю вином своих беззаконий, и вопль о ее греховности дошел даже до ушей Бога.

САЛОМЕЯ. Говори снова, Иоканаан. Твой голос - как музыка для моего слуха.

ЮНЫЙ СИРИЕЦ. Принцесса! Принцесса! Принцесса!

САЛОМЕЯ. Говори снова! Говори снова, Иоканаан, и скажи мне, что я должен делать.

IOKANAAN. Дочь Содома,° не приближайся ко мне! Но покрой лицо твое покрывалом, и посыпь голову твою пеплом, и отправляйся в пустыню, и разыщи Сына Человеческого.

САЛОМЕЯ. Кто он, Сын Человеческий? Он так же красив, как ты, Иоканаан?

IOKANAAN. Отойди от меня! Я слышу во дворце хлопанье крыльев ангела смерти.°

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ. Принцесса, умоляю тебя, войди внутрь.

IOKANAAN. Ангел Господа Бога, что ты здесь делаешь со своим мечом? Кого ищешь ты в этом дворце? День того, кто умрет в серебряной мантии, еще не настал.°

САЛОМЕЯ. Iokanaan!

IOKANAAN. Кто говорит?

САЛОМЕЯ. Я влюблен в твое тело, Иоканаан! Твое тело белое, как полевые лилии, которые никогда не косила косилка. Твое тело белое, как снега, которые лежат на горах Иудеи и спускаются в долины. Розы в саду королевы Аравийской не так белы, как твое тело. Ни розы в саду королевы Аравии, ни сад пряностей королевы Аравии, ни ноги зари, когда они ложатся на листья, ни грудь луны, когда она лежит на груди моря... Нет ничего в мире белее твоего тела. Позволь мне прикоснуться к твоему телу.

IOKANAAN. Назад! дочь Вавилона! Зло пришло в мир от женщины. Не говори со мной. Я не буду слушать тебя. Я слушаю только глас Господа Бога.

САЛОМЕЯ. Твое тело отвратительно. Оно подобно телу прокаженного. Это как оштукатуренная стена, по которой ползали гадюки; как оштукатуренная стена, по которой скорпионы свили свое гнездо. Это похоже на побеленный склеп, полный отвратительных вещей.° Это ужасно, твое тело ужасно. Я влюблен в твои волосы, Иоканаан. Твои волосы подобны гроздьям винограда, подобны гроздьям черного винограда, которые свисают с виноградных лоз Эдома, в земле эдомитян. Твои волосы подобны ливанским кедрам, великим ливанским кедрам, которые давали свою тень львам и разбойникам, которые прятали их днем. Долгие черные ночи, когда луна прячет свое лицо, когда звезды пугаются, не так черны, как твои волосы. Тишина, царящая в лесу, не так черна. В мире нет ничего чернее твоих волос.... Позволь мне прикоснуться к твоим волосам.

IOKANAAN. Назад, дочь Содома! Не прикасайся ко мне. Не оскверняйте храм Господа Бога.

САЛОМЕЯ. Твои волосы ужасны. Они покрыты грязью и пылью. Это как терновый венец,° возложенный на твою голову. Это как клубок змей, обвившихся вокруг твоей шеи. Я люблю не твои волосы.... Я желаю твоих уст, Иоканаан. Уста твои подобны алой полосе° на башне из слоновой кости.° Это похоже на гранат, разрезанный надвое ножом из слоновой кости. Цветы граната, которые распускаются в садах Тира и краснее роз, не такие красные. Красные звуки труб, возвещающие о приближении королей и наводящие страх на врагов, не такие красные. Твои уста краснее, чем ноги тех, кто давит вино в давильне. Она краснее, чем лапки голубей, которые обитают в храмах и которых кормят священники. Она краснее, чем ноги того, кто выходит из леса, где он убил льва и видел позолоченных тигров. Твои уста подобны коралловой ветке, которую рыбаки нашли в морских сумерках, кораллу, который они берегут для королей! … Это подобно киновари, которую моавитяне находят в шахтах Моава, киновари, которую забирают у них цари. Он подобен луку персидского царя, выкрашенному киноварью, с коралловым наконечником. В мире нет ничего более красного, чем твои уста.... Позволь мне поцеловать твои уста.

IOKANAAN. Никогда! дочь Вавилона! Дочь Содома! никогда!

САЛОМЕЯ. Я поцелую твои уста, Иоканаан. Я поцелую твои уста.

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ. Принцесса, принцесса, ты, которая подобна мирровому саду, ты, голубка из всех голубей, не смотри на этого человека, не смотри на него! Не говори ему таких слов. Я не могу этого вынести.... Принцесса, не говори таких вещей.

САЛОМЕЯ. Я поцелую твои уста, Иоканаан.

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ. Ах! [Он убивает себя и оказывается между Саломеей и Иоканааном.]

ПАЖ ИРОДИАДЫ. Молодой сириец покончил с собой! Молодой капитан покончил с собой! Тот, кто был моим другом, покончил с собой! Я подарила ему маленькую коробочку с духами и серебряные серьги, а теперь он покончил с собой! Ах, разве он не говорил, что случится какое-то несчастье? Я тоже это говорил, и это сбылось. Что ж, я знал, что луна ищет мертвое существо, но я не знал, что она ищет именно его. Ах! почему я не спрятал его от луны? Если бы я спрятал его в пещере, она бы его не увидела.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Принцесса, молодой капитан только что покончил с собой.

САЛОМЕЯ. Позволь мне поцеловать твои уста, Иоканаан.

IOKANAAN. Разве ты не боишься, дочь Иродиады? Разве я не говорил тебе, что слышал во дворце хлопанье крыльев ангела смерти, и разве он не пришел, ангел смерти?

САЛОМЕЯ. Позволь мне поцеловать твои уста.

IOKANAAN. Дочь прелюбодеяния, есть только один, кто может спасти тебя. Это Тот, о ком я говорил. Идите, ищите Его. Он в лодке на Галилейском море, и Он беседует со Своими учениками. Преклоните колени на берегу моря и призовите Его по имени. Когда Он придет к тебе и ко всем, кто взывает к Нему, Он придет, преклоняйся к Его ногам и проси у Него прощения твоих грехов.

САЛОМЕЯ. Позволь мне поцеловать твои уста.

IOKANAAN. Будь ты проклят! дочь кровосмесительной матери, будь ты проклята!

САЛОМЕЯ. Я поцелую твои уста, Иоканаан.

IOKANAAN. Я не буду смотреть на тебя. Ты проклята, Саломея, ты проклята. [Он спускается в водоем.]

САЛОМЕЯ. Я поцелую твои уста, Иоканаан; я поцелую твои уста.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Мы должны перенести тело в другое место. Тетрарх не желает видеть мертвых тел, за исключением тел тех, кого он сам убил.

ПАЖ ИРОДИАДЫ. Он был моим братом, и ближе мне, чем брат. Я подарила ему маленькую коробочку, полную духов, и кольцо с агатом, которое он всегда носил на руке. Вечером мы обычно гуляли у реки и среди миндальных деревьев, и он рассказывал мне о своей стране. Он всегда говорил очень тихо. Звук его голоса был подобен звуку флейты, того, кто играет на флейте. Кроме того, он испытывал большую радость, глядя на себя в реке.° Я часто упрекал его за это.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Ты прав; мы должны спрятать тело. Тетрарх не должен его видеть.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Тетрарх не придет сюда. Он никогда не выходит на террасу. Он слишком сильно боится пророка.

(Входят Ирод, Иродиада и весь Двор.)

Ирод. Где Саломея? Где принцесса? Почему она не вернулась на пир, как я ей приказал? Ах! вот и она!

ИРОДИАДА. Ты не должен смотреть на нее! Ты всегда смотришь на нее!

Ирод. У луны сегодня странный вид. Не правда ли, у нее странный вид? Она подобна безумной женщине, безумной женщине, которая повсюду ищет любовников. Она тоже обнажена. Она совершенно обнажена. Облака стремятся прикрыть ее наготу, но она им не позволяет. Она показывает себя обнаженной в небе. Она несется сквозь облака, как пьяная женщина.... Я уверен, что она ищет любовников. Разве она не шатается, как пьяная женщина? Она похожа на сумасшедшую, не так ли?

ИРОДИАДА. Нет, луна похожа на луну, вот и все. Давайте войдем внутрь .... Нам здесь нечего делать.

Ирод. Я останусь здесь! Манассия, постели там ковры. Зажги факелы. Принесите столы из слоновой кости и яшмы. Воздух здесь сладок. Я выпью еще вина со своими гостями. Мы должны оказать все почести послам Цезаря.

ИРОДИАДА. Ты остаешься не из-за них.

Ирод. Да, воздух очень приятный. Пойдем, Иродиада, нас ждут гости. Ах! Я поскользнулся! Я поскользнулся в крови! Это дурной знак. Это очень дурной знак. Почему здесь кровь? … а это тело, что здесь делает это тело? Думаешь, я похож на царя Египта, который не устраивает пира для своих гостей, но показывает им труп? Чей он? Я не буду смотреть на него.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Это наш капитан, сир. Это молодой сириец, которого вы сделали капитаном стражи всего три дня назад.

ИРОД. Я не отдавал приказа убивать его.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Он покончил с собой, сир.

ИРОД. По какой причине? Я назначил его капитаном своей гвардии!

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Мы не знаем, сир. Но он убил себя собственной рукой.

ИРОД. Мне это кажется странным. Я думал, что только римские философы покончили с собой. Разве это не правда, Тигеллин, что философы в Риме убивают себя?

TIGELLINUS. Есть такие, кто убивает себя, сир. Они стоики.° Стоики - люди необразованные. Они нелепые люди. Я сам считаю их совершенно нелепыми.

ИРОД. Я тоже. Нелепо убивать себя.

TIGELLINUS. Все в Риме смеются над ними. Император написал сатиру против них. Ее читают повсюду.

Ирод. Ах! он написал сатиру против них? Цезарь великолепен. Он может все.... Странно, что молодой сириец покончил с собой. Мне жаль, что он покончил с собой. Мне очень жаль. Потому что на него было приятно смотреть. Он был даже очень светловолос. У него были очень томные глаза. Я помню, что видела, как он томно смотрел на Саломею. Честно говоря, мне показалось, что он слишком много смотрел на нее.

ИРОДИАДА. Есть и другие, которые слишком много смотрят на нее.

ИРОД. Его отец был царем. Я изгнал его из его царства. А его мать, которая была царицей, ты сделал рабыней, Иродиаду. Так что он был здесь, так сказать, в качестве моего гостя, и по этой причине я назначил его своим капитаном. Мне жаль, что он мертв. Эй! почему вы оставили тело здесь? Его нужно отнести в какое-нибудь другое место. Я не буду смотреть на это, — прочь это! [Тело уносят.] Здесь холодно. Дует ветер. Разве здесь не дует ветер?

ИРОДИАДА. Нет, ветра нет.

Ирод. Я говорю вам, что есть ветер, который дует.... И я слышу в воздухе что-то похожее на хлопанье крыльев, на хлопанье огромных крыльев.° Разве ты этого не слышишь?

ИРОДИАДА. Я ничего не слышу.

ИРОД. Я больше не слышу этого. Но я слышал это. Это было дуновение ветра. Оно прошло. Но нет, я слышу это снова. Разве ты этого не слышишь? Это похоже на хлопанье крыльев.

ИРОДИАДА. Говорю тебе, ничего нет. Ты больна. Пойдем внутрь.

Ирод. Я не болен. Это твоя дочь смертельно больна. Никогда я не видел ее такой бледной.

ИРОДИАДА. Я говорил тебе не смотреть на нее.

ИРОД. Налей мне вина. [Приносят вино.] Саломея, выпей со мной немного вина. У меня здесь есть изысканное вино. Мне его прислал сам цезарь. Окуни в него свои маленькие красные губки, чтобы я мог осушить чашу.

САЛОМЕЯ. Я не хочу пить, тетрарх.

Ирод. Ты слышишь, что она мне отвечает, эта твоя дочь?

ИРОДИАДА. Она поступает правильно. Почему ты все время пялишься на нее?

ИРОД. Принеси мне спелые плоды. [Фрукты принесены.] Саломея, пойдем, поешь фруктов со мной. Я люблю видеть на фруктах следы твоих маленьких зубов. Откуси только немного от этого плода, чтобы я мог съесть то, что осталось.

САЛОМЕЯ. Я не голоден, тетрарх.

ИРОД [Иродиаде.] Вы видите, как вы воспитали свою дочь.

ИРОДИАДА. Моя дочь и я происходим из царского рода. Что касается тебя, твой отец был погонщиком верблюдов! Он был вором и разбойником в придачу!

Ирод. Ты лжешь!

ИРОДИАДА. Ты хорошо знаешь, что это правда.

Ирод. Саломея, подойди и сядь рядом со мной. Я отдам тебе трон твоей матери.

САЛОМЕЯ. Я не устал, тетрарх.

ИРОДИАДА. Ты видишь, с каким уважением она к тебе относится.

Ирод. Принеси мне — Чего я желаю? Я забыл. Ах! ах! Я помню.

ГОЛОС ИОКАНААНА. Вот, время пришло! То, что я предсказывал, сбылось. День, о котором я говорил, близок.

ИРОДИАДА. Прикажи ему замолчать. Я не стану слушать его голос. Этот человек постоянно осыпает меня оскорблениями.

Ирод. Он ничего не сказал против тебя. Кроме того, он очень великий пророк.

ИРОДИАДА. Я не верю в пророков. Может ли человек сказать, что произойдет? Никто этого не знает. Кроме того, он постоянно оскорбляет меня. Но я думаю, что ты его боишься.... Я хорошо знаю, что ты его боишься.

ИРОД. Я не боюсь его. Я никого не боюсь.

ИРОДИАДА. Говорю тебе, ты его боишься. Если вы его не боитесь, почему вы не передаете его евреям, которые вот уже полгода требуют его?

ЕВРЕЙ. Воистину, милорд, было бы лучше отдать его в наши руки.

ИРОД. Хватит об этом. Я уже дал вам свой ответ. Я не отдам его в ваши руки. Он святой человек. Он человек, который видел Бога.

ЕВРЕЙ. Этого не может быть. Нет человека, который видел Бога со времен пророка Илии. Он последний человек, который видел Бога лицом к лицу. В эти дни Бог не показывается. Бог скрывает Себя. Поэтому на землю пришло великое зло.

ДРУГОЙ ЕВРЕЙ. Воистину, никто не знает, действительно ли пророк Илия видел Бога. Возможно, он увидел всего лишь тень Бога.

ТРЕТИЙ ЕВРЕЙ. Бог никогда не скрывается. Он являет Себя всегда и во всех местах. Бог пребывает во зле точно так же, как и в добре.

ЧЕТВЕРТЫЙ ЕВРЕЙ. Ты не должен так говорить. Это очень опасная доктрина. Это учение пришло из Александрии, где люди преподают философию греков. А греки - язычники. Они даже не обрезаны.

ПЯТЫЙ ЕВРЕЙ. Ни один человек не может сказать, как действует Бог. Пути Его очень темны. Возможно, то, что мы называем злом, есть добро, а то, что мы называем добром, есть зло. Нет знания ни о чем. Нам остается только склонить головы перед Его волей, ибо Бог очень силен. Он разбивает на куски сильных вместе со слабыми, ибо Он не обращает внимания ни на кого из людей.

ПЕРВЫЙ ЕВРЕЙ. Ты говоришь правду. воистину, Бог ужасен. Он разламывает на куски сильных и слабых, как люди толкут зерно в ступе. Но что касается этого человека, он никогда не видел Бога. Ни один человек не видел Бога со времен пророка Илии.

ИРОДИАДА. Заставь их замолчать. Они утомляют меня.

ИРОД. Но я слышал, что Иоканаан на самом деле ваш пророк Илия.

ЕВРЕЙ. Этого не может быть. Прошло более трехсот лет со времен пророка Илии.

ИРОД. Некоторые говорят, что этот человек - Илия пророк.

НАЗАРЯНИН. Я уверен, что это Илия пророк.

ЕВРЕЙ. Нет, но он не Илия пророк.

ГОЛОС ИОКАНААНА. Вот, день близок, день Господень, и я слышу на горах шаги Того, кто будет Спасителем мира.°

Ирод. Что это значит? Спаситель мира?

TIGELLINUS. Это титул, который принимает цезарь.

ИРОД. Но Цезарь не войдет в Иудею. Только вчера я получил письма из Рима. В них ничего не было по этому поводу. А ты, Тигеллин, который был в Риме зимой, ты ничего не слышал по этому поводу, не так ли?

TIGELLINUS. Сир, я ничего не слышал по этому поводу. Я всего лишь объяснял название. Это один из титулов цезаря.

ИРОД. Но цезарь не может прийти. У него слишком подагра. Говорят, что его ноги подобны ногам слона. Также есть государственные причины. Тот, кто покидает Рим, теряет Рим. Он не придет. Однако, цезарь - повелитель, он придет, если таково будет его желание. Тем не менее, я думаю, что он не придет.

ПЕРВЫЙ НАЗАРЯНИН. Эти слова пророка не касались цезаря, сир.

ИРОД. Как?—это не касалось Цезаря?

ПЕРВЫЙ НАЗАРЯНИН. Нет, мой господин.

ИРОД. О ком же тогда он говорил?

ПЕРВЫЙ НАЗАРЯНИН. О Мессии,° who hath come.

Еврей. Мессия не приходил.

ПЕРВЫЙ НАЗАРЯНИН. Он пришел и повсюду творит чудеса!

ИРОДИАДА. Хо! хо! чудеса! Я не верю в чудеса. Я видел слишком много. [На страницу.] Мой поклонник.

ПЕРВЫЙ НАЗАРЯНИН. Этот Человек творит настоящие чудеса. Так, на свадьбе, которая состоялась в маленьком городке Галилеи, довольно важном городе, Он превратил воду в вино.° Некоторые присутствовавшие рассказали мне об этом. Также Он исцелил двух прокаженных, которые сидели перед воротами Капернаума, простым прикосновением к ним.°

ВТОРОЙ НАЗАРЯНИН. Нет, в Капернауме Он исцелил двух слепых.

ПЕРВЫЙ НАЗАРЯНИН. Нет, они были прокаженными. Но Он также исцелял слепых людей, и Его видели на горе, разговаривающим с ангелами.

САДДУКЕЙ. Ангелов не существует.

ФАРИСЕЙ. Ангелы существуют, но я не верю, что этот Человек разговаривал с ними.

ПЕРВЫЙ НАЗАРЯНИН. Великое множество людей видели Его разговаривающим с ангелами.

ИРОДИАДА. Как эти люди меня утомляют! Они смешны! Они вообще смешны! [На страницу.] Ну что! мой поклонник? [Паж протягивает ей веер.] У тебя вид мечтательницы. Ты не должна мечтать. Только больные люди видят сны. (Она ударяет веером по странице.)

ВТОРОЙ НАЗАРЯНИН. Существует также чудо с дочерью Иаира.°

ПЕРВЫЙ НАЗАРЯНИН. Да, это точно. Никто не может этого отрицать.

ИРОДИАДА. Эти люди сумасшедшие. Они слишком долго смотрели на луну. Прикажите им замолчать.

Ирод. Что это за чудо с дочерью Иаира?

ПЕРВЫЙ НАЗАРЯНИН. Дочь Иаира была мертва. Этот Человек воскресил ее из мертвых.

ИРОД. Как! Он воскрешает людей из мертвых?

ПЕРВЫЙ НАЗАРЯНИН. Да, сир; Он воскрешает мертвых.

ИРОД. Я не желаю, чтобы Он это делал. Я запрещаю Ему это делать. Я никому не позволяю воскрешать мертвых. Этого Человека нужно найти и сказать, что я запрещаю Ему воскрешать мертвых. Где сейчас этот Человек?

ВТОРОЙ НАЗАРЯНИН. Он повсюду, мой господин, но найти Его трудно.

ПЕРВЫЙ НАЗАРЯНИН. Говорят, что сейчас Он в Самарии.

ЕВРЕЙ. Легко увидеть, что это не Мессия, если Он в Самарии. Мессия придет не к самаритянам. Самаритяне прокляты. Они не приносят приношений в Храм.

ВТОРОЙ НАЗАРЯНИН. Несколько дней назад он покинул Самарию. Я думаю, что в данный момент Он находится по соседству с Иерусалимом.

ПЕРВЫЙ НАЗАРЯНИН. Нет, Его там нет. Я только что приехал из Иерусалима. Вот уже два месяца они не получали о Нем никаких известий.

ИРОД. Неважно! Но пусть они найдут Его и скажут Ему: так говорит царь Ирод: ‘Я не позволю Тебе воскрешать мертвых’. Превращать воду в вино, исцелять прокаженных и слепых.... Он может делать все это, если захочет. Я ничего не говорю против этих вещей. По правде говоря, я считаю добрым делом исцеление прокаженного. Но никто не может воскрешать мертвых .... Было бы ужасно, если бы мертвые вернулись.

ГОЛОС ИОКАНААНА. Ах! Распутница! Блудница! Ах! дочь Вавилона с ее золотыми глазами и позолоченными веками! Так говорит Господь Бог: пусть выступит против нее множество людей. Пусть люди возьмут камни и побьют ее ими.° ...

ИРОДИАДА. Прикажи ему замолчать!

ГОЛОС ИОКАНААНА. Пусть военачальники воинств пронзят ее своими мечами, пусть они сокрушат ее своими щитами.°

ИРОДИАДА. Нет, но это позорно.

ГОЛОС ИОКАНААНА. Именно так Я сотру с лица земли все зло, и все женщины научатся не подражать ее мерзостям.

ИРОДИАДА. Ты слышишь, что он говорит против меня? Ты позволяешь ему оскорблять ту, кто является твоей женой!

ИРОД. Он не назвал твоего имени.

ИРОДИАДА. Какое это имеет значение? Ты хорошо знаешь, что именно меня он стремится очернить. А я твоя жена, не так ли?

ИРОД. По правде говоря, дорогая и благородная Иродиада, ты моя жена, а до этого ты была женой моего брата.

ИРОДИАДА. Это ты вырвал меня из его объятий.

Ирод. По правде говоря, я был сильнее его.... Но давайте не будем говорить об этом вопросе. Я не желаю говорить об этом. Это причина ужасных слов, произнесенных пророком. Может быть, из-за этого случится несчастье. Давай не будем говорить об этом. Благородная Иродиада, мы не заботимся о наших гостях. Наполни мой кубок, мой возлюбленный. Эй! наполни вином большие кубки из серебра и большие кубки из стекла. Я выпью за Цезаря. Здесь римляне, мы должны выпить за цезаря.

ВСЕ. Цезарь! Цезарь!

Ирод. Разве ты не видишь, какая она бледная?

ИРОДИАДА. Тебе какое дело, бледная она или нет?

Ирод. Никогда я не видел ее такой бледной.

ИРОДИАДА. Ты не должен смотреть на нее.

