# Азенкур (Произведения Дж. П. Р. Джеймса, Том Xx

Аноним Джеймс

Содержание

АЗЕНКУР

Содержание

Глава I - Ночная поездка

Глава II - Зал и его обитатели

Глава III - Предрешенные события

Глава IV - Обжорная масса

Глава V - Покушение

Глава VI - Подозрения

Глава VII - Коронация

Глава VIII - День праздника

Глава IX - Больной разум

Глава X - Девушка менестреля

Глава XI - Обманщик

Глава XII - Часы радости

Глава XIII - Неправильный

Глава XIV - Средство правовой защиты

Глава XV - Пилигрим

Глава XVI - Новые друзья

Глава XVII - Подготовка

Глава XVIII - Путешествие

Глава XIX - Чужая земля

Глава XX - Новые знакомства

Глава XXI - Изгнание

Глава XXII - Граф Шаролуа

Глава XXIII - Отъезд

Глава XXIV - Те , кто остался Позади

Глава XXV - Предприятие

Глава XXVI - Достижение

Глава XXVII - Краткое содержание

Глава XXVIII - Отчужденный друг

Глава XXIX - Предатель

Глава XXX - Гуситы

Глава XXXI - Результат

Глава XXXII - Защита истинной любви

Глава XXXIII - Спасение

Глава XXXIV - Воздаяние

Глава XXXV - Разочарование

Глава XXXVI - Катастрофа

Глава XXXVII - Пленение

Глава XXXVIII - Бегство

Глава XXXIX - Заключенный на свободе

Глава XL - Тайна

Глава XLI - Лагерь

Глава XLII - Обвинения

Глава XLIII - Лиса в силках

Глава XLIV - Порядок сражения

Глава XLV - Битва

Глава XLVI - Заключение

Примечания

АЗЕНКУР

РОМАН

* * *

Г. П. Р. ДЖЕЙМС


OceanofPDF.com


*

Азенкур

Роман,

Впервые опубликованный в 1844 году

ISBN 978-1-63421-197-0

Duke Classics

(C) 2014 Duke Classics и ее лицензиары. Все права защищены.


Несмотря на то, что было приложено все усилия для обеспечения точности и достоверности информации, содержащейся в этом издании, duke Classics не несет ответственности за какие-либо ошибки или упущения в этой книге. Компания Duke Classics не несет ответственности за убытки, понесенные в результате доверия к точности или актуальности информации, содержащейся в этой книге.


OceanofPDF.com

Содержание

*

Глава I ночная поездка

Глава II - зала и его обитатели

Глава III минувших событий

Глава IV - Росомаха массового

глава V - убийство

Глава VI подозрения

Глава VII коронация

Глава VIII - день фестиваля

глава IX - больного разума

глава X - менестрель девушка

глава XI - обманщик

глава XII - В часы радости

глава XIII - неправильное

глава XIV - лекарство

глава XV - Пилигрим

глава XVI - новые друзья

глава XVII - подготовка

глава XVIII - путешествие и путешествие

глава XIX - чужой землей

глава XX - новые знакомые

глава XXI - изгнание

глава XXII - Граф Charolois

глава XXIII - отъезд

глава XXIV - Те, кто остались позади

глава XXV - предприятия

глава XXVI - достижение

глава XXVII - резюме

глава XXVIII - друга отчужденные

глава XXIX - предатель

глава XXX - гуситов

главе XXXI - результат

Глава XXXII истинной любви обороны

глава XXXIII - спасение

глава XXXIV - в воздаяние

глава XXXV - разочарование

глава XXXVI - катастрофа

глава XXXVII - Пленение

глава XXXVIII - бегство

глава ХХХІХ - пленник бесплатно

глава ХL - Тайна

глава хы - лагерь

глава XLII - обвинение

глава ХLIII - Лиса в ловушку

глава ХLIV - на заказ битвы

глава четырнадцатый - Битва

глава XLVI - заключение

Примечания


OceanofPDF.com


*

"D'autres auteurs l'ont encore plus avili, (le roman,) en y mêlant les tableaux dégoutant du vice; et tandis que le premier avantage des fictions est de rassembler autour de l'homme tout ce qui, dans la nature, peut lui servir de leçon ou de modèle, on a imaginé qu'on tirerait une utilité quelconque des peintures odieuses de mauvaises mœurs; comme si elles pouvaient jamais laisser le cœur qui les repousse, dans une situation aussi pure que le cœur qui les aurait toujours ignorées. Mais un roman tel qu'on peut le concevoir, tel que nous en avons quelques modèles, est une des plus belles productions de l'esprit humain, une des plus influentes sur la morale des individus, qui doit former ensuite les mœurs publiques."—Madame De Stael. Essai sur les Fictions.

"Poca favilla gran flamma seconda:

Forse diretro a me, con miglior voci

Si pregherà, perchè Cirra risponda."

Dante. Paradiso, Canto I.


OceanofPDF.com

Глава I - Ночная поездка

*

Ночь была черной, как чернила; ни единой мерцающей звезды не проглядывало сквозь это широкое пространство тени, которое наш великий Поэт назвал "покрывалом тьмы"; небо затянули тучи; луна еще не взошла, чтобы окрасить их хотя бы в серый цвет, а солнце слишком давно село, чтобы оставить хоть слабую пурпурную полоску на краю западного небосклона. Деревья, дома, деревни, поля и сады - все лежало в кромешной тьме, и даже для того, чтобы различить саму большую дорогу, требовались глаза, хорошо привыкшие к ночным путешествиям, поскольку она проходила через богатую часть Хэмпшира, среди чередующихся лесов и лугов. И все же в этот пасмурный час путешественник верхом на лошади ехал вперед своей дорогой, легким шагом и с легким сердцем, если можно судить по обрывкам домашних баллад, которые срывались с его губ, когда он скакал рысью. Они могли бы, действительно, дать ошибочное представление о том, что происходило в груди, и в его случае они сделали это; ибо привычка является нашим большим хозяином, чем мы думаем, и часто управляет нашим внешним поведением, когда дух призван совещаться в глубоких покоях внутри, демонстрируя на поверхности, без каких-либо усилий с нашей стороны скрыть наши мысли, аспект, совершенно отличный от того, что происходит в уме в данный момент.

Итак, путник, который ехал там, приветствуя слух ночи обрывками старых песен, исполняемых тихим, но мелодичным голосом, был настолько задумчив, если не настолько печален, насколько это было в его натуре; но все же, поскольку натура эта была жизнерадостной и все его привычки были веселыми, как только глаза духа были призваны к размышлению о более глубоких вещах, обычай возобладал над животной частью, и он, как мы уже говорили, зазвучал старинными балладами, которые веселили его отрочество и юность. .

Каковы бы ни были его размышления, они были прерваны, как только он подошел к небольшому ручью, который пересекал дорогу, а затем побрел вдоль нее, услышав сначала быстрый топот приближающейся лошади, а затем громкий, но приятный голос, воскликнувший: "Кто там идет?"

- Друг всех истинных людей, - ответил путешественник, - враг всех лживых мошенников. "Мерри поет "throstle under the thorn". Кем будешь ты, друг большой дороги?"

- Право, я едва ли знаю, - ответил незнакомец. - По-моему, в каждом человеке есть немного того и другого. Но если ты подскажешь мне дорогу в Винчестер, я буду тебе благодарен.

"Мне больше ничего не нужно", - ответил первый путешественник, натягивая поводья. "Но Винчестер!— Честное слово, до этого еще далеко; и вы уходите от этого, учитель. - и он попытался, насколько позволяла темнота, получить хоть какое-то представление о внешности незнакомца. Казалось, это был молодой человек хороших пропорций, высокий и стройный, но с широкими плечами и длинными руками. На нем не было плаща, и платье, плотно облегавшее его тело, по моде того времени, позволяло собеседнику видеть свободные очертания его фигуры.

- Очень далеко! - сказал второй путешественник, когда его новый знакомый пристально посмотрел на него. - Это очень неудачно; но все мои звезды скрыты под этим черным облаком. Интересно, что же теперь делать?

"Что вы хотите делать?" - спросил первый путешественник. "Винчестер находится на расстоянии двадцати пяти миль или больше".

"Шансы на жизнь! Я хочу найти место, где можно приютить меня и мою лошадь на ночь, - ответил другой, - на расстоянии менее двадцати пяти миль, и все же не совсем на этом самом месте.

"Почему не в Андовер?" - спросил его спутник. - "Это всего шесть миль, и я направляюсь туда".

- Гм! - сказал незнакомец не вполне удовлетворенным тоном. - Должно быть, так, если лучшего нельзя найти; и все же, друг мой, я хотел бы найти какое-нибудь другое жилье. Нет ли поблизости постоялого двора, где носильщики прикармливают своих животных и набивают животы, а деревенские жители веселятся по ночам? или в каком-нибудь старинном зале или прекрасном замке, где путнику в хорошем плаще и башмаках с длинными носками вряд ли откажут в кровати на колесиках или в соломенной подстилке, в ломте хлеба с сыром и глотке эля?

- О да! - возразил первый. - последних здесь много, но, клянусь жизнью, мне будет трудно направить вас к ним. Мужчины в этих краях обожают извилистые пути, и, если только вы не были Дедалом, который их проложил, или если бы у вас не было какой-нибудь прекрасной дамы, которая подсказала бы вам ключ, вы могли бы бродить по округе столько часов, сколько хватило бы на дорогу до Винчестера.

- Значит, так тому и быть, я полагаю, - ответил другой, - хотя, честно говоря, там мне, возможно, придется заплатить за шалость, счет за которую лучше было бы вести с другими мужчинами, чем со мной.

- Порезвиться! - сказал его спутник. - Больше ничего, друг мой?

"Нет, клянусь жизнью!" - ответил другой. - "дурацкая шалость, на которую способен только дурак; но когда человеку больше нечего делать, он непременно впадает в безумие, а я поневоле бездельничаю".

"Хорошо, я тебе поверю", - ответил первый после минутного раздумья; - Я, слава Богу, наделен даром доверчивости и верю всему, что мне говорят люди. Пойдем, я вернусь с тобой и отведу тебя к месту отдыха, хотя надо мной будут смеяться за мои старания".

- Разумеется, не в знак великодушной вежливости, - сказал незнакомец, отказавшись от полушутливого тона, которым он говорил до сих пор. "Если они будут смеяться над вами за это, я не стану селиться у них и не стану испытывать вашу доброту, потому что я ожидал бы холодного приема".

"Нет, нет, дело не в этом, они будут смеяться, - возразил другой, - и, возможно, мне тоже не помешает вернуться. Если ты совершил глупость во время ночной забавы, то я совершил ее в гневе. Поэтому пойдем со мной, и, когда мы будем уходить, назови мне какое-нибудь имя, которым я буду называть тебя, когда мы прибудем, чтобы мне не пришлось бросать тебя в чертог моего дяди в качестве сторожа с убитым оленем; и, более того, прежде чем мы уйдем, дай мне слово, что у нас здесь не будет шуток, ибо я ни за что не хотел бы, чтобы кто-нибудь из тех, кого я приведу, тронул сердце старого рыцаря чем-либо иным, кроме удовольствия.

