# Паразит (Собрание сочинений сэра Артура Конан Дойла)

Дойл Артур Конан

Содержание

24 марта. Весна уже совсем близко. За окном моей лаборатории растет огромный каштан

26 марта. Уилсон, как я и ожидал, очень обрадовался моему обращению, а мисс Пенелоса -

Я перечитал свои записи того, что сказала женщина, когда говорила о своих способностях. Есть один момент, который

6.45 вечера. Нет, это бесполезно. Мне нет человеческой помощи; я должен бороться с этим в одиночку. Tw

Паразит


Обложка для книги


Рейтинг:

Теги: Художественная литература, Истории ужасов и привидений, Хоррор, Хоррор в целом, Художественная литература - Хоррор

художественная литература; проза, юные читатели КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Позвольте мне попытаться разобраться в этом. Эта женщина, по ее собственному объяснению, может управлять моим нервным организмом. Она может спроецировать себя в мое тело и взять на себя управление им. У нее душа паразита; да, она паразит, чудовищный паразит. Она заползает в мое тело, как рак-отшельник в панцирь моллюска. Я бессилен! Что я могу сделать? Я имею дело с силами, о которых ничего не знаю. И я никому не могу рассказать о своей беде. Они сочли бы меня сумасшедшим. Конечно, если бы об этом заговорили за границей, университет сказал бы, что им не нужен одержимый дьяволом профессор. И Агата! Нет, нет, я должен справиться с этим один.


ПАРАЗИТ

Рассказ

А. КОНАН ДОЙЛА,

АВТОРА

"БЕЖЕНЦЕВ", "МИКИ КЛАРКА" И др. ИЛЛЮСТРИРОВАНО ГОВАРДОМ ПАЙЛОМ ,

НЬЮ - ЙОРКСКОЕ

ИЗДАТЕЛЬСТВО HARPER & BROTHERS PUBLISHERS ,

1895

Реклама


• БЕЖЕНЦЫ. Повесть о двух континентах. Иллюстрировано Т. ДЕ ТУЛСТРУПОМ. Почта 8vo, Тканевая, Декоративная, $1 75.

• БЕЛАЯ КОМПАНИЯ. Иллюстрированный. Пост 8во, матерчатый, декоративный. (Почти готов.)

• ВЕЛИКАЯ ТЕНЬ. Почта 8vo, тканевая, декоративная, $1,00.

• ПРИКЛЮЧЕНИЯ ШЕРЛОКА ХОЛМСА. Иллюстрированный. Почта 8vo, ткань с орнаментом, 1 50 долларов.

• МЕМУАРЫ ШЕРЛОКА ХОЛМСА. Иллюстрированные. Почта 8vo, ткань с орнаментом, 1 50 долларов.

• МИКА КЛАРК. Иллюстрированное издание. Почта 8vo, ткань с орнаментом, 1 75 долларов. Также 8vo, бумага, 45 центов.

• ОПУБЛИКОВАНО ИЗДАТЕЛЬСТВОМ HARPER & BROTHERS, НЬЮ-ЙОРК.

Для продажи всеми книготорговцами или будет отправлено издателями по почте в любую точку Соединенных Штатов, Канады или Мексики после получения цены.

• Авторское право, 1894, издательство HARPER & BROTHERS. Все права защищены.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

• Я ВИДЕЛ ТОЛЬКО ЕЕ ГЛАЗА'". . . . . . . . . Фронтиспис

• "НАША ПОМОЛВКА РАСТОРГНУТА"'". . . . . . . . . . . На стр. 22

• - ОНА УПАЛА В ОБМОРОК". . . . . . . . . . . . . . . . . . . ." " 92

• "УДАРИЛ МЕНЯ ОБОИМИ КУЛАКАМИ"'". . . . . . . . . . . . . ." " 128


24 марта. Весна уже совсем близко. За окном моей лаборатории огромный каштан весь покрыт большими, клейкими, клейковатыми почками, некоторые из которых уже начали распускаться в маленькие зеленые воланы. Прогуливаясь по дорожкам, вы ощущаете богатые, безмолвные силы природы, действующие повсюду вокруг вас. Влажная земля пахнет плодородием и сочностью. Повсюду пробиваются зеленые побеги. Ветки затвердели от сока, а влажный, тяжелый английский воздух напоен легким смолистым ароматом. Почки на живых изгородях, ягнята под ними - повсюду продвигается работа по размножению!

Я вижу это снаружи и чувствую это внутри. У нас также бывает весна, когда маленькие артериолы расширяются, лимфа течет более оживленным потоком, железы работают усерднее, отсеивая и напрягая. Каждый год природа перестраивает весь механизм. В этот самый момент я чувствую брожение в своей крови, и когда прохладный солнечный свет льется в мое окно, я мог бы танцевать в нем, как мошка. Так и должно быть, только Чарльз Сэдлер помчался бы наверх узнать, в чем дело. Кроме того, я должен помнить, что я профессор Гилрой. Старый профессор может позволить себе быть естественным, но когда судьба отдала одну из первых кафедр в университете тридцатичетырехлетнему мужчине, он должен стараться играть эту роль последовательно.

Какой Уилсон молодец! Если бы я только мог с таким же энтузиазмом заниматься физиологией, с каким он занимается психологией, я бы стал по меньшей мере Клодом Бернаром. Вся его жизнь, душа и энергия направлены к одной цели. Он засыпает, сопоставляя результаты прошедшего дня, и просыпается, чтобы спланировать свои исследования на следующий. И все же, за пределами узкого круга тех, кто следит за его работой, ему приписывают так мало заслуг. Физиология - признанная наука. Если я добавлю хотя бы кирпичик в здание, все это увидят и будут аплодировать. Но Уилсон пытается заложить основы науки будущего. Его работа находится под землей и не выставляется напоказ. И все же он продолжает безропотно переписываться с сотней полуманиакалов в надежде найти одного надежного свидетеля, просеивать сотню лжи в надежде получить хоть крупицу правды, сопоставлять старые книги, поглощать новые, экспериментировать, читать лекции, пытаясь зажечь в других пламенный интерес, который поглощает его самого. Я преисполняюсь удивления и восхищения, когда думаю о нем, и все же, когда он просит меня присоединиться к его исследованиям, я вынужден сказать ему, что в их нынешнем состоянии они мало привлекают человека, преданного точной науке. Если бы он мог показать мне что-то позитивное и объективное, у меня, возможно, возникло бы искушение подойти к вопросу с его физиологической стороны. До тех пор, пока половина его субъектов заражена шарлатанством, а другая половина - истерией, мы, физиологи, должны довольствоваться телом и оставлять разум нашим потомкам.

Без сомнения, я материалист. Агата говорит, что я первоклассный. Я говорю ей, что это отличная причина для того, чтобы сократить нашу помолвку, поскольку я так остро нуждаюсь в ее духовности. И все же я могу претендовать на то, что являюсь любопытным примером влияния воспитания на темперамент, поскольку по натуре я, если не обманываю себя, человек с высокой психикой. Я был нервным, чувствительным мальчиком, мечтателем, сомнамбулой, полным впечатлений и интуиции. Мои черные волосы, мои темные глаза, мое худое оливковое лицо, мои тонкие пальцы - все это характерно для моего настоящего темперамента, и такие эксперты, как Уилсон, считают меня своей. Но мой мозг пропитан точным знанием. Я приучил себя иметь дело только с фактами и доказательствами. Предположениям и фантазиям нет места в моей схеме мышления. Покажите мне то, что я могу увидеть в свой микроскоп, разрезать своим скальпелем, взвесить на своих весах, и я посвящу этому исследованию всю свою жизнь. Но когда вы просите меня изучить чувства, впечатления, предположения, вы просите меня делать то, что неприятно и даже деморализует. Отход от чистого разума действует на меня, как неприятный запах или музыкальный диссонанс.

И это вполне достаточная причина, по которой мне немного не хочется идти сегодня вечером к профессору Уилсону. И все же я чувствую, что вряд ли смогла бы отказаться от приглашения, не проявив откровенной грубости; и теперь, когда миссис Марден и Агата уезжают, я, конечно, не стала бы этого делать, даже если бы могла. Но я предпочел бы встретиться с ними где-нибудь в другом месте. Я знаю, что Уилсон втянул бы меня в эту свою туманную полунауку, если бы мог. В своем энтузиазме он совершенно невосприимчив к намекам или увещеваниям. Ничто, кроме серьезной ссоры, не заставит его осознать мое отвращение ко всему этому делу. Я не сомневаюсь, что у него есть какой-нибудь новый месмерист, или ясновидящий, или медиум, или какой-нибудь фокусник, которого он собирается нам показать, поскольку даже его развлечения связаны с его хобби. Что ж, во всяком случае, это доставит удовольствие Агате. Она заинтересована в этом, как обычно интересуется все, что туманно, мистично и неопределенно.

10.50 вечера. Я полагаю, что мое ведение дневника является результатом того научного склада ума, о котором я писал сегодня утром. Мне нравится фиксировать впечатления, пока они свежи. По крайней мере, раз в день я пытаюсь определить свою собственную ментальную позицию. Это полезный инструмент самоанализа, который, как мне кажется, оказывает стабилизирующее воздействие на характер. Честно говоря, я должен признаться, что мой собственный нуждается в той закалке, которую я могу ему дать. Я боюсь, что, в конце концов, большая часть моего невротического темперамента сохранилась и что я далек от той холодной точности, которая характеризует Мердока или Пратта-Холдейна. В противном случае, почему дурачество, свидетелем которого я стал сегодня вечером, так взволновало мои нервы, что даже сейчас я весь на взводе? Меня утешает только то, что ни Уилсон, ни мисс Пенелоса, ни даже Агата не могли знать о моей слабости.

И что же, черт возьми, могло меня взволновать? Ничего, или так мало, что это покажется смешным, когда я изложу это.

Мардены добрались до Wilson's раньше меня. На самом деле, я пришел одним из последних и обнаружил, что зал переполнен. Едва я успел перекинуться парой слов с миссис Марден и Агатой, которая выглядела очаровательно в бело-розовом платье, с блестящими пшеничными колосьями в волосах, как появился Уилсон и дернул меня за рукав.

"Ты хочешь чего-нибудь позитивного, Гилрой", - сказал он, отводя меня в угол. "Мой дорогой друг, у меня есть феномен ... феномен!"

Я был бы впечатлен больше, если бы не слышал то же самое раньше. Его жизнерадостный дух превращает каждую светлячку в звезду.

"На этот раз никаких вопросов о добросовестности", - сказал он, возможно, в ответ на какой-то веселый огонек в моих глазах. "Моя жена знает ее много лет. Вы знаете, они оба родом из Тринидада. Мисс Пенелоса пробыла в Англии всего месяц или два и не знает никого за пределами университетского круга, но я уверяю вас, что того, что она нам рассказала, само по себе достаточно, чтобы поставить ясновидение на абсолютно научную основу. Нет никого похожего на нее, ни любителя, ни профессионала. Приходите и будьте представлены!"

Мне не нравится никто из этих любителей детективов, но любитель меньше всего. С платным исполнителем вы можете наброситься на него и разоблачить в тот момент, когда раскусили его трюк. Он здесь для того, чтобы обмануть вас, а вы здесь для того, чтобы разоблачить его. Но что вам делать с подругой жены вашего хозяина? Вы должны внезапно включить свет и показать, как она играет на тайном банджо? Или вы должны забросать кошенилью ее вечернее платье, когда она будет красться повсюду со своей бутылкой фосфора и своей сверхъестественной пошлостью? Разразилась бы сцена, и на вас посмотрели бы как на скотину. Так что у тебя есть выбор: быть им или простофилей. Я был не в самом лучшем настроении, когда последовал за Уилсоном к леди.

Кого-либо менее похожего на мое представление о вест-Индии невозможно было себе представить. Это было маленькое, хрупкое создание, я бы сказал, далеко за сорок, с бледным, заостренным лицом и волосами очень светлого каштанового оттенка. Ее присутствие было незначительным, а манеры сдержанными. В любой группе из десяти женщин она была бы последней, кого можно было бы выделить. Глаза были, пожалуй, ее самой примечательной, а также, я вынужден сказать, наименее приятной чертой. Они были серого цвета - серые с зеленоватым оттенком, - и выражение их лиц показалось мне определенно вороватым. Интересно, "вороватый" - это подходящее слово, или мне следовало сказать "свирепый"? Если подумать, фелайн выразила бы это лучше. Костыль, прислоненный к стене, подсказал мне то, что было до боли очевидно, когда она поднялась: одна из ее ног была искалечена.

Итак, меня представили мисс Пенелосе, и от меня не ускользнуло, что при упоминании моего имени она посмотрела на Агату. Уилсон, очевидно, что-то говорил. И вскоре, без сомнения, подумал я, она сообщит мне оккультными средствами, что я помолвлен с молодой леди с пшеничными колосьями в волосах. Интересно, много ли еще Уилсон рассказал ей обо мне?

- Профессор Гилрой - ужасный скептик, - сказал он. - Я надеюсь, мисс Пенелопа, что вам удастся переубедить его.

Она пристально посмотрела на меня.

"Профессор Гилрой совершенно прав, проявляя скептицизм, если он не увидел ничего убедительного", - сказала она. "Я бы подумала, - добавила она, - что вы сами были бы прекрасным объектом исследования".

- Для чего, позвольте спросить? - спросил я.

- Ну, для месмеризма, например.

"Мой опыт показывает, что гипнотизеры обращаются за своими объектами к тем, кто психически нездоров. Все их результаты, как мне кажется, искажены тем фактом, что они имеют дело с аномальными организмами ".

"Кто из этих дам, по вашему мнению, обладает нормальным организмом?" - спросила она. "Я бы хотела, чтобы вы выбрали ту, у которой, как вам кажется, наиболее уравновешенный ум. Следует ли нам сказать "девушка в розово-белом"? -- Кажется, ее зовут мисс Агата Марден.

"Да, я должен придавать значение любым ее результатам".

"Я никогда не проверял, насколько она впечатлительна. Конечно, некоторые люди реагируют гораздо быстрее, чем другие. Могу я спросить, насколько далеко простирается ваш скептицизм? Я полагаю, что вы допускаете гипнотический сон и силу внушения.

- Я ни в чем не признаюсь, мисс Пенелоса.

"Боже мой, я думал, наука продвинулась дальше этого. Конечно, я ничего не знаю о научной стороне этого. Я знаю только, что я могу сделать. Например, вы видите девушку в красном рядом с японской банкой. Я хочу, чтобы она подошла к нам".

Говоря это, она наклонилась вперед и уронила веер на пол. Девушка резко обернулась и направилась прямо к нам с вопросительным выражением на лице, как будто кто-то окликнул ее.

- Что ты об этом думаешь, Гилрой? - воскликнул Уилсон в каком-то экстазе.

Я не осмелился сказать ему, что я об этом думаю. Для меня это был самый неприкрытый, бесстыдный обман, который я когда-либо видел. Сговор и сигнал действительно были слишком очевидны.

"Профессор Гилрой недоволен", - сказала она, взглянув на меня своими странными маленькими глазками. "Мой бедный поклонник должен заслужить признание в этом эксперименте. Что ж, мы должны попробовать что-нибудь еще. Мисс Марден, вы не будете возражать, если я вас отстраню?

- О, мне бы это понравилось! - воскликнула Агата.