ГОЛОС ИОКАНААНА. В тот день солнце почернеет, как власяница, и луна станет, как кровь, и звезды небесные упадут на землю, как незрелые смоквы, которые падают со смоковницы, и цари земные устрашатся.°

ИРОДИАДА. Ах! ах! Я хотел бы увидеть тот день, о котором он говорит, когда луна станет подобна крови и когда звезды упадут на землю, как незрелые смоквы. Этот пророк говорит как пьяный, ... но я не могу выносить звук его голоса. Я ненавижу его голос. Прикажи ему замолчать.

Ирод. Я не буду. Я не могу понять, что он говорит, но это может быть предзнаменованием.

ИРОДИАДА. Я не верю в приметы. Он говорит как пьяный.

Ирод. Возможно, он опьянен вином божьим.

ИРОДИАДА. Что это за вино, вино Божье? С каких виноградников его собирают? В каком винном прессе его можно найти?

ИРОД (С этого момента он все время смотрит на Саломею.) Тигеллин, когда ты в последнее время был в Риме, император говорил с тобой на тему...?

TIGELLINUS. По какому вопросу, милорд?

Ирод. На какую тему? Ах! Я задал тебе вопрос, не так ли? Я забыл, о чем хотел бы тебя спросить.

ИРОДИАДА. Ты снова смотришь на мою дочь. Ты не должен смотреть на нее. Я уже говорил об этом.

Ирод. Больше ты ничего не скажешь.

ИРОДИАДА. Я говорю это снова.

ИРОД. А восстановление Храма, о котором они так много говорили, будет ли что-нибудь сделано? Они говорят, что завеса Святилища исчезла, не так ли?°

ИРОДИАДА. Ты сам украл его. Ты говоришь наугад и без остроумия. Я здесь не останусь. Давайте войдем внутрь.

Ирод. Станцуй для меня, Саломея.

ИРОДИАДА. Я не позволю ей танцевать.

САЛОМЕЯ. У меня нет желания танцевать, Тетрарх.

Ирод. Саломея, дочь Иродиады, станцуй для меня.

ИРОДИАДА. Мир. Оставь ее в покое.

Ирод. Я приказываю тебе танцевать, Саломея.

САЛОМЕЯ. Я не буду танцевать, Тетрарх.

ИРОДИАДА (Смеется.) Ты видишь, как она тебя слушается.

Ирод. Какое мне дело, танцует она или нет? Мне все равно. Сегодня я счастлив. Я чрезвычайно счастлив. Никогда я не был так счастлив.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. У Тетрарха мрачный вид. Разве у него не мрачный вид?

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Да, у него мрачный вид.

ИРОД. Почему я не должен быть счастлив? Цезарь, владыка мира, Цезарь, владыка всего сущего, очень любит меня. Он только что прислал мне самые драгоценные подарки. Кроме того, он пообещал мне вызвать в Рим царя Каппадокии, который является моим врагом. Может быть, в Риме он распнет его, ибо он способен делать все, что ему взбредет в голову. Воистину, цезарь - господь. Поэтому я хорошо делаю, что счастлив. Я очень счастлива, никогда еще я не была так счастлива. Ничто в мире не может омрачить мое счастье.

ГОЛОС ИОКАНААНА. Он будет восседать на своем троне. Он будет облачен в багряницу и пурпур. В руке своей он будет нести золотую чашу, полную его богохульств.° И ангел Господень поразит его. Он будет съеден червями.°

ИРОДИАДА. Ты слышишь, что он говорит о тебе. Он говорит, что тебя съедят черви.

ИРОД. Он говорит не обо мне. Он никогда не говорит против меня. Он говорит о царе Каппадокии; о царе Каппадокии, который мой враг. Это он будет съеден червями. Это не я. Никогда он не произносил ни слова против меня, этот пророк, за исключением того, что я согрешил, взяв в жены жену моего брата. Возможно, он прав. Ибо, по правде говоря, вы бесплодны.

ИРОДИАДА. Я бесплоден, я? Ты говоришь это, ты, который когда-либо смотрел на мою дочь, ты, который хотел бы, чтобы она танцевала для твоего удовольствия? Ты говоришь как дурак. Я родила ребенка. У тебя не было ребенка, нет, ни от одной из твоих рабынь. Это ты бесплодна, а не я.

Ирод. Успокойся, женщина! Я говорю, что ты бесплодна. Ты не родила мне ребенка, и пророк говорит, что наш брак не является истинным браком. Он говорит, что это брак по кровосмешению, брак, который принесет зло.... Боюсь, он прав; я уверен, что он прав. Но сейчас не время говорить об этих вещах. Я был бы счастлив в этот момент. По правде говоря, я счастлив. Мне ни в чем не хватает.

ИРОДИАДА. Я рад, что ты сегодня в таком хорошем настроении. Это не в твоих обычаях. Но уже поздно. Давайте войдем внутрь. Не забывайте, что мы выходим на охоту на рассвете. Послам цезаря должны быть оказаны все почести, не так ли?

ВТОРОЙ СОЛДАТ. У тетрарха мрачный вид.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Да, у него мрачный вид.

Ирод. Саломея, Саломея, станцуй для меня. Молю тебя, станцуй для меня. Мне грустно сегодня вечером. Да, сегодня вечером я хожу грустный. Когда я шел сюда, я поскользнулся в крови, что является дурным предзнаменованием; также я услышал в воздухе хлопанье крыльев, хлопанье гигантских крыльев. Я не могу сказать, что это может означать.…. Сегодня вечером мне грустно. Поэтому потанцуй для меня. Потанцуй для меня, Саломея, умоляю тебя. Если ты станцуешь для меня, ты можешь просить у меня все, что пожелаешь, и я дам тебе это. Да, станцуй для меня, Саломея, и все, что ты попросишь у меня, я дам тебе, даже половину моего королевства.

САЛОМЕЯ (Встает.) Ты действительно дашь мне все, о чем я попрошу тебя, тетрарх?

ИРОДИАДА. Не танцуй, дочь моя.

ИРОД. Все, что ты попросишь у меня, даже половину моего царства.

САЛОМЕЯ. Ты клянешься в этом, тетрарх?

Ирод. Я клянусь в этом, Саломея.

ИРОДИАДА. Не танцуй, дочь моя.

САЛОМЕЯ. Чем ты поклянешься в этом, Тетрарх?

ИРОД. Клянусь моей жизнью, моей короной, моими богами. Все, что ты пожелаешь, Я дам тебе, даже половину моего королевства, если ты только станцуешь для меня. О Саломея, Саломея, станцуй для меня!

САЛОМЕЯ. Ты дал клятву, тетрарх.

Ирод. Я дал клятву.

ИРОДИАДА. Дочь моя, не танцуй.

ИРОД. Даже до половины моего королевства. Ты будешь прекрасна как королева, Саломея, если тебе будет угодно попросить половину моего королевства. Разве она не будет прекрасна как королева? Ах! здесь холодно! Дует ледяной ветер, и я слышу … почему я слышу в воздухе это хлопанье крыльев? Ах! Можно было бы представить себе огромную черную птицу, которая парит над террасой. Почему я не вижу ее, эту птицу? Удары ее крыльев ужасны. Дыхание ветра от ее крыльев ужасно. Это холодный ветер. Нет, но не холодно, а жарко. Я задыхаюсь. Полейте мне руки водой. Дайте мне поесть снега. Ослабьте мою мантию. Быстро! быстро! ослабь мою мантию. Нет, оставь ее. Мне больно от моей гирлянды, от моей гирлянды из роз. Цветы подобны огню. Они обожгли мне лоб. (Он срывает с головы венок и бросает его на стол.] Ах! Теперь я могу дышать. Какие красные эти лепестки! Они подобны пятнам крови на ткани. Это не имеет значения. Неразумно находить символы во всем, что видишь. Это делает жизнь слишком полной ужасов. Лучше было бы сказать, что пятна крови прекрасны, как лепестки роз. Гораздо лучше было бы сказать это.... Но мы не будем говорить об этом. Теперь я счастлив. Я умираю счастливым. Разве я не имею права быть счастливым? Твоя дочь собирается станцевать для меня. Ты не станцуешь для меня, Саломея? Ты обещал станцевать для меня.

ИРОДИАДА. Я не позволю ей танцевать.

САЛОМЕЯ. Я буду танцевать для тебя, Тетрарх.

Ирод. Ты слышишь, что говорит твоя дочь. Она собирается станцевать для меня. Ты хорошо делаешь, что танцуешь для меня, Саломея. И когда ты станцуешь для меня, не забудь попросить меня о том, о чем тебе вздумается попросить. Все, что ты пожелаешь, Я дам тебе, даже половину моего королевства. Я поклялся в этом, не так ли?

САЛОМЕЯ. Ты поклялся в этом, Тетрарх.

Ирод. И я никогда не нарушал своего слова. Я не из тех, кто нарушает свои клятвы. Я не умею лгать. Я раб своего слова, а мое слово - это слово царя. У царя Каппадокии всегда был лживый язык, но он не настоящий царь. Он трус. Кроме того, он должен мне деньги , которые он не вернет. Он даже оскорбил моих послов. Он произнес слова, которые ранили. Но Цезарь распнет его, когда он прибудет в Рим. Я знаю, что Цезарь распнет его. И если он не распнет его, все же он умрет, будучи съеденным червями. Пророк предсказал это. Что ж! Почему ты медлишь, Саломея?

САЛОМЕЯ. Я жду, пока мои рабы принесут мне благовония и семь покрывал и снимут с моих ног сандалии. [Рабы приносят благовония и семь покрывал и снимают сандалии Саломеи.]

Ирод. Ах, ты будешь танцевать босиком! Это хорошо! Это хорошо! Твои маленькие ножки будут как белые голубки. Они будут как маленькие белые цветочки, которые танцуют на деревьях.... Нет, нет, она будет танцевать на крови! На земле пролита кровь. Она не должна танцевать на крови. Это было дурное предзнаменование.

ИРОДИАДА. Тебе какое дело, если она танцует на крови? Ты достаточно глубоко увяз в этом...

Ирод. Что мне до этого? Ах! посмотри на луну! Она стала красной. Она стала красной, как кровь. Ах! пророк пророчествовал истинно. Он пророчествовал, что луна станет как кровь. Разве он не пророчествовал этого? Все вы слышали, как он пророчествовал это. И теперь луна стала как кровь. Разве вы не видите этого?

ИРОДИАДА. О да, я хорошо это вижу, и звезды падают, как незрелые смоквы, не так ли? и солнце становится черным, как власяница, и цари земные в страхе. Это, по крайней мере, можно увидеть. Пророк оправдан в своих словах по крайней мере в этом, ибо поистине цари земные боятся .... Позволь нам войти внутрь. Ты болен. В Риме скажут, что ты сошел с ума. Давайте войдем внутрь, говорю я вам.

ГОЛОС ИОКАНААНА. Кто это, пришедший из Эдома, кто это, пришедший из Бозры, чьи одежды окрашены в пурпур, кто сияет красотой своих одежд, кто ходит могучий в своем величии? Отчего твоя одежда запятнана багрянцем?°

ИРОДИАДА. Пойдем внутрь. Голос этого человека сводит меня с ума. Я не допущу, чтобы моя дочь танцевала, пока он постоянно кричит. Я не допущу, чтобы она танцевала, пока вы смотрите на нее таким образом. Одним словом, я не позволю ей танцевать.

Ирод. Не вставай, моя жена, моя королева, это тебе ничего не даст. Я не войду внутрь, пока она не станцует. Танцуй, Саломея, танцуй для меня.

ИРОДИАДА. Не танцуй, дочь моя.

САЛОМЕЯ. Я готов, Тетрарх. [Саломея танцует танец семи покрывал.]°

Ирод. Ах, чудесно! чудесно! Вы видите, что она танцевала для меня, вашей дочери. Подойди ближе, Саломея, подойди, чтобы я мог отдать тебе твою плату. Ах! Я плачу королевскую цену тем, кто танцует для моего удовольствия. Я заплачу тебе по-королевски. Я дам тебе все, чего пожелает твоя душа. Чего бы ты хотел? Говори.

САЛОМЕЯ (Опускается на колени.) Я бы хотел, чтобы мне сейчас принесли серебряное блюдо° ...

ИРОД (Смеется.) На серебряном блюде? Конечно, да, на серебряном подносе. Она очаровательна, не правда ли? Что бы ты хотела иметь на серебряном блюде, о милая и прекрасная Саломея, ты, что прекраснее всех дочерей Иудеи? Что бы ты хотел, чтобы они принесли тебе на серебряном блюде? Скажи мне. Что бы это ни было, ты получишь это. Мои сокровища принадлежат тебе. Чего бы ты хотела, Саломея?

САЛОМЕЯ (Встает.) Глава Иоканаана.

ИРОДИАДА. Ах, хорошо сказано, дочь моя.

Ирод. Нет, нет!

ИРОДИАДА. Хорошо сказано, дочь моя.

Ирод. Нет, нет, Саломея. Это не то, чего ты желаешь. Не слушай голоса своей матери. Она постоянно дает тебе дурные советы. Не слушай ее.

САЛОМЕЯ. Я прислушиваюсь не к голосу моей матери. Для собственного удовольствия я прошу голову Иоканаана на серебряном блюде. Ты дал клятву, Ирод. Не забывай, что ты дал клятву.

Ирод. Я знаю это. Я дал клятву моими богами. Я это хорошо знаю. Но я молю тебя, Саломея, попроси у меня кое-что еще. Попроси у меня половину моего царства, и я дам ее тебе. Но не проси у меня того, о чем просили твои уста.

САЛОМЕЯ. Я прошу у тебя голову Иоканаана.

Ирод. Нет, нет, я не отдам его тебе.

САЛОМЕЯ. Ты дал клятву, Ирод.

ИРОДИАДА. Да, ты дала клятву. Все тебя слышали. Ты поклялся в этом при всех.

Ирод. Успокойся, женщина! Я обращаюсь не к тебе.

ИРОДИАДА. Моя дочь правильно сделала, что обратилась к главе Иоканаана. Он осыпал меня оскорблениями. Он говорил невыразимые вещи против меня. Видно, что она очень любит свою мать. Не уступай, дочь моя. Он дал клятву, он дал клятву.

ИРОД. Мир! Не говори со мной! … Саломея, прошу тебя, не упрямься. Я всегда был добр к тебе. Я всегда любила тебя.... Может быть, я любила тебя слишком сильно. Поэтому не проси меня об этом. Это ужасно, ты просишь меня об ужасной вещи. Конечно, я думаю, ты шутишь. На голову человека, отрезанную от его тела, неприятно смотреть, не так ли? Неприлично, чтобы глаза девственницы смотрели на такое. Какое удовольствие ты мог бы получить от этого. Нет такого удовольствия, которое ты мог бы получить от этого. Нет, нет, это не то, чего ты желаешь. Послушай меня. У меня есть изумруд, большой изумруд круглой формы, который прислал мне слуга Цезаря. Когда ты смотришь сквозь этот изумруд, ты можешь увидеть то, что проходит вдали. Сам цезарь носит такой изумруд, когда идет в цирк. Но мой изумруд больше. Я хорошо знаю, что он больше всех. Это самый большой изумруд во всем мире. Ты возьмешь его, не так ли? Попроси это у меня, и я дам это тебе.

САЛОМЕЯ. Я требую голову Иоканаана.

ИРОД. Ты не слушаешь. Ты не слушаешь. Позволь мне говорить, Саломея.

САЛОМЕЯ. Голова Иоканаана!

Ирод. Нет, нет, ты этого не потерпишь. Ты говоришь это только для того, чтобы обеспокоить меня, потому что я смотрел на тебя и не переставал этой ночью. Это правда, я смотрел на тебя и не переставал этой ночью. Твоя красота взволновала меня. Твоя красота сильно обеспокоила меня, и я слишком долго смотрел на тебя. Нет, я больше не буду смотреть на тебя. Не следует ни на что смотреть. Ни на вещи, ни на людей не следует смотреть. Хорошо смотреть только в зеркала, ибо зеркала показывают нам только маски. О! о! принеси вина! Я жажду.... Саломея, Саломея, давай будем друзьями. Подумай о себе.... Ах! что бы я сказал? Чего не было? Ах! Я помню это! … Саломея, — нет, но подойди ко мне поближе; я боюсь, ты не услышишь моих слов, — Саломея, ты знаешь моих белых павлинов, моих прекрасных белых павлинов,° которые гуляют в саду между миртами и высокими кипарисами. Их клювы позолочены золотом, и зерна, которые они едят, намазаны золотом, а их лапы окрашены в пурпур. Когда они кричат, начинается дождь, и луна показывается на небесах, когда они распускают свои хвосты. По двое они прогуливаются между кипарисами и черными миртами, и у каждого есть раб, который ухаживает за ними. Иногда они пролетают над деревьями, а потом устраиваются на ночлег в траве и вокруг водоемов. Во всем мире нет более замечательных птиц. Я знаю, что у самого цезаря нет птиц прекраснее моих. Я дам тебе пятьдесят моих павлинов. Они будут следовать за тобой, куда бы ты ни пошел, и среди них ты будешь подобен луне среди огромного белого облака…. Я отдам их тебе, все. У меня их всего сотня, и во всем мире нет царя, у которого были бы павлины, подобные моим. Но я отдам их тебе все. Только ты должен освободить меня от моей клятвы и не должен просить меня о том, о чем просили меня твои уста.

(Он осушает кубок с вином.)

САЛОМЕЯ. Дай мне голову Иоканаана!

ИРОДИАДА. Хорошо сказано, дочь моя! Что касается тебя, то ты смешна со своими павлинами.

ИРОД. Мир! ты всегда кричишь. Ты кричишь, как хищный зверь. Ты не должен так кричать. Твой голос утомляет меня. Мир, говорю тебе! … Саломея, подумай о том, что ты делаешь. Возможно, этот человек пришел от Бога. Он святой человек. Перст Божий коснулся его. Бог вложил в его уста ужасные слова. Во дворце, как и в пустыне, Бог всегда с ним.... Может быть, по крайней мере, так оно и есть. Никто не может сказать наверняка, но возможно, что Бог с ним и за него. Если он тоже умрет, возможно, со мной случится какое-то зло. Истинно, он сказал, что зло постигнет кого-то в день его смерти. На кого оно падет, если не на меня? Помните, я поскользнулся в крови, когда шел сюда. И разве я не слышал хлопанье крыльев в воздухе, хлопанье огромных крыльев? Это плохие предзнаменования. И было еще кое-что. Я уверен, что были и другие вещи, хотя я их не видел. Ты не хочешь, чтобы со мной случилось какое-нибудь зло, Саломея? Послушай меня еще раз.

САЛОМЕЯ. Дай мне голову Иоканаана!

Ирод. Ах! ты меня не слушаешь. Успокойся. Что касается меня, разве я не спокоен? Я совершенно спокоен. Послушай. У меня здесь спрятаны драгоценности - драгоценности, которых даже твоя мать никогда не видела; драгоценности, на которые чудесно смотреть. У меня есть ожерелье из жемчуга, уложенного в четыре ряда. Они подобны лунам, окованным серебряными лучами. Они подобны полусотне лун, пойманных в золотую сеть. Они покоились на груди королевы из слоновой кости. Ты будешь прекрасна, как королева, когда наденешь их. У меня есть аметисты двух видов: один черный, как вино, и другой красный, как вино, окрашенное водой. У меня есть топазы, желтые, как глаза тигров, и топазы, розовые, как глаза лесного голубя, и зеленые, как глаза кошек. У меня есть опалы, которые всегда горят холодным, как лед, пламенем, опалы, которые наводят грусть на умы мужчин и пугают теней. У меня есть ониксы, похожие на глазные яблоки мертвой женщины. У меня есть лунные камни, которые меняются при смене луны и становятся тусклыми, когда видят солнце. У меня есть сапфиры, большие, как яйца, и синие, как голубые цветы. Море бродит внутри них, и луна никогда не заходит, чтобы потревожить синеву их волн. У меня есть хризолиты и бериллы, и хризопразы, и рубины; у меня есть камни сардоникс и гиацинт, и камни халцедон, и я отдам их все тебе, абсолютно все, и кое-что еще я добавлю к ним. Король Индии только что прислал мне четыре веера, сделанные из перьев попугаев, а король Нумидии - одеяние из страусовых перьев. У меня есть кристалл, в который женщине не дозволено заглядывать, и молодые люди не могут лицезреть его до тех пор, пока их не побьют розгами. В ларце из перламутра у меня есть три чудесные бирюзы. Тот, кто носит их на лбу, может воображать вещи, которых нет, а тот, кто носит их в руке, может превратить плодоносящую женщину в женщину бесплодную. Это великие сокровища. Это бесценные сокровища. Но это еще не все. В ларце черного дерева у меня есть две чашечки из янтаря, похожие на яблоки из чистого золота. Если враг нальет яд в эти чаши, они станут подобны серебряным яблокам. В ларце, инкрустированном янтарем, у меня есть сандалии, инкрустированные стеклом. У меня есть накидки, привезенные из страны Серес,° и браслеты, украшенные карбункулами и нефритом, которые привозят из города Евфрат.... Чего желаешь ты больше этого, Саломея? Скажи мне, чего ты желаешь, и я дам тебе это. Я дам тебе все, что ты попросишь, за исключением только одной вещи. Я отдам тебе все, что принадлежит мне, за исключением жизни только одного человека. Я дам тебе мантию верховного жреца. Я дам тебе завесу святилища.

ЕВРЕИ. О! о!

САЛОМЕЯ. Дай мне голову Иоканаана!

ИРОД (Откидываясь на спинку сиденья.) Пусть ей дадут то, что она просит! По правде говоря, она дитя своей матери! [Подходит первый солдат. Иродиада вынимает из руки тетрарха кольцо смерти и отдает его Солдату, который тут же относит его Палачу. Палач выглядит испуганным.] Кто взял мое кольцо? На моей правой руке было кольцо. Кто пил мое вино? В моем кубке было вино. Он был полон вина. Кто-то выпил его! О! несомненно, с кем-то случится какое-то зло. [Палач спускается в цистерну.] Ах! зачем я дал свою клятву? Отныне пусть ни один король не приносит клятвы. Если он ее не сдержит, это ужасно, а если он ее сдержит, это тоже ужасно.

ИРОДИАДА. Моя дочь молодец.

Ирод. Я уверен, что случится какое-нибудь несчастье.