- Вот моя рука, добрый юноша, - ответил незнакомец, следуя за ним, когда тот повернул коня. - и я никогда не нарушаю своего слова, что бы ни говорили обо мне люди, хотя они и рассказывают странные истории. Что касается моего имени, люди называют меня Хэл из Хэднока; оно подойдет не хуже другого.

- На время, - добавил его спутник, прекрасно понимая, что это предположение, - но это не имеет значения. Поехали дальше, и ворота скоро откроются для тебя, потому что я действительно думаю, что они будут рады видеть меня снова, хотя, возможно, я и не задержусь надолго.

"Привратник поднялся, разумеется,

Как только услышал, что Джон зовет его".

- Вы кажетесь образованным для земляка, - сказал путешественник, ехавший рядом с ним. - Но, может быть, я разговариваю с клерком?

- Честное слово, нет, - ответил первый путник. - скорее солдат, чем клерк, Хэл из Хэднока; как говорит старый Роберт из Ленгленда: "Я не могу в совершенстве исполнить свой Патерностер, поскольку его поет священник, но я могу зарифмовать Робина Хоуда и Рэндома, графа Честерского". Я радовал свое детство многими песнями, а юность - многими балладами. Лежа в поле на границе Уэльса, я провел много холодных ночей с...

'Quens Mountfort, sa dure mort,'

или,

"Ричард Алемейнский, когда он был королем",

а потом, в холодные мартовские порывы, я когда—либо находил утешение в...

"Лето в разгаре,

Люди поют кукчу,

Растет седе и дует мод,

И рождается вода ну".

- И на то есть веская причина, - сказал Хэл из Хэднока. - Честное слово, я поступаю так же; и когда дуют зимние ветры, я всегда думаю, что может наступить более теплый день и все снова станет светлым. Если бы не это, я действительно мог бы быть бессердечным.

"Фи, никогда не дрогни!" - воскликнул его веселый спутник. - "Есть только одна вещь на земле, которая может сделать смелого человека хладнокровным".

- И что же это может быть? - спросил другой. - лишиться обеда?

"Нет, хороша жизнь! — воскликнул первый. - потерять любовь своей дамы".

- Эй, это там седельные галлы? - спросил Хэл из Хэднока.

- Честное слово, ни на йоту, - ответил его попутчик. - Если бы это было так, я бы перестал петь. Вы ошибаетесь в своих предположениях, мастер Хэл. Я могу потерять свою леди, но не любовь моей леди, или я сильно ошибаюсь; и пока это остается со мной, я буду петь и надеяться".

- Это лучшее утешение, - ответил Хэл из Хэднока, - и обычно приносит успех. Но как я должен называть вас, прекрасный сэр? ибо отсутствие имени для собеседника портит речь".

- Если бы дом моего дяди находился не ближе чем в трех милях, - сказал другой, - я заплатил бы вам вашей же монетой и попросил называть меня Диком из Андовера; ибо я люблю секреты и свято храню их, за исключением тех случаев, когда они могут быть раскрыты; но в таком случае сейчас вы должны называть меня Ричардом из Вудвилла, если хотите, чтобы мои друзья знали, что вы имеете в виду бедного сквайра, который всегда стремился в места, где много сильных ударов; но который упустил свои шпоры в Брэмхэм-Мур, будучи посланным своим добрым другом сэром Томасом. Рокби должен передать королю весть о вторжении Нортумберленда. Я бы охотно остался и принес весть о победе; но, слава богу, сэр Томас сказал, что может доверять мне в том, что я буду говорить правду так же ясно, как и сражаться, и что, хотя он мог бы доверить сражаться другим, он не мог найти ни одного, кто не донес бы до короля дело в большей или меньшей степени, чем оно было на самом деле. Видишь, какая невезуха быть человеком с прямым голосом".

"Как к удаче, так и к несчастью", - ответил Хэл из Хэднока; и за таким разговором они продолжили свой путь, скакали не так быстро, как при первой встрече, и сбавили шаг, перейдя на шаг, когда примерно через полмили свернули с большой дороги и свернули на узкие проселки, которые, как читатель может легко понять, в те дни были не так хороши для путешествий, как даже сейчас, когда, по правде говоря, они часто бывают достаточно плохими. Вскоре, однако, они вышли на более открытую дорогу, где река снова текла по обочине, укрытая тут и там рощицами, которые время от времени поднимались у самого края; и как раз в тот момент, когда они вернулись на нее, луна, появившаяся над низкими берегами, которые пересекали друг друга на ее протяжении, излила из-под бахромы тяжелых облаков, закрывавших небо над головой, свой полный бледный свет на всю протяженность ручья. Было что-то прекрасное, но меланхоличное в этом зрелище, серьезное и даже величественное; и хотя здесь не было ни одного из тех крупных объектов, которые обычно кажутся необходимыми для создания возвышенного, возникало ощущение необъятности, создаваемое широким пространством тени над головой и длинной полосой сверкающего света внизу, прерываемой густыми черными зарослями кустарника, которые тут и там нависали над плоской поверхностью воды.

"Это прекрасно, - сказал Хэл из Хэднока. - Я люблю такие ночные сцены с одинокой луной, густыми лесами и сверкающей рекой - да, даже с самими темными облаками. Для меня они подобны судьбе короля, над которым нависло так много тяжкого, так много черного и непроницаемого окружает его, и где все же часто ясное, но холодное сияние освещает его путь, более величественный и спокойный, чем более теплые и веселые лучи, которые падают на путь обычных людей ".

Его спутник обернулся и некоторое время смотрел на него при лунном свете, но ничего не заметил, пока другой не продолжил, указывая рукой: "Что это плывет по воде? Наверняка это мужская голова!"

- Выдра с форелью во рту, спешащая к своей норе, - ответил Ричард Вудвилльский. - Ее недолго будет видно. Смотрите! она ушла. Все бежит от человека. Мы утвердили свой характер для бойни с грубыми созданиями; и они мудро избегают нашего присутствия на бойне".

"Я думал, это что-то человеческое, живое или мертвое", - ответил Хэл из Хэднока. - Мне кажется, это было подходящее место для мужчины, чтобы избавиться от своего врага и бросить падаль в воду; или для влюбленной девицы, чтобы похоронить печали и воспоминания под сонным сиянием лунного ручья. Левкадский мыс был ужасным прыжком, и смелым, равно как и печальным, должно было быть сердце, решившееся на него; но здесь робкое отчаяние могло тихо подкрасться к мягкой набегающей волне и найти более мирное смертное ложе, чем медленное угасание разбитого сердца ".

- Печальные мысли, сэр, печальные мысли, - ответил Ричард Вудвилльский. - и все же вы только что казались достаточно веселым.

"Да, припадок настигает меня, когда ему заблагорассудится, товарищ, - ответил тот, - и, по правде говоря, я не стараюсь предотвратить его. Я забавляюсь своим собственным настроением, стою как бы вне себя и смотрю внутрь себя, как зритель на турнире — то смеясь над всем, что вижу, то готовый разрыдаться; и все же ни за что на свете я не остановил бы эту сцену, если бы это было в моей власти сбросить моего надзирателя в самый острый момент борьбы и сказать: "Остановитесь! больше нет!" Иногда по эту сторону моря не живет более веселое сердце, а иногда в водах не бывает более печального. Когда-то я мог смеяться, как клоун на ярмарке, а в другие годы сочинял баллады для маленьких звездочек, полные печальных поучений".

"Я - нет", - возразил Ричард Вудвилльский. "Я стремлюсь к равному мышлению. Я хотел бы всегда быть беззаботным; и хотя, когда я раздражен, я могу быть горячим и поспешным, готовым бороться с другими или с самим собой, все же, по правде говоря, я скоро учусь переносить все вещи и переносить беды, которые выпадают на мою долю, настолько легко, насколько это возможно. Человек - вьючное животное и должен нести свое вьючное седло; так что лучше делать это тихо, чем брыкаться под тяжестью. Обрушься на тех, кто отправляется на поиски печалей, на своего рода товар, который они могут найти у своей собственной двери! Один жалуется на человеческую неблагодарность; другой принимает близко к сердцу презрение великих; третий сокрушается о том, что его заслугами пренебрегли, а о его добрых делах забыли; но, будь они мудры и творили добро, не думая о благодарности, будь у них возвышенное сердце, и они знали бы себя в глубине души такими же великими, как величайшие в стране, будь у них светлый ум, и они находили бы удовольствие в упражнении ума, — они бы и заслуживали больше, и меньше роптали, да, и были бы в конце концов более уверены в том, что им причитается по заслугам ".

- Клянусь жизнью, ты говорил, что ты не клерк, Ричард Вудвилльский, - воскликнул его спутник, - и вот ты прочитал мне проповедь, способную изгнать из страны лунную меланхолию. Но скажи, добрый юноша, не виден ли вон тот свет из окна дома твоего дяди — там, далеко, на другом берегу ручья?

- Нет, нет, - ответил Вудвилл, - поезжайте за ним и посмотрите, как далеко он вас заведет. Скоро вы окажетесь по шею в болоте. Это блуждающий огонек. Дом моего дяди находится впереди, за деревней Эбботс-Энн, всего в четверти мили от аббатства; так что, поскольку один брат владеет залом, а другой управляет монастырем, они могут помогать друг другу, будь то веселье или жаркое. Кроме того, поскольку добрый аббат кроток, как овца майским утром, а сэр Филип вспыльчив, как июньское солнце, один может укротить гнев другого или набраться храбрости, в зависимости от обстоятельств, — но вот мы видим первые дома и огни в окнах. Почему, как сейчас! Госпожа Жюльен еще не ложилась спать, но я забыла, что завтра у нас праздничная месса, и, как жена управляющего, она, должно быть, действительно готовит каплунов. Но, послушайте! слышны звуки цитры и чье-то пение. Честное слово, они веселятся у своих очагов, хотя комендантский час уже давно пробил. Что ж, пусть Небеса пошлют всем хорошим людям веселый вечер и счастливый домашний очаг! Возможно, у них в доме живет какой-нибудь бедный менестрель, и они поддерживают его сердце добротой, потому что Жюльен - щедрая женщина, а управляющий, хотя и несколько суров с молодыми негодяями, ни в коей мере не обижается, когда в дверях его дома появляется печальное лицо. Что ж, прекрасный сэр, мы скоро будем дома. Приятное место - это дом; да, это приятное место, и, когда мы далеко, мы всегда думаем о нем. Боже, помоги человеку, у которого нет дома! и пусть все добрые христиане поддержат его, ибо он в этом нуждается".

Хотя Хэл из Хэднока больше не делал замечаний о настроении и характере своего спутника, было в нем нечто такое, что его очень поражало и радовало; и он не был скупым судьей о своих ближних, ибо общался со многими людьми всех классов и степеней. Быстрый и готовый по мелочам разгадывать тайны этой сложной тайны, человеческого сердца, он увидел, даже в любви к музыке и поэзии, в человеке, привыкшем к лагерям и полям сражений, более высокий и утонченный ум, чем позволяло обычное общество того времени; ибо не следует думать, что ни в "Рыцаре", ни в "сыне рыцаря" нашего старого друга Чосера поэт дал точное представление о дворянстве того времени. В том, что такие были, сомневаться не приходится - но их было немного; и в основном дворяне и джентльмены тех времен были прискорбно неграмотны и грубы. Случайные слова, которые Ричард из Вудвилла тоже обронил относительно своей собственной домашней философии, свидетельствовали, по мнению его спутника, о силе и строгости характера, которые могли пригодиться не только ему, но и другим в любом добром и благородном деле; и Хэл из Хэднока, когда они ехали дальше, сказал себе: "Я еще увижу этого человека".