К этому времени вся компания собралась вокруг нас в кружок, мужчины в рубашках и женщины с белыми горлами, некоторые с благоговением, некоторые критически, как будто это было что-то среднее между религиозной церемонией и развлечением фокусника. Красное бархатное кресло было выдвинуто в центр, и Агата откинулась в нем, слегка раскрасневшись и дрожа от возбуждения. Я понял это по колыханию пшеничных колосьев. Мисс Пенелоса поднялась со своего места и встала над ней, опираясь на костыль.

И в женщине произошла перемена. Она больше не казалась маленькой или незначительной. С ее возраста прошло двадцать лет. Ее глаза сияли, на желтоватых щеках появился румянец, вся ее фигура распрямилась. Итак, я видел, как тусклоглазый, вялый парень в одно мгновение становился бодрым и жизнерадостным, когда ему давали задание, в котором он чувствовал себя мастером. Она посмотрела на Агату сверху вниз с выражением, которое меня возмутило до глубины души, - с таким выражением римская императрица могла бы смотреть на свою коленопреклоненную рабыню. Затем быстрым, повелительным жестом она вскинула руки и медленно опустила их перед собой.

Я пристально наблюдал за Агатой. Во время трех заходов казалось, что ее это просто забавляет. На четвертой я заметил легкое остекление ее глаз, сопровождавшееся некоторым расширением зрачков. На шестой наступило кратковременное окоченение. На седьмой ее веки начали опускаться. На десятом ее глаза были закрыты, а дыхание медленнее и полнее, чем обычно. Наблюдая за происходящим, я пытался сохранять научное спокойствие, но глупое, беспричинное волнение охватило меня. Я верю, что скрывал это, но я чувствовал себя так, как чувствует себя ребенок в темноте. Я не мог поверить, что все еще подвержен такой слабости.

- Она в трансе, - сказала мисс Пенклоза.

- Она спит! - Воскликнул я.

- Тогда разбуди ее!

Я потянул ее за руку и прокричал ей в ухо. Судя по тому впечатлению, которое я мог произвести, она могла быть мертва. Ее тело лежало там, на бархатном кресле. Ее органы действовали - ее сердце, ее легкие. Но ее душа! Она ускользнула от нас. Куда она делась? Какая сила лишила ее собственности? Я был озадачен и сбит с толку.

- Вот и весь месмерический сон, - сказала мисс Пенклоза. "Что касается внушения, то, что бы я ни предложил, мисс Марден безошибочно сделает, будь то сейчас или после того, как она выйдет из своего транса. Вы требуете доказательств этого?

- Конечно, - сказал я.

- Ты получишь это. - Я увидел, как по ее лицу пробежала улыбка, как будто ее осенила забавная мысль. Она наклонилась и что-то горячо зашептала на ухо своему испытуемому. Агата, которая была так глуха ко мне, кивнула головой, слушая.

- Проснись! - крикнула мисс Пенелоса, резко стукнув костылем по полу. Глаза открылись, остекленение медленно рассеялось, и душа снова выглянула наружу после своего странного затмения.

Мы ушли рано. Агата ничуть не пострадала от своей странной экскурсии, но я нервничал и был не в состоянии ни слушать, ни отвечать на поток комментариев, которые Уилсон изливал в мою пользу. Когда я пожелал ей спокойной ночи, мисс Пенелоса сунула мне в руку листок бумаги.

"Прошу простить меня, - сказала она, - если я приму меры, чтобы преодолеть ваш скептицизм. Вскройте это письмо завтра в десять часов утра. Это небольшой частный тест".

Я не могу себе представить, что она имеет в виду, но вот записка, и она будет вскрыта по ее указанию. У меня болит голова, и я написал достаточно на сегодня. Осмелюсь сказать, что завтра то, что кажется таким необъяснимым, примет совсем другой оттенок. Я не откажусь от своих убеждений без борьбы.

25 марта. Я поражен, сбит с толку. Очевидно, что я должен пересмотреть свое мнение по этому вопросу. Но сначала позвольте мне официально изложить то, что произошло.

Я закончил завтракать и просматривал несколько диаграмм, которыми будет проиллюстрирована моя лекция, когда вошла моя экономка и сказала, что Агата находится в моем кабинете и желает меня немедленно видеть. Я взглянул на часы и с удивлением увидел, что было только половина десятого.

Когда я вошел в комнату, она стояла на коврике у камина лицом ко мне. Что-то в ее позе заставило меня похолодеть и остановило слова, готовые сорваться с моих губ. Ее вуаль была наполовину опущена, но я видел, что она была бледна и выражение ее лица было напряженным.

- Остин, - сказала она, - я пришла сообщить тебе, что наша помолвка расторгнута.

Я пошатнулся. Я думаю, что я буквально пошатнулся. Я знаю, что обнаружил, что прислонился к книжному шкафу, чтобы не упасть.

- Но... но... - запинаясь, пробормотал я. - Это так неожиданно, Агата.

- Да, Остин, я пришел сюда, чтобы сообщить тебе, что наша помолвка расторгнута.

"Но, конечно же, - воскликнул я, - ты назовешь мне какую-нибудь причину! Это на тебя не похоже, Агата. Расскажи мне, как я имел несчастье оскорбить тебя.

- Все кончено, Остин.

- Но почему? Ты, должно быть, пребываешь в каком-то заблуждении, Агата. Возможно, тебе наговорили обо мне какую-то ложь. Или, возможно, вы неправильно поняли что-то из того, что я вам сказал. Только дайте мне знать, в чем дело, и одно слово может все исправить ".

"Мы должны положить всему этому конец".

- Но ты ушла от меня прошлой ночью без малейшего намека на какие-либо разногласия. Что могло произойти за это время, чтобы так изменить тебя? Должно быть, что-то случилось прошлой ночью. Вы обдумали это и не одобрили моего поведения. Это был гипноз? Вы винили меня за то, что я позволил этой женщине использовать свою власть над вами? Ты же знаешь, что при малейшем признаке я должен был вмешаться.

- Это бесполезно, Остин. Все кончено:"

Ее голос был холодным и взвешенным, а манеры - странно официальными и жесткими. Мне показалось, что она твердо решила не ввязываться ни в какие споры или объяснения. Что касается меня, то меня трясло от возбуждения, и я отвернул лицо в сторону, так мне было стыдно, что она увидела мою слабость к самообладанию.

- Ты должен знать, что это значит для меня! - Воскликнул я. - Это крушение всех моих надежд и крушение моей жизни! Вы, конечно, не подвергнете меня такому наказанию без моего ведома. Вы дадите мне знать, в чем дело. Подумайте, насколько невозможно было бы для меня, ни при каких обстоятельствах, так обращаться с вами. Ради бога, Агата, дай мне знать, что я натворил!"

Она молча прошла мимо меня и открыла дверь.

- Это совершенно бесполезно, Остин, - сказала она. - Считай, что наша помолвка расторгнута. Мгновение спустя она ушла, и, прежде чем я успел прийти в себя настолько, чтобы последовать за ней, я услышал, как за ней закрылась дверь в прихожую.

Я бросилась в свою комнату сменить пальто, намереваясь поспешить к миссис Марден и узнать у нее, в чем могла заключаться причина моего несчастья. Я был так потрясен, что едва мог зашнуровать ботинки. Никогда не забуду эти ужасные десять минут. Я только успел надеть пальто, как часы на каминной полке пробили десять.

Десять! Я связал эту идею с запиской мисс Пенелосы. Она лежала передо мной на столе, и я разорвал ее. Оно было нацарапано карандашом необычно угловатым почерком.

"МОЙ ДОРОГОЙ ПРОФЕССОР ГИЛРОЙ [в нем говорилось]: Прошу извинить личный характер теста, который я вам провожу. Профессор Уилсон случайно упомянул об отношениях между вами и моим собеседником этим вечером, и мне пришло в голову, что ничто не могло бы быть для вас более убедительным, чем если бы я предложил мисс Марден зайти к вам завтра в половине десятого утра и отложить вашу встречу на полчаса или около того. Наука настолько требовательна, что трудно дать удовлетворительный тест, но я убежден, что, по крайней мере, это будет действие, которое она вряд ли совершила бы по собственной воле. Забудьте все, что она могла сказать, поскольку на самом деле она не имеет к этому никакого отношения и уж точно ничего об этом не вспомнит. Я пишу эту записку, чтобы унять ваше беспокойство и попросить вас простить меня за то минутное огорчение, которое, должно быть, причинило вам мое предложение.

Искренне ваш;

- ХЕЛЕН ПЕНКЛОЗА.

На самом деле, когда я прочитал записку, я испытал слишком большое облегчение, чтобы злиться. Это была вольность. Конечно, это была большая вольность со стороны леди, которую я видел всего один раз. Но, в конце концов, я бросил ей вызов своим скептицизмом. Возможно, как она и сказала, было немного сложно придумать тест, который удовлетворил бы меня.

И она это сделала. По этому поводу вообще не могло быть никаких сомнений. Для меня гипнотическое внушение было окончательно установлено. Отныне это заняло свое место как один из фактов жизни. То, что Агата, которая из всех знакомых мне женщин обладает наиболее уравновешенным умом, была доведена до состояния автоматизма, казалось несомненным. Человек на расстоянии управлял ею так, как инженер на берегу мог бы управлять торпедой Бреннана. Вмешалась, так сказать, вторая душа, отодвинула ее собственную в сторону и завладела ее нервным механизмом, сказав: "Я поработаю с этим полчаса". И Агата, должно быть, была без сознания, когда приходила и когда возвращалась. Могла ли она безопасно передвигаться по улицам в таком состоянии? Я надел шляпу и поспешил посмотреть, все ли с ней в порядке.

ДА. Она была дома. Меня провели в гостиную, и я застал ее сидящей с книгой на коленях.

- Ты ранний гость, Остин, - сказала она, улыбаясь.

"А ты был еще более ранним", - ответил я.

Она выглядела озадаченной. - Что вы имеете в виду? - спросила она.

-Вы сегодня никуда не выходили?

-Нет, конечно, нет.

"Агата, - серьезно сказал я, - не могла бы ты рассказать мне, что именно ты делала сегодня утром?"

Она рассмеялась над моей серьезностью.

- У тебя профессиональный вид, Остин. Посмотри, что получается из помолвки с человеком науки. Однако я расскажу вам, хотя и не могу представить, зачем вы хотите это знать. Я встал в восемь. Позавтракал в половине шестого. Я вошел в эту комнату в десять минут десятого и начал читать `Мемуары мадам де Ремюза". Через несколько минут я сделал француженке неприятный комплимент, заснув над ее страницами, а вам, сэр, сделал очень лестный комплимент, увидев вас во сне. Прошло всего несколько минут с тех пор, как я проснулся.

-И оказались там, где были раньше?

- А что, где же мне еще себя искать?

- Не могла бы ты рассказать мне, Агата, что именно тебе приснилось обо мне? Это действительно не простое любопытство с моей стороны.

- У меня просто сложилось смутное впечатление, что вы участвовали в этом. Я не могу вспомнить ничего определенного.

- Если ты сегодня никуда не выходила, Агата, почему у тебя запылились туфли?

На ее лице появилось страдальческое выражение.

- Право, Остин, я не знаю, что с тобой сегодня утром. Можно подумать, ты сомневаешься в моих словах. Если мои ботинки запылились, это, конечно, значит, что я надела пару, которую горничная не почистила".

Было совершенно очевидно, что она ровным счетом ничего не знает об этом деле, и я подумал, что, в конце концов, возможно, было бы лучше, если бы я ее не просвещал. Это могло напугать ее и не могло послужить никакой благой цели, насколько я мог видеть. Поэтому я больше ничего не сказал об этом и вскоре ушел, чтобы прочитать свою лекцию.

Но я безмерно впечатлен. Мой горизонт научных возможностей внезапно необычайно расширился. Я больше не удивляюсь демонической энергии и энтузиазму Уилсона. Кто бы не стал усердно трудиться, у кого под рукой было обширное девственное поле? Да ведь я знал, что необычная форма ядрышка или незначительная особенность полосатого мышечного волокна, видимая под линзой диаметром 300 мм, наполняют меня ликованием. Какими мелочными кажутся подобные исследования по сравнению с этим, которое затрагивает самые корни жизни и природу души! Я всегда смотрел на дух как на продукт материи. Мозг, думал я, выделяет разум, как печень выделяет желчь. Но как это может быть, когда я вижу разум, работающий на расстоянии и играющий на материи, как музыкант на скрипке? Таким образом, тело не порождает душу, а скорее является грубым инструментом, с помощью которого дух проявляет себя. Ветряная мельница не порождает ветер, а только указывает на него. Это противоречило всей моей привычке мыслить, и все же это было бесспорно возможно и заслуживало исследования.

И почему бы мне не расследовать это? Я вижу, что под вчерашней датой я сказал: "Если бы я мог увидеть что-то позитивное и объективное, у меня могло бы возникнуть искушение подойти к этому с физиологической точки зрения". Что ж, я прошел свой тест. Я сдержу свое слово. Я уверен, что расследование будет представлять огромный интерес. Некоторые из моих коллег могут посмотреть на это косо, поскольку наука полна необоснованных предрассудков, но если Уилсону хватает смелости отстаивать свои убеждения, я могу позволить себе то же самое. Я пойду к нему завтра утром - к нему и к мисс Пенелосе. Если она может показать нам так много, то, вероятно, сможет показать и больше.


26 марта. Уилсон, как я и ожидал, очень обрадовался моему обращению, и мисс Пенелоса тоже была скромно довольна результатом своего эксперимента. Странно, какое она тихое, бесцветное создание, за исключением тех случаев, когда проявляет свою силу! Даже разговоры об этом придают ей красок и жизни. Кажется, она проявляет ко мне особый интерес. Я не могу не заметить, как ее глаза следят за мной по комнате.

У нас был интереснейший разговор о ее собственных способностях. Хорошо бы изложить ее взгляды официально, хотя они, конечно, не могут претендовать на какой-либо научный вес.

"Вы находитесь на самой окраине предмета", - сказала она, когда я выразил удивление замечательным примером внушения, который она мне показала. - Я не имел прямого влияния на мисс Марден, когда она пришла к вам. В то утро я даже не думал о ней. Что я сделал, так это настроил ее разум, как я мог бы настроить будильник на часах так, чтобы в назначенный час они сработали сами по себе. Если бы предложили шесть месяцев вместо двенадцати часов, было бы то же самое".

- А если бы предлагалось убить меня?

- Она бы совершенно неизбежно так и сделала.

- Но это ужасная сила! - воскликнул я.

"Это, как ты говоришь, ужасная сила, - серьезно ответила она, - и чем больше ты узнаешь о ней, тем ужаснее она тебе будет казаться".

- Могу я спросить, - сказал я, - что вы имели в виду, когда сказали, что этот вопрос внушения находится лишь на периферии? Что вы считаете существенным?"

- Я предпочел бы тебе не говорить.

Я был удивлен решительностью ее ответа.

"Вы понимаете, - сказал я, - что я спрашиваю не из любопытства, а в надежде найти какое-нибудь научное объяснение фактам, которые вы мне предоставляете".

"Откровенно говоря, профессор Гилрой, - сказала она, - я совершенно не интересуюсь наукой, и меня не волнует, может она классифицировать эти способности или нет".