САЛОМЕЯ (Склоняется над цистерной и прислушивается.) Ни звука. Я ничего не слышу. Почему он не кричит, этот человек? Ах! если бы кто-нибудь попытался убить меня, я бы закричал, я бы боролся, я бы не страдал .... Бей, бей, Нееман, бей, говорю тебе…. Нет, я ничего не слышу. Наступает тишина, ужасающая тишина. Ах! что-то упало на землю. Я слышал, как что-то упало. Это был меч палача. Он боится, этот раб. Он уронил свой меч. Он не смеет убить его. Он трус, этот раб! Пусть пришлют солдат. (Она видит Пажа Иродиады и обращается к нему.) Подойди сюда. Ты был другом того, кто умер, не так ли? Что ж, говорю тебе, мертвецов недостаточно. Иди к солдатам и прикажи им спуститься вниз и принести мне то, что я прошу, то, что обещал мне Тетрарх, то, что принадлежит мне. [Паж отшатывается. Она поворачивается к солдатам.] Сюда, солдаты. Спускайся в этот водоем и принеси мне голову этого человека. Тетрарх, тетрарх, прикажи своим солдатам принести мне голову Иоканаана.

[Огромная черная рука, рука Палача, выходит из цистерны, неся на серебряном щите голову Иоканаана. Саломея хватает его. Ирод закрывает лицо плащом. Иродиада улыбается и обмахивается веером. Назаряне падают на колени и начинают молиться.]

Ах! ты не позволил бы мне поцеловать твои уста, Иоканаан. Что ж! Я поцелую их сейчас. Я откушу его зубами, как откусывают от спелого плода. Да, я поцелую твои уста, Иоканаан. Я сказал это; разве я этого не говорил? Я сказал это. Ах! Я поцелую его сейчас.... Но почему ты не смотришь на меня, Иоканаан? Твои глаза, которые были так ужасны, так полны ярости и презрения, теперь закрыты. Почему они закрыты? Открой глаза твои! Подними веки твои, Иоканаан! Почему ты не смотришь на меня? Ты боишься меня, Иоканаан, что не смотришь на меня? … И твой язык, который был подобен красной змее, источающей яд, он больше не двигается, он не произносит ни слова, Иоканаан, эта алая гадюка, которая плюнула на меня своим ядом. Странно, не правда ли? Как получилось, что красная гадюка больше не шевелится? … Ты не хотел иметь ничего от меня, Иоканаан. Ты отверг меня. Ты говорил злые слова против меня. Ты вела себя со мной как с блудницей, как с распутницей, со мной, Саломеей, дочерью Иродиады, принцессой Иудейской! Что ж, я все еще жив, но ты мертв, и твоя голова принадлежит мне. Я могу делать с ней все, что захочу. Я могу бросить его собакам°и птицам небесным. То, что оставят собаки, съедят птицы небесные.... Ах, Иоканаан, Иоканаан, ты был человеком, которого я любила единственным среди людей! Все другие мужчины были мне ненавистны. Но ты был прекрасен! Твое тело было колонной из слоновой кости°, установленной на серебряных ножках. Это был сад, полный голубей и серебряных лилий. Это была башня из серебра, украшенная щитами из слоновой кости. В мире не было ничего белее твоего тела. В мире не было ничего чернее твоих волос. Во всем мире не было ничего краснее твоих губ. Твой голос был кадилом, распространяющим странные ароматы, и когда я смотрел на тебя, я слышал странную музыку. Ах! почему ты не взглянул на меня, Иоканаан? Покровом рук твоих и покровом богохульств твоих ты скрыл лицо твое. Ты надел на глаза твои покров того, кто хотел узреть Бога своего. Что ж, ты видел своего Бога, Иоканаан, но меня, меня ты никогда не видел. Если бы ты увидел меня, ты бы полюбил меня. Я увидел тебя, и я полюбил тебя. О, как я любила тебя! Я все еще люблю тебя, Иоканаан. Я люблю только тебя.... Я жажду твоей красоты; я изголодался по твоему телу; и ни вино, ни яблоки не могут утолить мое желание. Что мне теперь делать, Иоканаан? Ни наводнения, ни великие воды не могут утолить мою страсть.° Я была принцессой, а ты презирал меня. Я была девственницей, и ты лишил меня девственности. Я была целомудренна, и ты наполнил мои вены огнем.... Ах! ах! почему ты не взглянул на меня? Если бы ты взглянул на меня, ты бы полюбил меня. Хорошо, я знаю, что ты любил бы меня, а тайна Любви больше, чем тайна Смерти.°

Ирод. Она чудовищна, твоя дочь; говорю тебе, она чудовищна. По правде говоря, то, что она сделала, - великое преступление. Я уверен, что это преступление против какого-то неизвестного Бога.

ИРОДИАДА. Я очень доволен своей дочерью.° Она молодец. И я бы остался здесь сейчас.

ИРОД (Встает.) Ах! Там говорит жена моего брата! Приди! Я не останусь в этом месте. Приди, говорю тебе. Несомненно, произойдет что-то ужасное. Манассия, Иссахар, Озиас, погасите факелы. Я не буду смотреть на вещи, я не позволю вещам смотреть на меня. Погасите факелы! Спрячьте луну! Спрячь звезды! Давай спрячемся в нашем дворце, Иродиада. Я начинаю бояться.

[Рабы гасят факелы. Звезды исчезают. Огромное облако закрывает луну и полностью скрывает ее. На сцене становится совсем темно. Тетрарх начинает подниматься по лестнице.]

ГОЛОС САЛОМЕИ. Ах! Я целовала твои уста, Иоканаан, я целовала твои уста. На твоих губах был горький привкус. Был ли это вкус крови? … Нет; но, возможно, это был вкус любви.... Говорят, что у любви горький вкус.... Но какое это имеет значение? какое это имеет значение? Я целовал твои уста, Иоканаан, я целовал твои уста.

[Луч лунного света падает на Саломею и озаряет ее.]

ИРОД (Оборачивается и видит Саломею.) Убейте эту женщину!°

[Солдаты бросаются вперед и сокрушают своими щитами Саломею, дочь Иродиады, принцессу фудеи.]

СУРТАЙНОМ.


OceanofPDF.com

ВЕЕР ЛЕДИ УИНДЕРМИР

Пьеса о хороших женщинах


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ПЬЕСЫ°

ЛОРД УИНДЕРМИР

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ

ЛОРД ДАРЛИНГТОН

ЛЕДИ АГАТА КАРЛАЙЛ

ЛОРД ОГАСТЕС ЛОРТОН

ЛЕДИ ПЛИМДЕЙЛ

МИСТЕР ДАМБИ

ЛЕДИ ДЖЕДБУРГ

МИСТЕР СЕСИЛ ГРЭМ

ЛЕДИ ДЖЕДБУРГ

МИСТЕР ХОППЕР

МИССИС КАУПЕР-КАУПЕР

ПАРКЕР, дворецкий

МИССИС ЭРЛИНН

ЛЕДИ УИНДЕРМИР

РОЗАЛИ, горничная

СЦЕНЫ ИЗ ПЬЕСЫ

ACT I Утренняя гостиная в доме лорда Уиндермира.

ACT II Гостиная в доме лорда Уиндермира.

ACT III Комнаты лорда Дарлингтона.

АПУНКТ IV Такой же, как в Первом действии.

Время.... Настоящее.

Место.... Лондон.

Действие пьесы происходит в течение двадцати четырех часов,° начиная со вторника в пять часов пополудни и заканчивая на следующий день в 1.30 ночи.


ЛОНДОН: ТЕАТР СЕНТ-Джеймс

Арендатор и управляющий: мистер Джордж Александер

22 февраля1892 г.

ЛОРД УИНДЕРМИР

мистер Джордж Александер

ЛОРД ДАРЛИНГТОН

Мистер Наткомб Гулд

ЛОРД ОГАСТЕС ЛОРТОН

мистер Х. Х. Винсент

МИСТЕР СЕСИЛ ГРЭМ

мистер Бен. Уэбстер

МИСТЕР ДАМБИ

Мистер Вейн-Темпест

МИСТЕР ХОППЕР

Мистер Альфред Холисес

ПАРКЕР (дворецкий)

мистер В. Сэнсбери

ЛЕДИ УИНДЕРМИР

Мисс Лили Хэнбери

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ

Мисс Фанни Коулман

ЛЕДИ АГАТА КАРЛАЙЛ

Мисс Лора Грейвз

ЛЕДИ ПЛИМДЕЙЛ

Мисс Грэнвилл

ЛЕДИ ДЖЕДБУРГ

Мисс Б. Пейдж

ЛЕДИ СТАТФИЛД

Мисс Мэдж Гердлстоун

МИССИС КАУПЕР- КУПЕР

Мисс А. Де Винтон

МИССИС ЭРЛИН

Мисс Мэрион Терри

РОЗАЛИ (горничная)

Мисс Уинифред Долан


ВЕЕР ЛЕДИ УИНДЕРМИР°

ПЕРВЫЙ АКТ

SCENE—Утренняя комната в доме лорда Уиндермира на Карлтон-Хаус-Террас.° Двери C. и R. Бюро с книгами и бумагами R. Диван с маленьким чайным столиком L. Окно, выходящее на террасу L. Стол R.

(Леди Уиндермир за столом R. расставляет розы в синей вазе.)

[Входит Паркер.]

ПАРКЕР. Ваша светлость дома сегодня днем?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Да, кто звонил?

ПАРКЕР. Лорд Дарлингтон, миледи.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. (На мгновение колеблется.) Пригласите его — и я буду дома для любого, кто позвонит.

ПАРКЕР. Да, миледи.

[Выход C.]

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Мне лучше повидаться с ним до вечера. Я рад, что он пришел.

[Входит Паркер Си.]

ПАРКЕР. Лорд Дарлингтон.

[Входит лорд Дарлингтон К..]

[Выходит из Паркера.]

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Как поживаете, леди Уиндермир?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Как поживаете, лорд Дарлингтон? Нет, я не могу пожать вам руку. У меня все руки мокрые от этих роз. Разве они не прелесть? Их привезли из Селби этим утром.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Они просто совершенны. [Видит веер, лежащий на столе.] И какой замечательный веер! Можно мне взглянуть на него?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Сделай. Красиво, не правда ли! На нем мое имя и все такое. Я сама только что это увидела. Это подарок моего мужа мне на день рождения. Ты знаешь, что сегодня мой день рождения?

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Нет? Это правда?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Да, я сегодня совершеннолетняя. Довольно важный день в моей жизни, не так ли? Вот почему я устраиваю эту вечеринку сегодня вечером. Присаживайтесь. [Все еще расставляю цветы.]

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Садясь.) Хотел бы я знать, что у вас день рождения, леди Уиндермир. Я бы усыпал цветами всю улицу перед вашим домом, чтобы вы могли прогуляться. Они созданы для вас.

[Короткая пауза.]

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Лорд Дарлингтон, вчера вечером в Министерстве иностранных дел вы меня разозлили. Я боюсь, что ты снова будешь меня раздражать.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Я, леди Уиндермир?

[Входят Паркер и лакей К. с подносом и чайными принадлежностями.]

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Положи это сюда, Паркер. Хватит. (Вытирает руки носовым платком, подходит к чайному столику L. и садится.) Не хотите ли подойти, лорд Дарлингтон?

[Выхожу из Паркера C.]

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Берет стул и идет через весь Лос-Анджелес.) Я совершенно несчастен, леди Уиндермир. Вы должны сказать мне, что я сделал. (Садится за стол L.)

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Ну, ты весь вечер расточал мне замысловатые комплименты.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Улыбаясь.) Ах, в наше время всем нам так туго приходится, что единственные приятные вещи, которые можно делать , - это комплименты. Это единственное, за что мы можем заплатить.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Качая головой.) Нет, я говорю очень серьезно. Вы не должны смеяться, я совершенно серьезен. Мне не нравятся комплименты, и я не понимаю, почему мужчина должен думать, что доставляет женщине огромное удовольствие, когда он говорит ей кучу вещей, которые не имеет в виду.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Ах, но я действительно имел в виду их. (Берет чай, который она ему предлагает.)

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Серьезно.) Надеюсь, что нет. Мне было бы жаль ссориться с вами, лорд Дарлингтон. Вы мне очень нравитесь, вы это знаете. Но вы бы мне совсем не нравились, если бы я думала, что вы такой же, как большинство других мужчин. Поверь мне, ты лучше большинства других мужчин, и иногда мне кажется, что ты притворяешься хуже.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. У всех нас есть свои маленькие причуды тщеславия, леди Уиндермир.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Почему ты делаешь это своим особенным? (Все еще сидя за столом L.)

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Все еще сидящий Л. К..) О, в наши дни так много тщеславных людей разгуливают по Обществу, притворяясь хорошими, что, я думаю, это свидетельствует о довольно милой и скромной склонности притворяться плохими. Кроме того, есть кое-что, что нужно сказать. Если ты притворяешься хорошим, мир воспринимает тебя очень серьезно. Если ты притворяешься плохим, это не так. Такова поразительная глупость оптимизма.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Неужели вы не хотите, чтобы мир воспринимал вас всерьез, лорд Дарлингтон?

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Нет, не весь мир. Кого из людей мир принимает всерьез? Все самые скучные люди, каких только можно придумать, от епископов до зануд. Я бы хотел, чтобы вы относились ко мне очень серьезно, леди Уиндермир, вы больше, чем кто-либо другой в жизни.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Почему...почему я?

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (После небольшого колебания.) Потому что я думаю, что мы могли бы стать отличными друзьями. Давай будем хорошими друзьями. Возможно, когда-нибудь тебе понадобится друг.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Почему вы так говорите?

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. О, всем нам иногда нужны друзья.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Я думаю, мы уже очень хорошие друзья, лорд Дарлингтон. Мы всегда можем оставаться такими, пока ты не...

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Чего не делать?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Не порти все, говоря мне экстравагантные глупости. Ты, наверное, считаешь меня пуританкой? Что ж, во мне есть что-то от пуританина. Меня так воспитали. Я рад этому. Моя мать умерла, когда я был совсем ребенком. Я всегда жила с леди Джулией, старшей сестрой моего отца, которую вы знаете. Она была строга ко мне, но она научила меня тому, о чем мир забывает, о разнице между тем, что правильно, и тем, что неправильно. Она не допускала никаких компромиссов. Я не допускаю ни одного.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Моя дорогая леди Уиндермир!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Откидываясь на спинку дивана.) Вы считаете меня отсталой от века.— Ну, а я - да! Мне должно быть жаль, что я нахожусь на одном уровне с людьми такого возраста.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Вы считаете возраст очень плохим?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. ДА. В наши дни люди, похоже, смотрят на жизнь как на спекуляцию. Это не спекуляция. Это таинство. Его идеал - Любовь. Его очищение - жертва.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Улыбаясь.) О, все лучше, чем быть принесенным в жертву!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Наклоняясь вперед.) Не говори так.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Я говорю это. Я чувствую это — я знаю это.

[Входит Паркер Си.]

ПАРКЕР. Мужчины хотят знать, постелить ли им ковры на террасе на сегодняшний вечер, миледи?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Вы же не думаете, что будет дождь, лорд Дарлингтон, не так ли?

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Я и слышать не хочу о том, что в твой день рождения пойдет дождь!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Скажи им, чтобы сделали это немедленно, Паркер.

[Выхожу из Паркера C.]

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Все еще сидя.) Как вы думаете, тогда — конечно, я привожу лишь воображаемый пример, — как вы думаете, что в случае молодой супружеской пары, скажем, состоящей в браке около двух лет, если муж внезапно становится близким другом женщины с ... ну, более чем сомнительным характером, постоянно навещает ее, обедает с ней и, вероятно, оплачивает ее счета, — как вы думаете, жена не должна утешаться?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Хмурясь.) Утешать себя?

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Да, я думаю, она должна ... Я думаю, у нее есть право.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Поскольку муж мерзок, жена тоже должна быть мерзкой?

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Низость - ужасное слово, леди Уиндермир.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Это ужасно, лорд Дарлингтон.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Знаете, я боюсь, что хорошие люди приносят много вреда в этом мире. Безусловно, самый большой вред, который они наносят, заключается в том, что они придают плохости такое чрезвычайное значение. Абсурдно делить людей на хороших и плохих. Люди либо очаровательны, либо скучны. Я принимаю сторону очаровательных, и вы, леди Уиндермир, не можете не принадлежать к ним.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Итак, лорд Дарлингтон. (Встает и пересекает Р., становясь перед ним.) Не шевелись, я просто закончу с цветами. [Подходит к столу R. C..]

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Встает и подвигает стул.) И я должен сказать, что, по-моему, вы очень сурово относитесь к современной жизни, леди Уиндермир. Конечно, я признаю, что многие против этого. Большинство женщин, например, в наши дни довольно корыстолюбивы.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Не говорите о таких людях.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Что ж, тогда, оставляя в стороне меркантильных людей, которые, конечно, ужасны, неужели вы всерьез думаете, что женщины, совершившие то, что мир называет ошибкой, никогда не должны быть прощены?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Встает из-за стола.) Я думаю, что их никогда нельзя прощать.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. А мужчины? Считаете ли вы, что для мужчин должны быть те же законы, что и для женщин?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Конечно!

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Я думаю, что жизнь слишком сложная штука, чтобы руководствоваться такими жесткими правилами.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Если бы у нас были "эти жесткие правила", мы бы нашли жизнь намного проще.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Вы не допускаете исключений?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Ни одного!

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Ах, какая вы очаровательная пуританка, леди Уиндермир!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Прилагательное было излишним, лорд Дарлингтон.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Я ничего не могла с собой поделать. Я могу противостоять всему, кроме искушения.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. У вас современная манера притворяться слабой.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Смотрит на нее.) Это всего лишь притворство, леди Уиндермир.

[Входит Паркер Си.]

ПАРКЕР. Герцогиня Бервикская и леди Агата Карлайл.

[Входят герцогиня Бервик и леди Агата Карлайл С..]

[Выхожу из Паркера C.]

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ (Спускается по лестнице и пожимает руку.) Дорогая Маргарет, я так рад тебя видеть. Ты помнишь Агату, не так ли? [Пересекая Лос-Анджелес.] Как поживаете, лорд Дарлингтон? Я не позволю тебе узнать мою дочь, ты слишком порочна.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Не говорите так, герцогиня. Как порочный человек я полный неудачник. Ведь есть много людей, которые говорят, что на самом деле я никогда не делал ничего плохого за всю свою жизнь. Конечно, они говорят это только за моей спиной.°

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИК. Разве он не ужасен? Агата, это лорд Дарлингтон. Имейте в виду, вы не верите ни единому его слову. [Лорд Дарлингтон пересекает Р. К..] Нет, никакого чая, спасибо, дорогая. (Пересекает комнату и садится на диван.] Мы только что пили чай у леди Маркби. К тому же такой плохой чай. Его было совершенно невозможно пить. Я нисколько не удивился. Его поставляет ее собственный зять. Агата с таким нетерпением ждет твоего сегодняшнего бала, дорогая Маргарет.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Садится, Л.К..) О, вы не должны думать, что это будет бал, герцогиня. Это всего лишь танец в честь моего дня рождения. Маленький и ранний.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Встает, Л.К..) Очень маленький, очень ранний и очень избранный, герцогиня.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ [На диване L.] Конечно, это будет для избранных. Но мы знаем это, дорогая Маргарет, о твоем доме. Это действительно один из немногих домов в Лондоне, куда я могу привести Агату и где я чувствую себя в полной безопасности рядом с дорогим Бервиком. Я не знаю, к чему клонится общество. Самые ужасные люди, кажется, ходят повсюду. Они, конечно, приходят на мои вечеринки — мужчины приходят в ярость, если их не пригласить. Действительно, кто-то должен выступить против этого.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Я так и сделаю, герцогиня. Я не потерплю в своем доме никого, из-за кого разразился бы какой-либо скандал.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН [Р. К..] О, не говорите так, леди Уиндермир. Меня никогда не должны были впускать! (Садится.)

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. О, мужчины не имеют значения. С женщинами все по-другому. У нас все хорошо. По крайней мере, некоторые из нас. Но нас определенно загоняют локтями в угол. Наши мужья действительно забыли бы о нашем существовании, если бы мы время от времени не придирались к ним, просто чтобы напомнить, что у нас есть на это полное законное право.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Любопытно, герцогиня, что в супружеской игре — игре, кстати, выходящей из моды, — все почести принадлежат женам, и они неизменно проигрывают в случайном розыгрыше.°

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Странный трюк? Это ее муж, лорд Дарлингтон?

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Это было бы неплохое имя для современного мужа.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Дорогой лорд Дарлингтон, насколько вы порочны!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Лорд Дарлингтон банален.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Ах, не говорите так, леди Уиндермир.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Тогда почему ты так тривиально говоришь о жизни?

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Потому что я думаю, что жизнь - слишком важная вещь, чтобы когда-либо говорить о ней серьезно.° (Двигается вверх по градусу.)

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Что он имеет в виду? Сделайте уступку моему слабоумию, лорд Дарлингтон, просто объясните мне, что вы на самом деле имеете в виду.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Спускается с задней части стола.) Думаю, мне лучше этого не делать, герцогиня. В наши дни быть понятным - значит быть выясненным. Прощайте! (Пожимает руку герцогине.) А теперь... (поднимается на сцену) Леди Уиндермир, до свидания. Я могу прийти сегодня вечером, не так ли? Позволь мне прийти.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Поднимается на сцену вместе с лордом Дарлингтоном.) Да, конечно. Но вы не должны говорить людям глупые, неискренние вещи.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Улыбаясь.) Ах! вы начинаете меня исправлять. Кого бы то ни было исправлять опасно, леди Уиндермир.

(Кланяется и выходит С.)

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ (Которая встала, идет К..) Какое очаровательное, порочное создание! Он мне так нравится. Я очень рада, что он ушел! Как мило ты выглядишь! Где ты берешь свои платья? А теперь я должен сказать тебе, как мне жаль тебя, дорогая Маргарет. Подходит к дивану и садится рядом с леди Уиндермир.] Агата, дорогая!

ЛЕДИ АГАТА. Да, мама. (Встает.)

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Не могли бы вы пойти и полистать альбом с фотографиями, который я там вижу?

ЛЕДИ АГАТА. Да, мама. (Подходит к столу L.)

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Милая девочка! Она так любит фотографии Швейцарии. Я думаю, у нее такой чистый вкус. Но мне действительно так жаль тебя, Маргарет.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Улыбаясь.) Почему, герцогиня?

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИК. О, из-за этой ужасной женщины. К тому же она так хорошо одевается, что становится еще хуже, подает такой ужасный пример. Огастес — ты знаешь моего брата с сомнительной репутацией — такое испытание для всех нас ... Что ж, Огастес по уши влюблен в нее. Это довольно скандально, потому что она абсолютно неприемлема в обществе. У многих женщин есть прошлое, но мне сказали, что у нее их по меньшей мере дюжина, и что все они подходят друг другу.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. О ком вы говорите, герцогиня?

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. О миссис Эрлин.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Миссис Эрлин? Я никогда о ней не слышал, герцогиня. И какое отношение она имеет ко мне?

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Бедное мое дитя! Агата, дорогая!

ЛЕДИ АГАТА. Да, мама.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Не выйдете ли вы на террасу полюбоваться закатом?

ЛЕДИ АГАТА. Да, мама.

[Выйдите через окно L.]