Миновав маленькую деревушку и снова выйдя на открытую местность, они увидели при свете луны, которая теперь поднималась все выше и разгоняла облака по мере ее приближения, высокий изолированный холм, отделенный от всех лесов и разбросанных вокруг рядов живой изгороди. На небольшом расстоянии от его основания, слева, виднелись высокие шпили и башни аббатства и церкви, темнеющие на фоне сияющего неба позади; а справа, частично скрытые деревьями, частично возвышающиеся над ними, виднелись смелые линии другого здания в более строгом архитектурном стиле.

- Полагаю, это жилище вашего дяди? - спросил Хэл из Хэднока, указывая рукой. - Найдем ли мы кого-нибудь наверху? Ближе к десяти часам уже тяжело.

"О, не бойтесь", - ответил Ричард Вудвилльский. "Добрый сэр Филип Бошан допоздна засиживается в зале. Он не прикоснется своей седой головой к подушке в течение часа или двух, а дамам очень нравится составлять ему компанию. Здесь, налево, есть более короткий путь через лес; но смотри под ноги своей лошади, потому что дровосеки были заняты этим утром и, возможно, разбросали повсюду ветки.

Меньше чем через пять минут они были перед укрепленными воротами одного из тех старинных английских жилищ, наполовину замка, наполовину дома, что свидетельствовало о том, что владелец был человеком высокого положения и рассудительности — всего лишь ступенькой ниже по богатству или рангу тех могущественных баронов, которые укрывались от бурь эпохи мятежей и беззакония в крепостях, заполненных армией слуг и иждивенцев. Когда они приблизились, Ричард из Вудвилла повысил голос и громко крикнул:

- Тим Моррис! Тим Моррис! Он немного подождал, напевая про себя два куплета, которые повторял раньше:

- "привратник, несомненно, поднялся, как только

услышал, что Джон зовет его";

а затем добавил: "Но теперь, я думаю, все будет по-другому; потому что честный Тим глух, как мельник, а его мальчик, я подозреваю, крепко спит. Тим Моррис, говорю я!—Он продержит нас здесь всю ночь: —Тим Моррис!Как же так, старый бездельник? - продолжал он, когда старый привратник отодвинул калитку. - Ты храпел в своем плетеном кресле, что заставляешь нас танцевать, как деревенский люд утром в понедельник?

- Им впору научиться танцевать танец Морриса, как они его называют, мастер Дик, - ответил привратник, смеясь и поднимая фонарь. - Да хранит вас Бог, сэр! Я думал, вы ушли на ночь, а я как раз снимал куртку.

- Значит, Симеона Ройдонского больше нет? - спросил Вудвилл.

"Нет, сэр, он остается на всю ночь", - ответил привратник. "Сюда, мальчик! сюда, негодяй! выставляй тебя вон и беги через двор, чтобы забрать лошадей.

Сонный мальчик, еще не проснувшийся окончательно, выскользнул из дверей и последовал за Ричардом Вудвилльским и его спутницей, когда они пересекали небольшое пространство, отделявшее ворота от самого Зала. Там, у лестницы, ведущей к порталу, который вполне мог бы служить церковью, они спешились; и, опередив своего спутника, Ричард Вудвилльский поднял тяжелый засов из кованого железа, служивший щеколдой, и вошел в зал, громко распевая:

- "Когда я ехал в понедельник,

между Веттенденом и Уоллом,

по широкой дороге,

я встретил маленького человечка".

С этими словами он толкнул дверь, пропуская Хэла из Хэднока, и взору его спутника предстала сцена, заслуживающая скорее начала, чем окончания главы.


OceanofPDF.com

Глава II - Зал и его обитатели

*

Холл старого дома в Данбери, давно снесенный двумя великими разрушителями человеческих трудов — Временем и Переменами, - представлял собой просторное сводчатое помещение, около шестидесяти футов во всю длину и от тридцати пяти до сорока в ширину; но в конце, рядом со двором, часть тротуара шириной около девяти футов и примерно на восемнадцать-двадцать дюймов ниже остальных, была отделена от холла двумя широкими ступенями, идущими по всей длине. В этом нижнем помещении было три двери: большая, сообщавшаяся сразу со двором, и две другие по углам, справа и слева, ведущие в покои в остальной части здания. В дальнем конце холла, слева, была еще одна маленькая дверь, напротив которой виднелись первые четыре ступеньки лестницы, которая вела к квартирам наверху. Над главным входом было высокое окно, из которого в дневное время в комнату поступал единственный свет; а примерно в середине комнаты, по левую руку, находился широкий дымоход и очаг с сиденьями по обе стороны и двумя широкими железными брусьями между ними для сжигания дров. Посреди тротуара стоял длинный стол с несколькими скамьями, одним или двумя табуретами и большим креслом, в котором восседал хозяин особняка во время трапез; но в зале не было никаких других украшений, кроме множества копий, луков, арбалетов, топоров, булав и другого боевого оружия, которое с некоторым вкусом было расставлено вдоль стен. Оружейная находилась в другой части дома, и это оружие, по-видимому, допускалось сюда только для того, чтобы держать его наготове в случае немедленной необходимости, ибо в те времена люди не всегда знали, как скоро может потребоваться рука для защиты головы.

Когда Ричард из Вудвилла и его спутница вошли, в очаге пылало шесть или семь больших поленьев, я бы даже назвал их деревьями; и, в дополнение к яркому свету, который они давали, канделябр из семи конфорок над дымоходом ярко освещал компанию, собравшуюся у огня. Эта компания была очень многочисленной, поскольку несколько служанок и вассалов, о которых, возможно, нет необходимости говорить более подробно, были рассеяны вокруг главных персонажей, занятых на вечер такими занятиями, которые были обычными в грубый век, когда интеллектуальные занятия были очень мало культивированы.

Однако большего внимания заслуживает группа впереди, состоящая из семи человек, о большинстве из которых нам придется говорить не по одному разу на протяжении этих страниц. В кресле у камина, как раз напротив двери, сидел хозяин особняка, высокий могучий старик, который в свое время, в это и предшествующее царствование, повидал много полей сражений и на лице у него были следы сильных ударов. Он был худощав и ширококостен, его волосы и борода[1] были почти белыми; но при этом он был крепким и румяным, и на его лице, хотя и резко очерченном, читались доброта и хорошее настроение, что вполне сочеталось с признаками быстрого и вспыльчивого нрава, которые можно было обнаружить в блеске его незамутненных голубых глаз и внезапном нахмурении бровей, когда что-либо его удивляло. Сиденье по другую сторону камина не было видно из двери, через которую вошли двое путников; но из-за угла камина на свет выступали рука, плечо и часть головы другого высокого старика, очевидно, одетого в серую рясу какого-то монашеского ордена.

Слева от сэра Филипа Бошана сидела молодая леди лет восемнадцати-девятнадцати, ее рука покоилась на его колене, а голова и фигура грациозно склонились к нему. Ее волосы были черными, как смоль, кожа нежной и чистой, а цвет лица несколько бледноватым, хотя на щеках виднелся легкий оттенок розы. Ее глаза, как и у отца, были глубокого чистого синего цвета, хотя из-за длинной черной бахромы, обрамлявшей ее веки длинной размашистой линией, на расстоянии они казались такими же темными, как ее волосы. Она казалась ни выше, ни ниже обычного женского роста, и вся ее фигура, хотя и отнюдь не худая, была стройной и изящной. Маленькая изящная ножка и округлая лодыжка, изящно наклоненные к огню, подчеркивались позой, в которой она стояла; а рука, лежавшая на колене ее отца, с длинными, сужающимися к кончику пальцами, каждой черточкой выдавала благородную норманнскую кровь ее расы.

Рядом с Изабель Бошан, единственной дочерью старого рыцаря, стояла еще одна дама, возможно, на год моложе. Во многих отношениях она разительно отличалась от своей белокурой спутницы, хотя вряд ли была менее красива. У нее были светло-блестящие каштановые волосы, отливающие теплым блеском везде, где на них падал свет, тонкие, как шелк, только что спряденный из конуса, но при этом завивающиеся большими пучками везде, где им удавалось вырваться из удерживающих их лент. Цвет ее лица был светлым и сияющим, щеки лучились здоровьем, а кожа нежной и гладкой, как у ребенка. Взглянув на нее с небольшого расстояния, можно было бы ожидать увидеть веселые серые или голубые глаза, которые так часто можно увидеть у хорошенькой деревенской девушки; но ее глаза были темно-карими, большими, наполненными и мягкими, но в них светился смех, который, казалось, говорил о жизнерадостном и счастливом сердце. По фигуре она была несколько выше другой; но хотя ее талия выглядела так, словно не потребовалась бы рука великана, чтобы обхватить ее, все же во всех линиях был тот полный и грациозный изгиб, который художники и скульпторы, я полагаю, называют контуром. Из-под длинных и ниспадающих нижних юбок, которые были тогда в моде, не виднелся ничего, кроме кончика одной ноги; но даже по этому можно было судить, что ничто более аккуратное и маленькое никогда не выходило на улицу, разве что среди эльфов волшебной страны. Ее рука покоилась на пяльце для вышивания, над которым она работала, а голова была слегка наклонена вперед, словно она слушала что-то, сказанное добрым настоятелем монастыря, который сидел напротив своего брата в кресле у камина. Но между ней и им была еще одна группа, состоящая из трех человек, которая несколько отделилась от остальных. Сидели двое, леди и джентльмен, а третий стоял, скрестив руки на груди, немного позади остальных.

Спины этих троих были повернуты к двери, через которую вошли Вудвилл и его спутники; и они находились в некоторой тени, находясь между нижним концом зала и светом как камина, так и канделябра; но поскольку мы сейчас рассматриваем картину в целом, мы можем также рассмотреть детали, прежде чем продолжить.

Дама имела поразительное сходство чертами лица и фигурой с Изабель Бошан, которую мы уже описывали; и леди Кэтрин вполне можно было принять, как это часто бывало, за сестру ее двоюродного брата. Она действительно была выше, хотя и ненамного; но главное различие заключалось в выражении двух лиц. Кэтрин хотела обладать всей мягкостью, нежностью, вдумчивостью, присущими Изабель. Оно могло принимать вид игривого кокетства, могло казаться серьезным, могло казаться радостным; но к каждому выражению примешивался оттенок гордости, возможно, даже тщеславия; и презрительный изгиб губ и четко очерченные ноздри, а также быстрый блеск глаз говорили о опрометчивом и надменном духе, который слишком определенно жил в ее груди.