" Но я надеялся ... "

- А, это совсем другое дело. Если для вас это личное дело, - сказала она с самой приятной улыбкой, - я буду только счастлива рассказать вам все, что вы пожелаете знать. Дай-ка вспомнить; о чем ты меня спрашивал? О, о других способностях. Профессор Уилсон в них не верит, но все равно это чистая правда. Например, оператор может получить полную власть над своим объектом - при условии, что последний является хорошим объектом. Без какого-либо предварительного внушения он может заставить его делать все, что ему заблагорассудится".

- Без ведома субъекта?

- Это зависит от обстоятельств. Если бы была применена сильная сила, он знал бы об этом не больше, чем мисс Марден, когда она пришла в себя и так напугала вас. Или, если бы влияние было менее сильным, он мог бы осознавать, что делает, но был бы совершенно неспособен помешать себе сделать это".

- Значит, он потерял бы свою собственную силу воли?

- На нем бы поехал другой, более сильный.

- Вы сами когда-нибудь пользовались этой властью?

-Несколько раз.

- Значит, твоя собственная воля настолько сильна?

- Ну, это не совсем зависит от этого. Многие обладают сильной волей, которая неотделима от них самих. Дело в том, чтобы обладать даром проецировать это на другого человека и заменять его собственное. Я обнаружил, что сила зависит от моей собственной силы и здоровья ".

"Практически, вы отправляете свою душу в тело другого человека".

- Ну, можно сказать и так.

- А что делает ваше собственное тело?

"Это просто вялость".

"Хорошо, но нет ли опасности для вашего собственного здоровья?" Я спросил.

- Может быть, немного. Вы должны быть осторожны и никогда не позволять своему собственному сознанию полностью исчезнуть; в противном случае у вас могут возникнуть некоторые трудности с поиском пути назад. Вы должны всегда сохранять связь, так сказать. Боюсь, я очень плохо выражаюсь, профессор Гилрой, но, конечно, я не знаю, как выразить эти вещи научным способом. Я просто делюсь с вами своим собственным опытом и собственными объяснениями".

Что ж, теперь я перечитываю это на досуге и восхищаюсь собой! Неужели это Остин Гилрой, человек, который проложил себе путь на передовую благодаря своей твердой логике и преданности фактам? Здесь я серьезно пересказываю сплетни женщины, которая рассказывает мне, как ее душа может быть спроецирована из тела и как, находясь в летаргическом сне, она может контролировать действия людей на расстоянии. Принимаю ли я это? Конечно, нет. Она должна доказывать и еще раз доказывать, прежде чем я уступлю. Но если я все еще скептик, я, по крайней мере, перестал быть насмешником. Сегодня вечером у нас состоится сеанс, и она должна попробовать, сможет ли она произвести на меня какой-либо гипнотический эффект. Если сможет, это станет отличной отправной точкой для нашего расследования. Во всяком случае, никто не может обвинить меня в соучастии. Если она не сможет, мы должны попытаться найти какую-нибудь субъектку, которая будет похожа на жену Цезаря. Уилсон совершенно непроницаем.

10 часов вечера Я полагаю, что стою на пороге эпохального расследования. Обладать способностью исследовать эти явления изнутри - иметь организм, который будет реагировать, и в то же время мозг, который будет ценить и критиковать, - это, несомненно, уникальное преимущество. Я совершенно уверен, что Уилсон отдал бы пять лет своей жизни за то, чтобы быть таким же восприимчивым, каким я показал себя.

Там не было никого, кроме Уилсона и его жены. Я сидел, откинув голову назад, а мисс Пенелоса, стоя впереди и немного слева, наносила те же длинные размашистые мазки, что и Агата. При каждом из них теплый поток воздуха, казалось, ударял в меня и наполнял трепетом и сиянием все мое тело с головы до ног. Мой взгляд был прикован к лицу мисс Пенелосы, но по мере того, как я вглядывался, черты его, казалось, расплывались и исчезали. Я сознавал только, что ее собственные глаза смотрят на меня сверху вниз, серые, глубокие, непроницаемые. Они становились все больше и больше, пока внезапно не превратились в два горных озера, к которым я, казалось, падал с ужасающей быстротой. Я вздрогнул, и когда я это сделал, какой-то более глубокий слой мысли подсказал мне, что эта дрожь олицетворяла окоченение, которое я наблюдал у Агаты. Мгновением позже я коснулся поверхности озер, теперь слившихся в одно, и ушел под воду с тяжестью в голове и звоном в ушах. Я опускался все ниже, а затем снова взмывал ввысь, пока не смог увидеть яркий свет, струящийся сквозь зеленую воду. Я был почти на поверхности, когда в моей голове раздалось слово "Проснись!", и, вздрогнув, я обнаружил, что снова нахожусь в кресле, а мисс Пенелоса опирается на свой костыль, а Уилсон с записной книжкой в руке выглядывает из-за ее плеча. Никакой тяжести или утомления не осталось. Напротив, хотя с момента эксперимента прошел всего час или около того, я чувствую себя настолько бодрым, что меня больше тянет в кабинет, чем в спальню. Я вижу, что перед нами простирается целая перспектива интересных экспериментов, и мне не терпится приступить к ним.

27 марта. Пустой день, когда мисс Пенклоза отправляется с Уилсоном и его женой к Саттонам. Начали "Животный магнетизм" Бине и Ферре. Что это за странные, глубокие воды! Результаты, результаты, результаты - и причина абсолютная загадка. Это стимулирует воображение, но я должен быть настороже. Давайте обойдемся без умозаключений и дедукций, только твердыми фактами. Я знаю, что месмерический транс истинен; Я знаю, что месмерическое внушение истинно; я знаю, что я сам чувствителен к этой силе. Таково мое нынешнее положение. У меня есть большая новая записная книжка, которая будет полностью посвящена научным деталям.

Вечером долгий разговор с Агатой и миссис Марден о нашем браке. Мы думаем, что летние каникулы. (начало) было бы лучшим временем для свадьбы. Почему мы должны откладывать? Мне жаль даже этих нескольких месяцев. И все же, как говорит миссис Марден, предстоит уладить очень многое.

28 марта. Снова загипнотизирован мисс Пенклозой. Испытайте почти то же, что и раньше, за исключением того, что бесчувственность наступила быстрее. Смотрите запись в книге А о температуре в помещении, барометрическом давлении, пульсе и дыхании, сделанную профессором Уилсоном.

29 Марта. Снова под гипнозом. Подробности в блокноте А.

30 марта. Воскресенье и пустой день. Я не одобряю любое прерывание наших экспериментов. В настоящее время они охватывают только физические признаки, которые проявляются в слабой, полной и крайней нечувствительности. Позже мы надеемся перейти к феноменам внушения и осознанности. Профессора демонстрировали это на женщинах в Нанси и в Сальпетриере. Будет убедительнее, если женщина продемонстрирует это на профессоре, а второй профессор будет свидетелем. И что я должен быть субъектом - я, скептик, материалист! По крайней мере, я показал, что моя преданность науке больше, чем моей личной последовательности. Поедание наших собственных слов - величайшая жертва, которую истина когда-либо требовала от нас.

Мой сосед, Чарльз Сэдлер, красивый молодой преподаватель анатомии, зашел сегодня вечером, чтобы вернуть том "Архивов" Вирхова, который я ему одолжил. Я называю его молодым, но, на самом деле, он на год старше меня.

- Насколько я понимаю, Гилрой, - сказал он, - мисс Пенклоза ставит над вами эксперименты.

"Что ж, - продолжил он, когда я признал это, - на вашем месте я бы не стал пускать это дальше. Вы, без сомнения, сочтете меня очень дерзким, но, тем не менее, я считаю своим долгом посоветовать вам больше не иметь с ней дела.

Конечно, я спросил его, почему.

"Я в таком положении, что не могу вдаваться в подробности так свободно, как мне бы хотелось", - сказал он. - Мисс Пенелоса - подруга моего друга, и мое положение весьма щекотливо. Я могу сказать только одно: я сам был объектом некоторых экспериментов этой женщины, и они произвели на меня самое неприятное впечатление".

Он вряд ли мог ожидать, что я буду удовлетворен этим, и я изо всех сил старался вытянуть из него что-нибудь более определенное, но безуспешно. Возможно ли, чтобы он ревновал из-за того, что я заменил его? Или он один из тех людей науки, которые чувствуют себя оскорбленными, когда факты противоречат их предвзятым мнениям? Он не может всерьез предполагать, что из-за какой-то смутной обиды я должен отказаться от серии экспериментов, которые обещают дать столь плодотворные результаты. Казалось, его раздражала легкомысленность, с которой я отнесся к его туманным предупреждениям, и мы расстались с некоторой холодностью с обеих сторон.

31 марта. Очарован мисс П.

1 апреля. Очарован мисс П. (Записная книжка А.)

2 апреля. Загипнотизированный мисс П. (Сфигмографическая карта, сделанная профессором Уилсоном.)

3 апреля. Возможно, этот курс месмеризма немного повлияет на общее телосложение. Агата говорит, что я похудела и у меня потемнели круги под глазами. Я ощущаю нервную раздражительность, которой раньше в себе не замечал. Например, малейший шум заставляет меня вздрагивать, а глупость студента вызывает у меня раздражение, а не веселье. Агата хочет, чтобы я прекратил, но я говорю ей, что каждый курс обучения - это испытание, и что никогда нельзя достичь результата, не заплатив за это определенную цену. Когда она увидит сенсацию, которую может произвести моя готовящаяся к печати статья "Связь между разумом и материей", она поймет, что это стоит небольшого нервного напряжения. Я бы не удивился, если бы получил за это свое ФБР.

Вечером снова загипнотизирован. Теперь эффект достигается быстрее, и субъективные видения менее выражены. Я веду подробные записи о каждом сеансе. Уилсон уезжает в город на неделю или дней на десять, но мы не будем прерывать опыты, ценность которых зависит как от моих ощущений, так и от его наблюдений.

4 апреля. Я должен быть настороже. В наши эксперименты вкралось осложнение, на которое я не рассчитывал. В своем стремлении к научным фактам я был глупо слеп к человеческим отношениям между мисс Пенелосой и мной. Я могу написать здесь то, о чем не сказал бы ни одной живой душе. Эта несчастная женщина, по-видимому, привязалась ко мне.

Я бы не говорил таких вещей, даже в уединении моего собственного интимного дневника, если бы это не дошло до того, что игнорировать это невозможно. В течение некоторого времени, то есть за последнюю неделю, были признаки, от которых я отмахивался и отказывался думать. Ее сияние, когда я прихожу, ее уныние, когда я ухожу, ее нетерпеливое желание, чтобы я приходил почаще, выражение ее глаз, тон ее голоса - я пытался думать, что они ничего не значат и, возможно, были всего лишь ее пылкими вест-индскими манерами. Но прошлой ночью, когда я очнулся от гипнотического сна, я бессознательно, непроизвольно протянул руку и пожал ее. Когда я полностью пришел в себя, мы сидели, закрыв глаза, и она смотрела на меня с выжидающей улыбкой. И самое ужасное было то, что я почувствовал побуждение сказать то, чего она от меня ожидала. Каким лживым негодяем я был бы! Как бы я ненавидел себя сегодня, если бы поддался искушению в тот момент! Но, слава Богу, у меня хватило сил вскочить и выбежать из комнаты. Боюсь, я был груб, но я не мог, нет, я не мог больше доверять себе. Я, джентльмен, человек чести, помолвленный с одной из самых милых девушек Англии, - и все же в момент беспричинной страсти я чуть не признался в любви этой женщине, которую едва знаю. Она намного старше меня и калека. Это чудовищно, отвратительно; и все же импульс был настолько силен, что, задержись я в ее присутствии еще на минуту, я бы покончил с собой. Что это было? Я должен учить других работе нашего организма, а что я знаю об этом сам? Было ли это внезапным пробуждением какого-то низшего слоя моей натуры - грубого примитивного инстинкта, внезапно заявившего о себе? Я почти мог поверить рассказам об одержимости злыми духами, настолько непреодолимым было это чувство.

Что ж, этот инцидент ставит меня в крайне неудачное положение. С одной стороны, мне очень не хочется отказываться от серии экспериментов, которые уже зашли так далеко и которые обещают такие блестящие результаты. С другой стороны, если эта несчастная женщина воспылала ко мне страстью... Но, несомненно, даже сейчас я, должно быть, совершил какую-то ужасную ошибку. Она, с ее возрастом и уродством! Это невозможно. И тогда она узнала об Агате. Она поняла, в каком я положении. Она только улыбнулась, возможно, забавляясь, когда в своем ошеломленном состоянии я схватил ее за руку. Это мой наполовину загипнотизированный мозг придал этому значение и с такой звериной быстротой бросился ему навстречу. Хотел бы я убедить себя, что это действительно так. В целом, возможно, самым мудрым моим планом было бы отложить другие наши эксперименты до возвращения Уилсона. Поэтому я написал записку мисс Пенелосе, в которой не упоминаю о вчерашнем вечере, но сообщаю, что из-за неотложной работы я вынужден прервать наши заседания на несколько дней. Она ответила достаточно официально, сказав, что, если я передумаю, я найду ее дома в обычное время.

10 часов вечера. Ну и ну, какая же я дрянь! В последнее время я начинаю лучше узнавать себя, и чем больше я узнаю, тем ниже падаю в собственных оценках. Конечно, я не всегда был таким слабым, как сейчас. В четыре часа я бы улыбнулся, если бы кто-нибудь сказал мне, что я пойду сегодня вечером к мисс Пенелосе, и все же в восемь я, как обычно, был у двери Уилсона. Я не знаю, как это произошло. Полагаю, влияние привычки. Возможно, существует гипнотическое увлечение, как и опиумное, и я его жертва. Я знаю только, что, работая в своем кабинете, я чувствовал себя все более и более неловко. Я ерзал. Я волновался. Я не мог сосредоточиться на бумагах, лежащих передо мной. И вот, наконец, почти прежде, чем я осознал, что делаю, я схватил шляпу и поспешил на свою обычную встречу.

Мы провели интересный вечер. миссис Уилсон присутствовала большую часть времени, что предотвратило смущение, которое, по крайней мере, один из нас должен был испытывать. Поведение мисс Пенелосы было совершенно таким же, как обычно, и она не выразила никакого удивления по поводу того, что я пришел, несмотря на мою записку. В ее поведении не было ничего, что указывало бы на то, что вчерашний инцидент произвел на нее какое-либо впечатление, и поэтому я склонен надеяться, что переоценил его.

6 апреля (вечер). Нет, нет, нет, я не переоценивал это. Я больше не могу пытаться скрывать от самого себя, что эта женщина воспылала ко мне страстью. Это чудовищно, но это правда. И снова сегодня вечером я очнулся от гипнотического транса, обнаружил свою руку в ее руке и испытал то отвратительное чувство, которое побуждает меня отказаться от своей чести, от своей карьеры, от всего ради этого создания, которое, как я могу ясно видеть, когда нахожусь вдали от ее влияния, не обладает ни единым очарованием на земле. Но когда я рядом с ней, я этого не чувствую. Она пробуждает во мне что-то злое, о чем я предпочел бы не думать. Она парализует и мою лучшую натуру в тот момент, когда стимулирует мою худшую. Определенно, мне нехорошо находиться рядом с ней.

Прошлая ночь была хуже, чем предыдущая. Вместо того, чтобы лететь, я действительно некоторое время сидел, держа ее за руку, и разговаривал с ней на самые интимные темы. Среди прочего мы говорили об Агате. О чем я мог мечтать? Мисс Пенелоса сказала, что она была обычной, и я с ней согласился. Раз или два она отозвалась о ней пренебрежительно, и я не протестовал. Каким я был созданием!