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Милая девушка! Так любит закаты! Демонстрирует такую утонченность чувств, не так ли? В конце концов, нет ничего лучше Природы, не так ли?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Но в чем дело, герцогиня? Почему вы говорите со мной об этом человеке?

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Вы действительно не знаете? Уверяю вас, мы все очень расстроены этим. Только вчера вечером у дорогой леди Янсен все говорили, как это необычно, что из всех мужчин Лондона Уиндермир ведет себя подобным образом.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Мой муж — что общего у него с женщинами такого сорта?

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Ах, действительно, что, дорогая? В этом-то все и дело. Он постоянно навещает ее и останавливается на несколько часов кряду, и пока он там, ее ни для кого нет дома. Не так уж много дам навещают ее, дорогая, но у нее очень много друзей—мужчин с сомнительной репутацией - особенно у моего родного брата, как я тебе уже говорила, — и именно это делает Уиндермир таким ужасным местом. Мы считали его таким образцовым мужем, но, боюсь, в этом нет никаких сомнений. Мои дорогие племянницы — вы ведь знакомы с девочками Сэвилл, не так ли? — такие милые домашние создания — некрасивые, ужасно некрасивые, но такие хорошие — ну, они всегда у окна, занимаются модной работой и делают уродливые вещи для бедных, что, я думаю, так полезно с их стороны в эти ужасные социалистические дни, а эта ужасная женщина сняла дом на Керзон-стрит, прямо напротив них — к тому же на такой респектабельной улице. Я не знаю, к чему мы придем! И они сказали мне, что Уиндермир ходит туда четыре—пять раз в неделю - они видят его. Они ничего не могут с собой поделать — и хотя они никогда не говорят о скандалах, они — ну, конечно же — говорят об этом каждому встречному. И хуже всего то, что мне сказали, что эта женщина вытянула у кого—то кучу денег, потому что, кажется, она приехала в Лондон шесть месяцев назад, не имея вообще ничего, о чем можно было бы говорить, а теперь у нее очаровательный дом в Мейфэре, она каждый день катается на пони в парке° и все — ну, все - с тех пор, как она познакомилась с бедным дорогим Уиндермиром.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. О, я не могу в это поверить!

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Но это чистая правда, моя дорогая. Об этом знает весь Лондон. Вот почему я счел за лучшее приехать и поговорить с вами и посоветовать вам немедленно увезти Уиндермира в Хомбург или в Экс,° где ему будет чем развлечься и где вы сможете наблюдать за ним весь день напролет. Уверяю тебя, моя дорогая, что несколько раз после того, как я впервые вышла замуж, мне приходилось притворяться очень больной и пить самую отвратительную минеральную воду только для того, чтобы вывезти Бервика из города. Он был чрезвычайно восприимчив. Хотя я должен сказать, что он никогда никому не отдавал крупных сумм денег. Он слишком принципиален для этого!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Перебивая.) Герцогиня, герцогиня, это невозможно! (Встает и переходит сцену к C.] Мы женаты всего два года. Нашему ребенку всего шесть месяцев. [Садится в кресло R. of L. за столом.]

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Ах, милая хорошенькая крошка! Как поживает наш малыш? Это мальчик или девочка? Я надеюсь, что девочка ... Ах, нет, я помню, что это мальчик! Мне очень жаль. Мальчики такие злые. Мой мальчик чрезмерно аморален. Вы не поверите, в какое время он приходит домой. И он окончил Оксфорд всего несколько месяцев назад — я действительно не знаю, чему их там учат.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Все мужчины плохие?

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. О, все они, моя дорогая, все без исключения. И они никогда не становятся лучше. Мужчины стареют, но они никогда не становятся хорошими.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Мы с Уиндермиром поженились по любви.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Да, так мы и начнем. Только жестокие и непрекращающиеся угрозы Бервика покончить с собой заставили меня вообще принять его, и не прошло и года, как он уже охотился за всевозможными нижними юбками, любого цвета, любой формы, из любого материала. На самом деле, еще до окончания медового месяца я заметила, как он подмигивал моей горничной, очень хорошенькой, респектабельной девушке. Я сразу же уволил ее, не придав значения°— Нет, я помню, что передал ее своей сестре; бедный дорогой сэр Джордж такой близорукий, я думал, это не будет иметь значения. Но, тем не менее, это произошло — к величайшему сожалению. (Встает.) А теперь, мое дорогое дитя, я должен идти, поскольку мы ужинаем вне дома. И имейте в виду, не принимайте слишком близко к сердцу это маленькое отклонение от нормы в "Уиндермире". Просто увезите его за границу, и он вернется к вам в полном порядке.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Вернешься ко мне? [С.]

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ [Л. К..] Да, дорогая, эти порочные женщины уводят от нас наших мужей, но они всегда возвращаются, слегка покалеченные, конечно. И не устраивай сцен, мужчины их ненавидят!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Очень любезно с вашей стороны, герцогиня, прийти и рассказать мне все это. Но я не могу поверить, что мой муж изменяет мне.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Прелестное дитя! Когда-то я была такой. Теперь я знаю, что все мужчины - монстры. [Леди Уиндермир звонит в колокольчик.] Единственное, что нужно делать, - это хорошо кормить несчастных. Хороший повар творит чудеса, и я знаю, что ты это умеешь. Моя дорогая Маргарет, ты не собираешься плакать?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Вам не нужно бояться, герцогиня, я никогда не плачу.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИК. Совершенно верно, дорогая. Плач - прибежище некрасивых женщин, но гибель хорошеньких. Агата, дорогая!

ЛЕДИ АГАТА (Входит L.) Да, мама. [Встает позади стола Лос-Анджелеса.]

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Подойдите попрощаться с леди Уиндермир и поблагодарите ее за ваш очаровательный визит. [Снова спускаюсь.] И, кстати, я должен поблагодарить вас за то, что вы прислали открытку мистеру Хопперу — именно на него в настоящее время обращают такое внимание богатые молодые австралийцы. Его отец сколотил огромное состояние, продавая какую-то еду в круглых жестяных банках — по—моему, самую вкусную - мне кажется, это то, что слуги всегда отказываются есть. Но сын довольно интересный. Я думаю, его привлекает умная речь дорогой Агаты. Конечно, нам должно быть очень жаль ее терять, но я думаю, что мать, которая не расстается с дочерью каждый сезон, не испытывает настоящей привязанности. Мы придем сегодня вечером, дорогая. [Паркер открывает двери.] И помни мой совет, немедленно увези беднягу из города, это единственное, что можно сделать. Еще раз прощай; приезжай, Агата.

[Уходят герцогиня и леди Агата К..]

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Какой ужас! Теперь я понимаю, что лорд Дарлингтон имел в виду, говоря о воображаемом примере пары, женатой менее двух лет. О, это не может быть правдой — она говорила об огромных суммах, выплаченных этой женщине. Я знаю, где Артур хранит свою банковскую книжку — в одном из ящиков этого стола. Я мог бы это выяснить. Я узнаю. (Открывает ящик.) Нет, это какая-то ужасная ошибка. (Встает и уходит С.] Какой-то глупый скандал! Он любит меня! Он любит меня! Но почему я не должна смотреть? Я его жена, я имею право смотреть! [Возвращается к бюро, достает книгу и изучает ее, страницу за страницей, улыбается и вздыхает с облегчением] Я так и знал! в этой дурацкой истории нет ни слова правды. [Убирает книгу обратно в ящик. Когда она это делает, начинает и достает другую книгу.] Вторая книга — закрытая на ключ!° [Пытается открыть его, но безуспешно. Видит на бюро нож для разрезания бумаги и срезает им обложку с книги. Начинается с первой страницы.] ‘ Миссис Эрлинн — 600 фунтов, миссис Эрлинн— 700 фунтов, миссис Эрлинн — 400 фунтов. это правда! это правда! Какой ужас! [Бросает книгу на пол.]

[Входит лорд Уиндермир К..]

ЛОРД УИНДЕРМИР. Ну что, дорогая, веер уже отправили домой?Выходит Р.К., видит книгу.] Маргарет, ты вскрыла мою банковскую книжку. Ты не имеешь права так поступать!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Вы считаете неправильным, что вас разоблачили, не так ли?

ЛОРД УИНДЕРМИР. Я считаю неправильным, что жена должна шпионить за своим мужем.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Я не шпионил за вами. Я узнал о существовании этой женщины полчаса назад. Кто-то, кто пожалел меня, был настолько любезен, что рассказал мне то, что и так известно каждому в Лондоне, — о ваших ежедневных визитах на Керзон-стрит, о вашем безумном увлечении, о чудовищных суммах денег, которые вы тратите на эту печально известную женщину! [Пересекая букву L.]

ЛОРД УИНДЕРМИР. Маргарет! не смейте так говорить о миссис Эрлин, вы не представляете, как это несправедливо!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Поворачиваясь к нему.) Вы очень ревниво относитесь к чести миссис Эрлин. Я хотел бы, чтобы ты так же ревновал меня.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Твоя честь не затронута, Маргарет. Ты же ни на секунду не думаешь, что ... (Кладет книгу обратно на стол.)

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Я думаю, что вы странно тратите свои деньги. Вот и все. О, не думай, что я беспокоюсь о деньгах. Насколько я понимаю, ты можешь растратить все, что у нас есть. Но что я действительно имею в виду, так это то, что ты, кто любил меня, ты, кто научил меня любить тебя, должен перейти от любви, которая дается, к любви, которая покупается. О, это ужасно! [Садится на диван.] И это я чувствую себя униженной! ты ничего не чувствуешь. Я чувствую себя запятнанной, совершенно запятнанной. Ты не можешь себе представить, какими отвратительными кажутся мне сейчас последние шесть месяцев — каждый твой поцелуй запятнан в моей памяти.

ЛОРД УИНДЕРМИР (Подходит к ней.) Не говори так, Маргарет. Я никогда никого в целом мире не любила, кроме тебя.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Встает.) Кто же тогда эта женщина? Почему ты снимаешь для нее дом?

ЛОРД УИНДЕРМИР. Я не снимал для нее дом.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Вы дали ей на это деньги, что одно и то же.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Маргарет, насколько я знаю миссис Эрлин...

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Существует ли мистер Эрлин — или он миф?

ЛОРД УИНДЕРМИР. Ее муж умер много лет назад. Она одна в этом мире.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Нет родственников? [Пауза.]

ЛОРД УИНДЕРМИР. Нет.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Довольно любопытно, не правда ли? [L.]

ЛОРД УИНДЕРМИР [Л. К..] Маргарет, я говорил тебе — и прошу тебя выслушать меня, - что, насколько я знаю миссис Эрлин, она вела себя хорошо. Если бы много лет назад ...

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. О! [Пересекая Р. К..] Мне не нужны подробности о ее жизни!

ЛОРД УИНДЕРМИР [C.] Я не собираюсь сообщать вам никаких подробностей о ее жизни. Я просто говорю вам — миссис Эрлин когда-то почитали, любили, уважали. Она была знатного происхождения, у нее было положение — она потеряла все — выбросила это, если хотите. От этого становится еще горше. Несчастья можно вынести — они приходят извне, это случайности. Но страдать из—за собственных ошибок — ах! - в этом и есть жало жизни. Это тоже было двадцать лет назад. Тогда она была почти девочкой. Она была женой еще меньше, чем ты.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Она меня не интересует, и тебе не следует упоминать эту женщину и меня на одном дыхании. Это ошибка вкуса. [Усаживает Р. за письменный стол.]

ЛОРД УИНДЕРМИР. Маргарет, ты могла бы спасти эту женщину. Она хочет вернуться в общество и хочет, чтобы ты помогла ей. (Подходит к ней.)

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Я!

ЛОРД УИНДЕРМИР. Да, вы.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Какая дерзость с ее стороны! [Пауза.]

ЛОРД УИНДЕРМИР. Маргарет, я пришел попросить тебя о большом одолжении, и я все еще прошу тебя об этом, хотя ты обнаружила то, о чем, по моему замыслу, ты никогда не должна была знать, а именно, что я дал миссис Эрлин крупную сумму денег. Я хочу, чтобы ты отправил ей приглашение на нашу сегодняшнюю вечеринку. (Встает рядом с ней.)

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Вы с ума сошли! (Встает.)

ЛОРД УИНДЕРМИР. Я умоляю вас. Люди могут болтать о ней, действительно болтают о ней, конечно, но они не знают о ней ничего определенного . Она побывала в нескольких домах — не в тех домах, куда бы вы пошли, я признаю, но все же в домах, куда ходят женщины, принадлежащие к тому, что в наши дни называется Обществом. Это ее не удовлетворяет. Она хочет, чтобы ты принял ее один раз.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Полагаю, в качестве триумфа для нее?

ЛОРД УИНДЕРМИР. Нет, но потому, что она знает, что вы хорошая женщина и что, если она приедет сюда однажды, у нее появится шанс на более счастливую, уверенную жизнь, чем та, что у нее была. Она больше не будет прилагать усилий, чтобы узнать вас. Разве вы не поможете женщине, которая пытается вернуться?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Нет! Если женщина действительно раскаивается, она никогда не захочет возвращаться в общество, которое погубило ее.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Я умоляю вас.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Направляясь к двери R.) Я собираюсь переодеться к ужину, и не будем больше упоминать об этом сегодня вечером. Артур (Подходит к нему C.), Ты воображаешь, что из-за того, что у меня нет ни отца, ни матери, что я один на свете и что ты можешь обращаться со мной, как тебе заблагорассудится. Вы ошибаетесь, у меня есть друзья, много друзей.

ЛОРД УИНДЕРМИР [Л. К..] Маргарет, ты говоришь глупости, безрассудство. Я не буду с вами спорить, но я настаиваю на том, чтобы вы спросили миссис Эрлин сегодня вечером.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР [Р. К..] Я не стану делать ничего подобного. [Пересекаю Лос-Анджелес.]

ЛОРД УИНДЕРМИР. Вы отказываетесь? [С.]

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Безусловно!

ЛОРД УИНДЕРМИР. Ах, Маргарет, сделай это ради меня; это ее последний шанс.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Какое это имеет отношение ко мне?

ЛОРД УИНДЕРМИР. Как жестоки хорошие женщины!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Как слабы плохие мужчины!

ЛОРД УИНДЕРМИР. Маргарет, возможно, никто из нас, мужчин, недостаточно хорош для женщин, на которых мы женимся, — это совершенно верно, — но ты же не думаешь, что я когда—нибудь ... О, это предположение чудовищно!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Почему вы должны отличаться от других мужчин? Мне говорили, что в Лондоне едва ли найдется муж, который не растрачивал бы свою жизнь на какую-нибудь постыдную страсть.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Я не один из них.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Я в этом не уверен!

ЛОРД УИНДЕРМИР. Ты уверен в своем сердце. Но не делай пропасть за пропастью между нами. Видит бог, последние несколько минут достаточно сильно отдалили нас друг от друга. Сядь и напиши открытку.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Ничто в целом мире не заставило бы меня.

ЛОРД УИНДЕРМИР (Подходит к бюро.) Тогда я так и сделаю!Звонит в электрический звонок, садится и пишет открытку.]

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Вы собираетесь пригласить эту женщину? (Подходит к нему.)

ЛОРД УИНДЕРМИР. ДА.

[Пауза. Входит Паркер.]

Паркер!

ПАРКЕР. Да, милорд. [Спускается по Лос-Анджелесу.]

ЛОРД УИНДЕРМИР. Отправьте эту записку миссис Эрлин по адресу Керзон-стрит, 84А. [Направляется в Лос-Анджелес и передает записку Паркеру.] Ответа нет!

[Выхожу из Паркера C.]

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Артур, если эта женщина придет сюда, я оскорблю ее.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Маргарет, не говори так.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Я серьезно.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Дитя мое, если бы ты поступила так, в Лондоне не нашлось бы женщины, которая не пожалела бы тебя.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. В Лондоне нет хорошей женщины, которая не аплодировала бы мне. Мы были слишком небрежны. Мы должны подавать пример. Я предлагаю начать сегодня вечером. [Беру веер.] Да, ты подарил мне этот веер сегодня; это был твой подарок на день рождения. Если эта женщина переступит мой порог, я ударю ее им по лицу.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Маргарет, ты не могла так поступить.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Вы меня не знаете! [Перемещает R.]

[Входит Паркер.]

Паркер!

ПАРКЕР. Да, миледи.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Я буду ужинать у себя в комнате. На самом деле я не хочу ужинать. Проследи, чтобы все было готово к половине одиннадцатого. И, Паркер, не забудь очень отчетливо произносить имена гостей сегодня вечером. Иногда ты говоришь так быстро, что я их пропускаю. Мне особенно хочется услышать имена совершенно отчетливо, чтобы не допустить ошибки. Ты понимаешь, Паркер?

ПАРКЕР. Да, миледи.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Хватит!

[Выхожу из Паркера C.]

(Обращается к лорду Уиндермиру.) Артур, если эта женщина придет сюда — я предупреждаю тебя —

ЛОРД УИНДЕРМИР. Маргарет, ты погубишь нас!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Мы! С этого момента моя жизнь отделена от твоей. Но если вы хотите избежать публичного скандала, немедленно напишите этой женщине и скажите, что я запрещаю ей приходить сюда!

ЛОРД УИНДЕРМИР. Я не буду ... я не могу... она должна прийти!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Тогда я сделаю именно так, как сказал. [Звучит R.] Ты не оставляешь мне выбора.

[Выход R.]

ЛОРД УИНДЕРМИР (Зовет ее вслед.) Маргарет! Маргарет! \Пауза.] Боже мой! Что мне делать? Я не осмеливаюсь сказать ей, кто эта женщина на самом деле. Стыд убил бы ее. (Опускается в кресло и закрывает лицо руками.)

ACT DROP

ВТОРОЙ АКТ

SCENE—Гостиная в доме лорда Уиндермира. Дверь R.U., ведущая в бальный зал, где играет оркестр. Дверь L., через которую входят гости. Дверь L. U. выходит на освещенную террасу. Пальмы, цветы и яркий свет. Зал, переполненный гостями. Леди Уиндермир принимает их.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИК [Вверх по.] Так странно, что лорда Уиндермира здесь нет. Мистер Хоппер тоже очень опаздывает. Ты приберегла для него эти пять танцев, Агата? [Спускается.]

ЛЕДИ АГАТА. Да, мама.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ (Садясь на диван.) Просто покажите мне вашу визитку.°Я так рада, что леди Уиндермир возродила открытки.— Это единственная защита матери. Ты, милая, простая малышка! [Зачеркивает два имени.] Ни одна милая девушка не должна танцевать вальс с такими особенно младшими сыновьями!° Это выглядит так быстро! Последние два танца вы могли бы провести на террасе с мистером Хоппером.

(Входят мистер Дамби и леди Плимдейл из бального зала.)

ЛЕДИ АГАТА. Да, мама.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ (Обмахиваясь веером.) Там такой приятный воздух.

ПАРКЕР. Миссис Каупер-Каупер. Леди Статфилд. Сэр Джеймс Ройстон. Мистер Гай Беркли.

[Эти люди входят, как объявлено.]

ТУПИЦА. Добрый вечер, леди Статфилд. Полагаю, это будет последний бал в сезоне?

ЛЕДИ СТАТФИЛД. Полагаю, да, мистер Дамби. Это был восхитительный сезон, не правда ли?

ТУПИЦА. Просто восхитительно! Добрый вечер, герцогиня. Полагаю, это будет последний бал в сезоне?

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Полагаю, да, мистер Дамби. Это был очень скучный сезон, не так ли?

ТУПИЦА. Ужасно скучный! Ужасно скучный!

МИССИС КАУПЕР-КАУПЕР. Добрый вечер, мистер Дамби. Полагаю, это будет последний бал в сезоне?

ТУПИЦА. О, я думаю, что нет. Вероятно, будут еще двое. (Возвращается к леди Плимдейл.)

ПАРКЕР. Мистер Раффорд. Леди Джедбург и мисс Грэм. Мистер Хоппер.

[Эти люди входят, как объявлено.]

ХОППЕР. Как поживаете, леди Уиндермир? Как поживаете, герцогиня?

(Кланяется леди Агате.)

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Дорогой мистер Хоппер, как мило с вашей стороны прийти так рано. Мы все знаем, как за вами гоняются в Лондоне.

ХОППЕР. Столичное место, Лондон! В Лондоне они далеко не такие эксклюзивные, как в Сиднее.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Ах, мы знаем вам цену, мистер Хоппер. Мы хотели бы, чтобы таких, как вы, было больше. Это сделало бы жизнь намного проще. Знаете, мистер Хоппер, дорогая Агата и я очень интересуемся Австралией. Должно быть, там так красиво, когда повсюду летают маленькие кенгуру. Агата нашла его на карте. Какая у него любопытная форма! Прямо как большой упаковочный ящик. Однако это очень молодая страна, не так ли?

ХОППЕР. Разве это не было приготовлено одновременно с остальными, герцогиня?

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Какой вы умный, мистер Хоппер. У вас есть свой собственный ум. А теперь я не должен вас задерживать.

ХОППЕР. Но я хотел бы потанцевать с леди Агатой, герцогиней.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Что ж, я надеюсь, что у нее остался танец. У тебя остался танец, Агата?

ЛЕДИ АГАТА. Да, мама.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Следующая?

ЛЕДИ АГАТА. Да, мама.

ХОППЕР. Могу я иметь удовольствие? (Леди Агата кланяется.)

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Имейте в виду, будьте очень осторожны с моим маленьким болтуном, мистер Хоппер.

(Леди Агата и мистер Хоппер проходят в бальный зал.)

[Входит лорд Уиндермир Л..]

ЛОРД УИНДЕРМИР. Маргарет, я хочу поговорить с тобой.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Через минуту.

[Музыка прекращается.]

ПАРКЕР. Лорд Огастес Лортон.

[Входит лорд Огастес.]

ЛОРД ОГАСТЕС. Добрый вечер, леди Уиндермир.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Сэр Джеймс, не проводите ли вы меня в бальный зал? Август ужинал с нами сегодня вечером. На данный момент с меня действительно довольно дорогого Огастеса.

(Сэр Джеймс Ройстон подает герцогине руку и провожает ее в бальный зал.)

ПАРКЕР. Мистер и миссис Артур Боуден. Лорд и леди Пейсли. Лорд Дарлингтон.

[Эти люди входят, как объявлено.]

ЛОРД ОГАСТЕС (Подходит к лорду Уиндермиру.) Хочу поговорить особенно с тобой, дорогой мальчик. Я измучена до полусмерти. Знаю, что так не выгляжу. Никто из нас, мужчин, не выглядит тем, кто мы есть на самом деле. Чертовски хорошая вещь тоже. Что я хочу знать, так это вот что. Кто она? Откуда она? Почему у нее нет никаких проклятых родственников? Проклятая неприятность, родственники! Но они делают человека таким чертовски респектабельным.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Вы говорите о миссис Эрлин, я полагаю? Я познакомился с ней всего шесть месяцев назад. До тех пор я никогда не знал о ее существовании.