Мы с колыбели являемся рабами обстоятельств; и мать и кормилица составляют такую же часть нашей судьбы, как и любые другие события, которые формируют наш характер, направляют наш курс и приводят нас к высокому положению, удерживают нас в заурядности или ввергают в несчастье. Кэтрин Бошан, как и ее кузина, была единственным ребенком в семье и богатой наследницей, но ее мать передала ее отцу большое состояние, а вместе с этим большим состоянием - неисчерпаемый запас гордости. Она действительно считала себя благодетельницей своего мужа, потому что он был младшим братом с небольшим состоянием; и после его смерти она и глупая служанка соперничали друг с другом в том, чтобы внушить дочери высокое представление о собственной значимости. В этом, как и во многом другом, мать проявила себя слабой, а избалованный ребенок рано показал ей результат ее собственной глупости. Она прожила недостаточно долго, чтобы исправить свою ошибку, даже если бы у нее хватило здравого смысла приложить к этому усилие; и когда Кэтрин попала в дом своего дяди в качестве его подопечной, ее характер был слишком тверд, чтобы какие-либо уроки, кроме суровых светских, оказались действенными. И вот она сидела там, красивая, богатая, тщеславная и надменная, требуя всяческого восхищения по заслугам и веря, что даже ее недостатками следует восхищаться из-за ее красоты и богатства.

Рядом с ней сидел ближайший родственник ее матери, дальний кузен по имени Симеон Ройдонский. Это был высокий, крепкий, хорошо сложенный мужчина лет тридцати двух-трех, с копной светлых волос, коротко подстриженных спереди и оставленных длинными на затылке и висках. Черты его лица в целом были приятными; а благодаря молодости и здоровью, румяному цвету лица, светлой коже, ярким проницательным глазам, орлиному носу, несколько чересчур вдавленному, и атмосфере спокойной самоуверенности и придворной непринужденности, он был из тех мужчин, которых так часто называют красивыми те, кто мало задумывается или знает, в чем на самом деле заключается красота. На самом деле это платье ничего не могло поделать, оно было оставлено расстегнутым, согласно моде того времени, чтобы подчеркнуть его фигуру наилучшим образом. Его длинные конечности были облачены в светлые бриджи и лосины без разделения от талии до ступней, которые в то время обычно носили мужчины высшего сословия; но они сидели так плотно, что под ними едва можно было разглядеть мускул ноги; и его сюртук также был скроен так близко к его фигуре, что, за исключением груди, где, возможно, некоторая подкладка добавляла ширины, одежда казалась всего лишь внешней оболочкой. На его башмаках выступали кончики по меньшей мере на шесть дюймов длиннее носков, а рукава его мантии, которую он продолжал носить даже в холле, свисали так низко, что подметали пол. За поясом у него висел кинжал с украшенной драгоценными камнями рукоятью, а на камзоле - застежка с рубином, оправленным в золото; на большом пальце виднелся большой перстень-печатка весьма необычной формы и устройства.

Однако, несмотря на одежду, приятные черты лица и совершенное самообладание, были определенные незначительные, но очень отчетливые признаки, которые могли быть замечены глазом, опытным в изучении человеческого характера, которые выдавали тот факт, что его гладкая внешность была всего лишь оболочкой, содержащей менее приятную сердцевину. Было блуждание глаз, которые, казалось, не всегда двигались в одних и тех же орбитах; время от времени подрагивала нижняя губа, как будто слова, которые могли быть опасными, сдерживались с трудом; был взгляд острого, нетерпеливого, почти свирепого вопрошания, когда говорилось что-нибудь, смысл чего он не сразу понимал; а затем внезапное возвращение к мягкому и милому выражению, почти безвкусному, которое говорило о чем-то фальшивом и пустом. Он разговаривал с Кэтрин Бошамп, когда вошли Ричард из Вудвилла и Хэл из Хэднока, весело, часто вплетая в разговор негромкий смех и разглядывая свою ногу, вытянутую к огню, с видом великого самолюбования и удовлетворения.

Фигура третьего человека, стоявшего вплотную за дамой — как будто он обошел ее и оставил свободным стул, появившийся с другой стороны, чтобы принять участие в ее разговоре с сэром Симеоном Ройдонским, — была такой же высокой и изящной во всех своих пропорциях, как у рыцаря, сидевшего рядом с ней. Его грудь была шире, руки мускулистее, поворот головы и опущение плеч - более грациозными и симметричными. Его темные волосы коротко вились надо лбом и на шее; его прямые черты лица, серьезные и несколько суровые, в состоянии покоя имели наименее приятный вид; ибо им не хватало только огня выражения, который мгновенно осветил бы их и сделал яркими. Однако в его глазах, чертах, которые быстрее всего воспринимают этот свет, была застывшая меланхолия, которая едва покидала его, когда он улыбался; и теперь, хотя он зашел туда, чтобы перекинуться парой слов с Кэтрин, своей нареченной женой, и ее веселым родственником, сэр Генри Дэйкр снова погрузился в раздумья и остался стоять, скрестив руки на груди и устремив взгляд на Изабель Бошан, прислонившуюся к колену своего отца. Его взгляд был напряженным, вдумчивым — я бы назвала его вопрошающим; но в нем не было грубости, потому что он не знал, что его глаза так пристально прикованы к ней. Он был погружен в свои мысли; и, возможно, странное изучающее выражение этого взгляда можно было объяснить предположением, что он задавал вопросы, на которые трудно было ответить, своему собственному сердцу.

Сама Изабелла не заметила, что он пристально смотрит на нее, потому что слушала какой-то анекдот из прошлых дней, который рассказывал ее отец. Но старый рыцарь заметил взгляд своего юного друга, и заметил он его с болью, но "скорее с печалью, чем с гневом", ибо были вещи, о которых он горько сожалел, но которые нельзя было исправить. Он на мгновение прервал свой рассказ, чтобы пробормотать себе под нос: "Бедняга!" - и как раз в этот момент его взгляд упал на Ричарда Вудвилльского, когда молодой путешественник открыл большую дверь зала. Его бровь нахмурилась, когда, возможно, можно было сосчитать до десяти, но быстро прояснилась, и он воскликнул, громко рассмеявшись— "Ха! а вот и Дикон снова! Я думал, он далеко не уйдет.

Все внезапно обернулись; и все весело рассмеялись, кроме одного. Но белокурая девушка с густыми каштановыми волосами, сидевшая рядом с Изабель Бошан, смотрела в зал, действительно, улыбаясь, но в ее полузакрытых веселых глазах светилась доброта.

- Ах, сбежавшая! - воскликнула Изабелла Бошан, все еще смеясь. - Так ты вернулась?

- Да, милая кузина, - ответил Ричард Вудвилльский, приближаясь к холлу со своей спутницей. — Но у меня есть причина - иначе я был бы уже на полпути к Винчестеру.— Вот джентльмен, сэр, - продолжал он, обращаясь к своему дяде, - которого я встретил в поисках правильного пути и обнаружил неправильный; и я не преминул пообещать ему ваше гостеприимство на ночь.

- Верно, Ричард— ты поступил правильно! - ответил старый рыцарь, поднимая свою высокую фигуру с кресла у огня. - Сэр, добро пожаловать. Быстрее, Хью из Клатфорда, оставь резать лук и беги в кладовую и на кухню. Прикажи принести вина и мяса. Прошу вас, сэр, присядьте у камина.

- Нет, это не так, благородный сэр, - вежливо возразил Хэл из Хэднока. "Я не из тех, кто занимает место почтенных лет и высокой славы. Спасибо за ваше гостеприимство и удачи вашему дереву на крыше. Умоляю вас, позвольте мне не вносить путаницу. Я посажу себя сюда. - и он пододвинул табурет от стола поближе к огню и сел сам, в то время как все взгляды были устремлены на него.

Ричард Вудвилльский тоже стал лучшего мнения о своем спутнике, чем до сих пор, и это мнение убедило его в том, что он не ввел в дом своего дяди гостя, который, по крайней мере, по рангу и положению не вполне заслуживал места в нем.

Незнакомец был, как я уже говорил, высоким и несколько стройным молодым человеком, лет двадцати четырех-двадцати пяти, с черными волосами и коротко выбритой бородой, проницательными темными глазами, длинными и жилистыми конечностями и огромной шириной и глубиной груди. Черты его лица были удивительно тонкими, лоб широким и экспансивный, лоб высокий, и все выражение его лица было благородным и повелительным. Его одежда была богатой, но не безвкусной. Его темно-коричневый плащ, закрывающий бедра, как у арбалетчика, был сшит из тончайшего сукна и украшен мелкими золотыми полосками в виде причудливого, но не лишенного изящества узора. Вместо капюшона, который тогда обычно носили, его голову покрывала маленькая бархатная шапочка и одно длинное перо, украшенное крупным драгоценным камнем; его кинжал и рукоять меча были усыпаны рубинами, и хотя его сапоги для верховой езды из недубленой кожи были обрезаны у носка, вместо того чтобы быть утяжеленными длинными наконечниками, которые все еще были в моде, поверх них была пристегнута пара позолоченных шпор с широким ремнем и клапаном, свидетельствующих о том, что он служил с оружием в руках и получил рыцарское звание. Его плотно облегающие рейтузы были светлого филимонового, или коричневато-желтого, цвета, а на ноге, ниже колена, виднелась отметина, словно отпечаток ремешка, по-видимому, доказывающая, что, когда он не был одет для верховой езды, он привык носить башмаки такой длины, что кончики рогов приходилось скреплять позолоченной цепочкой, что в то время не было чем-то необычным. Его манеры были в высшей степени вежливыми; но было замечено, что сначала он совершил то, что в большинстве веков считалось актом грубости, оставаясь с покрытой головой несколько минут после того, как вошел в зал. Но наконец, словно внезапно вспомнив, что так оно и было, он снял фуражку и положил ее на стол.

Сэр Филип Бошан, не задавая никаких вопросов своему гостю, сразу же назвал ему разных людей, собравшихся у камина; но поскольку мы уже слышали, кто они были, нет необходимости приводить здесь краткое описание. Ричард Вудвилл, однако, заметил или вообразил, что, когда старый рыцарь произнес имя сэра Симеона Ройдонского, короткий взгляд узнавания промелькнул между этим человеком и его спутником по дороге; но ни один из них не назвал другого знакомым, и Вудвилл ничего не сказал, чтобы привлечь внимание к тому, что он заметил.

- Вряд ли будет вежливо, сэр, - сказал гость, когда сэр Филип закончил, - не назвать вам моего собственного имени, хотя вы в своем гостеприимстве и не спросите об этом; но все же пока я попрошу вас называть меня просто Хэлом из Хэднока; и прежде чем я уйду, сэр Филип, я скажу вам еще кое-что. А теперь, прошу вас, позвольте мне не убивать веселье, не прерывать приятную сказку и не прерывать сладкую связь; ибо, несомненно, вы проводите долгие вечера марта, как рыцари и дамы в снах нашего старого друга Чосера —

"Некоторые перечитывают старые романы,

занимаясь ими для собственного удовольствия,

Некоторые сочиняют верели и лайи,

А некоторые - другие разнообразные блюда".

- Нет, сэр, - ответил старый рыцарь, с улыбкой взглянув на позолоченные шпоры своего гостя, когда тот представился Хэлом из Хэднока, - мы всего лишь говорили о некоторых старинных ратных подвигах, о которых вы, несомненно, часто слышали за свою карьеру. Что касается лэйса, то, когда мой племянник Ричард в отъезде, у нас в доме почти нет поэзии, за исключением тех случаев, когда моя милая подопечная Мэри Маркхэм споет нам веселую песенку.