Каким бы слабым я ни оказался, я все еще достаточно силен, чтобы положить конец подобным вещам. Это больше не повторится. У меня достаточно здравого смысла, чтобы летать, когда я не могу сражаться. Начиная с этого воскресного вечера, я никогда больше не сяду рядом с мисс Пенелозой. Никогда! Пусть эксперименты прекратятся, пусть исследования подойдут к концу; все лучше, чем столкнуться с этим чудовищным искушением, которое тянет меня так низко. Я ничего не сказал мисс Пенелосе, но я просто буду держаться подальше. Она может назвать причину без моих слов.

7 апреля. Держался подальше, как я уже сказал. Жаль портить такое интересное расследование, но еще большей жалостью было бы разрушить мою жизнь, и я знаю, что не могу доверять себе с этой женщиной.

11 Часов вечера, Боже, помоги мне! Что со мной? Я схожу с ума? Позволь мне попытаться успокоиться и рассуждать с самим собой. Прежде всего, я точно опишу, что произошло.

Было почти восемь, когда я написал строки, с которых начинается этот день. Чувствуя себя странно беспокойной и неловкой, я вышла из своих комнат и отправилась домой, чтобы провести вечер с Агатой и ее матерью. Они обе заметили, что я бледна и измождена. Около девяти пришел профессор Пратт-Холдейн, и мы сыграли партию в вист. Я изо всех сил старался сконцентрировать свое внимание на картах, но чувство беспокойства росло и росло, пока я не обнаружил, что бороться с ним невозможно. Я просто не мог спокойно сидеть за столом. Наконец, в самой середине раздачи, я бросил свои карты и, пробормотав что-то вроде бессвязных извинений по поводу назначенной встречи, выбежал из комнаты. Словно во сне, я смутно помню, как пронесся через холл, схватил свою шляпу с вешалки и захлопнул за собой дверь. Как и во сне, у меня возникает впечатление двойного ряда газовых фонарей, а мои забрызганные ботинки говорят мне, что я, должно быть, бежал по середине дороги. Все было туманно, странно и неестественно. Я пришел в дом Уилсона; я увидел миссис Уилсон и мисс Пенелозу. Я с трудом помню, о чем мы говорили, но точно помню, что мисс П. игриво покачала в мою сторону набалдашником своего костыля и обвинила меня в опоздании и потере интереса к нашим экспериментам. Месмеризма не было, но я пробыл там некоторое время и только что вернулся.

Теперь мой мозг снова совершенно ясен, и я могу обдумать произошедшее. Абсурдно предполагать, что это просто слабость и сила привычки. Я пытался объяснить это таким образом прошлой ночью, но этого больше недостаточно. Это нечто гораздо более глубокое и ужасное, чем это. Почему, когда я сидел за столом для виста у Марденсов, меня утащили, как будто вокруг меня набросили веревочную петлю. Я больше не могу скрывать это от самого себя. Женщина держит меня в своих объятиях. Я в ее объятиях. Но я должен сохранить голову, рассуждать здраво и понять, что лучше всего сделать.

Но каким же слепым дураком я был! В своем энтузиазме по поводу своих исследований я шагнул прямо в пропасть, хотя она зияла передо мной. Разве она сама не предупредила меня? Разве она не говорила мне, как я могу прочитать в моем собственном дневнике, что, когда она приобретает власть над субъектом, она может заставить его выполнять ее волю? И она приобрела эту власть надо мной. В данный момент я на побегушках у этого существа с костылем. Я должен прийти, когда она того пожелает. Я должен делать то, что она желает. Хуже всего то, что я должен чувствовать то, чего она хочет. Я ненавижу ее и боюсь, но, пока я нахожусь под действием чар, она, несомненно, может заставить меня полюбить ее.

Таким образом, есть некоторое утешение в мысли, что те отвратительные импульсы, за которые я себя винил, на самом деле исходят вовсе не от меня. Все они переданы от нее, хотя в то время я и не мог об этом догадаться. От этой мысли я чувствую себя чище и светлее.

8 апреля. Да, сейчас, средь бела дня, хладнокровно работая и имея время для размышлений, я вынужден подтвердить все, что написал в своем дневнике прошлой ночью. Я в ужасном положении, но, прежде всего, я не должен терять голову. Я должен противопоставить свой интеллект ее силе. В конце концов, я не глупая марионетка, чтобы плясать на конце веревочки. У меня есть энергия, мозги, смелость. Несмотря на все ее дьявольские уловки, я, возможно, еще побью ее. Возможно! Я должен, или что со мной будет?

Позвольте мне попытаться разобраться в этом! Эта женщина, по ее собственному объяснению, может управлять моим нервным организмом. Она может спроецировать себя в мое тело и взять на себя управление им. У нее душа паразита; да, она паразит, чудовищный паразит. Она заползает в мое тело, как рак-отшельник в раковину моллюска. Я бессилен, что я могу сделать? Я имею дело с силами, о которых ничего не знаю. И я никому не могу рассказать о своей беде. Они сочли бы меня сумасшедшим. Конечно, если бы об этом заговорили за границей, университет сказал бы, что им не нужен одержимый дьяволом профессор. И Агата! Нет, нет, я должен справиться с этим один.


Я перечитал свои записи того, что сказала женщина, когда говорила о своих способностях. Есть один момент, который приводит меня в смятение. Она подразумевает, что при незначительном воздействии субъект знает, что он делает, но не может контролировать себя, тогда как при сильном воздействии он абсолютно бессознателен. Так вот, я всегда знал, что делал, хотя прошлой ночью понимал меньше, чем в предыдущих случаях. Похоже, это означает, что она еще никогда не проявляла на мне всей своей силы. Был ли когда-нибудь мужчина в таком положении раньше?

Да, возможно, так оно и было, и совсем рядом со мной. Чарльз Сэдлер должен что-то знать об этом! Его туманные слова предупреждения теперь обретают смысл. О, если бы я только послушал его тогда, прежде чем этими повторными сеансами помогал ковать звенья цепи, которая связывает меня! Но я увижу его сегодня. Я извинюсь перед ним за то, что так легкомысленно отнесся к его предупреждению. Я посмотрю, сможет ли он дать мне совет.

4 часа дня. Нет, он не может. Я разговаривал с ним, и он выказал такое удивление при первых словах, в которых я попытался выразить свою невыразимую тайну, что я не стал продолжать. Насколько я могу судить (скорее по намекам и умозаключениям, чем по каким-либо утверждениям), его собственный опыт ограничивался некоторыми словами или взглядами, подобными тем, которые я сам пережил. То, что он бросил мисс Пенелозу, само по себе свидетельствует о том, что на самом деле он никогда не был в ее сетях. О, если бы он только знал, как ему спастись! За это он должен благодарить свой флегматичный саксонский темперамент. Я чернокожий кельт, и хватка этой ведьмы глубоко засела у меня в нервах. Смогу ли я когда-нибудь избавиться от нее? Стану ли я когда-нибудь тем же человеком, каким был всего каких-то две недели назад?

Позвольте мне подумать, что мне лучше сделать. Я не могу бросить университет в середине семестра. Если бы я был свободен, мой курс был бы очевиден. Я должен немедленно отправиться в путь и путешествовать по Персии. Но позволит ли она мне начать? И не сможет ли ее влияние достичь меня в Персии и вернуть меня к тому, чтобы я был в пределах досягаемости ее костыля? Я могу узнать пределы этой адской силы только на собственном горьком опыте. Я буду сражаться, и сражаться, и сражаться - и что я могу сделать еще?

Я очень хорошо знаю, что около восьми часов вечера эта жажда ее общества, это непреодолимое беспокойство овладеют мной. Как мне преодолеть это? Что мне делать? Я должен сделать так, чтобы мне было невозможно выйти из комнаты. Я запру дверь и выброшу ключ в окно. Но что же мне тогда делать утром? Не думай об утре. Я должен любой ценой разорвать эту цепь, которая держит меня.

9 Апреля. Победа! Я справился великолепно! Вчера в семь часов вечера я наскоро поужинал, а потом заперся в своей спальне и выбросил ключ в сад. Я выбрал веселый роман и три часа пролежал в постели, пытаясь его прочесть, но на самом деле пребывал в ужасном трепете, каждую секунду ожидая, что мой порыв осуществится. Однако ничего подобного не произошло, и сегодня утром я проснулся с ощущением, что с меня сняли черный кошмар. Возможно, существо осознало, что я сделал, и поняло, что бесполезно пытаться влиять на меня. В любом случае, я победил ее однажды, и если я смог сделать это один раз, я смогу сделать это снова.

Утром было очень неловко с ключом. К счастью, внизу был младший садовник, и я попросил его подбросить его наверх. Без сомнения, он подумал, что я просто уронил его. У меня будут завинчены двери и окна и шестеро крепких мужчин, которые будут удерживать меня в постели, прежде чем я сдамся на растерзание таким образом.

Сегодня днем я получил записку от миссис Марден с просьбой навестить ее. Я намеревался сделать это в любом случае, но не исключал, что меня ждали плохие новости. Похоже, что Армстронги, от которых Агата чего-то ждет, должны вернуться домой из Аделаиды на "Авроре" и что они написали миссис Марден и ей, чтобы они встретились с ними в городе. Вероятно, они будут отсутствовать месяц или шесть недель, и, поскольку "Аврора" должна появиться в среду, они должны отправиться сразу же - завтра, если будут готовы вовремя. Моим утешением является то, что, когда мы встретимся снова, между мной и Агатой больше не будет разлук.

- Я хочу, чтобы ты сделала одну вещь, Агата, - сказал я, когда мы остались наедине. - Если вам случится встретить мисс Пенелозу в городе или здесь, вы должны пообещать мне, что никогда больше не позволите ей загипнотизировать вас.

Агата открыла глаза.

- Да ведь только на днях вы говорили, как все это было интересно и как вы были полны решимости довести свои эксперименты до конца.

- Я знаю, но с тех пор я изменил свое мнение.

- И ты больше этого не хочешь?

"Нет".

"Я так рад, Остин. Ты не представляешь, каким бледным и измученным ты был в последнее время. На самом деле нашим главным возражением против поездки в Лондон было то, что мы не хотели оставлять вас, когда вы были так подавлены. И ваше поведение иногда было таким странным - особенно в тот вечер, когда вы оставили бедного профессора Пратт-Холдейна играть в дурачка. Я убежден, что эти эксперименты очень вредны для ваших нервов".

- Я тоже так думаю, дорогая.

- И для нервов мисс Пенелосы тоже. Вы слышали, что она больна?

"Нет".

- Миссис Уилсон сказала нам об этом вчера вечером. Она описала это как нервную горячку, профессор Уилсон возвращается на этой неделе, и, конечно, миссис Уилсон очень беспокоится, чтобы мисс Пенелоза к тому времени снова поправилась, потому что у него целая программа экспериментов, которые ему не терпится провести.

Я был рад получить обещание Агаты, потому что этого было достаточно, чтобы одна из нас оказалась в руках этой женщины. С другой стороны, я был встревожен известием о болезни мисс Пенелосы. Это скорее обесценивает победу, которую я, казалось, одержал прошлой ночью. Я помню, что она сказала, что потеря здоровья повлияла на ее силы. Может быть, поэтому мне так легко удавалось постоять за себя. Что ж, что ж, я должен принять те же меры предосторожности сегодня вечером и посмотреть, что из этого выйдет. Я по-детски пугаюсь, когда думаю о ней.

10 апреля. Вчера вечером все прошло очень хорошо. Меня позабавило выражение лица садовника, когда мне пришлось снова окликать его этим утром и просить подбросить мой ключ. Если так пойдет и дальше, я получу известность среди слуг. Но самое замечательное в том, что я оставался в своей комнате без малейшего желания покидать ее. Я действительно верю, что избавляюсь от этой невероятной связи - или это только потому, что власть женщины приостановлена, пока она не восстановит свои силы? Я могу только молиться о лучшем.

Мардены уехали этим утром, и весеннее солнце, кажется, померкло. И все же он очень красив, когда поблескивает на зеленых каштанах напротив моих окон и придает легкость тяжелым, поросшим лишайником стенам старых колледжей. Как мила, нежна и успокаивающа Природа! Кто бы мог подумать, что в ней таятся еще и такие мерзкие силы, такие отвратительные возможности! Ибо, конечно, я понимаю, что эта ужасная вещь, которая обрушилась на меня, не является ни сверхъестественной, ни даже сверхъестественной. Нет, это естественная сила, которую может использовать эта женщина, а общество о ней не знает. Сам факт, что он убывает вместе с ее силой, показывает, насколько он полностью подчиняется физическим законам. Если бы у меня было время, я мог бы исследовать его до дна и достать противоядие. Но вы не сможете приручить тигра, когда находитесь в его когтях. Вы можете только попытаться увернуться от него. Ах, когда я смотрю в зеркало и вижу свои собственные темные глаза и четко очерченное испанское лицо, я мечтаю о капельке купороса или приступе оспы. То или иное могло бы спасти меня от этого несчастья.

Я склонен думать, что сегодня ночью у меня могут быть неприятности. Есть две вещи, которые заставляют меня так опасаться. Во-первых, я встретил миссис Уилсон на улице, и она сказала мне, что мисс Пенелосе лучше, хотя она все еще слаба. В глубине души я жалею, что эта болезнь не была для нее последней. Во-вторых, профессор Уилсон возвращается через день или два, и его присутствие будет действовать на нее как ограничение. Я бы не боялся наших бесед, если бы присутствовал третий человек. По обеим этим причинам у меня предчувствие беды сегодня ночью, и я приму те же меры предосторожности, что и раньше.

10 апреля. Нет, слава Богу, вчера вечером все прошло хорошо. Я действительно не могла снова встретиться с садовником. Я заперла дверь и сунула ключ под замочную скважину, так что мне пришлось попросить горничную выпустить меня утром. Но в этой предосторожности не было необходимости, потому что у меня вообще не было никакого желания выходить на улицу. Три вечера подряд дома! Мои неприятности, несомненно, близки к концу, потому что Уилсон снова будет дома сегодня или завтра. Рассказывать ему о том, через что я прошла, или нет? Я убежден, что не должен испытывать к нему ни малейшего сочувствия. Он рассматривал меня как интересный случай и на следующем собрании Общества психотерапевтов прочитал доклад обо мне, в котором серьезно обсуждал возможность того, что я преднамеренный лжец, и сопоставлял это с шансами того, что я нахожусь на ранней стадии безумия. Нет, от Уилсона я не получу утешения.

Я чувствую себя прекрасно. Не думаю, что когда-либо читал лекции с большим воодушевлением. О, если бы я только могла убрать эту тень из своей жизни, как бы я была счастлива! Молодой, довольно богатый, на переднем крае моей профессии, помолвленный с красивой и очаровательной девушкой - разве у меня нет всего, о чем только может мечтать мужчина? Только одно беспокоит меня, но что это за дело!

Полночь. Я сойду с ума. Да, на этом все закончится. Я сойду с ума. Сейчас я недалек от этого. Моя голова раскалывается, когда я кладу ее на горячую руку. Я дрожу всем телом, как испуганная лошадь. О, что за ночь у меня была! И все же у меня есть причина быть довольной.