ЛОРД ОГАСТЕС. С тех пор вы часто с ней виделись.

ЛОРД УИНДЕРМИР (Холодно.) Да, с тех пор я часто с ней виделся. Я только что ее увидел.

ЛОРД ОГАСТЕС. Боже! женщины относятся к ней свысока. Этим вечером я ужинал с Арабеллой! Ей-богу! слышали бы вы, что она сказала о миссис Эрлин. Она не оставила на ней ни единой тряпки.... [В сторону.] Мы с Бервиком сказали ей, что это не имеет большого значения, поскольку у леди, о которой идет речь, должно быть, очень красивая фигура. Ты бы видел выражение лица Арабеллы!…Но послушай, дорогой мальчик. Я не знаю, что делать с миссис Эрлин. Боже мой! Я мог бы быть женат на ней; она относится ко мне с таким напускным безразличием. К тому же она чертовски умна! Она все объясняет. Боже! она объясняет тебя. У нее есть для тебя сколько угодно объяснений — и все они разные.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Не нужно никаких объяснений по поводу моей дружбы с миссис Эрлин.

ЛОРД ОГАСТЕС. Хм! Ну, посмотри сюда, дорогой старина. Как ты думаешь, она когда-нибудь попадет в эту проклятую штуку, называемую Обществом? Ты бы познакомил ее со своей женой? Нет смысла ходить вокруг да около. Ты бы это сделал?

ЛОРД УИНДЕРМИР. Миссис Эрлин приедет сюда сегодня вечером.

ЛОРД ОГАСТЕС. Ваша жена прислала ей открытку?

ЛОРД УИНДЕРМИР. Миссис Эрлин получила открытку.

ЛОРД ОГАСТЕС. Тогда с ней все в порядке, дорогой мальчик. Но почему ты не сказал мне об этом раньше. Это избавило бы меня от кучи беспокойств и предотвратило бы недоразумения!

(Леди Агата и мистер Хоппер пересекают улицу и выходят на террасу Лос-Анджелеса.)

ПАРКЕР. Мистер Сесил Грэм!

(Входит мистер Сесил Грэм.)

СЕСИЛ ГРЭМ (Кланяется леди Уиндермир, подходит и пожимает руку лорду Уиндермиру.) Добрый вечер, Артур. Почему ты не спрашиваешь меня, как у меня дела? Мне нравится, когда люди спрашивают меня, как у меня дела. Это показывает всеобщий интерес к моему здоровью. Так вот, сегодня вечером мне совсем нехорошо. Ужинал со своими людьми. Интересно, почему твои люди всегда такие скучные? Мой отец после ужина говорил о морали. Я сказал ему, что он уже достаточно взрослый, чтобы знать лучше. Но мой опыт показывает, что как только люди становятся достаточно взрослыми, чтобы знать лучше, они вообще ничего не понимают. Привет, Таппи! Слышал, ты снова собираешься замуж; думал, тебе надоела эта игра.

ЛОРД ОГАСТЕС. Ты чересчур банален, мой дорогой мальчик, чересчур банален!

СЕСИЛ ГРЭМ. Кстати, Таппи, что это? Вы были дважды женаты и один раз разведены, или дважды разведены и один раз женаты? Я говорю, вы были дважды разведены и один раз женаты. Это кажется гораздо более вероятным.

ЛОРД ОГАСТЕС. У меня очень плохая память. Я действительно не помню, что именно. (Отходит.)

ЛЕДИ ПЛИМДЕЙЛ. Лорд Уиндермир, я хочу спросить вас кое о чем очень важном.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Боюсь, с вашего позволения— я должен присоединиться к своей жене.

ЛЕДИ ПЛИМДЕЙЛ. О, вы не должны мечтать ни о чем подобном. В наши дни для мужа особенно опасно обращать какое-либо внимание на свою жену на публике. Это всегда заставляет людей думать, что он бьет ее, когда они наедине. Мир стал так подозрительно относиться ко всему, что выглядит как счастливая семейная жизнь. Но я расскажу вам, что это такое, за ужином. (Направляется к двери бального зала.)

ЛОРД УИНДЕРМИР [C.] Маргарет! Я должен поговорить с вами.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Не подержите ли мой веер, лорд Дарлингтон? Спасибо. (Спускается к нему.)

ЛОРД УИНДЕРМИР (Подходит к ней.) Маргарет, то, что вы сказали перед обедом, конечно, невозможно?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Эта женщина не придет сюда сегодня вечером!

ЛОРД УИНДЕРМИР [Р. К..] Сюда приедет миссис Эрлин, и если вы каким-либо образом рассердите или раните ее, вы навлекете позор и горе на нас обоих. Помни это! Ах, Маргарет! доверяй только мне! Жена должна доверять своему мужу!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР [C.] В Лондоне полно женщин, которые доверяют своим мужьям. Их всегда можно узнать. Они выглядят такими несчастными. Я не собираюсь быть одним из них. (Подходит.) Лорд Дарлингтон, не могли бы вы вернуть мне мой веер, пожалуйста? Спасибо .... Полезная вещь - вентилятор, не так ли?… Сегодня вечером мне нужен друг, лорд Дарлингтон: Я не знал, что он мне понадобится так скоро.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Леди Уиндермир! Я знал, что когда-нибудь это время придет, но почему именно сегодня?

ЛОРД УИНДЕРМИР. Я will скажу ей. Я должен. Было бы ужасно, если бы произошла какая-нибудь сцена. Маргарет...

ПАРКЕР. Миссис Эрлин!

[Начинает лорд Уиндермир. Входит миссис Эрлин, очень красиво одетая и держащаяся с большим достоинством. Леди Уиндермир хватается за свой веер, затем роняет его на пол. Она холодно кланяется миссис Эрлин, которая, в свою очередь, мило кланяется ей и вплывает в комнату.]

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Вы уронили веер, леди Уиндермир. (Поднимает его и протягивает ей.)

МИССИС ЭРЛИН [К.] Еще раз, как поживаете, лорд Уиндермир? Как очаровательно выглядит ваша милая жена! Неплохая картинка!

ЛОРД УИНДЕРМИР (вполголоса.) С твоей стороны было ужасно опрометчиво прийти!

МИССИС ЭРЛИН (Улыбаясь.) Самый мудрый поступок, который я когда-либо совершал в своей жизни. И, кстати, ты должен уделить мне сегодня вечером побольше внимания. Я боюсь женщин. Ты должен представить меня некоторым из них. С мужчинами я всегда могу справиться. Как поживаете, лорд Огастес? В последнее время вы совершенно пренебрегали мной. Я не видела вас со вчерашнего дня. Боюсь, вы вероломны. Все мне так говорили.

ЛОРД ОГАСТЕС [Р..] Теперь действительно, миссис Эрлин, позвольте мне объяснить.

МИССИС ЭРЛИН [Р. К..] Нет, дорогой лорд Огастес, вы ничего не можете объяснить. В этом твое главное очарование.

ЛОРД ОГАСТЕС. Ах! если вы находите во мне очарование, миссис Эрлин...

[Они разговаривают между собой. Лорд Уиндермир беспокойно расхаживает по комнате, наблюдая за миссис Эрлин.]

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Леди Уиндермир.) Какая ты бледная!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Трусы всегда бледны!

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. У вас слабый вид. Выйди на террасу.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. ДА. (Паркеру.) Паркер, пришлите мой плащ.

МИССИС ЭРЛИН (Подходит к ней.) Леди Уиндермир, как красиво освещена ваша терраса. Напоминает мне террасу принца Дориа в Риме.°

(Леди Уиндермир холодно кланяется и уходит с лордом Дарлингтоном.)

Здравствуйте, мистер Грэм. Это не ваша тетя, леди Джедбург? Я бы так хотела познакомиться с ней.

СЕСИЛ ГРЭМ (После минутного колебания и смущения.) О, конечно, если вы этого хотите. Тетя Кэролайн, позвольте мне представить миссис Эрлин.

МИССИС ЭРЛИН. Так приятно познакомиться с вами, леди Джедбург. (Садится рядом с ней на диван.) Мы с вашим племянником большие друзья. Я очень заинтересован в его политической карьере. Я думаю, его наверняка ждет замечательный успех. Он думает как тори и говорит как радикал,° и это так важно в наши дни. К тому же он такой блестящий оратор. Но мы все знаем, от кого он это унаследовал. Не далее как вчера в парке лорд Эллендейл говорил мне, что мистер Грэм говорит почти так же хорошо, как его тетя.

ЛЕДИ ДЖЕДБУРГ [Р..] Очень любезно с вашей стороны говорить мне эти очаровательные вещи!

(Миссис Эрлин улыбается и продолжает разговор.)

ДУМБИ (Сесилу Грэхему.) Вы представили миссис Эрлин леди Джедбург?.)

СЕСИЛ ГРЭМ. Пришлось, мой дорогой друг. Ничего не мог с собой поделать! Эта женщина может заставить человека делать все, что захочет. Как, я не знаю.

ТУПИЦА. Молю бога, чтобы она не заговорила со мной! (Неторопливо направляется к леди Плимдейл.)

МИССИС ЭРЛИН (К. Леди Джедбург.) В четверг? С большим удовольствием. (Встает и, смеясь, обращается к лорду Уиндермиру.) Как скучно быть вежливым с этими старыми вдовами! Но они всегда настаивают на этом!

ЛЕДИ ПЛИМДЕЙЛ (Мистеру Дамби.) Кто эта хорошо одетая женщина, разговаривающая с Уиндермиром?

ТУПИЦА. Не имею ни малейшего представления! Похоже на роскошное издание злого французского романа, предназначенного специально для английского рынка.

МИССИС ЭРЛИН. Так это бедняга Дамби с леди Плимдейл? Я слышал, она ужасно ревнует его. Похоже, он не горит желанием разговаривать со мной сегодня вечером. Полагаю, он боится ее. У этих женщин соломенного цвета ужасный характер. Знаешь, я думаю, что сначала потанцую с тобой, Уиндермир. [Лорд Уиндермир закусывает губу и хмурится.] Это заставит лорда Огастеса так ревновать! Лорд Огастес!Спускается лорд Огастес.] Лорд Уиндермир настаивает, чтобы я сначала потанцевала с ним, и, поскольку это его собственный дом, я не могу отказаться. Ты знаешь, я бы гораздо охотнее потанцевала с тобой.

ЛОРД ОГАСТЕС (С низким поклоном.) Хотел бы я так думать, миссис Эрлин.

МИССИС ЭРЛИН. Вы слишком хорошо это знаете. Я могу представить себе человека, танцующего с тобой всю жизнь и находящего это очаровательным.

ЛОРД ОГАСТЕС (Кладя руку на свой белый жилет.) О, спасибо, спасибо тебе. Ты самая очаровательная из всех леди!

МИССИС ЭРЛИН. Какая милая речь! Такая простая и искренняя! Как раз такие речи мне нравятся. Что ж, ты будешь держать мой букет.Идет под руку с лордом Уиндермиром в сторону ball-room on Lord Windermere’s arm.] А, мистер Дамби, как дела? Мне так жаль, что меня не было в последние три раза, когда вы звонили. Приходите пообедать в пятницу.

ДУМБИ (С совершенной беспечностью.) В восторге!

[Леди Плимдейл с негодованием смотрит на мистера Дамби. Лорд Огастес следует за миссис Эрлин и лордом Уиндермиром в бальный зал с букетом в руках.]

ЛЕДИ ПЛИМДЕЙЛ (Мистеру Дамби.) Какой же ты абсолютный грубиян! Я никогда не могу поверить ни единому твоему слову! Почему ты сказал мне, что не знаешь ее? Что ты имел в виду, когда звонил ей три раза подряд? Вы не собираетесь там обедать; вы, конечно, понимаете это?

ДУРОЧКА. Моя дорогая Лора, я и не мечтал пойти!

ЛЕДИ ПЛИМДЕЙЛ. Вы еще не сказали мне ее имени! Кто она?

ДУМБИ (Слегка кашляет и приглаживает волосы.] Она миссис Эрлин.

ЛЕДИ ПЛИМДЕЙЛ. Эта женщина!

ДУРОЧКА. Да, так ее все называют.

ЛЕДИ ПЛИМДЕЙЛ. Как это интересно! Как невероятно интересно! Мне действительно нужно хорошенько на нее посмотреть. (Подходит к двери бального зала и заглядывает внутрь.) Я слышал о ней самые шокирующие вещи. Говорят, она разоряет бедняжку Уиндермир. И леди Уиндермир, которая любит быть такой порядочной, приглашает ее! Как чрезвычайно забавно! Нужно быть очень хорошей женщиной, чтобы совершить такую большую глупость. Вы будете там обедать в пятницу!

ТУПИЦА. Почему?

ЛЕДИ ПЛИМДЕЙЛ. Потому что я хочу, чтобы вы взяли с собой моего мужа. В последнее время он был так внимателен, что стал настоящей помехой. Так вот, эта женщина - как раз то, что ему нужно. Он будет ухаживать за ней столько, сколько она ему позволит, и не будет беспокоить меня. Уверяю вас, женщины такого сорта очень полезны. Они составляют основу браков других людей.

ТУПИЦА. Какой же ты загадочный!

ЛЕДИ ПЛИМДЕЙЛ (Глядя на него.) Хотела бы я, чтобы вы были!

ТУПИЦА. Я — для себя. Я единственный человек в мире, которого я хотел бы узнать досконально, но в данный момент я не вижу для этого никакой возможности.

(Они проходят в бальный зал, и леди Уиндермир и лорд Дарлингтон входят с террасы.)

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. ДА. Ее приход сюда чудовищен, невыносим. Я теперь знаю, что ты имел в виду сегодня за чаем. Почему ты не сказал мне прямо? Ты должен был!

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Я не мог! Мужчина не может рассказывать такие вещи о другом мужчине! Но если бы я знал, что он заставит тебя пригласить ее сюда сегодня вечером, думаю, я бы сказал тебе. Во всяком случае, от этого оскорбления ты был бы избавлен.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Я ее не приглашал. Он настоял на ее приезде — вопреки моим мольбам - вопреки моим приказам. О! дом запятнан из-за меня! Я чувствую, что каждая женщина здесь насмехается надо мной, когда танцует с моим мужем. Что я сделала, чтобы заслужить это? Я отдала ему всю свою жизнь. Он взял это, использовал, испортил! Я унижен в своих собственных глазах; и мне не хватает мужества — я трус! (Садится на диван.)

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Если я тебя вообще знаю, то знаю, что ты не сможешь жить с мужчиной, который так с тобой обращается! Какая жизнь была бы у вас с ним? Вы бы чувствовали, что он лжет вам каждое мгновение дня. Вы бы почувствовали, что взгляд его был фальшивым, его голос фальшивым, его прикосновения фальшивыми, его страсть фальшивой. Он пришел бы к вам, когда устал от других; вам пришлось бы утешать его. Он пришел бы к вам, когда был бы предан другим; вам пришлось бы очаровать его. Тебе пришлось бы быть для него маской его настоящей жизни, плащом, скрывающим его тайну.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Вы правы, вы ужасно правы. Но к кому мне обратиться? Вы сказали, что будете моим другом, лорд Дарлингтон.—Скажите, что мне делать? Будьте моим другом сейчас.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Между мужчинами и женщинами дружба невозможна. Есть страсть, вражда, поклонение, любовь, но нет дружбы. Я люблю тебя ---

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Нет, нет! (Встает.)

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Да, я люблю тебя! Ты для меня больше всего на свете. Что дает вам ваш муж? Ничего. Все, что есть в нем, он отдает этой несчастной женщине, которую он втолкнул в ваше общество, в ваш дом, чтобы опозорить вас перед всеми. Я предлагаю тебе свою жизнь...

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Лорд Дарлингтон!

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Моя жизнь — вся моя жизнь. Возьми это и делай с этим, что пожелаешь.... Я люблю тебя — люблю так, как никогда не любил ни одно живое существо. С того момента, как я встретил тебя, я полюбил тебя, полюбил слепо, с обожанием, безумно!° Вы не знали этого тогда — вы знаете это сейчас! Покиньте этот дом сегодня вечером. Я не буду говорить вам, что мир ничего не значит, или голос мира, или голос общества. Они имеют большое значение. Они имеют слишком большое значение. Но бывают моменты, когда человеку приходится выбирать между тем, чтобы жить своей собственной жизнью, полностью, безраздельно, тотально — или влачить какое-то ложное, поверхностное, унижающее достоинство существование, которого требует мир в своем лицемерии. Сейчас у тебя есть этот момент. Выбирай! О, любовь моя, выбирай!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Медленно отходит от него и смотрит на него испуганными глазами.) У меня не хватает смелости.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Следуя за ней.) Да, у вас есть мужество. Может быть, впереди шесть месяцев боли, даже позора, но когда ты больше не будешь носить его имя, когда ты будешь носить мое, все будет хорошо. Маргарет, любовь моя, моя жена, которой когда-нибудь станешь — да, моя жена! Ты это знаешь! Кто ты сейчас? Эта женщина заняла место, которое принадлежит тебе по праву. О! уходи, уходи из этого дома с гордо поднятой головой, с улыбкой на губах, с отвагой в глазах. Весь Лондон будет знать, почему ты это сделал; и кто будет винить тебя? Никто. Если да, то какая разница? Неправильно? Что не так? Мужчине нехорошо бросать свою жену ради бесстыдной женщины. Жене нехорошо оставаться с мужчиной, который так бесчестит ее. Однажды ты сказал, что ни в чем не пойдешь на компромисс. Не делай этого сейчас. Будь храброй! Будь самим собой!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Я боюсь быть собой. Дайте мне подумать! Позвольте мне подождать! Мой муж может вернуться ко мне. (Садится на диван.)

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. И ты примешь его обратно! Ты не тот, за кого я тебя принимала. Ты такая же, как любая другая женщина. Ты скорее выдержишь что угодно, чем столкнешься с осуждением мира, похвалу которого ты бы презирала. Через неделю ты будешь кататься с этой женщиной по парку. Она будет вашей постоянной гостьей, вашим самым дорогим другом. Вы скорее вынесете все, чем разорвете одним ударом эту чудовищную связь. Вы правы. У тебя нет мужества, совсем нет!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Ах, дайте мне время подумать. Я не могу ответить вам сейчас.

(Нервно проводит рукой по лбу.)

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Это должно произойти сейчас или не должно произойти вообще.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Вставая с дивана.) Значит, совсем нет!

(Пауза.)

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Ты разбиваешь мне сердце!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Мой уже сломан.

(Пауза.)

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Завтра я покидаю Англию. Это последний раз, когда я смотрю на вас. Ты никогда больше не увидишь меня. На одно мгновение наши жизни встретились, наши души соприкоснулись. Они никогда не должны встречаться или соприкасаться снова. Прощай, Маргарет.

[Выход.]

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Как я одинока в жизни! Как ужасно одинока!

[Музыка прекращается. Входят герцогиня Бервикская и лорд Пейсли, смеющиеся и разговаривающие. Из бального зала выходят другие гости.]

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Дорогая Маргарет, у меня только что была такая восхитительная беседа с миссис Эрлин. Я так сожалею о том, что наговорила вам о ней сегодня днем. Конечно, с ней должно быть все в порядке, если вы пригласите ее. Очень привлекательная женщина, и у нее такие здравые взгляды на жизнь. Сказала мне, что совершенно не одобряет, когда люди женятся более одного раза, так что я чувствую себя в полной безопасности за бедного Огастеса. Не могу представить, почему люди выступают против нее. Это все из—за моих ужасных племянниц — девочек Сэвилл - они всегда говорят о скандалах. И все же я должна поехать в Хомбург, дорогая, действительно должна. Она просто слишком привлекательна. Но где же Агата? О, вот и она! [Леди Агата и мистер Хоппер входят с террасы Лос-Анджелеса.] Мистер Хоппер, я очень, очень зла на вас. Вы вывели Агату на террасу, и она такая хрупкая.

ХОППЕР [Л. К..] Ужасно сожалею, герцогиня. Мы вышли на минутку, а потом разговорились.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ [C.] А, о дорогой Австралии, я полагаю?

ХОППЕР. Да!

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Агата, дорогая! (Подзывает ее к себе.)

ЛЕДИ АГАТА. Да, мама!

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ (В сторону.) Мистер Хоппер определенно ...

ЛЕДИ АГАТА. Да, мама.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. И что ты ему ответила, дорогое дитя?

ЛЕДИ АГАТА. Да, мама.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ (Нежно.) Моя дорогая! Вы всегда говорите правильные вещи. Мистер Хоппер! Джеймс! Агата мне все рассказала. Как ловко вы оба сохранили свой секрет.

ХОППЕР. Тогда вы не возражаете, герцогиня, если я увезу Агату в Австралию?

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ (Возмущенно.) В Австралию? О, не упоминай об этом ужасном вульгарном месте.

ХОППЕР. Но она сказала, что хотела бы пойти со мной.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ (Сурово.) Это ты так сказала, Агата?

ЛЕДИ АГАТА. Да, мама.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Агата, ты говоришь самые глупые вещи из всех возможных. Я думаю, что в целом Гросвенор-сквер была бы более здоровым местом для проживания. На Гросвенор-сквер живет много вульгарных людей, но, по крайней мере, здесь не ползают ужасные кенгуру. Но мы поговорим об этом завтра. Джеймс, ты можешь отвести Агату вниз. Ты, конечно, придешь на ланч, Джеймс. В половине второго, вместо двух. Я уверен, герцог захочет сказать вам несколько слов.

ХОППЕР. Я хотел бы побеседовать с герцогом, герцогиня. Он еще не сказал мне ни единого слова.

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ. Думаю, завтра ему будет что вам сказать.

(Уходят леди Агата с мистером Хоппером.)

А теперь спокойной ночи, Маргарет. Боюсь, это старая-престарая история, дорогая. Любовь — ну, не любовь с первого взгляда, а любовь в конце сезона, что гораздо приятнее.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Спокойной ночи, герцогиня.

(Выводит герцогиню Бервик под руку с лордом Пейсли.)

ЛЕДИ ПЛИМДЕЙЛ. Моя дорогая Маргарет, с какой красивой женщиной танцевал ваш муж! На вашем месте я бы очень ревновал! Она твоя большая подруга?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Нет!

ЛЕДИ ПЛИМДЕЙЛ. Правда? Спокойной ночи, дорогая.

(Смотрит на мистера Дамби и уходит.)

ТУПИЦА. Ужасные манеры у юного Хоппера!

СЕСИЛ ГРЭМ. Ах! Хоппер - один из джентльменов от природы, худший тип джентльмена, которого я знаю.

ТУПИЦА. Леди Уиндермир - разумная женщина. Многие жены были бы против приезда миссис Эрлин. Но леди Уиндермир обладает тем необычным свойством, которое называется здравым смыслом.

СЕСИЛ ГРЭМ. И Уиндермир знает, что ничто так не похоже на невинность, как неосмотрительность.