- Только не сегодня, только не сегодня! - закричала дама, сидевшая слева от Изабель Бошан; - Сегодня вечером я не в настроении.

Изабелла склонила голову к своей прекрасной спутнице и прошептала слово, от которого кровь прилила к щекам Мэри Маркхэм; но Кэтрин, весело вскинув голову и бросив взгляд голубых глаз на красивого незнакомца, воскликнула: "Я не люблю ни песни, ни баллады; это всего лишь простой английский, искаженный по форме и настроенный на скучную мелодию".

- В самом деле, леди! - воскликнул незнакомец, глядя на нее с недоверчивой улыбкой. "Я всегда думал, что музыка и стихи делают сладкие вещи еще слаще; и, мне кажется, даже сейчас, если бы это была какая-нибудь нежная песня, адресованная вашей яркой внешности, вы бы не сочли звуки такими грубыми".

По маленькому кружку пробежала улыбка, но губы сэра Генри Дэйкра не тронула; и хотя Кэтрин Бошан презрительно усмехнулась, казалось, она не очень хорошо знала, считать ли слова незнакомца добрыми или невежливыми.

- Ха, Кейт! он дотронулся до тебя там, - сказал старый рыцарь. - А ты что думаешь, аббат? разве наш гость не правильно судил о нашей племяннице?

- Я думаю, так бывает со всеми дамами, - серьезно ответил аббат. - они находят слова похвалы сладкими, а слова порицания горькими, будь то в песне или поговорке. Вы, светские люди, воспитываете их в такой глупости. Ты слишком льстишь им, так что, подобно языку любителя вина, они не могут ощутить ничего, кроме того, что сильно приправлено".

- Ни на йоту не верьте, преподобный лорд, - весело воскликнул Хэл из Хэднока. - Моля вас о прощении, мы поступаем с ними так, как задумали небеса. Справедливые и деликатные умом и телосложением, мы защищаем их от всех порывистых ветров и бурь, насколько это возможно, а их уши - от всех резких звуков. Они не были созданы для того, чтобы справляться с грубостями жизни; и если они находят полезное упражнение для тела и души, добрый отец, на охоте и исповеди, то это ровно столько, сколько необходимо. Церковь ведет основную торговлю правдой, особенно с дамами; и для любого мирянина превращать ее в свой товар было бы нарушением законов царства Купидона ".

- Боюсь, ты говоришь легкомысленно, сын мой, - сказал аббат с добродушной улыбкой, - но вот и твоя трапеза, и я благословлю ее.

Такими словами лед нового знакомства вскоре был сломан, и, когда гость сел сбоку от длинного стола, чтобы отведать яств, которыми его снабдил гостеприимный хозяин, компания у камина разделилась на разные группы. Добрый хозяин особняка подошел, чтобы оказать честь своему столу и подтолкнуть незнакомца к еде. Кэтрин, казалось, была охвачена внезапным приступом нежности к своему дяде и расположилась рядом с ним, где с немалой долей кокетства попыталась привлечь к себе внимание посетителя. Сэр Генри Дэйкр остался беседовать у камина с Изабель Бошан; и, какова бы ни была тема их беседы, лица обоих оставались серьезными, почти печальными; в то время как чуть поодаль Ричард Вудвилльский вполголоса беседовал с прекрасной Мэри Маркхэм, и их лица напоминали апрельское небо с его облаками и солнечным светом, иногда омраченное выражением заботы и тревоги, иногда весело улыбающееся, как будто неугасимые надежды юности внезапно вспыхивали пламенем, после того как некоторое время горели низко и тускло, под каким-то странным светом. холодный порыв ветра из внешнего мира.

Настоятель вернулся на свое место у камина, а сэр Симеон из Ройдона не покинул своего; но последний, хотя добрый монах время от времени заговаривал с ним, казался погруженным в свои мысли, отвечал кратко и часто туманно, а затем снова погружался в задумчивость, время от времени поглядывая на свою прекрасную родственницу и незнакомца без особого удовольствия.

Тем временем Хэл из Хэднока весело поддерживал беседу со старым рыцарем и Кэтрин Бошамп, по-видимому, находя удовольствие в смешивании сладкого и горького в обращении к леди, чтобы иногда польстить, иногда задеть ее; и таким образом, незаметно для нее, он ухитрялся заставлять ее двигаться, как загнанную лошадь, пока не проявились одна за другой все маленькие слабости и недостатки в ее характере.

Сначала сэр Филип Бошан был удивлен и смеялся веселым шуткам незнакомки, думая: "Кейт будет полезно услышать немного полезной правды из беспристрастных уст"; но когда он увидел, что, намеренно или нет, слова Хэла из Хэднока выявили в глазах его гостьи все дурные стороны ее характера, ему стало не по себе за дочь своего брата, и он острее ощутил все ее недостатки, видя, как она из простого тщеславия выставляет их напоказ перед всего лишь часовым знакомым. Затем он с удовлетворением увидел, что трапеза его гостя подходит к концу, и, как только она была закончена, предложил всем им удалиться отдыхать.

Требовалось еще немного подумать о том, какую комнату выделить Хэлу из Хэднока, — поскольку в те дни небольшие церемонии были делом первостепенной важности, — но сэр Филип Бошан решил дело, велев Ричарду из Вудвилла отвести гостя в комнату, увитую розовыми гобеленами, и подложить хорошего йомена спать напротив его двери. Это была одна из главных гостевых комнат в доме, и ее выбор свидетельствовал о том, что добрый рыцарь считал спутника своего племянника более высокопоставленным, чем он предполагал.

Освещаемый пажом, Ричард Вудвилльский шел впереди и вошел вместе со своим спутником, когда они достигли комнаты, куда им было указано. Хотя было уже поздно, он оставался там больше часа, ведя беседу, глубоко интересную, по крайней мере, для него самого.


OceanofPDF.com

Глава III - Предрешенные события

*

- Ну же, Ричард Вудвилльский, - сказал его спутник, как только они вошли в комнату с гобеленом из роз, - давай будем друзьями. Ты служил мне, когда я в этом нуждался, и я бы с радостью послужил тебе, но сначала я должен знать, как это сделать.

- Честное слово, сэр, это нелегко, - ответил Вудвилл, - потому что я сам не знаю, как это сделать.

- Ну, тогда я должен подумать за тебя, Ричард, - возразил Хэл из Хэднока. - На чем держится твой брак?

Вудвилл посмотрел на него с некоторым удивлением, а затем улыбнулся. "Мой брак! — с кем?" - спросил он.

"Нет, нет, - ответил его новый друг, - не теряй времени на пустые утаивания. Я человек, который пользуется своими глазами; и, мне кажется, я могу рассказать вам все о каждом в зале, который мы только что покинули.

- Что ж, останьтесь еще на минутку, пока мы не сможем остаться одни, - ответил Вудвилл. - скоро вам принесут ливрейное вино и манкунианский хлеб.

- Из сострадания остановите их! - воскликнул Хэл из Хэднока. - Я ужинал так поздно, что больше не могу. Но пока он говорил, вошел слуга с чашей горячего вина и небольшой булочкой тонкого хлеба на серебряном блюде. По долгу вежливости гость отломил кусочек манче и поднес чашу к губам; но это была простая церемония, потому что он не пил; и мужчина, забрав остатки вина и хлеба, вышел из комнаты.

- Теперь, Ричард, ты увидишь, прав ли я, - продолжал Хэл из Хэднока. "Есть одна хорошенькая девушка по имени Мэри Маркхэм, или я неправильно расслышал вашего дядю, чьи щеки иногда меняют нежный оттенок наружных лепестков розы на темно-малиновый румянец груди, когда рядом находится некий Ричард из Вудвилля; и есть один славный юноша по имени Ричард из Вудвилля, который может нашептывать нежные слова на ухо Мэри Маркхэм, пока его дядя беседует на расстоянии с новым гостем".

Вудвилл рассмеялся и ничего не ответил, а его спутник продолжал.

— Что ж, тогда есть прекрасная леди Кэтрин, красивая и остроумная, но при этом несколько сварливая, ценящая свои достоинства, как самые редкие драгоценности, слишком ценные, чтобы их можно было дарить обычным мужчинам; у нее был бы любовник, как птица в клетке, который весь день трещал бы о ее совершенствах и считал бы, что ему хорошо заплатили, если бы она одарила его хотя бы одной из тех улыбок или взглядов, которыми она одаривает тех, кто ее не любит; и, более того, есть некий сэр Гарри Дэйкр, благородный рыцарь и верный — ибо я уже слышал его имя — которого я мог бы представить себе ее мужем, если бы не...

"Почему вы считаете их почти союзниками?" - спросил Вудвилл.

- Потому что она не сказала ему ни слова и не посмотрела, - ответил Хэл из Хэднока. - Разве для такой дамы этого недостаточно?

- Вы прочитали их, но слишком верно, - со вздохом возразил Ричард Вудвилльский. "На самом деле он не ее муж, но настолько близок к этому, насколько это возможно — обручен в младенчестве; проклятие на такие поступки, которые связывают вместе в зародыше два цветка, но по мере роста уничтожают соцветия друг друга. Они поженятся окончательно, когда ей исполнится двадцать лет; и бедняга Дэйкр, самое благородное и верное сердце, каким его когда-либо знали, с нетерпением ждет этого дня, как узник часа казни; ибо она слишком рано и слишком хорошо открыла ему все те тайны своей груди, которые более мудрая женщина скрыла бы ".

- Он не любит ее, это ясно, - ответил его спутник более серьезным тоном, чем до сих пор. - Неужели он никогда не любил ее?

"Нет, не с мужской любовью", - ответил Ричард Вудвилльский. "Я хорошо помню, когда мы оба были мальчиками и она была такой прелестной девушкой, какой еще никто не видел, он тогда гордился ее красотой и называл ее своей прекрасной молодой женой. Но уже тогда она приступила к урокам, из которых она преподала ему такой курс, что ни один бледный студент Оксфорда не был так хорошо знаком с Аристотелем, как он в ее сердце. Даже в те первые дни она насмехалась над ним, и если он проявлял к ней хоть каплю нежности, тут же старалась разозлить его; притворялась, что очень любит кого—то другого — меня - любого, кто оказывался рядом; раздаривала его подарки; восхищалась всем, что было на него не похоже. О, тогда ее восхищали светлые волосы, голубые глаза были прекрасны. Я уверен, она ненавидела его, потому что была привязана к нему, и это были единственные узы, связывающие ее собственную капризную волю; поэтому она решила использовать его, как мальчик использует бедную птичку, привязанную к нему веревочкой, дергая ее туда-сюда, пока ее маленькое сердечко не забьется так, что разорвется от такой жестокой тирании! Действительно, если бы она начала не так рано, ее способность огорчать его была бы больше, потому что он был склонен позволить привязанности взять верх над чувством долга и любить ее, если мог. Но вскоре она сама положила конец этому источнику пыток. Теперь она может разыгрывать из себя очаровашку, с кем захочет, она не может разрывать его сердце ревностью ".