Рискуя стать посмешищем для собственного слуги, я снова подсунул ключ под дверь, заперев себя на ночь. Потом, решив, что еще слишком рано ложиться спать, я лег прямо в одежде и начал читать один из романов Дюма. Внезапно меня схватили - схватили и стащили с дивана. Только так я могу описать всепоглощающую природу силы, которая обрушилась на меня. Я вцепилась в покрывало. Я вцепилась в деревянную раму. Кажется, я кричал в своем безумии. Все это было бесполезно, безнадежно. Я должен идти. Выхода не было. Я сопротивлялся только вначале. Вскоре сила стала слишком властной для этого. Я благодарю бога, что там не было наблюдателей, которые могли бы помешать мне. Я не смог бы ответить за себя, если бы они были. И, помимо решимости выбраться, ко мне пришло также самое острое и хладнокровное суждение в выборе средств. Я зажег свечу и, встав на колени перед дверью, попытался вытащить ключ из замка кончиком гусиного пера. Он был слишком коротким, и я отодвинул его подальше. Затем со спокойной настойчивостью я достал из одного из ящиков нож для разрезания бумаги и с его помощью сумел вытащить ключ обратно. Я открыл дверь, вошел в свой кабинет, взял с бюро свою фотографию, что-то написал на ней, положил во внутренний карман пальто и направился к Уилсону.

Все это было удивительно ясно и в то же время отделено от остальной моей жизни, как могут быть отделены эпизоды даже самого яркого сна. Мной овладело странное раздвоенное сознание. Была преобладающая чужеродная воля, которая была направлена на то, чтобы привлечь меня на сторону своего владельца, и была более слабая протестующая личность, в которой я распознал самого себя, слабо сопротивляющегося непреодолимому импульсу, как ведомый терьер тянет свою цепь. Я помню, как распознал эти две конфликтующие силы, но я ничего не помню ни о своей прогулке, ни о том, как меня впустили в дом.

Однако очень живо сохранилось мое воспоминание о том, как я познакомился с мисс Пенклозой. Она полулежала на диване в маленьком будуаре, в котором обычно проводились наши эксперименты. Ее голова покоилась на руке, и она была частично укрыта пледом из тигровой шкуры. Когда я вошел, она выжидающе подняла глаза, и, когда свет лампы упал на ее лицо, я увидел, что она очень бледна и похудела, с темными впадинами под глазами. Она улыбнулась мне и указала на табурет рядом с собой. Она указала левой рукой, и я, нетерпеливо подбежав вперед, схватил ее, - я ненавижу себя, когда думаю об этом, - и страстно прижал к губам. Затем, усевшись на табурет и все еще держа ее за руку, я отдал ей фотографию, которую принес с собой, и говорил, говорил, говорил - о моей любви к ней, о моем горе из-за ее болезни, о моей радости по поводу ее выздоровления, о том, каким несчастьем было для меня отсутствовать рядом с ней хотя бы один вечер. Она спокойно лежала, глядя на меня сверху вниз властными глазами и вызывающей улыбкой. Помню, однажды она провела рукой по моим волосам, как ласкают собаку; и это доставило мне удовольствие - ласка. Я трепетал под ним. Я был ее рабом, душой и телом, и в данный момент я радовался своему рабству.

И затем произошла благословенная перемена. Никогда не говори мне, что нет Провидения! Я был на грани гибели. Мои ноги были на краю. Было ли совпадением, что именно в этот момент пришла помощь? Нет, нет, нет; есть Провидение, и его рука вернула меня назад. Во вселенной есть что-то сильнее этой дьяволицы с ее уловками. Ах, какой бальзам для моего сердца - думать так!

Когда я поднял на нее глаза, я почувствовал перемену в ней. Ее лицо, которое раньше было бледным, теперь выглядело ужасно. Ее глаза были тусклыми, и веки тяжело нависли над ними. Прежде всего, выражение безмятежной уверенности исчезло с ее черт. Ее рот ослабел. На лбу появились морщины. Она была напугана и пребывала в нерешительности. И пока я наблюдал за этой переменой, мой собственный дух трепетал и боролся, изо всех сил пытаясь вырваться из державших его тисков - тисков, которые с каждым мгновением становились все менее надежными.

- Остин, - прошептала она, - я пыталась сделать слишком много. Я была недостаточно сильной. Я еще не оправилась от своей болезни. Но я не смогла бы жить дольше, не видя тебя. Ты не бросишь меня, Остин? Это всего лишь мимолетная слабость. Если ты уделишь мне всего пять минут, я снова стану собой. Дай мне маленький графинчик со столика у окна.

Но я вновь обрел свою душу. С ее убывающей силой влияние покинуло меня и сделало свободным. И я был агрессивен - горько, яростно агрессивен. По крайней мере, на этот раз я смог заставить эту женщину понять, каковы мои настоящие чувства к ней. Моя душа была наполнена ненавистью, такой же звериной, как и любовь, реакцией на которую она была. Это была дикая, кровожадная страсть взбунтовавшегося крепостного. Я мог бы вырвать у нее костыль и разбить им ей лицо. Она вскинула руки, словно защищаясь от удара, и забилась от меня в угол дивана.

- Бренди! - выдохнула она. - Бренди!

Я взял графин и вылил содержимое на корни пальмы на витрине. Затем выхватил фотографию у нее из рук и разорвал на сотню кусочков.

"Ты мерзкая женщина, - сказал я, - если бы я выполнял свой долг перед обществом, ты бы никогда не вышла из этой комнаты живой!"

- Я люблю тебя, Остин, я люблю тебя! - причитала она.

- Да, - воскликнул я, - и Чарльз Сэдлер до этого. А сколько было других до этого?

- Чарльз Сэдлер! - ахнула она. - Он говорил с тобой? Итак, Чарльз Сэдлер, Чарльз Сэдлер! Ее голос срывался с побелевших губ, как змеиное шипение.

"Да, я знаю тебя, и другие тоже узнают тебя. Ты бесстыдное создание! Ты знала, каково мое положение. И все же ты использовал свою мерзкую силу, чтобы привлечь меня на свою сторону. Возможно, вы сделаете это снова, но, по крайней мере, вы будете помнить, что слышали, как я говорил, что люблю мисс Марден всей душой и что я ненавижу вас, питаю к вам отвращение! Один твой вид и звук твоего голоса наполняют меня ужасом и отвращением. Мысль о тебе отвратительна. Вот что я чувствую к тебе, и если тебе доставляет удовольствие своими уловками снова привлечь меня на свою сторону, как ты это сделала сегодня вечером, я думаю, тебе, по крайней мере, доставит мало удовольствия попытка сделать любовником человека, который высказал тебе свое истинное мнение о тебе. Ты можешь вкладывать в мои уста какие угодно слова, но ты не можешь не помнить... "

Я остановился, потому что голова женщины откинулась назад, и она потеряла сознание. Ей было невыносимо слышать то, что я собирался ей сказать! Какое удовлетворение мне доставляет мысль о том, что, что бы ни случилось, в будущем она никогда не сможет неправильно понять мои истинные чувства к ней. Но что произойдет в будущем? Что она будет делать дальше? Я не смею думать об этом. О, если бы я только мог надеяться, что она оставит меня в покое! Но когда я думаю о том, что я ей сказал ... Неважно; на этот раз я был сильнее ее.

11апреля. Прошлой ночью я почти не спал, а утром почувствовал себя таким взвинченным и возбужденным, что был вынужден попросить Пратта-Холдейна прочитать за меня лекцию. Это первое, что я когда-либо пропустил. Я встал в середине дня, но у меня болит голова, руки дрожат, а нервы в плачевном состоянии.

Кто должен прийти сегодня вечером, кроме Уилсона. Он только что вернулся из Лондона, где читал лекции, статьи, созывал собрания, разоблачил медиума, провел серию экспериментов по передаче мыслей, принимал профессора Рише из Парижа, часами смотрел в кристалл и получил некоторые доказательства прохождения материи сквозь материю. Все это он излил мне в уши единым порывом.

- Но вы! - воскликнул он наконец. - Вы неважно выглядите. А мисс Пенелоса сегодня совершенно разбита. Как насчет экспериментов?

"Я бросил их".

"Tut, tut! Почему?"

- Эта тема кажется мне опасной.

Достал свою большую коричневую записную книжку.

"Это представляет большой интерес", - сказал он. "Какие у вас основания утверждать, что это опасно?" Пожалуйста, изложите ваши факты в хронологическом порядке, указав приблизительные даты и имена надежных свидетелей с указанием их постоянных адресов".

"Прежде всего, - спросил я, - не могли бы вы сказать мне, собирали ли вы какие-либо случаи, когда месмерист получал власть над объектом и использовал это в злых целях?"

- Десятки! - ликующе воскликнул он. - Преступление по внушению...

- Я не имею в виду внушение. Я имею в виду, когда внезапный импульс исходит от человека на расстоянии - неконтролируемый импульс.

"Одержимость!" он взвизгнул в экстазе восторга. "Это редчайшее заболевание. У нас восемь случаев, пять хорошо подтверждены. Ты же не хочешь сказать... - От охватившего его ликования он с трудом выговаривал слова.

- Нет, не знаю, - сказал я. - Добрый вечер! Вы извините меня, но я сегодня не очень хорошо себя чувствую. И вот, наконец, я избавился от него, все еще размахивая карандашом и записной книжкой. Возможно, неприятно слышать о моих проблемах, но, по крайней мере, лучше держать их при себе, чем выставлять себя Уилсону напоказ, как уродца на ярмарке. Он потерял представление о людях. Каждая вещь для него - случай и феномен. Я скорее умру, чем снова заговорю с ним по этому поводу.

12 апреля. Вчера был благословенный тихий день, и я наслаждалась спокойной ночью. Присутствие Уилсона - большое утешение. Что теперь может сделать эта женщина? Конечно, когда она услышит, что я сказал, она почувствует ко мне такое же отвращение, какое я испытываю к ней. Она не могла, нет, не могла желать иметь любовника, который так оскорбил ее. Нет, я верю, что свободен от ее любви - но как насчет ее ненависти? Разве она не может использовать эти свои способности для мести? Вот так! почему я должен пугать себя тенями? Она забудет обо мне, а я забуду о ней, и все будет хорошо.

13 апреля. Мои нервы полностью восстановили тонус. Я действительно верю, что победил это существо. Но я должен признаться, что живу в некотором напряжении. Она снова в порядке, потому что я слышал, что днем она каталась с миссис Уилсон по Хай-стрит.

14 апреля. Я бы очень хотел уехать отсюда совсем. Я прилечу к Агате в тот самый день, когда закончится семестр. Полагаю, это прискорбная слабость с моей стороны, но эта женщина ужасно действует мне на нервы. Я снова увидел ее и поговорил с ней.

Это было сразу после ленча, и я курил сигарету в своем кабинете, когда услышал шаги моего слуги Мюррея в коридоре. Я вяло осознал, что сзади послышались вторые шаги, и едва потрудился предположить, кто бы это мог быть, как вдруг легкий шум поднял меня со стула, и по моей коже поползли мурашки от дурного предчувствия. Я никогда раньше не обращал особого внимания на то, какого рода звук издает постукивание костылем, но мои расшатанные нервы подсказали мне, что теперь я услышал его в резком деревянном клацанье, которое чередовалось с приглушенным стуком от падения ноги. Еще мгновение, и мой слуга проводил ее внутрь.

Я не пытался соблюдать обычные светские условности, как и она. Я просто стоял с тлеющей сигаретой в руке и смотрел на нее. Она, в свою очередь, молча посмотрела на меня, и по ее взгляду я вспомнил, как на этих самых страницах пытался определить выражение ее глаз, были ли они хитрыми или свирепыми. Сегодня они были свирепы - холодны и неумолимы.

- Ну, - сказала она наконец, - ты все еще того же мнения, что и при нашей последней встрече?

"Я всегда был того же мнения".

- Давайте поймем друг друга, профессор Гилрой, - медленно произнесла она. - Со мной шутить небезопасно, как вы уже должны были понять. Это вы попросили меня провести с вами серию экспериментов, это вы завоевали мое расположение, это вы признались мне в своей любви, это вы принесли мне свою собственную фотографию со словами любви на ней, и, наконец, это вы в тот же вечер сочли нужным самым возмутительным образом оскорбить меня, обратившись ко мне так, как еще ни один мужчина не осмеливался говорить со мной. Скажи мне, что эти слова вырвались у тебя в момент страсти, и я готов забыть и простить их. Ты не имел в виду то, что сказал, Остин? Ты на самом деле не ненавидишь меня?

Я мог бы пожалеть эту изуродованную женщину - такая тоска по любви внезапно прорвалась сквозь угрозу в ее глазах. Но потом я подумал о том, через что мне пришлось пройти, и мое сердце сжалось как кремень.

"Если вы когда-нибудь слышали, чтобы я говорил о любви, - сказал я, - то вы прекрасно знаете, что это говорил ваш голос, а не мой. Единственные правдивые слова, которые я когда-либо мог тебе сказать, - это те, которые ты слышал при нашей последней встрече ".

- Я знаю. Кто-то настроил тебя против меня. Это был он! Она постучала костылем по полу. "Что ж, ты прекрасно знаешь, что я мог бы заставить тебя сию же минуту припасть, как спаниель, к моим ногам. Ты не найдешь меня снова в час моей слабости, когда ты можешь безнаказанно оскорблять меня. Имейте в виду, что вы делаете, профессор Гилрой. Вы находитесь в ужасном положении. Вы еще не осознали, какую власть я над вами имею.

Я пожал плечами и отвернулся.

- Что ж, - сказала она после паузы, - если ты презираешь мою любовь, я должна посмотреть, что можно сделать со страхом. Ты улыбаешься, но настанет день, когда ты придешь ко мне с криками о прощении. Да, ты будешь пресмыкаться передо мной, как бы горд ты ни был, и ты будешь проклинать тот день, когда превратил меня из своего лучшего друга в своего злейшего врага. Будьте осторожны, профессор Гилрой! Я увидел белую руку, трясущуюся в воздухе, и лицо, которое едва ли можно было назвать человеческим, настолько оно было искажено страстью. Мгновение спустя она ушла, и я услышал быстрое прихрамывание и постукивание, удаляющиеся по коридору.

Но она оставила тяжесть на моем сердце. Смутные предчувствия грядущего несчастья давят на меня. Я тщетно пытаюсь убедить себя, что это всего лишь слова пустого гнева. Я слишком отчетливо помню эти безжалостные глаза, чтобы так думать. Что же мне делать ... ах, что же мне делать? Я больше не хозяин своей душе. В любой момент этот отвратительный паразит может заползти в меня, и тогда ... Я должен рассказать кому-нибудь свою ужасную тайну ... я должен рассказать ее или сойти с ума. Если бы у меня был кто-нибудь, кто мог бы посочувствовать и дать совет! Об Уилсоне не может быть и речи. Чарльз Сэдлер понял бы меня только в той мере, в какой это позволяет ему его собственный опыт. Пратт-Холдейн! Он уравновешенный человек, человек большого здравого смысла и ресурсов. Я пойду к нему. Я расскажу ему все. Дай Бог, чтобы он смог дать мне совет!


6.45 вечера. Нет, это бесполезно. Мне не нужна человеческая помощь; я должен справиться с этим в одиночку. Передо мной два варианта. Я мог бы стать любовником этой женщины. Или я должен терпеть те преследования, которым она может подвергнуть меня. Даже если ничего не произойдет, я буду жить в аду предчувствий. Но она может мучить меня, она может свести меня с ума, она может убить меня: я никогда, никогда, никогда не сдамся. Что она может причинить мне такого, что было бы хуже потери Агаты и осознания того, что я закоренелый лжец и утратил имя джентльмена?