ТУПИЦА. Да, дорогой Уиндермир становится почти современным. Никогда не думал, что так получится.

(Кланяется леди Уиндермир и выходит)

ЛЕДИ ДЖЕДБУРГ. Спокойной ночи, леди Уиндермир. Какая очаровательная женщина миссис Эрлин! Она придет на обед в четверг, ты тоже придешь? Я ожидаю епископа и дорогую леди Мертон.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Боюсь, я помолвлен, леди Джедбург.

ЛЕДИ ДЖЕДБУРГ. Мне очень жаль. Пойдем, дорогая.

(Уходят леди Джедбург и мисс Грэм.)

(Входят миссис Эрлин и лорд Уиндермир.)

МИССИС ЭРЛИН. Это был очаровательный бал! Очень напоминает мне старые времена. [Садится на диван.] И я вижу, что в обществе так же много дураков, как и раньше. Так приятно обнаружить, что ничего не изменилось! Кроме Маргарет. Она стала совсем хорошенькой. В последний раз, когда я видел ее двадцать лет назад, она была пугалом во фланели. Настоящий испуг, уверяю вас. Дорогая герцогиня! и эта милая леди Агата! Как раз тот тип девушек, который мне нравится! Ну, в самом деле, Уиндермир, если мне суждено стать невесткой герцогини...

ЛОРД УИНДЕРМИР (Садясь слева от нее.) Но ты...

[Уходят мистер Сесил Грэм и остальные гости. Леди Уиндермир с презрением и болью наблюдает за миссис Эрлин и ее мужем. Они не подозревают о ее присутствии.]

МИССИС ЭРЛИН. О, да! Он должен позвонить завтра в двенадцать часов! Он хотел сделать предложение сегодня вечером. На самом деле так и было. Он продолжал делать предложение. Бедный Огастес, ты же знаешь, как он повторяется. Такая плохая привычка! Но я сказала ему, что не дам ответа до завтра. Конечно, я собираюсь взять его. И осмелюсь сказать, что стану ему замечательной женой, как и подобает женам. И в лорде Огастесе много хорошего. К счастью, все это лежит на поверхности. Как раз там, где и должны быть хорошие качества. Конечно, вы должны помочь мне в этом вопросе.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Полагаю, я не обязан поощрять лорда Огастеса?

МИССИС ЭРЛИН. О нет! Я подбадриваю. Но ты обеспечишь мне солидное состояние, Уиндермир, не так ли?

ЛОРД УИНДЕРМИР (Хмурясь.) Это то, о чем ты хочешь поговорить со мной сегодня вечером?

МИССИС ЭРЛИН. Да.

ЛОРД УИНДЕРМИР (С жестом "нетерпения".) Я не буду говорить об этом здесь.

МИССИС ЭРЛИН (Смеется.) Потом мы поговорим об этом на террасе. Даже у бизнеса должен быть живописный фон. Не так ли, Уиндермир? Имея соответствующее образование, женщины могут делать все, что угодно.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Разве завтра не подойдет то же самое?

МИССИС ЭРЛИН. Нет, видите ли, завтра я собираюсь принять его. И я думаю, было бы хорошо, если бы я могла сказать ему, что у меня есть — ну, как бы это сказать? — 2000 фунтов стерлингов в год, оставленные мне троюродным братом - или вторым мужем — или каким-нибудь дальним родственником в этом роде. Это было бы дополнительной привлекательностью, не так ли? У вас сейчас есть восхитительная возможность сделать мне комплимент, Уиндермир. Но вы не очень искусны в комплиментах. Боюсь, Маргарет не поощряет твою прекрасную привычку. Это большая ошибка с ее стороны. Когда мужчины перестают говорить то, что очаровательно, они перестают думать о том, что очаровательно. Но если серьезно, что ты скажешь о 2000 фунтах? Думаю, 2500 фунтов. В современной жизни маржа - это все. Уиндермир, тебе не кажется, что мир - чрезвычайно забавное место? Я верю!

[Выхожу на террасу с лордом Уиндермиром. В бальном зале звучит музыка.]

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Оставаться в этом доме дольше невозможно. Сегодня вечером мужчина, который любит меня, предложил мне всю свою жизнь. Я отказался. Это было глупо с моей стороны. Я предложу ему свою сейчас. Я дам ему свою. Я пойду к нему! [Надевает плащ и идет к двери, затем возвращается. Садится за стол, пишет письмо, вкладывает его в конверт и оставляет на столе.}Артур никогда не понимал меня. Когда он прочтет это, он поймет. Теперь он может поступать со своей жизнью так, как ему заблагорассудится. Я поступила со своим так, как считаю нужным. Это он разорвал брачные узы, а не я. Я всего лишь разрываю их оковы.

[Выход.]

(Паркер входит в L. и направляется к бальному залу R. Входит миссис Эрлин.)

МИССИС ЭРЛИН. Леди Уиндермир в бальном зале?

ПАРКЕР. Ее светлость только что вышла.

МИССИС ЭРЛИН. Ушла? Ее нет на террасе?

ПАРКЕР. Нет, мадам. Ее светлость только что вышла из дома.

МИССИС ЭРЛИН (Вздрагивает и озадаченно смотрит на служанку.) Выйти из дома?

ПАРКЕР. Да, мадам, ее светлость сказала мне, что оставила письмо для его светлости на столе.

МИССИС ЭРЛИН. Письмо для лорда Уиндермира?

ПАРКЕР. Да, мадам.

МИССИС ЭРЛИН. Спасибо.

[Выходит Паркер. Музыка в бальном зале смолкает.]

Ушла из дома! Письмо, адресованное ее мужу! [Подходит к бюро и просматривает письмо. Берет его и кладет обратно, содрогаясь от страха.] Нет, нет! Это было бы невозможно! Жизнь не повторяет свои трагедии подобным образом! О, почему меня посещает эта ужасная фантазия? Почему я вспоминаю сейчас единственный момент своей жизни, который больше всего хотел бы забыть? Повторяются ли в жизни трагедии? (Вскрывает письмо и читает его, затем опускается в кресло с жестом страдания.) О, как ужасно! Те же самые слова, которые двадцать лет назад я написал ее отцу! и как жестоко я был наказан за это! Нет; мое наказание, мое настоящее наказание - сегодня вечером, сейчас! (Все еще сидящий Р..)

[Входит лорд Уиндермир из Лос-Анджелеса.]

ЛОРД УИНДЕРМИР. Вы пожелали спокойной ночи моей жене? [Подходит C.]

МИССИС ЭРЛИН (Сжимает письмо в руке.) Да.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Где она?

МИССИС ЭРЛИН. Она очень устала. Она легла спать. Она сказала, что у нее болит голова.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Я должна пойти к ней. Вы меня извините?

МИССИС ЭРЛИН (Поспешно вставая.) О, нет! Ничего серьезного. Она просто очень устала, вот и все. Кроме того, в столовой все еще есть люди. Она хочет, чтобы ты принесла им свои извинения. Она сказала, что не хотела, чтобы ее беспокоили. [Бросает письмо] Она просила меня передать вам!

ЛОРД УИНДЕРМИР (Берет письмо.) Вы что-то уронили.

МИССИС ЭРЛИН. О да, спасибо, это мое. (Протягивает руку, чтобы взять его)

ЛОРД УИНДЕРМИР (Все еще глядя на письмо.) Но это почерк моей жены, не так ли?

МИССИС ЭРЛИН (Быстро берет письмо.) Да, это— адрес. Попросите, пожалуйста, вызвать мою карету.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Конечно.

[Выходит Л. и уходит.]

МИССИС ЭРЛИН. Спасибо! Что я могу сделать? Что я могу сделать? Я чувствую, как во мне пробуждается страсть, которой я никогда раньше не испытывала. Что это может значить? Дочь не должна быть похожа на мать — это было бы ужасно. Как я могу спасти ее? Как я могу спасти своего ребенка? Мгновение может разрушить жизнь. Кто знает это лучше меня? Уиндермир должен быть выведен из дома; это абсолютно необходимо. [Выходит L.] Но как мне это сделать? Это должно быть как-то сделано. Ах!

[Входит лорд Огастес Р. У. Э. с букетом в руках.]

ЛОРД ОГАСТЕС. Дорогая леди, я в таком напряжении! Могу ли я не получить ответа на свой запрос?

МИССИС ЭРЛИН. Лорд Огастес, послушайте меня. Вы должны немедленно отвезти лорда Уиндермира в свой клуб и удерживать его там как можно дольше. Вы поняли?

ЛОРД ОГАСТЕС. Но вы сказали, что хотели бы, чтобы я пришел пораньше!

МИССИС ЭРЛИН (Нервно.) Делай, что я тебе говорю. Делай, что я тебе говорю.

ЛОРД ОГАСТЕС. А моя награда?

МИССИС ЭРЛИН. Ваша награда? Ваша награда? О! спросите меня об этом завтра. Но не выпускай Уиндермир из виду сегодня вечером. Если ты это сделаешь, я никогда тебя не прощу. Я никогда больше не буду с тобой разговаривать. Я не буду иметь с тобой ничего общего. Помни, что ты должен оставить Уиндермира в своем клубе и не позволяй ему вернуться сегодня вечером.

[Выход L.]

ЛОРД ОГАСТЕС. Ну, на самом деле, я мог бы уже быть ее мужем. Положительно, мог бы. (В замешательстве следует за ней.)

ACT DROP

ТРЕТИЙ АКТ

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ — Комнаты лорда Дарлингтона. Большой диван стоит перед камином R. В задней части сцены занавешено окно. Двери L. и R. Стол R. с письменными принадлежностями. Столик C. с сифонами, стаканами и танталовой оправой.° Столик L. с коробкой для сигар и сигарет. Зажглись лампы.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Стоит у камина.) Почему он не приходит? Это ожидание ужасно. Он должен быть здесь. Почему его нет здесь, чтобы страстными словами разбудить во мне огонь? Я холодна — холодна, как существо, лишенное любви. Артур, должно быть, к этому времени прочитал мое письмо. Если бы я была ему небезразлична, он бы пришел за мной, забрал бы меня обратно силой. Но ему все равно. Он пленен этой женщиной, очарован ею, находится под ее властью. Если женщина хочет удержать мужчину, ей нужно просто апеллировать к тому, что в нем есть худшего. Мы делаем из людей богов и они покидают нас. Другие делают из них зверей, а они лебезят и верны. Как отвратительна жизнь!… О! с моей стороны было безумием прийти сюда, ужасным безумием. И все же, интересно, что хуже: быть во власти мужчины, который любит тебя, или женой человека, который в твоем собственном доме бесчестит тебя? Какая женщина знает? Какая женщина в целом мире? Но будет ли он любить меня всегда, этот мужчина, которому я отдаю свою жизнь? Что я ему принесу? Губы, утратившие нотку радости, глаза, ослепленные слезами, холодные руки и ледяное сердце. Я ничего не принесла ему. Я должна вернуться — нет, я не могу вернуться, мое письмо отдало меня в их власть — Артур не принял бы меня обратно! Это роковое письмо! Нет! Лорд Дарлингтон завтра уезжает из Англии. Я пойду с ним — у меня нет выбора. [Садится на несколько минут. Затем встает и надевает плащ.] Нет, нет! Я вернусь, пусть Артур делает со мной все, что ему заблагорассудится. Я не могу ждать здесь. Мой приезд был безумием. Я должна идти немедленно. Что касается лорда Дарлингтона — О! вот и он! Что мне делать? Что я могу ему сказать? Позволит ли он мне вообще уехать? Я слышала, что мужчины жестоки, ужасны… О! (Закрывает лицо руками.)

(Входит миссис Эрлин Л..)

МИССИС ЭРЛИН. Леди Уиндермир! [Леди Уиндермир вздрагивает и поднимает глаза. Затем презрительно отшатывается.] Слава Богу, я вовремя. Ты должна немедленно вернуться в дом своего мужа.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Обязательно?

МИССИС ЭРЛИН (Авторитетно.) Да, вы должны! Нельзя терять ни секунды. Лорд Дарлингтон может вернуться в любой момент.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Не подходите ко мне!

МИССИС ЭРЛИН. О! Вы на грани разорения, вы на краю ужасной пропасти. Вы должны немедленно покинуть это место, мой экипаж ждет на углу улицы. Вы должны поехать со мной и ехать прямо домой.

(Леди Уиндермир сбрасывает плащ и бросает его на диван.)

Что вы делаете?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Миссис Эрлин — если бы вы не пришли сюда, я бы вернулась. Но теперь, когда я вижу вас, я чувствую, что ничто в целом мире не заставило бы меня жить под одной крышей с лордом Уиндермиром. Вы вселяете в меня ужас. В тебе есть что—то, что пробуждает во мне самую дикую ярость. И я знаю, почему ты здесь. Мой муж послал вас заманить меня обратно, чтобы я могла оставаться слепой к любым отношениям, существующим между вами и ним.

МИССИС ЭРЛИН. О! Вы же не думаете, что ... вы не можете.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Возвращайтесь к моему мужу, миссис Эрлин. Он принадлежит вам, а не мне. Я полагаю, он боится скандала. Мужчины такие трусы. Они нарушают все законы мира и боятся сплетен. Но ему лучше подготовиться. У него будет скандал. У него будет самый страшный скандал в Лондоне за последние годы. Он увидит свое имя в каждой мерзкой газете, мое - на каждом отвратительном плакате.

МИССИС ЭРЛИН. No—no———

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Да! так и будет. Если бы он пришел сам, я признаю, что вернулся бы к той унизительной жизни, которую вы и он приготовили для меня — я собирался вернуться, — но остаться самому дома и послать вас своим посланцем — о! это было гнусно — гнусно.

МИССИС ЭРЛИН [C] Леди Уиндермир, вы ужасно обижаете меня— Вы ужасно обижаете своего мужа. Он не знает, что ты здесь — он думает, что ты в безопасности в своем собственном доме. Он думает, что ты спишь в своей комнате. Он так и не прочитал то безумное письмо, которое ты ему написала!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР [Р..] Никогда не читай этого! МИССИС ЭРЛИН. НЕТ— он ничего об этом не знает. ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Какой простушкой вы меня считаете! (Подходит к ней.) Ты лжешь мне!

МИССИС ЭРЛИН (Сдерживаясь.) Я - нет. Я говорю тебе правду.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Если мой муж не читал моего письма, как получилось, что вы здесь? Кто сказал вам, что я покинула дом, в который вы имели бесстыдство войти? Кто сказал вам, куда я пошла? Мой муж сказал вам и послал вас заманить меня обратно. [Пересекает L.]

МИССИС ЭРЛИН [Р. К..] Ваш муж никогда не видел этого письма. Я — увидел это, я открыл это. Я —прочитал это.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Поворачиваясь к ней.) Вы вскрыли мое письмо мужу? Вы бы не посмели!

МИССИС ЭРЛИН. Посмей! О! чтобы спасти тебя от пропасти, в которую ты падаешь, нет ничего на свете, на что я бы не решился, ничего на целом свете. Вот письмо. Твой муж никогда его не читал. Он никогда не прочтет это. [Подходит к камину.] Этого никогда не следовало писать. (Рвет его и бросает в огонь.)

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (С бесконечным презрением в голосе и взгляде.) Откуда я знаю, что это все-таки было мое письмо? Вы, кажется, думаете, что меня может поймать самое обычное устройство!

МИССИС ЭРЛИН. О! почему вы не верите всему, что я вам говорю? Как ты думаешь, с какой целью я пришел сюда, кроме как спасти тебя от полного разорения, спасти от последствий ужасной ошибки? То письмо, которое сейчас сожжено, было твоим письмом. Я клянусь тебе в этом!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Медленно.) Вы позаботились сжечь его до того, как я осмотрел. Я не могу вам доверять. Вы, вся жизнь которого - ложь, как вы можете говорить правду о чем бы то ни было? (Садится.)

МИССИС ЭРЛИН (Торопливо.) Думай обо мне, что хочешь, — говори, что ты выбираешь против меня, но возвращайся, возвращайся к мужу, которого ты любишь.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Угрюмо.) Я не люблю его!

МИССИС ЭРЛИН. Ты любишь, и ты знаешь, что он любит тебя.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Он не понимает, что такое любовь. Он понимает это так же мало, как и ты, но я понимаю, чего ты хочешь. Для тебя было бы большим преимуществом вернуть меня. Боже милостивый! что за жизнь была бы у меня тогда! Жить по милости женщины, в которой нет ни милосердия, ни жалости, женщины, знакомство с которой - позор, унижение, подлая женщина, женщина, которая встает между мужем и женой!

МИССИС ЭРЛИН (С жестом отчаяния.) Леди Уиндермир, леди Уиндермир, не говорите таких ужасных вещей. Вы не представляете, насколько они ужасны, насколько ужасны и насколько несправедливы. Слушайте, вы должны слушать! Только возвращайся к своему мужу, и я обещаю тебе никогда больше с ним не общаться ни под каким предлогом, никогда его не видеть, никогда не иметь никакого отношения к его жизни или к твоей. Деньги, которые он дал мне, он дал мне не из любви, а из ненависти, не из поклонения, а из презрения. Моя власть над ним

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Вставая.) Ах! ты признаешь, что у тебя есть власть!

МИССИС ЭРЛИН. Да, и я скажу вам, в чем дело. Это его любовь к вам, леди Уиндермир.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Вы думаете, я вам поверю?

МИССИС ЭРЛИН. Выдолжны в это поверить! Это правда. Это его любовь к тебе заставила его подчиниться —о! называй это как хочешь, тиранией, угрозами, всем, что захочешь. Но это его любовь к тебе. Его желание пощадить тебя — стыд, да, стыд и срам.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Что вы имеете в виду? Вы дерзки! Какое мне до тебя дело?

МИССИС ЭРЛИН (Смиренно.) Ничего. Я знаю это — но я говорю тебе, что твой муж любит тебя — что ты, возможно, никогда больше не встретишь такой любви за всю свою жизнь — что такой любви ты никогда не встретишь — и что если ты откажешься от нее, может наступить день, когда ты будешь жаждать любви, и тебе ее не дадут, умолять о любви, и тебе в ней будет отказано — О! Артур любит тебя!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Артур? И ты говоришь мне, что между вами ничего нет?

МИССИС ЭРЛИН. Леди Уиндермир, перед лицом Небес ваш муж невиновен ни в каких преступлениях по отношению к вам! И я— я говорю вам, что если бы мне когда-нибудь пришло в голову, что такое чудовищное подозрение могло прийти вам в голову, я бы скорее умерла, чем пересекла границу вашей жизни или его — о! умерла, с радостью умерла! (Отходит к дивану R.)

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Вы говорите так, как будто у вас есть сердце. У таких женщин, как вы, сердца нет. Сердца нет в вас. Вас покупают и продают. [Садится Л. К.]

МИССИС ЭРЛИН (Вздрагивает с жестом боли. Затем сдерживает себя и подходит к тому месту, где сидит леди Уиндермир. Говоря это, она протягивает к ней руки, но не осмеливается прикоснуться.] Верьте во что угодно обо мне. Я не стою ни минуты сожаления. Но не портите из-за меня свою прекрасную молодую жизнь! Вы не знаете, что может вас ожидать, если немедленно не покинете этот дом. Ты не знаешь, что значит упасть в пропасть, быть презираемым, осмеянным, брошенным, глумящимся — быть изгоем! обнаружить, что дверь за тобой закрыта, проникнуть внутрь отвратительными закоулками, каждую минуту боясь, что с твоего лица сдерут маску, и все это время слышать смех, ужасный смех мира, вещь более трагичную, чем все слезы, которые когда-либо проливал мир. Ты не знаешь, что это такое. Человек платит за свой грех, и потом он платит снова, и всю свою жизнь он платит. Ты никогда не должен этого знать. —Что касается меня, если страдание - это искупление, то в этот момент я искупил все свои ошибки, какими бы они ни были; ибо сегодня вечером ты пробудил сердце в том, у кого его не было, сделал его и разбил.— Но оставим это в прошлом. Возможно, я разрушил свою собственную жизнь, но я не позволю тебе разрушить твою. Ты — ну, ты же простая девушка, ты была бы потеряна. У тебя не те мозги, которые позволяют женщине вернуться. У тебя нет ни ума, ни смелости. Ты не смог бы вынести бесчестья. Нет! Возвращайтесь, леди Уиндермир, к мужу, который любит вас, которого любите и вы. У вас есть ребенок, леди Уиндермир. Возвращайся к этому ребенку, который даже сейчас, в горе или в радости, может звать тебя. (Леди Уиндермир встает.) Бог дал тебе этого ребенка. Он потребует от тебя, чтобы ты сделал его жизнь прекрасной, чтобы ты присматривал за ним. Что ты ответишь Богу, если его жизнь будет разрушена из-за тебя? Возвращайтесь в свой дом, леди Уиндермир, ваш муж любит вас! Он ни на минуту не отказывался от любви, которую питает к вам. Но даже если бы у него была тысяча любовей, вы должны остаться со своим ребенком. Если он был груб с вами, вы должны остаться со своим ребенком. Если он плохо обращался с вами, вы должны остаться со своим ребенком. Если он бросил тебя, твое место рядом с твоим ребенком.

(Леди Уиндермир разражается слезами и закрывает лицо руками.)

(Бросается к ней.) Леди Уиндермир!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Беспомощно, как ребенок, протягивает к ней руки.) Отвези меня домой. Отвези меня домой.

МИССИС ЭРЛИН [Собирается обнять ее. Затем сдерживается. На ее лице выражение удивительной радости.] Пойдем! Где твой плащ? [Берет это с дивана.] Вот. Надень это. Иди немедленно!

(Они идут к двери.)

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Остановитесь! Разве вы не слышите голоса?

МИССИС ЭРЛИН. Нет, нет! Там никого нет!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Да, есть! Послушайте! О! это голос моего мужа! Он входит! Спасите меня! О, это какой-то заговор! Вы послали за ним.

[Голоса снаружи.]

МИССИС ЭРЛИН. Тишина! Я здесь, чтобы спасти вас, если смогу. Но, боюсь, уже слишком поздно! Вон там! [Указывает на занавеску на окне.] При первом же удобном случае ускользай, если у тебя когда-нибудь будет шанс!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Но вы?

МИССИС ЭРЛИН. О, не обращайте на меня внимания. Я встречусь с ними лицом к лицу.

(Леди Уиндермир прячется за занавеской.)

ЛОРД ОГАСТЕС (Снаружи.) Чепуха, дорогой Уиндермир, ты не должен покидать меня!

МИССИС ЭРЛИН. Лорд Огастес! Тогда это я заблудилась!

(Мгновение колеблется, затем оглядывается, видит дверь R. и выходит через нее.]

(Входят лорд Дарлингтон, мистер Дамби, лорд Уиндермир, лорд Огастес Лортон и мистер Сесил Грэм.)