- Он не любит ее, это ясно, - повторил Хэл из Хэднока еще более серьезным тоном, - но он может полюбить другую.

- Ха! - воскликнул Вудвилл. - Кем вы себя считаете, сэр?

- Нет, - ответил его спутник после паузы, - не мое дело, мой добрый друг, сеять подозрительные сомнения или страхи там, где я их не нахожу. Я верю, что сэр Гарри Дэйкр сделает все, что правильно и благородно; и я лишь хотел сказать, что его бедное сердце, возможно, познает еще большие муки, чем вы можете себе представить, если, привязанный поступками других к женщине, которая не допустит, чтобы он любил ее, он встретил или встретит в будущем ту, на ком сможет сосредоточить все свои лучшие чувства. Я не говорю, что у него это было, — я только говорю, что такое может быть".

Ричард из Вудвилла несколько мгновений задумчиво смотрел на тростник на полу. "Я знаю, о ком вы хотели бы говорить, - сказал он наконец, - но я думаю, что в этом вы обманули себя, какой бы проницательной ни была ваша наблюдательность. Изабель была спутницей обоих с юности; и к ней в первые дни Дакр обращался за утешением и добротой, когда его изматывали капризы и извращенность этой холодной, тщеславной леди. Она жалела его и успокаивала; и часто я слышал, как она пыталась смягчить поведение Кэтрин, изображая его юношеской глупостью и приподнятым настроением, и пытаясь извлечь яд из раны. Я думаю, он смотрит на Изабель как на сестру — не более того.

Хэл из Хэднока покачал головой, а затем внезапно перешел к другой теме. "Что ж, — сказал он, - ты не станешь отрицать, что я прав в некоторых вещах, и, следовательно, поскольку я посвящен в твою тайну, хочешь ты того или нет, теперь ответь мне на мой вопрос - на чем держится ваш брак?"

"Честное слово, я не могу сказать, - ответил Ричард Вудвилльский. - Правда в том, что эта милая девушка приехала сюда несколько лет назад, никто не знал, откуда; но ее привез мой дядя, и с тех пор он относится к ней как к дочери. Все любили ее, а я больше всех; но день за днем проходили занятия спортом и удовольствия; и на полном пути к счастью я до вчерашнего дня не думал о том, чтобы рисковать настоящим, стремясь осветить будущее. Однако вчера вечером я сказал несколько более ясных слов, чем обычно. Что она ответила, значения не имеет; но я увидел, что впоследствии она была не так весела, как обычно; и сегодня я улучил момент, когда мне показалось, что добрый сэр Филип настроен уступчиво, и попросил руки своей дорогой подопечной — или дочери; ибо я не должен скрывать от вас, что у мужчин есть подозрения, что в жилах этой самой леди течет кровь Бошамов. Однако он дал мне грубый ответ; сказал, чтобы я не думал о ней, и не назвал причин для этого. Я не скажу, что мы поссорились, потому что я слишком сильно люблю его и слишком почитаю для этого; но я поспешно сказал, что, если я не буду думать о ней, я больше не останусь там, где иски вызывают только сожаление; и что я буду искать чести, если не смогу найти невесту. Он ответил, что это лучшее, что я мог сделать; и поэтому, не думая больше ни о чем, кроме как накормить свою лошадь и попрощаться со всеми, я вставил ногу в стремя, направляясь к своему месту недалеко от Западного Меона, с намерением найти службу в какой-нибудь чужой стране, поскольку войны здесь подошли к концу. Мой добрый дядя только посмеялся надо мной и сказал им, когда я садился во дворе, что Дикон был не в духе, но скоро снова обретет хорошее расположение духа. Однако долгое время я этого не делал; но, поскольку я был вполне уверен в милости миледи, я немного приободрился и решил, что она услышит обо мне с других берегов, пока я не смогу заявить на нее права, и никто не скажет мне "нет".

"Это было хорошее решение, - ответил его спутник, - потому что в таком случае я не знаю, что еще можно было сделать. Но куда вы намеревались направить свои стопы — во Францию?

- Нет, не во Францию, - сказал Вудвилл. - Я не люблю французов. Если бы наш добрый король действительно снова обнажил меч, чтобы вернуть все, что неповоротливые люди и в злые времена потеряли из наших законных земель после смерти Черного принца, я бы охотно последовал туда, чтобы сражаться против французов, но не служить с ними.

- Но его королевские помыслы обращены к другим вещам, - возразил Хэл Хэднокский. - Я слышал, он по-прежнему намерен принять крест и вложить копье в гробницу.

"Мне сказали, что это прошло, - ответил Ричард Вудвилльский. - Люди говорят, что частые приступы болезни заставили его думать о других вещах; но, без сомнения, вы знаете это лучше меня?"

"Нет, я ничего не знаю об этом, - сказал его попутчик, - но предсказано, что он умрет в Иерусалиме".

- Пошли это небеса, - воскликнул Вудвилл, - потому что, если он доживет до тех пор, я думаю, его правление будет долгим.

- Аминь! - откликнулся другой. - но куда же вы тогда думали направиться?

- Может быть, при бургундском дворе, - ответил Ричард, - или в каком-нибудь из тех итальянских государств, где всегда бывают жестокие удары и где доблестными поступками можно завоевать честь.

- Эта знаменитая земля Италия находится довольно далеко от нашего бедного северного острова, - ответил Хэл из Хэднока, - особенно для влюбленного. Я думаю, бургундское было бы лучше всего; но, несомненно, с тех пор, как вы вернулись снова, ваша решимость осталась на дороге позади нас.

- Нет, ни капельки! - воскликнул Вудвилл. - То, что я рассудил лучше всего в спешке несколько часов назад, теперь я рассудил лучше всего на досуге. Я сказал Мэри, что еду ради нее, чтобы она сделала мне громкое имя, и с благословения Небес я это сделаю".

"Что ж, - ответил его новый друг, - если таково ваше решение, я знаю нескольких благородных джентльменов при дворе того же герцога Бургундского, которые могут способствовать вашему продвижению по службе ради Хэла Хэднока".

Ричард Вудвилльский улыбнулся и ответил: "Несомненно, знаете, прекрасный сэр; но могу я сказать им, что вы послали меня к ним?"

"Если вы только подождете день или два, - сказал другой, - я напишу им письмо, которое вы отнесете сами; и вы увидите, что я приготовил вам приятное развлечение".

- Благодарю, благородный сэр, от всего сердца благодарю, - ответил племянник старого рыцаря. - Я должен подождать некоторое время, потому что не хочу идти один и неподготовленным. Мне нужны лошади, и люди, и оружие по новой моде. Я также должен продать несколько акров молодой рощи и несколько тонн старого вина, чтобы подготовиться к моему собственному путешествию".

- Ну, тогда, прежде чем ты уйдешь, ты еще услышишь от меня, - ответил Хэл из Хэднока. - А теперь, добрый Ричард, давай еще раз поговорим о людях в зале. Я бы хотел услышать дальше. Этот сэр Гарри Дэйкр, его лицо мне нравится; в нем есть мысль и высокое сердце, или я неправильно читаю книгу природы. Мне кажется, если бы он был мудр, то тоже искал бы славы в оружии, вместо того чтобы болтаться рядом с дамой, которая его не любит. Возможно, если ему покажется, что он отбросил ее как никчемную и сосредоточился на чести любовницы, ее любовь — ибо кто может предугадать все дикие прихоти капризного женского сердца? — последует за ним.

"Возможно, он думает, что это хуже, чем другое, - сказал Вудвилл. - Я не думаю, что он ищет ее любви".

- В этом он неправ, - ответил его спутник, - ибо, когда мы связаны цепью, которую не можем разорвать, позволять ей ржаветь и разъедать нашу плоть противоречит всем правилам философии. С таким же успехом можно отполировать его любой мягкой вещью, которую мы сможем найти; и, допустив, что она потеряла его любовь, было бы хорошо, если бы он получил ее, если она хочет стать его женой ".

- Возможно, он захочет разорвать цепь, - сухо ответил Ричард. - Если бы оба стремились к этому, такие договоры уже были аннулированы законом и Церковью; а папа или, по крайней мере, его кардиналы не всегда упрямы против золота и разума. Но я сомневаюсь, что она согласится, - добавил он. - она любит пленника, и если она увидит, что он стремится к свободе, она, конечно, будет сопротивляться.

- У него очень милый характер, - заметил Хэл из Хэднока, - и все же об этом следует подумать, и если я смогу помочь ему, я это сделаю. Действительно, завтра рано утром я думал поскорее вернуться в Вестминстер; но я останусь на час или два и посмотрю, нельзя ли мне поиграть с капризной леди с искусством, равным ее собственному. Во всяком случае, я узнаю больше о том, каковы ее планы.

- Замыслов! у нее нет никаких! - воскликнул Ричард Вудвилльский, - кроме как править и торжествовать в течение часа. Здесь был Симеон Ройдонский, воздававший ей почести в течение этих трех дней, как будто она была Королевой Любви; и она улыбнулась ему, потому что все еще воображает, что может причинить Дакру такую боль; но как только ты пришел, она обратила на тебя весь луч своих глаз.

- И все же не попал в цель, - возразил Хэл из Хэднока. - Но честным людям я бы посоветовал остерегаться этого сэра Симеона из Ройдона, мой добрый друг. Я кое-что о нем знаю.

- А он о вас, - ответил Вудвилл.

- Да? - спросил его спутник. - Что заставляет тебя так думать?

- Я тоже из тех, кто пользуется своими глазами, прекрасный сэр, - сказал Вудвилл.

- И не их языки, друг мой, - возразил другой. - Что ж, ты мудр. Но скажите мне, разве сэр Гарри Дэйкр не ездил с герцогом Кларенсом во Францию?

— Да, именно там он получил свои шпоры в прошлом году, - ответил Ричард. - он также хорошо сражался при Брэмхэм-Мур; и еще раньше, еще мальчишкой, против шотландцев, когда они ворвались в город в последний раз:

"Многое осталось от Шотландии,

Что в конце концов, что раньше,

И маленькая прис уонн".

"Мне казалось, я слышал о нем", - ответил Хэл из Хэднока. - Однако, если ты твердо решил отправиться завтра, мы поедем верхом вместе и сможем продолжить разговор об этих делах по дороге; так что пока спокойной ночи, и пусть тебе приснятся прекрасные сны.

"Я должен пойти и попросить одного из слуг переночевать у вас под дверью", - сказал Ричард из Вудвилла. - "Хотя этот дом достаточно безопасен, все же всегда следует быть осторожным".

"Это не имеет значения, это не имеет значения", - ответил его спутник. "Я никогда не встречала мужчину, против которого моя собственная рука не смогла бы уберечь мою голову или мое сердце".

- Что касается вашего сердца, сэр, - со смехом возразил Вудвилл, - вы еще можете найти женщину, которая научит вас лучше.

"Я не знаю, - ответил Хэл из Хэднока, смеясь. - Я и там силен, но никто не может сказать, что написано на звездах", - и так они расстались.