Пратт-Холдейн был очень любезен и со всей вежливостью выслушал мой рассказ. Но когда я смотрела на его тяжелые черты лица, медлительный взгляд и громоздкую мебель для кабинета, которая его окружала, я едва могла сказать ему то, что пришла сказать. Все это было таким существенным, таким материальным. И, кроме того, что бы я сам сказал всего месяц назад, если бы один из моих коллег пришел ко мне с историей об одержимости демонами? Возможно. Мне следовало быть менее терпеливым, чем он. Как бы то ни было, он записал мои показания, спросил меня, сколько чая я выпил, сколько часов я спал, сильно ли я переутомлялся, были ли у меня внезапные боли в голове, кошмарные сны, пение в ушах, вспышки перед глазами - все вопросы, которые указывали на его уверенность в том, что в основе моей проблемы лежит перегрузка мозга. В конце концов он отпустил меня, наговорив кучу банальностей о том, что нужно заниматься спортом на свежем воздухе и избегать нервного возбуждения. Я скатал его рецепт, в котором были хлорал и бромид, и выбросил в канаву.

Нет, я не могу ждать помощи ни от одного человека. Если я буду консультироваться с кем-либо еще, они могут объединиться, и я могу оказаться в сумасшедшем доме. Мне остается только ухватиться за свое мужество обеими руками и молиться, чтобы честный человек не был брошен.

10 апреля. Это самая сладкая весна на памяти человека. Такая зеленая, такая мягкая, такая красивая! Ах, какой контраст между окружающей природой и моей собственной душой, раздираемой сомнениями и ужасом! День был без происшествий, но я знаю, что стою на краю пропасти. Я знаю это, и все же я продолжаю рутину своей жизни. Единственное светлое пятно в том, что Агата счастлива, с ней все в порядке и она вне всякой опасности. Если бы это существо подняло руку на каждого из нас, чего бы оно не сделало?

16 апреля. Эта женщина изобретательна в своих мучениях. Она знает, как я люблю свою работу и как высоко ценят мои лекции. Так что именно с этого момента она сейчас нападает на меня. Я вижу, что это закончится тем, что я потеряю профессорскую должность, но я буду бороться до конца. Она не выгонит меня из этого без борьбы.

Я не заметил никаких изменений во время моей утренней лекции, за исключением того, что на минуту или две у меня возникло головокружение и тошнота, которые быстро прошли. Напротив, я поздравил себя с тем, что сделал свой предмет (функции красных кровяных телец) интересным и ясным. Поэтому я был удивлен, когда сразу после лекции в мою лабораторию зашел студент и пожаловался, что его озадачило несоответствие между моими утверждениями и теми, что содержатся в учебниках. Он показал мне свою записную книжку, в которой сообщалось, что в одной из частей лекции я отстаивал самые возмутительные и ненаучные ереси. Конечно, я отрицал это и заявил, что он неправильно понял меня, но, сравнив его записи с записями его товарищей, стало ясно, что он был прав, и что я действительно сделал несколько самых нелепых заявлений. Конечно, я объясню это как результат минутной аберрации, но я совершенно уверен, что это будет первое из серии. До конца сессии остался всего месяц, и я молюсь, чтобы мне удалось продержаться до тех пор.

26 апреля. Прошло десять дней с тех пор, как у меня хватило духу сделать какую-либо запись в моем дневнике. Почему я должен записывать свое собственное унижение и деградацию? Я поклялся никогда больше его не открывать. И все же сила привычки велика, и здесь я ловлю себя на том, что снова начинаю записывать свои собственные ужасные переживания - во многом в том же духе, в каком самоубийца, как известно, записывает действие яда, который убил его.

Итак, катастрофа, которую я предвидел, произошла - и это произошло не далее как вчера. Университетские власти лишили меня права читать лекции. Это было сделано самым деликатным образом, предполагая, что это временная мера, призванная избавить меня от последствий переутомления и дать мне возможность восстановить свое здоровье. Тем не менее, это было сделано, и я больше не профессор Гилрой. Лаборатория по-прежнему в моем ведении, но я почти не сомневаюсь, что и она вскоре будет закрыта.

Дело в том, что мои лекции стали посмешищем всего университета. Мой класс был переполнен студентами, которые пришли посмотреть и услышать, что эксцентричный профессор сделает или скажет дальше. Я не могу вдаваться в подробности моего унижения. О, эта дьявольская женщина! Нет такой глубины шутовства и идиотизма, на которую она не вынудила бы меня. Я начинал свою лекцию ясно и хорошо, но всегда с ощущением надвигающегося затмения. Затем, когда я чувствовал влияние, я боролся с ним, стараясь стиснутыми руками и с капельками пота на лбу взять верх, в то время как студенты, слыша мои бессвязные слова и наблюдая за моими корчами, покатывались со смеху над выходками своего профессора. А потом, когда она окончательно овладевала мной, начинались самые возмутительные вещи - глупые шутки, чувства, как будто я произносил тост, обрывки баллад, личные оскорбления даже в адрес кого-то из моего класса. И тогда через мгновение мой мозг снова прояснялся, и моя лекция благопристойно завершалась. Неудивительно, что о моем поведении говорили в колледжах. Неудивительно, что Университетский сенат был вынужден официально уведомить о таком скандале. О, эта дьявольская женщина!

И самая ужасная часть всего этого - мое собственное одиночество. Вот я сижу в заурядной английской эркерной витрине, смотрю на заурядную английскую улицу с ее кричащими автобусами и бездельничающим полицейским, а позади меня нависает тень, которая никак не соответствует возрасту и месту. В доме знаний я подавлен и измучен силой, о которой науке ничего не известно. Ни один судья не стал бы меня слушать. Ни одна газета не стала бы обсуждать мой случай. Ни один врач не поверил бы моим симптомам. Мои самые близкие друзья сочли бы это только признаком умственного расстройства. Я совершенно не общаюсь с себе подобными. О, эта дьявольская женщина! Пусть она позаботится о себе! Она может зайти слишком далеко. Когда закон не может помочь мужчине, он может установить закон для себя.

Вчера вечером она встретила меня на Хай-стрит и заговорила со мной. Возможно, для нее было даже к лучшему, что это произошло не между изгородями на пустынной проселочной дороге. Она спросила меня со своей холодной улыбкой, наказан ли я уже. Я не снизошел до ответа. "Мы должны попробовать еще раз повернуть винт", - сказала она. Берегите себя, миледи, берегите себя! Однажды она была в моей власти. Возможно, представится еще один шанс.

28 апреля. Приостановка моего чтения лекций также лишила ее возможности раздражать меня, и поэтому я наслаждался двумя благословенными днями покоя. В конце концов, нет причин отчаиваться. Сочувствие изливается на меня со всех сторон, и все согласны с тем, что моя преданность науке и напряженный характер моих исследований потрясли мою нервную систему. Я получил самое доброе послание от совета, в котором мне советовали выехать за границу и выражали уверенную надежду, что я смогу возобновить все свои обязанности к началу летнего семестра. Ничто не могло быть более лестным, чем их намеки на мою карьеру и на мои заслуги перед университетом. Только в несчастье можно испытать собственную популярность. Возможно, этому созданию надоест мучить меня, и тогда все еще будет хорошо. Дай Бог!

29 апреля. В нашем сонном маленьком городке произошла небольшая сенсация. Единственное известие о преступлении, которое у нас когда-либо есть, - это когда буйный студент разбивает несколько ламп или вступает в драку с полицейским. Однако прошлой ночью была предпринята попытка взлома отделения Банка Англии, и в результате мы все в смятении.

Управляющий Паркенсон - мой близкий друг, и я нашел его очень взволнованным, когда зашел туда после завтрака. Если бы воры проникли в контору, им все равно пришлось бы считаться с сейфами, так что защита была значительно сильнее нападения. Действительно, последнее, по-видимому, никогда не было особенно грозным. На двух нижних окнах есть отметины, как будто под них просунули стамеску или какой-то подобный инструмент, чтобы принудительно открыть их. Полиция должна иметь хорошую зацепку, поскольку работы по дереву были выполнены зеленой краской только накануне, и по пятнам очевидно, что часть ее попала на руки или одежду преступника.

4.30 вечера Ах, эта проклятая женщина! Эта трижды проклятая женщина! Неважно! Она не будет бить меня! Нет, не будет! Но, о, дьяволица! Она лишила меня профессорской должности. Теперь она лишит меня чести. Неужели я ничего не могу сделать против нее, ничего, кроме ... Ах, но, как бы тяжело мне ни было, я не могу заставить себя думать об этом!

Примерно час назад я зашла в свою спальню и расчесывала волосы перед зеркалом, как вдруг мой взгляд упал на нечто такое, от чего мне стало так плохо и холодно, что я села на край кровати и заплакала. Прошло много долгих лет с тех пор, как я проливала слезы, но все мои нервы были на исходе, и я могла только рыдать и рыдать в бессильном горе и гневе. На вешалке у шкафа висел мой домашний пиджак, который я обычно надеваю после ужина, с правым рукавом, густо заляпанным от запястья до локтя зеленой краской.

Так вот что она имела в виду, говоря об очередном повороте винта! Она публично выставила меня слабоумным. Теперь она заклеймит меня как преступника. На этот раз она потерпела неудачу. Но как насчет следующего? Я не смею думать об этом - и об Агате, и о моей бедной старой матери! Я хотел бы умереть!

Да, это другой поворот винта. И, без сомнения, именно это она имела в виду, когда сказала, что я еще не осознал, какую власть она имеет надо мной. Я оглядываюсь назад на свой отчет о разговоре с ней и вижу, как она заявила, что при небольшом усилии воли ее субъект был бы в сознании, а при более сильном - в бессознательном состоянии. Прошлой ночью я был без сознания. Я мог бы поклясться, что крепко спал в своей постели без каких-либо сновидений. И все же эти пятна говорят мне, что я оделся, вышел, попытался открыть окна банка и вернулся. За мной наблюдали? Возможно ли, что кто-то увидел, как я это делаю, и последовал за мной домой? Ах, в какой ад превратилась моя жизнь! У меня нет ни мира, ни покоя. Но мое терпение подходит к концу.

В 10 часов вечера я почистил свое пальто скипидаром. Не думаю, что кто-нибудь мог меня видеть. Отметки я сделал своей отверткой. Я обнаружил, что все это покрыто коркой краски, и почистил ее. Моя голова болит так, словно вот-вот лопнет, и я приняла пять гран антипирина. Если бы не Агата, я бы приняла пятьдесят и покончила с этим.

3 мая. Три спокойных дня. Эта исчадие ада как кошка с мышью. Она отпускает меня только для того, чтобы снова наброситься на меня. Мне никогда так не страшно, как тогда, когда все вокруг неподвижно. Мое физическое состояние плачевно - постоянная икота и опущение левого века.

Я слышал от Марденсов, что они вернутся послезавтра. Не знаю, рад я этому или сожалею. В Лондоне они были в безопасности. Оказавшись здесь, они могут попасть в ту жалкую сеть, в которой я сам запутался. И я должен рассказать им об этом. Я не могу жениться на Агате, пока знаю, что не несу ответственности за свои поступки. Да, я должна сказать им, даже если это положит конец всем нашим отношениям.

Сегодня вечером университетский бал, и я должен пойти. Бог свидетель, я никогда не испытывал меньшего чувства юмора перед праздником, но я не должен позволять говорить, что я не гожусь для появления на публике. Если меня там увидят и я поговорю с кем-нибудь из старейшин университета, это во многом покажет им, что было бы несправедливо отнимать у меня кафедру.

В 10 часов вечера я был на балу. Мы с Чарльзом Сэдлером пошли вместе, но я ушел раньше него. Однако я подожду его, потому что, по правде говоря, я боюсь засыпать в эти ночи. Он веселый, практичный парень, и беседа с ним успокоит мои нервы. В целом, вечер удался на славу. Я поговорил со всеми, кто имеет влияние, и, думаю, заставил их понять, что мое кресло еще не совсем освободилось. Это существо было на балу - разумеется, оно не могло танцевать, но сидело с миссис Уилсон. Снова и снова ее взгляд останавливался на мне. Это было почти последнее, что я увидел, прежде чем покинуть комнату. Однажды, когда я сидел к ней боком, я наблюдал за ней и увидел, что ее взгляд следит за кем-то еще. Это был Сэдлер, который в то время танцевал со второй мисс Терстон. Судя по выражению ее лица, для него хорошо, что он не в ее власти, как я. Он не знает, как ему удалось спастись. Кажется, я слышу его шаги на улице, и я спущусь вниз и впущу его. Если он согласится...

4 мая. Почему я так прервался прошлой ночью? В конце концов, я никогда не спускался по лестнице - по крайней мере, я не помню, чтобы делал это. Но, с другой стороны, я не помню, как ложился спать. Сегодня утром одна из моих рук сильно распухла, и все же я не помню, чтобы поранил ее вчера. В остальном, я чувствую себя намного лучше после вчерашнего праздника. Но я не могу понять, как получилось, что я не встретилась с Чарльзом Сэдлером, когда я так сильно намеревалась это сделать. Возможно ли это ... Боже мой, это слишком вероятно! Она снова водила со мной какой-то дьявольский танец? Я пойду к Сэдлеру и спрошу его.

Полдень. Дело дошло до кризиса. Моя жизнь не стоит того, чтобы жить. Но если мне суждено умереть, то придет и она. Я не оставлю ее, чтобы свести с ума какого-то другого мужчину, как она свела с ума меня. Нет, я дошел до предела своей выносливости. Она сделала меня самым отчаянным и опасным человеком, какой только есть на свете. Бог свидетель, у меня никогда не хватило духу обидеть и мухи, и все же, если бы я сейчас дотронулся до этой женщины, она никогда бы не вышла из этой комнаты живой. Я увижу ее сегодня же, и она узнает, чего ей следует ожидать от меня.

Я пошел к Сэдлеру и, к своему удивлению, обнаружил его в постели. Когда я вошел, он сел и повернул ко мне лицо, при виде которого мне стало дурно.

- Почему, Сэдлер, что случилось? - Воскликнул я, но мое сердце похолодело, когда я произнес это.

"Гилрой, - ответил он, что-то бормоча распухшими губами, - у меня уже несколько недель складывается впечатление, что ты сумасшедший. Теперь я знаю это, и что ты тоже опасен. Если бы не мое нежелание устраивать скандал в колледже, ты бы сейчас был в руках полиции.

- Ты хочешь сказать... - воскликнул я.

- Я имею в виду, что, когда я открыл дверь прошлой ночью, вы бросились на меня, ударили обоими кулаками по лицу, сбили с ног, яростно пинали в бок и оставили меня лежать почти без сознания на улице. Посмотри на свою собственную руку, свидетельствующую против тебя".

Да, вот он, распухший, с костяшками, как у губки, как после какого-то страшного удара. Что я мог поделать? Хотя он назвал меня сумасшедшим, я должен рассказать ему все. Я сел у его кровати и перебрал все свои проблемы с самого начала. Я изливал их дрожащими руками и горячими словами, которые могли бы убедить самого скептически настроенного человека. "Она ненавидит тебя и она ненавидит меня!" Я плакал. - Прошлой ночью она отомстила нам обоим сразу. Она видела, как я уходил с бала, и, должно быть, видела тебя тоже. Она знала, сколько времени тебе потребуется, чтобы добраться домой. Тогда ей оставалось только пустить в ход свою злую волю. Ах, твое разбитое лицо - мелочь по сравнению с моей израненной душой!"