ТУПИЦА. Какая досада, что нас выставляют из клуба в такой час! Сейчас только два часа. [Опускается в кресло.] Оживленная часть вечера только начинается. (Зевает и закрывает глаза.)

ЛОРД УИНДЕРМИР. Очень любезно с вашей стороны, лорд Дарлингтон, позволить Огастесу навязать вам наше общество, но, боюсь, я не смогу задержаться надолго.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. В самом деле! Мне так жаль! Вы не возьмете сигару, не так ли?

ЛОРД УИНДЕРМИР. Спасибо! (Садится.)

ЛОРД ОГАСТЕС (Лорду Уиндермиру.) Мой дорогой мальчик, ты не должен мечтать об отъезде. Мне нужно о многом поговорить с тобой, и это чертовски важно. (Садится с ним за столик.)

СЕСИЛ ГРЭМ. О! Мы все знаем, что это такое! Таппи не может говорить ни о чем, кроме миссис Эрлин!

ЛОРД УИНДЕРМИР. Ну, это не твое дело, не так ли, Сесил?

СЕСИЛ ГРЭМ. Никаких! Вот почему это меня интересует. Мой собственный бизнес всегда наводит на меня смертельную скуку. Я предпочитаю чужие.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Выпейте чего-нибудь, ребята. Сесил, будешь виски с содовой?

СЕСИЛ ГРЭМ. Спасибо.Идет к столу с лордом Дарлингтоном.] Миссис Эрлин сегодня выглядела очень привлекательно, не правда ли?

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Я не отношусь к числу ее поклонников.

СЕСИЛ ГРЭМ. Раньше меня не было, но теперь я есть. Почему! она даже заставила меня представить ее бедной дорогой тете Кэролайн. Кажется, она собирается там пообедать.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Удивленно.) Нет?

СЕСИЛ ГРЭМ. На самом деле так и есть.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Извините меня, ребята. Завтра я уезжаю. И мне нужно написать несколько писем.Подходит к письменному столу и садится.

ТУПИЦА. Умная женщина, миссис Эрлин.

СЕСИЛ ГРЭМ. Привет, Думби! Я думал, ты спишь.

ТУПИЦА. Я такой, я обычно такой!

ЛОРД ОГАСТЕС. Очень умная женщина. Прекрасно знает, какой я законченный дурак — знает это так же хорошо, как я сам.

[Сесил Грэхем, смеясь, подходит к нему.]

Ах! ты можешь смеяться, мой мальчик, но это здорово - встретить женщину, которая досконально тебя понимает.

ТУПИЦА. Это ужасно опасная вещь. Они всегда заканчивают тем, что женятся на одной.

СЕСИЛ ГРЭМ. Но я думал, Таппи, ты больше никогда ее не увидишь . Да! ты сказал мне об этом вчера вечером в клубе. Ты сказал, что слышал... (Шепчет ему.)

ЛОРД ОГАСТЕС. О, она уже объяснила это.

СЕСИЛ ГРЭМ. А висбаденское дело?°

ЛОРД ОГАСТЕС. Это она тоже объяснила.

ТУПИЦА. А ее доход, Таппи? Она это объяснила?

ЛОРД ОГАСТЕС (Очень серьезным голосом.) Она собирается объяснить это завтра.

[Сесил Грэм возвращается к столу.]

ТУПИЦА. Женщины в наше время ужасно коммерциализированы. Конечно, наши бабушки бросали свои шапки на мельницы, но, ей-богу, их внучки бросают свои шапки только на мельницы, которые могут поднять для них ветер.

ЛОРД ОГАСТЕС. Вы хотите выставить ее порочной женщиной. Это не так!

СЕСИЛ ГРЭМ. О! Злые женщины докучают человеку. Хорошие женщины докучают человеку. Это единственное различие между ними.

ЛОРД ОГАСТЕС (Попыхивая сигарой.) Перед миссис Эрлин большое будущее.

ТУПИЦА. У миссис Эрлин впереди прошлое.

ЛОРД ОГАСТЕС. Я предпочитаю женщин с прошлым. С ними всегда чертовски забавно разговаривать.

СЕСИЛ ГРЭМ. Что ж, у тебя будет много тем для разговоров с ней, Таппи. (Встает и подходит к нему.)

ЛОРД ОГАСТЕС. Ты начинаешь надоедать, дорогой мальчик; ты становишься чертовски надоедливым.

СЕСИЛ ГРЭМ (Кладет руки ему на плечи.) Теперь, Таппи, ты потерял свою фигуру и потерял свой характер. Не теряй самообладания; у тебя есть только одно.

ЛОРД ОГАСТЕС. Мой дорогой мальчик, если бы я не был самым добродушным человеком в Лондоне...

СЕСИЛ ГРЭМ. Мы бы относились к тебе с большим уважением, правда, Таппи? (Уходит.)

ТУПИЦА. Современная молодежь просто чудовищна. У них нет абсолютно никакого уважения к крашеным волосам. (Лорд Огастес сердито оглядывается.)

СЕСИЛ ГРЭМ. Миссис Эрлин очень уважает дорогого Таппи.

ТУПИЦА. Тогда миссис Эрлин подает замечательный пример остальным представителям своего пола. То, как большинство женщин в наши дни ведут себя с мужчинами, которые не являются их мужьями, совершенно жестоко.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Дамби, ты смешон, а Сесил, ты позволяешь своему языку распускаться. Вы должны оставить миссис Эрлин в покое. Вы на самом деле ничего о ней не знаете и всегда сплетничаете о ней.

СЕСИЛ ГРЭМ (Подходит к нему, Л. К..) Мой дорогой Артур, я никогда не говорю о скандалах. / только о сплетнях.

ЛОРД УИНДЕРМИР. В чем разница между скандалом и сплетнями?

СЕСИЛ ГРЭМ. О! сплетни очаровательны! История - это всего лишь сплетня. Но скандал - это сплетня, которую мораль делает утомительной. Я никогда не морализирую. Мужчина, который морализирует, обычно лицемер, а женщина, которая морализирует, неизменно некрасива. Ничто в целом мире так не приличествует женщине, как нонконформистская совесть. И я рад сказать, что большинство женщин знают это.

ЛОРД ОГАСТЕС. Всего лишь мои чувства, дорогой мальчик, всего лишь мои чувства.

СЕСИЛ ГРЭМ. Жаль это слышать, Таппи; когда люди соглашаются со мной, я всегда чувствую, что, должно быть, ошибаюсь.°

ЛОРД ОГАСТЕС. Мой дорогой мальчик, когда я был в твоем возрасте...

СЕСИЛ ГРЭМ. Но ты никогда им не был, Таппи, и никогда не будешь. [Поднимает C.] Послушай, Дарлингтон, дай нам несколько карт. Ты ведь сыграешь, Артур, правда?

ЛОРД УИНДЕРМИР. Нет, спасибо, Сесил.

ДУМБИ [Со вздохом.] Боже мой! как брак разрушает мужчину! Это так же деморализует, как сигареты, и гораздо дороже.

СЕСИЛ ГРЭМ. Ты, конечно, будешь играть, Таппи?

ЛОРД ОГАСТЕС (Наливает себе бренди с содовой за столом.) Не могу, дорогой мальчик. Пообещал миссис Эрлин никогда больше не играть и не пить.

СЕСИЛ ГРЭМ. Теперь, мой дорогой Таппи, не сбивайся с пути добродетели. Исправившись, ты была бы совершенно скучной. Это худшее из женщин. Они всегда хотят, чтобы кто-то был хорошим. А если мы хорошие, то когда они встречают нас, они нас совсем не любят. Им нравится считать нас совершенно непоправимо плохими и оставлять нас совершенно непривлекательно хорошими.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Вставая из-за стола, за которым он писал письма.) Они всегда считают нас плохими!

ДУМБИ. Я не думаю, что мы плохие. Я думаю, что мы все хорошие, кроме Таппи.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Нет, мы все в сточной канаве, но некоторые из нас смотрят на звезды. (Садится за стол.)

ТУПИЦА. Мы все в сточной канаве, но кто-то из нас смотрит на звезды? Честное слово, ты сегодня очень романтичен, Дарлингтон.

СЕСИЛ ГРЭМ. Слишком романтично! Вы, должно быть, влюблены. Кто эта девушка?

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Женщина, которую я люблю, несвободна, или думает, что несвободна.

(Во время разговора инстинктивно бросает взгляд на лорда Уиндермира.)

СЕСИЛ ГРЭМ. Значит, замужняя женщина! Что ж, ничто в мире не сравнится с преданностью замужней женщины. Это то, о чем ни один женатый мужчина ничего не знает.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. О! она меня не любит. Она хорошая женщина. Она единственная хорошая женщина, которую я когда-либо встречал в своей жизни.

СЕСИЛ ГРЭМ. Единственная хорошая женщина, которую ты когда-либо встречал в своей жизни?

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Да!

СЕСИЛ ГРЭМ (Закуривая сигарету.) Что ж, ты счастливчик! Да ведь я встречал сотни хороших женщин. Кажется, я никогда не встречаю никого, кроме хороших женщин. Мир просто переполнен хорошими женщинами. Знать их - это образование для среднего класса.°

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Эта женщина обладает чистотой и невинностью. У нее есть все, чего лишились мы, мужчины.

СЕСИЛ ГРЭМ. Мой дорогой друг, что, черт возьми, мы, мужчины, должны делать, сохраняя чистоту и невинность? Тщательно продуманная петлица гораздо эффектнее.

ТУПИЦА. Значит, она тебя на самом деле не любит?

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Нет, не знает!

ТУПИЦА. Я поздравляю тебя, мой дорогой друг. В этом мире есть только две трагедии. Один не получает того, чего хочет, а другой получает это. Последнее гораздо хуже, последнее - настоящая трагедия! Но мне интересно слышать, что она тебя не любит. Как долго ты мог любить женщину, которая не любила тебя, Сесил?

СЕСИЛ ГРЭМ. Женщина, которая не любила меня? О, всю мою жизнь!

ТУПИЦА. Я бы тоже мог. Но встретить такого так трудно.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Как ты можешь быть таким тщеславным, Тупица?

ТУПИЦА. Я сказал это не из тщеславия. Я сказал это из сожаления. Меня дико, безумно обожали. Я сожалею, что так получилось. Это было огромной неприятностью. Мне бы хотелось время от времени побыть наедине с собой.

ЛОРД ОГАСТЕС (Оглядываясь.) Полагаю, пришло время заняться самообразованием.

ТУПИЦА. Нет, пора забыть все, чему я научился. Это гораздо важнее, дорогой Таппи. (Лорд Огастес беспокойно ерзает в своем кресле.)

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Какие же вы циники, ребята!

СЕСИЛ ГРЭМ. Кто такой циник? (Садится на спинку дивана.)

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Человек, который знает цену всему и не имеет ценности ничему.

СЕСИЛ ГРЭМ. А сентименталист, мой дорогой Дарлингтон, - это человек, который во всем видит абсурдную ценность и не знает рыночной цены ни одной вещи.°

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Ты всегда забавляешь меня, Сесил. Вы говорите так, как будто вы опытный человек.

СЕСИЛ ГРЭМ. Я. (Подходит к камину.)

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Вы слишком молоды!

СЕСИЛ ГРЭМ. Это большая ошибка. Жизненный опыт - это вопрос инстинкта. У меня он есть. Таппи - нет. Опыт - это название, которое Таппи дает своим ошибкам. Вот и все. (Лорд Огастес возмущенно оглядывается.)

ТУПИЦА. Опыт - это название, которое каждый дает своим ошибкам.°

СЕСИЛ ГРЭМ (Стоит спиной к камину.) Не следует совершать никаких поступков. (Видит веер леди Уиндермир на диване.)

ТУПИЦА. Без них жизнь была бы очень скучной.

СЕСИЛ ГРЭМ. Конечно, вы вполне верны этой женщине, в которую влюблены, Дарлингтон, этой хорошей женщине?

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Сесил, если человек действительно любит женщину, все остальные женщины в мире становятся для него абсолютно бессмысленными. Любовь меняет человека—/я изменился.

СЕСИЛ ГРЭМ. Боже мой! Как это интересно! Таппи, я хочу с тобой поговорить. [Лорд Огастес не обращает внимания]

ТУПИЦА. С Таппи бесполезно разговаривать. С таким же успехом ты мог бы разговаривать с кирпичной стеной.

СЕСИЛ ГРЭМ. Но мне нравится разговаривать с кирпичной стеной — это единственная вещь в мире, которая никогда мне не противоречит! Таппи!

ЛОРД ОГАСТЕС. Ну, в чем дело? В чем дело? (Встает и подходит к Сесилу Грэхему.)

СЕСИЛ ГРЭМ. Иди сюда. Я хочу тебя особенно. [В сторону.] Дарлингтон читал мораль и говорил о чистоте любви и тому подобном, и у него в комнате все время была какая-нибудь женщина.

ЛОРД ОГАСТЕС. Нет, правда! правда!

СЕСИЛ ГРЭМ (вполголоса.) Да, вот ее веер. [Указывает на веер.]

ЛОРД ОГАСТЕС (Посмеивается.) Ей-богу! Ей-богу!

ЛОРД УИНДЕРМИР (У двери.) Я действительно уезжаю, лорд Дарлингтон. Мне жаль, что вы так скоро покидаете Англию. Пожалуйста, зайдите к нам, когда вернетесь! Мы с женой будем рады вас видеть!

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Поднимается на сцену вместе с лордом Уиндермиром.) Боюсь, меня не будет много лет. Спокойной ночи!

СЕСИЛ ГРЭМ. Артур!

ЛОРД УИНДЕРМИР. Что?

СЕСИЛ ГРЭМ. Я хочу поговорить с тобой минутку. Нет, приходи!

ЛОРД УИНДЕРМИР (Надевая пальто.) Я не могу — я ухожу!

СЕСИЛ ГРЭМ. Это нечто совершенно особенное. Это вас чрезвычайно заинтересует.

ЛОРД УИНДЕРМИР (Улыбаясь.) Это какая-то из твоих глупостей, Сесил.

СЕСИЛ ГРЭМ. Это не так! На самом деле это не так.

ЛОРД ОГАСТЕС (Подходит к нему.) Мой дорогой друг, вам пока нельзя уходить. Мне нужно о многом с тобой поговорить. И Сесил хочет тебе кое-что показать.

ЛОРД УИНДЕРМИР (Подходит). Ну, и в чем же дело?

СЕСИЛ ГРЭМ. У Дарлингтона в номере женщина. Вот ее веер. Забавно, не правда ли? [Пауза]

ЛОРД УИНДЕРМИР. Боже милостивый! [Хватает веер —Думби встает]

СЕСИЛ ГРЭМ. В чем дело?

ЛОРД УИНДЕРМИР. Лорд Дарлингтон!

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Поворачиваясь). Да!

ЛОРД УИНДЕРМИР. Что веер моей жены делает здесь, в ваших покоях? Руки прочь, Сесил. Не прикасайся ко мне.

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Веер вашей жены?

ЛОРД УИНДЕРМИР. Да, вот он!

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (Подходит к нему.) Я не знаю!

ЛОРД УИНДЕРМИР. Ты должен знать. Я требую объяснений. Не держи меня, дурак. [Сесилу Грэхему.]

ЛОРД ДАРЛИНГТОН (В сторону.) В конце концов, она здесь!

ЛОРД УИНДЕРМИР. Говорите, сэр! Почему здесь веер моей жены? Отвечайте мне! Клянусь Богом! Я обыщу ваши комнаты, и если моя жена здесь, я... (Двигается.)

ЛОРД ДАРЛИНГТОН. Вы не должны обыскивать мои комнаты. У вас нет на это права. Я запрещаю тебе!

ЛОРД УИНДЕРМИР. Ты негодяй! Я не выйду из твоей комнаты, пока не обыщу каждый ее уголок! Что движется за этим занавесом? [Бросается к занавесу C.]

МИССИС ЭРЛИН (Входит следом за Р..) Лорд Уиндермир!

ЛОРД УИНДЕРМИР. Миссис Эрлин!

[Все вздрагивают и оборачиваются. Леди Уиндермир выскальзывает из-за занавески и выскальзывает из комнаты L.]

МИССИС ЭРЛИН. Боюсь, что, уходя сегодня вечером из вашего дома, я принял веер вашей жены за свой собственный. Мне так жаль. (Берет у него веер. Лорд Уиндермир смотрит на нее с презрением. Лорд Дарлингтон со смесью изумления и гнева. Лорд Огастес отворачивается. Остальные мужчины улыбаются друг другу.]

БРОСОК

ЧЕТВЕРТЫЙ АКТ

SCENE—То же, что и в Первом действии.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Лежа на диване.) Как я могу сказать ему? Я не могу сказать ему. Это убьет меня. Интересно, что произошло после того, как я сбежала из той ужасной комнаты. Возможно, она рассказала им истинную причину своего пребывания здесь и истинное значение этого — моего рокового поклонника. О, если он знает— как я смогу снова посмотреть ему в лицо? Он никогда не простит меня. [Прикасается к колокольчику.] Человек думает, что живет в безопасности — вне досягаемости искушения, греха, безумия. И вдруг — О! Жизнь ужасна. Она управляет нами, а не мы ею.

[Входит Розали Р..]

РОЗАЛИ. Ваша светлость звонила для меня?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. ДА. Вы выяснили, в какое время лорд Уиндермир вернулся прошлой ночью?

РОЗАЛИ. Его светлость вернулся только в пять часов.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Пять часов? Он постучал в мою дверь сегодня утром, не так ли?

РОЗАЛИ. Да, миледи, в половине десятого. Я сказал ему, что ваша светлость еще не проснулись.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Он что-нибудь сказал?

РОЗАЛИ. Что-то насчет веера вашей светлости. Я не совсем расслышал, что сказал его светлость. Веер потерялся, миледи? Я не могу его найти, и Паркер говорит, что его не оставляли ни в одной из комнат. Он заглянул во все из них, в том числе и на террасу.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Это не имеет значения. Скажи Паркеру, чтобы не беспокоил. Хватит.

(Уходит от Розали.)

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Вставая.) Она обязательно расскажет ему. Я могу представить себе человека, совершающего замечательный акт самопожертвования, совершающего его спонтанно, безрассудно, благородно — и впоследствии обнаруживающего, что это стоит слишком дорого. Почему она должна колебаться между своей гибелью и моей?… Как странно! Я бы публично опозорил ее в своем собственном доме. Она принимает публичный позор в чужом доме, чтобы спасти меня.... Во всем есть горькая ирония, горькая ирония в том, как мы говорим о хороших и плохих женщинах .... О, какой урок! и как жаль, что в жизни мы получаем уроки только тогда, когда они нам бесполезны! Потому что, даже если она не скажет, я должен. О, какой позор, какой позор. Рассказать об этом - значит пережить все это снова. Действия - первая трагедия в жизни, слова - вторая. Слова, пожалуй, худшие. Слова беспощадны .... О! (Начинает с того, что входит лорд Уиндермир.)

ЛОРД УИНДЕРМИР (Целует ее.) Маргарет, какая ты бледная!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Я очень плохо спала.

ЛОРД УИНДЕРМИР (Садясь рядом с ней на диван.) Мне так жаль. Я пришла ужасно поздно и не хотела тебя будить. Ты плачешь, дорогая.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Да, я плачу, потому что мне нужно кое-что сказать тебе, Артур.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Мое дорогое дитя, ты нездорова. Ты слишком много делала. Давай уедем за город. В Селби с тобой все будет в порядке. Сезон почти закончился. Оставаться здесь нет смысла. Бедняжка! Мы уедем сегодня, если хочешь. [Встает.] Мы легко успеем на поезд в 3.40. Я отправлю телеграмму Фаннену. (Переходит и садится за стол, чтобы написать телеграмму.)

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Да, давайте уедем сегодня. Нет, я не могу уехать сегодня, Артур. Есть кое-кто, кого я должен увидеть, прежде чем уеду из города, — кто-то, кто был добр ко мне.

ЛОРД УИНДЕРМИР (Вставая и наклоняясь над диваном.) Добр к вам?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Гораздо больше. (Встает и идет к нему.) Я скажу тебе, Артур, но только люби меня, люби так, как ты любил меня раньше.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Раньше? Вы не думаете о той несчастной женщине, которая приходила сюда прошлой ночью? (Подходит и садится напротив нее.) Ты все еще не представляешь — нет, не могла.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Я не знаю. Теперь я знаю, что была неправа и глупа.

ЛОРД УИНДЕРМИР. С вашей стороны было очень любезно принять ее вчера вечером, но вы больше никогда ее не увидите.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Почему вы так говорите? [Пауза.]

ЛОРД УИНДЕРМИР (Берет ее за руку.) Маргарет, я думал, что миссис Эрлин была женщиной, против которой грешили больше, чем грешат сами, как говорится. Я думал, она хотела быть хорошей, вернуться в то место, которое потеряла из-за минутной глупости, снова вести достойную жизнь. Я поверил тому, что она мне сказала — я ошибся в ней. Она плохая — настолько плохая, насколько может быть женщина.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Артур, Артур, не говори так горько ни о какой женщине. Сейчас я не думаю, что людей можно разделить на хороших и плохих, как если бы они были двумя отдельными расами или творениями. Так называемые хорошие женщины могут иметь в себе ужасные качества, безумные настроения безрассудства, самоутверждения, ревности, греха. Плохие женщины, как их называют, могут нести в себе печаль, раскаяние, жалость, самопожертвование. И я не думаю, что миссис Эрлин плохая женщина — я знаю, что это не так.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Дорогое мое дитя, эта женщина невозможна. Независимо от того, какой вред она пытается нам причинить, вы никогда не должны видеть ее снова. Она недопустима где бы то ни было.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Но я хочу ее увидеть. Я хочу, чтобы она приехала сюда.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Никогда!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Однажды она была здесь в качестве вашей гостьи. Теперь она должна стать моей. Это всего лишь справедливо.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Ей не следовало приезжать сюда.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Встает.) Слишком поздно, Артур, говорить это сейчас. (Отходит.)

ЛОРД УИНДЕРМИР (Встает.) Маргарет, если бы ты знала, куда пошла миссис Эрлин прошлой ночью, после того как покинула этот дом, ты бы не сидела с ней в одной комнате. Все это было абсолютно бесстыдно.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Артур, я больше не могу этого выносить. Я должна сказать тебе. Прошлой ночью...

[Входит Паркер с подносом, на котором лежат веер леди Уиндермир и визитная карточка.]

ПАРКЕР. Звонила миссис Эрлин, чтобы вернуть веер вашей светлости, который она по ошибке забрала вчера вечером. Миссис Эрлин написала сообщение на открытке.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. О, попросите миссис Эрлин быть настолько любезной, чтобы подняться. [Читает карточку.] Скажи, что я буду очень рад ее видеть.

[Выходит из Паркера.]

Она хочет видеть меня, Артур.