OceanofPDF.com

Глава IV - Обжорная масса

*

Завтрак закончился, и все же между нижним краем солнца и пологой линией холмов, над которыми оно поднималось, было видно не более двух полос золотого неба шириной в ладонь; ибо в тот период наши предки все еще были утренним народом, встававшим обычно до рассвета и слышавшим первое пение птиц. На большой ровной лужайке в задней части Зала, но в пределах парка, которым он был окружен, с холмом Данбери и линиями лагеря древних захватчиков на вершине, все еще серыми и холодными, возвышавшимися перед их глазами, группа, которую мы описали во второй главе, за исключением Аббата, собралась, чтобы попрактиковаться или понаблюдать за некоторыми видами спорта того дня. Дамы, на головах которых теперь были странные и несколько громоздкие прически, которые носили тогда, стояли на вымощенной камнем дорожке, наблюдая за действиями своих спутников-мужчин; и с ними появился добрый сэр Филип Бошан в длинном меховом платье, а по правую руку от него Хэл из Хэднока, весело разговаривающий с Кэтрин.

- Отличный удар, Хью из Клатфорда! - воскликнул старый рыцарь. - отличный удар, на голову выше сэра Симеона.

"Я побью его вдвое", - воскликнул Ричард из Вудвилла, беря тяжелый железный прут, которым они занимались отливкой. "Вот оно!" - и, немного подержав его в руке, он подбросил высоко в воздух, отправив на несколько ярдов дальше всех, кто еще не сыграл свою роль.

- Не хотите ли попробовать свои силы, благородный сэр? - спросил сэр Филип, поворачиваясь к Хэлу Хэдноку.

- Охотно, охотно, - ответил гость, - но сэр Генри Дэйкр еще не показал своего мастерства.

- Он мало что сделает, - тихо сказала Кэтрин Бошан.

- Фи, Кейт! - воскликнула Изабелла, которая услышала ее слова. - Это неправда и к тому же жестоко.

Говоря это, Дэйкр взяла брусок, который принес один из пажей, и, не задерживаясь, чтобы тщательно его взвесить, как это делали остальные, бросила его в футе или двух от того места, куда он попал, когда был брошен рукой Вудвилла.

Затем выступил вперед Хэл из Хэднока, с веселым смехом оглянулся на дам и сказал: "Я в ударе перед такими сияющими глазами. Эй, парень, дай-ка мне слиток.

Паж вложил жезл ему в руку и, поставив правую ногу на отметину, на которой стояли остальные, грациозно покачался взад-вперед на одной ноге, а затем подбросил жезл в воздух. Все его движение было таким легким, что никто не ожидал увидеть, как железяка пролетит половину того расстояния, которое она проделывала раньше; но, ко всеобщему удивлению, она вылетела у него из рук, словно выпущенная из какой-нибудь военной машины того времени, и, ударившись о землю на целых двадцать шагов дальше, чем делала до сих пор, отскочила от газона и покатилась дальше.

"Отлично доставлено! отличное выступление!" - воскликнул сэр Филип Бошан, и мужчины и мальчики вокруг захлопали в ладоши и закричали "Ура!"

"Я отправлю его дальше или сломаю себе руку", - закричал Ричард из Вудвилла.

"Если ты это сделаешь, я побью тебя туловищем", - со смехом ответил Хэл из Хэднока. Но все они старались напрасно; никто не мог подбросить брусок ближе чем на несколько ярдов от цели незнакомца.

- А теперь перейдем к перекладине для прыжков! - воскликнул Хэл из Хэднока. - О! вон тот, кого я вижу за деревьями. Прочь, Вудвилл! поставьте его так высоко, как вам будет удобно.

"Я побью тебя в этом, благородный сэр", - сказал молодой Хью из Клатфорда, который считался лучшим прыгуном и бегуньей в стране.

"А если ты сделаешь это, я подарю тебе колчан со стрелами из павлиньих перьев", - ответил джентльмен. "Теперь делайте это по очереди, я прыгну последним".

Однако сэр Симеон Ройдонский отказался от этого занятия, и сэр Гарри Дэйкр отступил; но Клатфорд и другие слуги старого рыцаря заняли свои места так же, как и Ричард Вудвилльский; и поскольку перекладина была установлена высоко в выемках, каждый разбежался и прыгнул; кто касался ее ногами, кто очищал начисто.

Затем Хэл из Хэднока весело улыбнулся своим белокурым спутницам, с которыми он на время занял свое место; и, продвигаясь шагом, как бы для того, чтобы поднять шест повыше, он ускорил шаг, преодолев расстояние в три или четыре шага и опередив их на несколько дюймов.

- Испытывай его получше, Хью, - со смехом воскликнул Ричард Вудвилльский. - Я сделал все, что мог, по совести.

- Куда ты его положишь? - спросил путешественник, обращаясь к молодому слуге.

"О, на высшем уровне", - ответил Хью из Клатфорда, поднимая штангу. - "Вы можете это сделать, сэр?"

- Я посмотрю, - ответил Хэл из Хэднока. - Отойди немного назад. - и, взяв старт получше, он побежал и перешел на другую сторону, имея в запасе дюйм.

Однако бедняге Хью повезло меньше, потому что, хотя он почти выполнил прыжок, он задел перекладину каблуком, отбросил ее вниз и, потеряв равновесие, упал ничком под смех своих товарищей. Он поднялся несколько смущенный, с кровавыми следами от соприкосновения с землей, но Хэл из Хэднока ласково положил руку ему на плечо, сказав:

- Ты ловкий парень, клянусь жизнью. Я и не знал, что в Англии есть человек, способный подойти ко мне так близко, как это сделал ты. Вот, мой друг, твоя связка стрел хорошо выиграна, - и он высыпал ему на ладонь несколько золотых монет.

Эти слова понравились доброму йомену больше, чем деньги; и, низко поклонившись, он ответил: "Я был уверен, что вы не обычный прыгун, сэр, потому что немногие могут подняться выше, чем я".

"О, меня зовут Оленья Нога", - со смехом ответил Хэл из Хэднока. - "Иди и умой лицо, потому что ты хорошо поработал и тебе не нужно стыдиться показывать это".

Увенчались успехом и другие забавы, но незнакомец больше не принимал в них участия, заняв свое место рядом с Кэтрин, очевидно, сильно очарованный ее чарами. Слабая, тщеславная девушка, польщенная его вниманием, дала волю всему свойственному ей кокетству, пустила в ход всю артиллерию взглядов своих прекрасных глаз, шептала и улыбалась, говорила мягко и иногда вздыхала; пока добрый старый рыцарь сэр Филип, не в восторге от поведения своей племянницы, не прервал утренние развлечения, воскликнув: "К мессе! к мессе, господа! Нам давно пора отправляться в путь.

После этого забавы немедленно прекратились; и, пройдя через большой зал, внутренний двор и ворота, вся компания, расположившись по двое, направилась дальше через соседний лес к приходской церкви. Хэл Хэднокский занял свое место рядом с Кэтрин, а сэр Гарри Дэйкр последовал за ней с Изабеллой; но, к некоторому неудовольствию Ричарда Вудвилльского, сэр Филип Бошан оставил Мэри Маркхэм при себе, в то время как его племянник и сэр Симеон Ройдонский последовали за ним, и оба, возможно, не в лучшем расположении духа.

Благородная компания обнаружила, что церковь переполнена жителями деревни, у каждой женщины была с собой корзинка, накрытая чистой белой салфеткой, но, по-видимому, набитая до отказа; и Хэл из Хэднока вспомнил, что, как сказал его товарищ накануне вечером, это был один из дней, назначенных для праздников, которые тогда назывались Обжорными мессами.

Когда служба закончилась, старый сэр Филип собрался покинуть здание вместе со своими домочадцами, не одобряя позорную сцену, которая должна была разыграться; но Хэл из Хэднока прошептал своему дорожному спутнику:

- Давайте останемся и посмотрим. Я никогда не был свидетелем ни одного из этих подвигов гормандизации.

- Что ж, мы спасем честь семьи, - тихо ответил Ричард Вудвилльский, - потому что добрый священник считает моего дядю наполовину Лоллардом, потому что он не хочет оставаться в церкви и есть, пока не лопнет, в честь Пресвятой Девы.

Хэл из Хэднока и его новый друг соответственно задержались; и едва старый рыцарь прошел в двери, как разыгралась сцена неописуемого замешательства. Каждый вынес вперед свою корзину. Те, кто потерял свои запасы, искали их среди остальных. Некоторые поспешили вперед, чтобы преподнести священнику, по их мнению, очень изысканные яства. Многие корзины были опрокинуты, а цыплята, каплуны, огромные куски мяса и кожаные бутылки с вином, медовухой и элем валялись на мостовой. Одна или две из последних были откупорены, и содержимое разлилось по салфеткам, которые несколько женщин расстилали на земле. Размахивали ножами; были порезаны большие пальцы рук; один мужчина чуть не выколол глаз своей лучшей половине, оказывая ей помощь, и получил от души подзатыльник за свои старания; а толстый хорист поскользнулся, наступив ногой на прекрасную форель в желе, и растянулся на спине посреди всего этого. Народ взревел, сам священник усмехнулся, и прошло немало времени, прежде чем он смог привести свою паству или свое выражение лица в надлежащий порядок.

Затем в порядке благодати была спета песнь Пресвятой Деве, и каждый принялся за дело с намерением превзойти своего соседа. Ричарду Вудвилльскому и его спутнику были отведены почетные места рядом со священнослужителями, и священник, выглядевший весьма довольным, идя по длинному проходу, буквально загроможденный приготовлениями к излишеству, с торжествующим видом прошептал племяннику старого рыцаря:

- Ну, я думаю, по крайней мере, на этот раз мы превзойдем Уоллопа.

"Несомненно, - серьезно ответил Ричард Вудвилльский, - но я боюсь, что вы сочтете меня и моего друга не лучше язычников, поскольку мы не взяли с собой ни еды, ни питья".

"Какашки! их много, их много, - ответил добрый человек, - и с запасом. Ешьте так усердно, как только сможете, мы едва ли сможем пережить это; и также уместно, чтобы что-нибудь оставалось для бедных. Однако мы все сделаем все, что в наших силах, и благодарим вас за вашу помощь".

Натиск был оглушительным. Можно было подумать, что прихожане постились целый месяц, так жадно, так быстро они поглощали стоявшую перед ними провизию; а затем они взялись за свои бутылки и рога для питья и, утолив жажду, возобновили атаку на мясо с новой силой.

Ричард из Вудвилла и Хэл из Хэднока вскоре вдоволь насмотрелись на Обжорство, и, по подсказке своего спутника, первый воспользовался случаем и прошептал священнику:

- Боюсь, нам пора идти, иначе мой дядя рассердится из-за нашего отсутствия.

"Ну, что ж, - сказал почтенный клерк, - если так должно быть, мы ничего не можем поделать; но очень жаль, мастер Ричард, что такой хороший человек, как рыцарь Данбери, так не поощряет благочестивые обряды".

- Это действительно так, - ответил Вудвилл торжественным тоном, - но у всех людей есть свои предрассудки, а вы знаете, отец, он любит Церковь.

"Да, это так, это так, - сердечно ответил тот. - прошлым летом он прислал мне два толстых доллара".