Он был поражен моим рассказом. Это было очевидно. "Да, да, она смотрела, как я выходил из комнаты", - пробормотал он. "Она способна на это. Но возможно ли, что она действительно довела тебя до этого? Что ты намерен делать?"

- Остановить это! - закричал я. "Я в полном отчаянии; я честно предупрежу ее сегодня, и следующий раз будет последним".

- Не делай ничего опрометчивого, - сказал он.

"Опрометчиво!" - воскликнул я. "Опрометчиво только то, что я должен отложить это еще на час". С этими словами я бросилась в свою комнату, и вот я здесь, накануне того, что, возможно, станет величайшим кризисом в моей жизни. Я начну немедленно. Сегодня я кое-чего добился, ибо заставил, по крайней мере, одного человека осознать истину этого моего чудовищного опыта. И, если случится худшее, этот дневник останется доказательством того, что мной двигало.

Вечер. Когда я пришел к Уилсону, меня проводили наверх, и я обнаружил, что он сидит с мисс Пенелосой. В течение получаса мне пришлось терпеть его суетливый рассказ о его недавних исследованиях точной природы спиритического рэпа, в то время как мы с существом сидели в тишине, глядя друг на друга через комнату. Я прочел зловещее веселье в ее глазах, а она, должно быть, увидела ненависть и угрозу в моих. Я уже почти отчаялся поговорить с ней, когда его позвали из комнаты, и мы на несколько минут остались вдвоем.

"Ну, профессор Гилрой ... или мистер Гилрой?" сказала она со своей горькой улыбкой. - Как чувствует себя ваш друг мистер Чарльз Сэдлер после бала?

- Ты дьявол! - закричал я. - Теперь ты исчерпал свои уловки. Я больше не потерплю их. Послушай, что я скажу. Я подошел и грубо потряс ее за плечо. - Так же верно, как то, что есть Бог на небесах, я клянусь, что если ты испытаешь на мне еще одну из своих дьявольских уловок, я поплатлюсь за это твоей жизнью. Будь что будет, я заберу твою жизнь. Я подошел к концу того, что может вынести мужчина.

- Между нами не совсем рассчитаны счеты, - сказала она со страстью, равной моей собственной. - Я могу любить, а могу и ненавидеть. У тебя был выбор. Ты предпочел отвергнуть первое; теперь ты должен испытать второе. Я вижу, потребуется еще немного времени, чтобы сломить твой дух, но он будет сломлен. Мисс Марден, насколько я понимаю, возвращается завтра.

- Какое это имеет отношение к тебе? - воскликнул я. - Это осквернение, что ты осмеливаешься даже думать о ней. Если бы я думал , что ты причинишь ей вред ...

Я видел, что она была напугана, хотя и пыталась скрыть это. Она прочитала черную мысль в моем сознании и отпрянула от меня.

"Ей повезло, что у нее такой защитник", - сказала она. "Он действительно смеет угрожать одинокой женщине. Я действительно должен поздравить мисс Марден с таким покровителем.

Слова были горькими, но голос и манеры были еще более едкими.

- Бесполезно разговаривать, - сказал я. - Я пришел сюда только для того, чтобы сказать вам - и сказать самым торжественным образом, - что ваше следующее оскорбление в мой адрес будет последним. С этими словами, услышав шаги Уилсона на лестнице, я вышел из комнаты. Да, она может выглядеть ядовитой и смертоносной, но, несмотря на все это, теперь она начинает понимать, что ей следует бояться меня не меньше, чем мне ее. Убийство! Это звучит уродливо. Но ты же не говоришь об убийстве змеи или тигра. Позволь ей позаботиться сейчас.

5 мая. Я встретил Агату и ее мать на вокзале в одиннадцать часов. Она выглядит такой сияющей, такой счастливой, такой красивой. И она была так вне себя от радости, увидев меня. Что я сделал, чтобы заслужить такую любовь? Я вернулся с ними домой, и мы вместе пообедали. Кажется, что все неприятности в одно мгновение исчезли из моей жизни. Она говорит мне, что я выгляжу бледной, взволнованной и больной. Дорогое дитя списывает это на мое одиночество и поверхностное внимание домработницы. Я молюсь, чтобы она никогда не узнала правды! Пусть тень, если тень должна быть, всегда будет черной в моей жизни и оставит ее в солнечном свете. Я только что вернулся от них, чувствуя себя новым человеком. Когда она рядом со мной, я думаю, что мог бы смело встретить все, что пошлет мне жизнь.

5 часов вечера Теперь позвольте мне попытаться быть точным. Позвольте мне попытаться точно рассказать, как это произошло. Это свежо в моей памяти, и я могу правильно изложить это, хотя маловероятно, что когда-нибудь наступит время, когда я забуду о сегодняшних событиях.

Я вернулся от Марденсов после обеда и делал несколько микроскопических срезов в своем морозильном микротоме, когда в одно мгновение потерял сознание внезапным отвратительным образом, который в последнее время стал для меня слишком знакомым.

Когда ко мне вернулись чувства, я сидел в маленькой комнате, сильно отличавшейся от той, в которой я работал. Она была уютной и светлой, с обитыми ситцем диванами, цветными портьерами и тысячей милых безделушек на стенах. Маленькие декоративные часы тикали передо мной, и стрелки показывали половину четвертого. Все это было мне хорошо знакомо, и все же какое-то время я в полубессознательном состоянии оглядывался по сторонам, пока мой взгляд не упал на мою кабинетную фотографию, стоявшую на крышке пианино. С другой стороны стояла фотография миссис Марден. Потом, конечно, я вспомнила, где нахожусь. Это был будуар Агаты.

Но как я попал туда и чего я хотел? Ужасное замирание подступило к моему сердцу. Неужели меня послали сюда с каким-то дьявольским поручением? Было ли это поручение уже выполнено? Конечно, оно должно быть выполнено; иначе, почему мне должно быть позволено прийти в сознание? О, мучительность этого момента! Что я натворил? В отчаянии я вскочил на ноги, и в этот момент маленькая стеклянная бутылочка упала с моих колен на ковер.

Он был цел, и я поднял его. Снаружи было написано "Серная кислота. Форт". Когда я вытащил круглую стеклянную пробку, густой дым медленно поднялся вверх, и резкий, удушающий запах наполнил комнату. Я узнал в нем тот, который хранил для химических испытаний в своих покоях. Но зачем я принес в комнату Агаты пузырек с купоросом? Разве это не была густая, вонючая жидкость, которой ревнивые женщины, как известно, портили красоту своих соперниц? Мое сердце замерло, когда я поднес бутылку к свету. Слава Богу, она была полна! Пока что ничего плохого сделано не было. Но если бы Агата вошла минутой раньше, разве не было уверенности, что адский паразит внутри меня влил бы в нее это вещество ... Ах, даже думать об этом невыносимо! Но, должно быть, это было для этого. Зачем еще я должен был приносить это? При мысли о том, что я мог бы натворить, мои измученные нервы не выдержали, и я сидел, дрожа и подергиваясь, жалкое подобие человека.

Именно звук голоса Агаты и шелест ее платья привели меня в чувство. Я поднял глаза и увидел, что ее голубые глаза, такие полные нежности и жалости, смотрят на меня сверху вниз.

- Мы должны увезти тебя за город, Остин, - сказала она. - Ты хочешь отдыха и тишины. Ты выглядишь ужасно больной.

- О, это пустяки! - сказал я, пытаясь улыбнуться. - Это была всего лишь минутная слабость. Теперь со мной снова все в порядке".

- Простите, что заставил вас ждать. Бедный мальчик, вы, должно быть, пробыли здесь целых полчаса! Викарий был в гостиной, и, поскольку я знала, что он вам не нравится, я подумала, что будет лучше, если Джейн проводит вас сюда. Я думал, этот человек никогда не уйдет!"

"Слава богу, он остался! Слава Богу, он остался!" Я истерически плакала.

- Да что с тобой такое, Остин? - Спросила она, держа меня за руку, когда я, пошатываясь, поднялся со стула. "Почему ты рад, что викарий остался? И что это за маленькая бутылочка у тебя в руке?"

- Ничего, - воскликнул я, засовывая его в карман. - Но я должен идти. У меня есть важное дело.

- Какой у тебя суровый вид, Остин! Я никогда не видел у тебя такого лица. Ты злишься?

- Да, я зол.

- Но не со мной?

- Нет, нет, моя дорогая! Тебе не понять.

- Но вы не сказали мне, зачем пришли.

"Я пришел спросить тебя, всегда ли ты будешь любить меня - что бы я ни сделал и какая тень ни упала на мое имя. Поверили бы вы в меня и доверяли бы мне, какими бы черными ни были обстоятельства против меня?"

- Ты же знаешь, что я бы так и сделал, Остин.

- Да, я знаю, что ты бы так поступил. То, что я делаю, я сделаю для тебя. Я вынужден это сделать. Другого выхода нет, моя дорогая! Я поцеловал ее и выбежал из комнаты.

Время нерешительности подошло к концу. Пока это существо угрожало моим собственным перспективам и моей чести, мог возникнуть вопрос о том, что мне делать. Но теперь, когда Агата - моя невинная Агата - была в опасности, мой долг лежал передо мной, как перед заставой. У меня не было оружия, но я никогда не останавливался ради этого. Какое оружие мне могло понадобиться, когда я чувствовал, как каждый мускул дрожит от силы обезумевшего человека? Я бежал по улицам, так увлеченный тем, что мне предстояло сделать, что лишь смутно осознавал лица друзей, которых встречал, - смутно осознавал также, что навстречу мне бежал профессор Уилсон, с такой же стремительностью направлявшийся в противоположном направлении. Запыхавшись, но полная решимости, я добралась до дома и позвонила. Дверь открыла белощекая горничная, которая побледнела еще больше, когда увидела лицо, смотревшее на нее.

- Немедленно проводите меня к мисс Пенклозе, - потребовал я.

- Сэр, - выдохнула она, - мисс Пенелоса умерла сегодня днем, в половине четвертого!

КОНЕЦ


Реклама

ЖОРЖА ДЮ МОРЬЕ

ТРИЛЬБИ. Роман. Иллюстрации автора. Публикация

8vo, Ткань с орнаментом, 1 75 долларов.

Это очаровательная история, рассказанная с изысканным изяществом

и нежностью. -- Нью-Йорк Трибюн.

"Трильби" - лучшая художественная литература старой школы,

которой журналы долгое время позволяли публике наслаждаться

. - Нью-Йорк, Ивнинг Пост.

Доказывает, что Дю Морье обладает такой же силой, как Джордж

Мередит, в описании аномалий и романтических моментов

современной английской жизни; при этом его стиль гораздо более ясен

и прост, а его дар иллюстрации добавляет то, что могут позволить себе немногие

авторы. Теккерей в какой-то степени обладал этим художественным мастерством

, но не мог сравниться с Дю

Морье. -- Спрингфилдский республиканец.


"Трильби" настолько

человечна, настолько свободна от болезненности и

склонности прикасаться к нечистому, что искупает

множество грехов современной художественной литературы....

Подарив

миру эту полезную, увлекательную историю, художник-автор оказал услугу

читателям романа, которую они не могут ни должным образом отблагодарить, ни

выразить. -- Журнал Индианаполиса.


ПИТЕР ИББЕТСОН.

С вступительным словом от его

кузины леди * * * * * ( "Мэдж Планкет"). Отредактировано и

проиллюстрировано ДЖОРДЖЕМ ДЮ МОРЬЕ. Post 8vo,

ткань с орнаментом, $ 150.

Г-н Дюморье заслуживает благодарности всех,

кто

знакомится с его книгой, как за приятные и нежные

фантазии, которыми она изобилует, так и за ее восемьдесят вкраплений. За восемьдесят изящных зарисовок. -- Атенеум, Лондон.

Здесь нет никаких намеков на посредственность. Пафос

правдив, ирония деликатна, сатира сурова, когда

ее предмет недостоин, комедия искрометна, а

трагедия, как мы уже говорили, неизбежна. Еще одна или две

такие книги, и слава художника померкла бы

по сравнению со славой романиста. -- Нью-Йорк Ивнинг Пост.

Личная характеристика особенно

сильна, картины Парижа удивительно графичны,

и рассказ побудит многих его читателей попробовать

рецепт Дюморье для "мечты сбываются". -

Philadelphia Ledger.


Новизна темы и

трактовки, литературный интерес, изобразительное мастерство -

читатель должен быть привередливым, которого ничто из этого не может

очаровать. -- "Чикаго Трибюн".


ИЗДАЕТСЯ ИЗДАТЕЛЬСТВОМ HARPER & amp;

BROTHERS, НЬЮ-ЙОРК.


Вышеуказанные произведения выставлены на продажу

всеми книготорговцами или будут отправлены издателями с предоплатой за

почтовые расходы в любую часть Соединенных Штатов,

Канады или Мексики после получения цены.

ГЕНРИ ДЖЕЙМСА


ДЕЙЗИ МИЛЛЕР И МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЭПИЗОД.

Иллюстрировано по рисункам Гарри В. МАКВИКАРА. 8vo,

декоративная обложка, необрезные края и позолоченный верх, 3 50 долларов.

(В коробке.) Издание de Luxe (ограниченное), полностью из пергамента, с

необрезными краями и позолоченным верхом, 15,00 долларов. (В коробке.)


ЭССЕ В ЛОНДОНЕ И ДРУГИХ МЕСТАХ. Почта 8vo, ткань, с

орнаментом, 1 25 долларов.


ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ. Три рассказа: "Частная жизнь",

"Лорд Бопре", "Визиты". 16mo, ткань с

орнаментом, 100 долларов.


КОЛЕСО ВРЕМЕНИ. Три рассказа: "Колесо времени", "

Сотрудничество", "Оуэн Уингрейв". 16mo, Ткань с

орнаментом, $100.


РИСУНОК И ТЕКСТ. С портретами и иллюстрациями.

16mo, Ткань с орнаментом, 100 долларов. ("Американские

эссеисты Harper's".)


ВАШИНГТОН-СКВЕР. Роман. Иллюстрирован ДЖОРДЖЕМ ДЮ

МОРЬЕ. 16 мес., ткань с орнаментом, 1 доллар 25 центов; Бумага 50

центов.


ТЕАТРАЛЬНЫЕ ПОСТАНОВКИ. Две комедии: "Жильцы" - "Освобожденные".

Crown 8vo, ткань, 1 75 долларов.


ТЕАТРАЛЬНЫЕ ПОСТАНОВКИ. Две комедии: "Альбом" и "

Распутник". Crown 8vo, ткань, 1 75 долларов.


ОПУБЛИКОВАНО HARPER & BROTHERS, НЬЮ-Йорк.

Вышеуказанные произведения продаются всеми книготорговцами,

или будут отправлены по почте с предоплатой почтовых расходов в любую часть

Соединенных Штатов, Канады или Мексики после получения цены,

РОМАНЫ Р. Д. БЛЭКМОРА.


ПЕРЛИКРОСС. Роман. 12mo, Тканевый, Декоративный, $1,75.