ЛОРД УИНДЕРМИР (Берет карточку и смотрит на нее.) Маргарет, я умоляю тебя не делать этого. Во всяком случае, дай мне сначала увидеть ее. Она очень опасная женщина. Она самая опасная женщина из всех, кого я знаю. Ты не отдаешь себе отчета в том, что делаешь.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Это правильно, что я должен ее увидеть.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Дитя мое, возможно, ты стоишь на пороге великого горя. Не иди навстречу ему. Абсолютно необходимо, чтобы я увидел ее раньше вас.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Почему это должно быть необходимо?

[Входит Паркер.]

ПАРКЕР. Миссис Эрлин.

(Входит миссис Эрлин.)

[Выходит из Паркера.]

МИССИС ЭРЛИН. Как поживаете, леди Уиндермир? [Лорду Уиндермиру.] Здравствуйте. Знаете, леди Уиндермир, мне очень жаль, что так вышло с вашим веером. Я не могу представить, как я допустил такую глупую ошибку. Самая глупая с моей стороны. И поскольку я ехал в вашем направлении, я подумал, что воспользуюсь возможностью, чтобы лично вернуть вашу собственность с многочисленными извинениями за мою невнимательность и попрощаться с вами.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Прощайте? (Подходит к дивану вместе с миссис Эрлин и садится рядом с ней.) Значит, вы уезжаете, миссис Эрлин?

МИССИС ЭРЛИН. Да, я снова собираюсь жить за границей. Английский климат мне не подходит. Мое сердце здесь затронуто, и мне это не нравится. Я предпочитаю жить на юге. В Лондоне слишком много туманов и— и серьезных людей, лорд Уиндермир. То ли туманы порождают серьезных людей, то ли серьезные люди порождают туманы, я не знаю, но все это действует мне на нервы, и поэтому я уезжаю сегодня днем клубным поездом.°

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Сегодня днем? Но мне так хотелось прийти и повидать вас.

МИССИС ЭРЛИН. Как это мило с вашей стороны! Но, боюсь, мне пора идти.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Я вас больше никогда не увижу, миссис Эрлин?

МИССИС ЭРЛИН. Боюсь, что нет. Наши жизни слишком далеки друг от друга. Но я хотел бы, чтобы вы кое-что для меня сделали. Мне нужна ваша фотография, леди Уиндермир, не дадите ли вы мне ее? Ты не представляешь, как я должен быть рад.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. О, с удовольствием. На том столике есть еще один. Я вам его покажу. (Подходит к столу.)

ЛОРД УИНДЕРМИР (Подходит к миссис Эрлин и говорит вполголоса.) Это чудовищно, что вы вторглись сюда после своего поведения прошлой ночью.

МИССИС ЭРЛИН (С веселой улыбкой.) Мой дорогой Уиндермир, манеры превыше морали!°

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Возвращается.) Боюсь, это очень лестно — я не настолько хорошенькая. [Показывает фотографию.]

МИССИС ЭРЛИН. Вы намного красивее. Но разве ты не похожа на себя со своим маленьким мальчиком?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. У меня есть. Вы бы предпочли что-нибудь из этого?

МИССИС ЭРЛИН. Да.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Я схожу и принесу его вам, если вы позволите, я отойду на минутку. У меня есть один наверху.

МИССИС ЭРЛИН. Прошу прощения, леди Уиндермир, что доставляю вам столько хлопот.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Направляется к двери R.) Никаких проблем, миссис Эрлин.

МИССИС ЭРЛИН. Большое спасибо.

[Выходит леди Уиндермир Р..]

Ты, кажется, сегодня утром не в духе, Уиндермир. С чего бы тебе волноваться? Мы с Маргарет очаровательно ладим друг с другом.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Мне невыносимо видеть тебя с ней. Кроме того, вы не сказали мне правды, миссис Эрлин.

МИССИС ЭРЛИН. Вы имеете в виду, что я не сказал ей правды.

ЛОРД УИНДЕРМИР (Вставая с.) Иногда я жалею, что ты этого не сделал. Тогда я был бы избавлен от страданий, тревоги, раздражения последних шести месяцев. Но вместо того, чтобы моя жена должна была знать, что мать, которую ее учили считать умершей, мать, которую она оплакивала как умершую, жива — разведенная женщина, разгуливающая под вымышленным именем, плохая женщина, наживающаяся на жизни, какой я вас теперь знаю, — вместо этого я был готов снабжать вас деньгами, чтобы оплачивать счет за счетом, расточительство за расточительством, рисковать тем, что произошло вчера, первой ссорой, которая у меня когда-либо была с моей женой. Ты не понимаешь, что это значит для меня. Как ты мог? Но я говорю тебе, что единственные горькие слова, которые когда-либо слетали с ее милых губ, были из-за тебя, и мне неприятно видеть тебя рядом с ней. Ты оскверняешь ее невинность. [Двигает L. C..] А раньше я думал, что при всех твоих недостатках ты был откровенным. Это не так.

МИССИС ЭРЛИН. Почему вы так говорите?

ЛОРД УИНДЕРМИР. Ты заставил меня достать тебе приглашение на бал моей жены. МИССИС ЭРЛИН. Для бала моей дочери — да.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Вы пришли, и не прошло и часа после того, как вы вышли из дома, как вас нашли в комнате мужчины - вы опозорены перед всеми. [Поднимается на ступень С.]

МИССИС ЭРЛИН. Да.

ЛОРД УИНДЕРМИР (Поворачиваясь к ней.) Поэтому я имею право смотреть на тебя такой, какая ты есть, — никчемной, порочной женщиной. Я имею право сказать вам, чтобы вы никогда не входили в этот дом, никогда не пытались приблизиться к моей жене...

МИССИС ЭРЛИН (Холодно.) Ты имеешь в виду мою дочь.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Вы не имеете права называть ее своей дочерью. Ты бросил ее, бросил, когда она была еще ребенком в колыбели, бросил ради своего возлюбленного, который, в свою очередь, бросил тебя.

МИССИС ЭРЛИН (Вставая.) Вы считаете это его заслугой, лорд Уиндермир, или моей?

ЛОРД УИНДЕРМИР. К нему, теперь, когда я тебя знаю.

МИССИС ЭРЛИН. Берегите себя — вам лучше быть осторожнее.

ЛОРД УИНДЕРМИР. О, я не собираюсь стесняться в выражениях ради вас. Я знаю тебя досконально.

МИССИС ЭРЛИН (Пристально глядя на него.) Я сомневаюсь в этом.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Я действительно знаю вас. Двадцать лет своей жизни ты жил без своего ребенка, даже не думая о нем. Однажды ты прочитал в газетах, что она вышла замуж за богатого человека. Ты увидел свой ужасный шанс. Ты знал, что ради того, чтобы избавить ее от позора узнать, что такая женщина, как ты, была ее матерью, я готов вынести все. Ты начал свой шантаж.

МИССИС ЭРЛИН (Пожимая плечами.) Не употребляй уродливых слов, Уиндермир. Они вульгарны. Я увидел свой шанс, это правда, и воспользовался им.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Да, вы взяли его — и испортили все прошлой ночью, разоблачившись.

МИССИС ЭРЛИН (Со странной улыбкой.) Вы совершенно правы, я все испортил прошлой ночью.

ЛОРД УИНДЕРМИР. А что касается вашей оплошности, когда вы забрали веер моей жены отсюда, а затем оставили его в комнатах Дарлингтона, то это непростительно. Я не могу выносить его вида сейчас. Я никогда больше не позволю своей жене пользоваться им. Эта вещь испачкана из-за меня. Тебе следовало сохранить ее, а не приносить обратно.

МИССИС ЭРЛИН. Думаю, я оставлю это себе. [Поднимается.] Это чрезвычайно красиво. (Берет веер.) Я попрошу Маргарет отдать его мне.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Надеюсь, моя жена подарит его вам.

МИССИС ЭРЛИН. О, я уверен, у нее не будет возражений.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Я бы хотел, чтобы в то же время она подарила вам миниатюру, которую она целует каждый вечер перед молитвой, — это миниатюра юной невинно выглядящей девушки с прекрасными темными волосами.

МИССИС ЭРЛИН. Ах, да, я помню. Кажется, это было так давно! [Подходит к дивану и садится.] Это было сделано до того, как я вышла замуж. Темные волосы и невинное выражение лица были тогда в моде, Уиндермир! (Пауза.)

ЛОРД УИНДЕРМИР. Что вы имели в виду, придя сюда сегодня утром? Какова ваша цель? (Пересекает Лос-Анджелес и садится.)

МИССИС ЭРЛИН (С ноткой иронии в голосе.) Чтобы попрощаться с моей дорогой дочерью, конечно. [Лорд Уиндермир в гневе закусывает нижнюю губу. Миссис Эрлин смотрит на него, и ее голос и манеры становятся серьезными. В ее тоне, когда она говорит, слышится нотка глубокой трагедии. На мгновение она раскрывает себя.] О, только не воображай, что я собираюсь устроить с ней трогательную сцену, поплакать у нее на шее и рассказать, кто я такой, и все такое прочее. У меня нет амбиций играть роль матери. Только раз в жизни я познала материнские чувства. Это было прошлой ночью. Они были ужасны — они заставили меня страдать — они заставили меня слишком сильно страдать. Двадцать лет, как вы говорите, я жил бездетным, — я хочу жить бездетным до сих пор. (Скрывает свои чувства за банальным смехом.) Кроме того, мой дорогой Уиндермир, как, черт возьми, я могла изображать мать со взрослой дочерью? Маргарет двадцать один, а я никогда не признавался, что мне больше двадцати девяти, самое большее - тридцати. Двадцать девять, когда есть розовые оттенки, тридцать, когда их нет. Итак, вы видите, с какими трудностями это связано. Нет, что касается меня, пусть ваша жена хранит память об этой мертвой, безупречной матери. Почему я должен разрушать ее иллюзии? Мне достаточно трудно сохранять свою собственную. Прошлой ночью я потерял одну иллюзию. Я думал, у меня нет сердца. Я обнаружил, что у меня есть, и сердце мне не идет, Уиндермир. Оно почему-то не сочетается с современной одеждой. В нем выглядишь стариком. (Берет со стола ручное зеркальце и смотрится в него.) И это портит карьеру в критические моменты.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Вы вселяете в меня ужас — абсолютный ужас.

МИССИС ЭРЛИН (Вставая.) Полагаю, Уиндермир, вы хотели бы, чтобы я ушла в монастырь, или стала больничной медсестрой, или что-нибудь в этом роде, как это делают люди в глупых современных романах. Это глупо с твоей стороны, Артур; в реальной жизни мы такими вещами не занимаемся - во всяком случае, пока у нас остается хоть какая-то привлекательная внешность. Нет, в наши дни утешает не раскаяние, а удовольствие. Покаяние совершенно устарело. И кроме того, если женщина действительно раскаивается, ей приходится идти к плохой портнихе, иначе в нее никто не верит. И ничто в мире не заставило бы меня сделать это. Нет; Я собираюсь полностью исчезнуть из ваших двух жизней. Мой приход к ним был ошибкой — я обнаружил это прошлой ночью.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Роковая ошибка. МИССИС ЭРЛИН (Улыбаясь.) Почти смертельно.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Теперь я сожалею, что не рассказал обо всем жене сразу.

МИССИС ЭРЛИН. Я сожалею о своих плохих поступках. Ты сожалеешь о своих хороших друзьях — в этом разница между нами.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Я вам не доверяю. Я will расскажу своей жене. Лучше, чтобы она узнала об этом от меня. Это причинит ей бесконечную боль — это ужасно унизит ее, но это правильно, что она должна знать.

МИССИС ЭРЛИН. Вы предполагаете рассказать ей?

ЛОРД УИНДЕРМИР. Я собираюсь сказать ей.

МИССИС ЭРЛИН (Подходит к нему.) Если вы это сделаете, я опозорю свое имя настолько, что это омрачит каждое мгновение ее жизни. Это погубит ее и сделает несчастной. Если ты осмелишься сказать ей, нет такой глубины деградации, в которую я не опустился бы, нет такой ямы позора, в которую я не войду. Ты не должен говорить ей — я запрещаю тебе.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Почему?

МИССИС ЭРЛИН (После паузы.) Если бы я сказал вам, что она мне небезразлична, возможно, даже любила ее, вы бы посмеялись надо мной, не так ли?

ЛОРД УИНДЕРМИР. Я должна была бы чувствовать, что это неправда. Материнская любовь означает преданность, бескорыстие, самопожертвование. Что вы могли знать о таких вещах?

МИССИС ЭРЛИН. Вы правы. Что я мог знать о таких вещах? Не будем больше говорить об этом — что касается того, что я не позволяю рассказывать моей дочери, кто я такой. Это мой секрет, он не твой. Если я решусь сказать ей, а я думаю, что так и сделаю, я скажу ей перед тем, как покину дом, — если нет, я никогда ей не скажу.

ЛОРД УИНДЕРМИР (Сердито.) Тогда позвольте мне попросить вас немедленно покинуть наш дом. Я передам ваши извинения Маргарет.

[Входит леди Уиндермир Р. Она подходит к миссис Эрлин с фотографией в руке. Лорд Уиндермир отодвигается к спинке дивана и с тревогой наблюдает за миссис Эрлин по мере развития сцены.]

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Мне очень жаль, миссис Эрлин, что заставил вас ждать. Я нигде не мог найти эту фотографию. Наконец я обнаружила его в гардеробной моего мужа - он украл его.

МИССИС ЭРЛИН (Берет у нее фотографию и смотрит на нее.] Я не удивлен — она очаровательна.Подходит к дивану вместе с леди Уиндермир и садится рядом с ней. Снова смотрит на фотографию.] Так это ваш маленький мальчик! Как его зовут?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Джерард, в честь моего дорогого отца.

МИССИС ЭРЛИН (Кладет фотографию на стол.) Правда?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. ДА. Если бы это была девочка, я бы назвал ее в честь своей матери. У моей матери было то же имя, что и у меня, Маргарет.

МИССИС ЭРЛИН. Меня тоже зовут Маргарет.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. В самом деле!

МИССИС ЭРЛИН. Да. (Пауза.) Ваш муж сказал мне, что вы преданы памяти своей матери, леди Уиндермир.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. У всех нас в жизни есть идеалы. По крайней мере, у всех должны быть. Моя - это моя мать.

МИССИС ЭРЛИН. Идеалы - опасная вещь. Реальность лучше. Они ранят, но так лучше.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Качает головой.) Если я потеряю свои идеалы, я потеряю все.

МИССИС ЭРЛИН. Все?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. ДА. [Пауза.]

МИССИС ЭРЛИН. Ваш отец часто говорил с вами о вашей матери?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Нет, это причинило ему слишком много боли. Он рассказал мне, как моя мать умерла через несколько месяцев после моего рождения. Его глаза наполнились слезами, когда он заговорил. Затем он умолял меня никогда больше не упоминать при нем ее имени. Ему было больно даже слышать это. Мой отец— мой отец действительно умер от разбитого сердца. Это была самая разрушенная жизнь, которую я знаю.

МИССИС ЭРЛИН (Вставая.) Боюсь, мне пора идти, леди Уиндермир.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Встает.) О нет, не надо.

МИССИС ЭРЛИН. Думаю, так будет лучше. Моя карета, должно быть, уже вернулась. Я отправила его леди Джедбург с запиской.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Артур, ты не мог бы узнать, вернулась ли карета миссис Эрлин?

МИССИС ЭРЛИН. Прошу вас, не беспокойтесь, лорд Уиндермир.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Да, Артур, уходи, пожалуйста.

[Лорд Уиндермир на мгновение колеблется и смотрит на миссис Эрлин. Она остается совершенно бесстрастной. Он выходит из комнаты.}

[Миссис Эрлин.] О! Что мне вам сказать? Ты спасла меня прошлой ночью. (Подходит к ней.)

МИССИС ЭРЛИН. Тише, не говорите об этом.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Я должен поговорить об этом. Я не могу позволить вам думать, что я приму эту жертву. Я не боюсь. Это слишком велико. Я собираюсь все рассказать своему мужу. Это мой долг.

МИССИС ЭРЛИН. Это не ваша обязанность — по крайней мере, у вас есть обязанности перед другими, кроме него. Ты говоришь, что ты мне что-то должен?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Я всем вам обязан.

МИССИС ЭРЛИН. Тогда оплатите свой долг молчанием. Это единственный способ, которым он может быть выплачен. Не порть единственное хорошее, что я сделал в своей жизни, рассказывая об этом кому бы то ни было. Обещай мне, что то, что произошло прошлой ночью, останется тайной между нами. Ты не должна приносить несчастье в жизнь своего мужа. Зачем портить его любовь? Ты не должна портить ее. Любовь легко убить. О! как легко убить любовь! Дайте мне слово, леди Уиндермир, что вы никогда ему не скажете. Я настаиваю на этом.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Со склоненной головой.) Это твоя воля, а не моя.

МИССИС ЭРЛИН. Да, такова моя воля. И никогда не забывайте своего ребенка — мне нравится думать о вас как о матери. Мне нравится, когда ты считаешь себя единым целым.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Поднимает глаза.) Теперь я всегда буду это делать. Только раз в жизни я забыл свою собственную мать — это было прошлой ночью. О, если бы я помнил ее, я не был бы таким глупым, таким порочным.

МИССИС ЭРЛИН (С легкой дрожью.) Тише, прошлая ночь уже совсем позади.

(Входит лорд Уиндермир.)

ЛОРД УИНДЕРМИР. Ваша карета еще не вернулась, миссис Эрлин.

МИССИС ЭРЛИН. Это не имеет значения. Я возьму экипаж. В мире нет ничего более респектабельного, чем хорошие "Шрусбери и Тальбот".° А теперь, дорогая леди Уиндермир, боюсь, это действительно прощание. [Переходит на "С".] О, я помню. Вы сочтете меня абсурдным, но знаете ли вы, что мне очень понравился этот веер, с которым я был настолько глуп, что сбежал прошлой ночью с вашего бала. А теперь, я хотел бы знать, не могли бы вы подарить его мне? Лорд Уиндермир разрешил. Я знаю, что это его подарок.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. О, конечно, если это доставит вам удовольствие. Но на нем мое имя. На нем написано "Маргарет".

МИССИС ЭРЛИН. Но у нас одинаковое имя.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. О, я забыла. Конечно, возьми это. Какой чудесный шанс, что у нас одинаковые имена!

МИССИС ЭРЛИН. Просто замечательно. Спасибо — это всегда будет напоминать мне о вас. (Пожимает ей руку.]

[Входит Паркер.]

ПАРКЕР. Лорд Огастес Лортон. Карета миссис Эрлин прибыла.

[Входит лорд Огастес]

ЛОРД ОГАСТЕС. Доброе утро, дорогой мальчик. Доброе утро, леди Уиндермир. (Замечает миссис Эрлин.) Миссис Эрлин!

МИССИС ЭРЛИН. Как поживаете, лорд Огастес? Вы хорошо себя чувствуете сегодня утром?

ЛОРД ОГАСТЕС (Холодно.) Вполне хорошо, спасибо вам, миссис Эрлин.

МИССИС ЭРЛИН. Вы неважно выглядите, лорд Огастес. Вы останавливаетесь слишком поздно — это так плохо для вас. Вам действительно следует больше заботиться о себе. До свидания, лорд Уиндермир. [Идет к двери, кланяясь лорду Огастесу. Внезапно улыбается и оглядывается на него.] Лорд Огастес! Вы не проводите меня до кареты? Вы могли бы понести веер.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Позвольте мне!

МИССИС ЭРЛИН. Нет, мне нужен лорд Огастес. У меня особое сообщение для дорогой герцогини. Не возьмешь ли ты веер, лорд Огастес?

ЛОРД ОГАСТЕС. Если вы действительно этого хотите, миссис Эрлин.

МИССИС ЭРЛИН (Смеется.) Конечно, хочу. Ты будешь нести это так грациозно. Ты бы все перенес грациозно, дорогой лорд Огастес.

[Дойдя до двери, она на мгновение оглядывается на леди Уиндермир. Их взгляды встречаются. Затем она поворачивается и выходит С. За ней следует лорд Огастес.]

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Ты никогда больше не будешь выступать против миссис Эрлин, Артур, хорошо?

ЛОРД УИНДЕРМИР (Серьезно.) Она лучше, чем о ней думали.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Она лучше меня.

ЛОРД УИНДЕРМИР (С улыбкой гладит ее по волосам.) Дитя, ты и она принадлежите к разным мирам. В твой мир зло никогда не входило.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Не говори так, Артур. Для всех нас существует один и тот же мир, и добро и зло, грех и невинность проходят через него рука об руку. Закрывать глаза на половину жизни, чтобы прожить в безопасности, все равно что ослеплять себя, чтобы с большей безопасностью ходить по краю ям и пропастей.

ЛОРД УИНДЕРМИР (Спускается вместе с ней.) Дорогая, почему ты так говоришь?

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Садится на диван.) Потому что я, закрывший глаза на жизнь, подошел к краю пропасти. И тот, кто разлучил нас...

ЛОРД УИНДЕРМИР. Мы никогда не разлучались.

ЛЕДИ УИНДЕРМИР. Мы никогда не должны быть вместе снова. О, Артур, не люби меня меньше, и я буду больше доверять тебе. Я буду тебе абсолютно доверять. Поехали в Селби. В розарии в Селби розы белые и красные.

[Входит лорд Огастес К..]

ЛОРД ОГАСТЕС. Артур, она все объяснила!

[Леди Уиндермир выглядит ужасно напуганной при этих словах. Лорд Уиндермир вздрагивает. Лорд Огастес берет Уиндермира за руку и выводит его перед сценой. Он говорит быстро и низким голосом. Леди Уиндермир стоит и в ужасе наблюдает за ними.]

Мой дорогой друг, она объяснила все, черт возьми. Мы все причинили ей огромную боль. Она пошла в комнаты Дарлингтона исключительно ради меня. Сначала позвонила в Клуб — на самом деле, хотела вывести меня из напряженного состояния — и, получив сообщение, что я пошел дальше, последовала за ней — естественно, испугалась, когда услышала, что многие из нас входят, — удалилась в другую комнату — Уверяю вас, все это доставило мне огромное удовольствие. Мы все вели себя с ней жестоко. Она именно та женщина, которая мне нужна. Она подходит мне до мозга костей. Все условия, которые она ставит, заключаются в том, что мы живем полностью за пределами Англии. И это тоже очень хорошо. Проклятые клубы, проклятый климат, проклятые повара, проклятое все. Тошнит от всего этого!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Испуганно). А миссис Эрлин? -

ЛОРД ОГАСТЕС (Приближаясь к ней с тихим "Как".) Да, леди Уиндермир, миссис Эрлин оказала мне честь, приняв мою руку.

ЛОРД УИНДЕРМИР. Что ж, вы определенно женитесь на очень умной женщине!

ЛЕДИ УИНДЕРМИР (Берет мужа за руку.) Ах, ты женишься на очень хорошей женщине!°

ЗАНАВЕС