Рассказано с тонким и восхитительным искусством. Его картины,

изображающие сельские английские сцены и персонажей, заинтересуют и

утешат читателя.... Это очаровательная компания в

очаровательной обстановке. Ее пафос, юмор и

множество естественных событий - все это доставляет удовольствие. Человек

должен чувствовать благодарность за столь законченную и изысканную

историю.... Не часто мы находим более впечатляющее произведение

работы. -- Н. Я . Сан.

Новый роман, вышедший из-под пера Р. Д. Блэкмора, является таким же

замечательным угощением для привередливого

читателя романов, как новое и редкое блюдо для

гурмана.... История, над которой можно размышлять с

восторгом. -- Бостонский бикон.


СПРИНГХЕЙВЕН. Иллюстрированный, 12mo, ткань, 150 долларов; 4to,

бумага, 25 центов.


ЛОРНА ДУН. Иллюстрированный. 12mo, ткань, 100 долларов; 8vo,

бумага, 40 центов.


НАБОР И КОШЕЧКА. 12mo, ткань, $ 1,25; Бумага, 35 центов.

КРИСТОУЭЛЛ. 4to, бумага, 20 центов.


CRADOCK NOWELL. 8vo, Бумажный, 60 центов.

ЕРЕМА, ИЛИ ГРЕХ МОЕГО ОТЦА. 8vo, бумага, 50 центов.


МЭРИ ЭНЕРЛИ. 16mo, Ткань, $ 1,00; 4to, Бумага, 15 центов.


ТОММИ АПМОР. 16mo, Ткань, 50 центов; Бумага, 35 центов;

4to, Бумага, 20 центов.

Его описания удивительно живы и естественны.

Его страницы повсюду наполнены великолепным

юмором; причудливые, сухие повороты мысли

иногда напоминают вам о Филдинге. - Лондонская "Таймс".

Все его рассказы в высшей степени

достойны внимания. Они примечательны тщательной

проработкой, добросовестной отделкой их

мастерства, обилием поразительных драматических и

повествовательных эпизодов, внимательным наблюдением и общей

интерпретацией природы, обилием

живописных описаний, а также спокойным и выдержанным

юмором. -- Christian Intelligencer, Нью-Йорк,


ИЗДАТЕЛЬСТВО HARPER & BROTHERS, НЬЮ-ЙОРК.

Вышеуказанные книги продаются всеми

книготорговцами или будут отправлены издателями с предоплатой за

почтовые расходы в любую часть Соединенных Штатов,

Канады или Мексики после получения цены.

МЭРИ Э. УИЛКИНС.


ПЕМБРУК. Роман. Иллюстрированный. 16mo, ткань,


с орнаментом, $ 1,50.


ДЖЕЙН ФИЛД. Роман. Иллюстрированный. 16mo, ткань,


с орнаментом, $ 1,25.


ЮНАЯ ЛУКРЕЦИЯ и другие рассказы. Иллюстрированный.


Почта 8vo, Тканевая, декоративная, $1 25.

МОНАХИНЯ из НОВОЙ Англии и другие истории. 16mo,

Ткань с орнаментом, 1 доллар 25 центов.

СКРОМНЫЙ РОМАН и другие истории. 16mo,

Ткань с орнаментом, 1 доллар 25 центов.


ДЖАЙЛС КОРИ, ЙОМЕН. Иллюстрированный. 32mo, Ткань с


орнаментом, 50 центов.

Мы давно восхищаемся мисс Уилкинс как одной из

самых сильных, оригинальных и глубоких писательниц

Америки; но мы обязаны сказать, что "Пембрук"

заслуживает более высокой оценки, чем критики

присуждали более ранним постановкам мисс Уилкинс. Как

картина жизни и характера Новой Англии, как история,

представляющая такой исключительный интерес, что тот, кто начинает,

вынужден закончить ее, как произведение искусства без

недостатков, мы не видим, как это можно

улучшить - N. Y. Sun.


Простота, чистота и необычность этих

историй выделяют их в особую нишу, где

у них нет конкурентов. -- Литературный мир, Бостон.

Нигде нельзя найти таких верных,

тонко нарисованных, отзывчивых, с нежным чувством юмора

картин. -- Нью-Йорк Трибюн.

Очарование рассказов мисс Уилкинс заключается в ее

близком знакомстве и понимании скромной жизни,

а также в том приятном человеческом интересе, который она испытывает и к которому приобщает своих

читателей, к простым, заурядным, невзрачным

людям, которых она рисует. -- Спрингфилдский республиканец.


ОПУБЛИКОВАНО ИЗДАТЕЛЬСТВОМ HARPER & BROTHERS, НЬЮ-Йорк.

Вышеуказанные произведения выставлены на продажу всеми

книготорговцами или будут отправлены издателями с

предоплатой почтовых расходов в любую часть Соединенных Штатов, Канады или

Мексики после получения цены. АВТОР: КОНСТАНС Ф. ВУЛСОН


ГОРАЦИЙ ЧЕЙЗ. 16mo, ткань, 1 доллар 25 центов.

ОГНИ ЮПИТЕРА. 16mo, Ткань, $1,25.


АНГЕЛЫ ВОСТОКА. 16mo, ткань, $1,25.


ЭНН. Иллюстрированный. 16mo, ткань, $ 1,25.


ДЛЯ МАЙОРА. 16mo, ткань, $ 1,00.


ЗАМКА НИГДЕ НЕТ. 16mo, ткань, $ 1,00.


ХРАНИТЕЛЬ РОДМАН. 16mo, Ткань, $ 1,00.

В творчестве мисс

Вулсон есть определенная светлая жизнерадостность, которая наделяет всех ее персонажей

привлекательными качествами. Еврейский адвокат, Нью-Йорк

Мисс Вулсон - одна из немногих наших успешных авторов

интересных журнальных рассказов, и ее мастерство и сила

заметны в облике ее героинь не в

меньшей степени, чем в наводящих на размышления картинах местной жизни. -

Еврейский вестник, Нью-Йорк

Констанс Фенимор Вулсон может легко стать

лауреатом премии "Бостон Глоуб" за авторство романов.

Мисс Вулсон обладает изящным воображением, живым остроумием,

отточенным стилем и заметной драматической силой; при этом

ее мастерство в развитии сюжета очень

примечательно. - Лондонская жизнь .

Мисс Вулсон ни разу не идет по проторенному пути

ортодоксальной романистки, но нащупывает новую и богато

насыщенную жилу, которая пока полностью принадлежит ей; и поэтому мы

испытываем, читая одно из ее произведений, свежее ощущение,

и со вздохом откладываем книгу, думая, что наша

приятная задача по ее прочтению выполнена.

Строки автора, должно быть, попадались ей в очень приятных местах;

или, возможно, она хранит в себе богатство

женской любви и нежности, которые она так свободно изливает во

все, что пишет. Такие книги, как ее, во многом поднимают

моральный тонус современности - качество, которого, к сожалению, не хватало в

романах того времени. -- "Уайтхолл Ревью", Лондон.


ОПУБЛИКОВАНО ИЗДАТЕЛЬСТВОМ HARPER & BROTHERS, НЬЮ-Йорк.

Вышеуказанные произведения продаются всеми книготорговцами или

будут отправлены издателями с предоплатой почтовых расходов в любую

часть Соединенных Штатов, Канады или Мексики после получения цены. СЕРИЯ С НЕЧЕТНЫМИ ЧИСЛАМИ.


16mo, ткань, орнамент.


ПАРИЖСКИЕ ПЕЙЗАЖИ. Девять рассказов ЛЮДОВИКА ХАЛЕВИ.

Перевод ЭДИТ В. Б. МЭТЬЮЗ. С портретом. $1 00.


ЗАБОТА О ДАМЕ. Автор: ГЕРМАН ЗУДЕРМАНН. Переведено БЕРТОЙ

ОВЕРБЕК. $1 00.


СКАЗКИ О ДВУХ СТРАНАХ. АЛЕКСАНДР КИЛЛАНД.

Перевод Уильяма АРЧЕРА. С портретом. $1 00.


ДЕСЯТЬ СКАЗОК ФРАНСУА КОППИ. Переведено УОЛТЕРОМ

УЧЕНЫМ. С портретом и 50 иллюстрациями А. Э.

СТЕРНЕРА. 1 25 долларов.


СОВРЕМЕННЫЕ ПРИЗРАКИ. Избранные и переведенные из произведений

Ги ДЕ МОПАССАНА, ПЕДРО АНТОНИО ДЕ АЛАРКОНА,

АЛЕКСАНДРА КИЛЛАНДА и других. $1 00.


"ДОМ У МУШМУЛЫ". ДЖОВАННИ ВЕРГА.

Перевод с итальянского Мэри А. КРЕЙГ. $1 00.


ПАСТЕЛЬ В ПРОЗЕ. Перевод СТЮАРТА МЕРРИЛЛА. 150

Иллюстраций Х. В. МАКВИКАРА. 1 25 долларов.


МАРИЯ: южноамериканский роман. Автор: ХОРХЕ АЙЗЕКС.

Перевод: Ролло ОГДЕН. $ 1,00.


НЕЧЕТНОЕ ЧИСЛО. Тринадцать сказок Ги ДЕ МОПАССАНА.

Перевод ДЖОНАТАНА СТЕРДЖЕСА. $1 00.


За ним последуют другие тома.


ОПУБЛИКОВАНО ИЗДАТЕЛЬСТВОМ HARPER & BROTHERS, НЬЮ-ЙОРК.

Вышеуказанные произведения продаются всеми книготорговцами

или будут отправлены издателями с предоплатой почтовых расходов в

любую часть Соединенных Штатов, Канады или Мексики после

получения цены. РИЧАРД ХАРДИНГ ДЭВИС


"ИЗГНАННИКИ" И ДРУГИЕ РАССКАЗЫ. Иллюстрированный.


Почта 8vo, Тканевая, декоративная, 1 50 долларов.

Эти разнообразные, но одинаково характерные истории

показывают путешествующего человека, они показывают наблюдающего человека,

и они показывают естественного и хорошо обученного

рассказчика; но их главная ценность заключается не

столько в любом из этих факторов, сколько в свидетельстве, которое

рассказы несут вдумчивому уму, чуткому к

впечатлениям, но никогда не довольствующемуся получением

впечатлений без попытки анализа причин. --

Интерьер, Чикаго.


НАШИ АНГЛИЙСКИЕ КУЗЕНЫ. Иллюстрированный. Почта 8vo,

Ткань с орнаментом, 1 25 долларов США.

Замечательные примеры подлинного наблюдения, записанные

легким и быстрым, но твердым, четким почерком

литературного художника, в котором все еще

не угасли добродушие и

энтузиазм здоровой американской молодежи. -- Philadelphia Times.


"ПРАВИТЕЛИ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ".

Иллюстрированный. Почта 8vo, Тканевая, Декоративная, $1 25.

Очень умная и занимательная книга о путешествиях . . . .

Мистер Дэвис объединил историю, географию и

романтику таким образом, чтобы в его книге не осталось ни одной скучной

строчки или отрывка. - Хроника Сан-Франциско.


ЗАПАД ИЗ ОКНА автомобиля. Иллюстрация

ФРЕДЕРИКА РЕМИНГТОНА. Почта 8vo, Тканевая, Декоративная,

1 25 долларов США.

В книге нет ни одной скучной строчки, и

солдат Соединенных Штатов, получивший офицерский чин и зачисленный в армию, как и

американские индейцы, имеют основания быть благодарными

судьбе, которая привела их в поле зрения

такого разграничителя. Его отдельные главы дают

более правдивое представление об обоих классах, чем полдюжины

"военных" романов. -- Нейшн, Н. Я.


ВАН БИББЕР И ДРУГИЕ. Иллюстрированный. Почта 8vo,

Ткань с орнаментом, 100 долларов; Бумага, 60 центов.

Мистер Дэвис принадлежит к значительной группе

американцев, которые сочиняют короткие рассказы, настолько полные жизни

и значимости, что часто кажется, что они рассказывают нам больше

о социальных условиях, которые они описывают, на десяти или

двенадцати страницах, чем наши романисты могут вместить в

том. -- Spectator, Лондон.


ОПУБЛИКОВАНО ИЗДАТЕЛЬСТВОМ HARPER & BROTHERS, НЬЮ-Йорк.


Вышеуказанные произведения продаются всеми книготорговцами или

будут отправлены издателями с предоплатой почтовых расходов в

любую часть Соединенных Штатов, Канады или Мексики после получения

цены. УИЛЬЯМ ДИН ХАУЭЛЛС.


ПУТЕШЕСТВЕННИК Из АЛЬТРУРИИ. 12mo, ткань, $ 1 50.


ПОБЕРЕЖЬЕ БОГЕМИИ. Иллюстрированный. 12mo, ткань, $ 1,50.


МИР ШАНСОВ. 12mo, Ткань - 150 долларов; Бумага - 60

центов.


КАЧЕСТВО МИЛОСЕРДИЯ. 12mo, Ткань - 150 долларов; Бумага - 75

центов.


ОБЯЗАТЕЛЬНАЯ ОБЯЗАННОСТЬ. 12mo, Ткань, 100 долларов; Бумага, 5O

центов.


РИСК НОВЫХ СОСТОЯНИЙ. Два тома. 12mo, ткань, $2,00;

Иллюстрированный, 12mo, бумага, $1,00.


ТЕНЬ МЕЧТЫ. 12mo, Ткань - $ 1,00; Бумага - 5O

центов.


ЭННИ КИЛБЕРН. 12mo, ткань, $1,50; Бумага, 75 центов.


АПРЕЛЬСКИЕ НАДЕЖДЫ. 12mo, ткань, $ 1,50; Бумага, 75 центов.


РОЖДЕСТВО КАЖДЫЙ ДЕНЬ И ДРУГИЕ товары. Иллюстрированный.

Почта 8vo, ткань, 1 25 долларов.


ГОРОД МАЛЬЧИКОВ. Иллюстрированный. Post 8vo, ткань, $ 1,25.


КРИТИКА И ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА. С портретом. 16mo, ткань, $ 1,00.


СОВРЕМЕННЫЕ ИТАЛЬЯНСКИЕ ПОЭТЫ. С портретами. 12mo, половина ткани,

$ 2,00.


МЫШЕЛОВКА И ДРУГИЕ ФАРСЫ. Иллюстрированный. 12mo,

Ткань, 100 долларов.


ФАРСЫ: ПРАВДОПОДОБНАЯ ИСТОРИЯ - МЫШЕЛОВКА - ПЯТИЧАСОВОЙ

ЧАЙ - ВЕЧЕРНЕЕ ПЛАТЬЕ - НЕЖДАННЫЕ ГОСТИ -

РЕКОМЕНДАТЕЛЬНОЕ ПИСЬМО - СКЛАД В ОЛБАНИ - "ГАРРОТЕРЫ".

Иллюстрированный. 32 штуки, ткань, 50 центов каждая.


НЕБОЛЬШОЕ ПРЕБЫВАНИЕ В ШВЕЙЦАРИИ. Плохо. 32мо, Ткань, 50 центов.


МОЙ ГОД В БРЕВЕНЧАТОЙ ХИЖИНЕ. Плохо. 32мо, Ткань, 50 центов.


ОПУБЛИКОВАНО ИЗДАТЕЛЬСТВОМ HARPER & BROTHERS, НЬЮ-ЙОРК.


Вышеуказанные произведения продаются всеми книготорговцами

или будут отправлены издателями с предоплатой почтовых расходов в

любую часть Соединенных Штатов, Канады или Мексики после получения цены.