- О да, он любит Церковь, он любит Церковь! - подхватил Вудвилл и, тихо скользнув по боковому проходу, чтобы не потревожить никого из прихожан в их благочестивом упражнении челюстей, покинул здание в сопровождении Хэла из Хэднока.

Оба рассмеялись, как только вышли из церкви; но гость сэра Филипа Бошана вскоре погрузился в глубокую задумчивость; и, пройдя немного вперед, он заметил: "Странно, как люди склонны ставить религию в зависимость от всех своих пристрастий. Что это за вещи, подобные этим? что такое многие из наших торжественных обычаев, как не те же самые идолопоклоннические обряды, которые практиковались древними язычниками, которые обожествляли свои страсти и безрассудства, а затем использовали простейшие способы поклонения им?— Что может быть причиной такой извращенности?"

- Дьявол! дьявол! - ответил Ричард Вудвилльский. - тот, кто толкает каждого от одного зла к другому; кто сначала учит человека нарушать Божью заповедь, чтобы удовлетворить какое-то желание, а затем, когда это желание становится жирным и сильным от потворства своим желаниям, сначала убеждает нас, что его удовлетворение угодно Богу, и в конце концов заставляет нас поклоняться ему, как богу ".

"И все же эти самые добрые люди в определенное время постятся и уничижают себя, - сказал Хэл из Хэднока, - а потом кутят и пьянствуют, как будто завоевали право на излишества".

- Наверстать упущенное время, - сказал Вудвилл. - Но, по правде говоря, это похоже на человека, играющего в кросс-энд-пэйл, который, проиграв одну ставку, пытается сравнять счет, удвоив следующую. У всех нас достаточно грехов, которые нужно искупить; и мы разыгрываем епитимью против снисхождения, а снисхождение против епитимьи. Дайте мне человека, который всегда умерщвляет себя во всем неправильном; который постится от гнева, злобы, злословия, лжи и безжалостности; который всегда отказывает себе в излишествах в чем бы то ни было и каждый день устраивает праздник с благодарностью Богу за то, что он в своей щедрости благоволит дать ему. Но, в конце концов, это очень естественно, что эти искажения должны иметь место, даже в такой вере, как наша. Поверьте, чем чище религия, тем сильнее будут усилия Сатаны извратить ее; чтобы люди могли идти по его широкой дороге, в то время как они думают, что идут по пути к вечному спасению ".

- В этом есть доля правды, добрый Ричард, - ответил его спутник, - но, боюсь, ты усвоил кое-что из доктрин Лоллардов, о которых ты говорил.

- Ни капельки, - ответил Вудвилл; "Я добрый христианин-католик; но я могу видеть зло, которое люди принесли в Церковь, не думая плохо о самой Церкви; точно так же, когда я смотрю на Аббатство вон там, я вижу, что глупый архитектор из Франции заменил две прекрасные старые круглые арки, построенные во времена короля Стефана, на изящные стрельчатые окна, украшенные не знаю чем, не считая Аббатство чем-то иным, кроме очень красивого здания".

Хотя Ричард Вудвилльский не признался бы, что проповедь Лоллардов произвела на него какое-либо впечатление, несомненно, что учение Уиклиффа и его учеников заставило людей в целом несколько узко взглянуть на суеверные обычаи того времени и что умы многих были проникнуты духом их доктрин, которые либо из-за предубеждения, робости, либо по убеждению не приняли бы самих доктрин. И этот эффект не был преходящим, ибо он продолжался до Реформации и подготовил путь для нее.

В задумчивом настроении оба молодых джентльмена продолжили свой путь через лес и, прибыв в холл, обнаружили сэра Филипа Бошана и остальных членов его семьи и гостей, уже сидевших за ранним в те дни обедом. Старый рыцарь выслушал их извинения, посмеялся над любопытством Хэла из Хэднока посмотреть на Обжорную массу и настоял, чтобы он сел и закончил трапезу вместе с ним. "Если бы вы были вчера в Эндовере, - сказал он, - вы могли бы увидеть другое странное зрелище: мэр сидит в колодках, а по обе стороны от него судья".

- В самом деле! - серьезно воскликнул Хэл из Хэднока. - Это было странное зрелище. Скажите на милость, по чьему приказу это было сделано? и какое преступление совершили эти магистраты?"

- По правде говоря, я не знаю, - ответил сэр Филип. "Говорят, это сделала группа необузданных молодых людей; а что касается преступления, то оно не уточняется; но, клянусь жизнью, это было правосудие, хотя и опрометчивое; ибо мастер Хаверинг, мэр, хорошо потрудился для такого наказания; хотя, по-видимому, руки, которые его приговорили, были не лучшим образом приспособлены для этой должности".

- Я бы, конечно, не подумал, - ответил Хэл из Хэднока тем же серьезным тоном и с невозмутимым выражением лица, хотя Ричард из Вудвилла, который ухитрился сесть рядом с Мэри Маркхэм, по другую сторону доски, бросил на него веселый взгляд, как будто подозревал больше, чем хотел сказать.

Когда трапеза закончилась, что было не скоро, Хэл из Хэднока предложил откланяться; но сэр Филип со всей учтивостью попросил его, по крайней мере, остаться до обеда или ужина (тогда обычно подавали в четыре часа), с гостеприимным намерением уговорить его впоследствии провести еще одну ночь под его кровом; а пока он обещал показать ему свою оружейную, своих лошадей и библиотеку; хотя, по правде говоря, богатых доспехов было больше, чем книг, а лошадей - больше, чем мебели. люди, которые часто посещали библиотеку. Хэл из Хэднока по своим собственным причинам принял приглашение, а Ричард из Вудвилла, хотя о его скором отъезде уже было объявлено, согласился остаться, чтобы составить ему компанию, когда тот уедет.

Я не стану водить терпеливого читателя по всем комнатам холла, или задерживать его описанием оружейной палаты и ее содержимого, или вести его в конюшню и показывать ему всех лошадей доброго старого рыцаря сэра Филипа, начиная с боевого коня, который в прежние дни пронес его через множество тяжелых сражений, и заканчивая неторопливым конем его дочери Изабеллы. Хэл из Хэднока, действительно, отнесся ко всему этому с благосклонностью, ибо он был добросердечным и внимательным человеком и почти не сомневался, что его друг Ричард из Вудвилла наилучшим образом использует драгоценные минуты общения с прекрасной Мэри Маркхэм. На все эти осмотры, с обсуждением различных узловатых моментов, касающихся щитов, тюфяков и юниберов, свойств лошадей, формы и протяженности манежа, ушло почти два часа; и когда Хэл из Хэднока и его благородный хозяин вернулись в большой зал, они обнаружили, что его занимают только Кэтрин Бошан и сэр Симеон из Ройдона.

Ричард и Дэйкр, Изабель и Мэри, по словам леди, ушли гулять в парк; но она подождала, добавила она с кокетливым видом, считая, что это всего лишь вежливость - сопровождать почетного гостя своего дяди, если он пожелает присоединиться к ним.

От столь прямого приглашения Хэл из Хэднока, конечно, не мог отказаться и с подчеркнутой галантностью поблагодарил ее за внимание.

- Вы тоже уходите, сэр Симеон? - осведомился сэр Филип Бошан; но придворный рыцарь ответил, что подождал только для того, чтобы откланяться, поскольку у него были дела по соседству и он должен быть дома до наступления ночи. Однако, прежде чем Кэтрин и ее спутник отправились в путь, сэр Симеон отвел ее в сторону, поскольку отношения, в которых она состояла по отношению к нему, казалось, оправдывали это, и с минуту оживленно разговаривал с ней. Несколько его слов уловил чуткий слух Хэла из Хэднока, когда он разговаривал со старым рыцарем, который позаботился произвести на него впечатление знанием того, что его прекрасная племянница полностью обручена с сэром Гарри Дэйкром; и хотя эти слова, по-видимому, не имели большого значения, Хэл из Хэднока запомнил их надолго.

"Я расскажу вам все, если вы придете", - ответил сэр Симеон на какой-то вопрос леди. - "Но имейте в виду, я предупреждаю вас.— Ты придешь?"

- Не знаю, - ответила Кэтрин, тряхнув головой. - Ваше дело подождать и посмотреть.

- Ждать я не могу, - возразил рыцарь. - Я посмотрю. - И дама, повернувшись к своему дяде и его спутнице, последовала за ними по длинному коридору в задней части зала к двери, которая вела на площадку, где проходили утренние забавы.

Парк Данбери был очень похож на тот, что описывал старый Чосер: —

— Парк, обнесенный круглой стеной

с маленькими воротами,

которые, чтобы он мог свободно входить

В этот парк, обнесены зеленым камнем.

* * *

Почва была простой, влажной и удивительно мягкой,

Вся покрытая гобеленами, которые

создала сама природа, покрытая сверху

bowis grene, мукой для отверждения,

Чтобы в этой красоте они могли долго сохраняться.'—

Прогулки по окрестностям были многочисленными и несколько запутанными; и знала ли прекрасная Кэтрин Бошамп или нет, в каком направлении пошли ее друзья, она определенно следовала не по тому пути, который, скорее всего, вел туда, где они были на самом деле; но, пока они шли с Хэлом из Хэднока, она использовала время с максимальной пользой, продолжая осаду его сердца. Он, со своей стороны, потакал ей в полной мере, будучи твердо убежден, что и для сэра Генри Дэйкра, и для нее самой было бы гораздо лучше, если бы несовершенный брак между ними был расторгнут по их обоюдному желанию, чем оставаться на них цепью, только усиливающей тяжесть. На самом деле, не следует предполагать, что он проявлял какой-либо очень глубокий интерес к этому делу; но, поскольку оно встало у него на пути, он был достаточно готов выразить то, что, по его мнению, было желанием благородно мыслящего человека освободиться от очень горького рабства; а для беззаботного мужчины редко бывает неприятной или трудоемкой задачей порезвиться с капризной девушкой. Так он продолжал, с той смесью романтической галантности и дразнящей шутки, которая из всех вещей наиболее волнует ум кокетки, с достаточным восхищением, чтобы успокоить ее тщеславие, но с недостаточной преданностью, чтобы позволить ей вообразить, что ее триумф завершен. Он также не позволил ей получить никакого преимущества; ибо, хотя было очевидно, что она ясно поняла, что имя, которое он себе присвоил, было не его собственным, он ничего ей не сообщил, играя на ее любопытстве, но не удовлетворяя его.

"Но что заставляет вас думать, - спросил он, - что я не такой, каким кажусь? Почему бы мне не быть простым Хэлом из Хэднока, бедным джентльменом с валлийских болот?

"Нет, нет, нет, - сказала она, - это не так. Тысяча вещей доказывают это: во-первых, манеры, внешность, одежда. Разве вы не так же прекрасны, как мой добрый кузен, стоящий в дюжину раз дальше, сэр Симеон Ройдонский, самый розовый из придворных кавалеров?

- И все же я слышал, что он не так богат, как аббат, - ответил Хэл из Хэднока.

- По правде говоря, нет, - ответила кэтрин. - Он беден, как служка, и, по-моему, подобно кроншнепу, несет все свое состояние на спине.

- Я подозреваю не только о его собственном состоянии, - возразил ее спутник, - но и о части состояния других мужчин.

- Но тогда ваши рыцарские шпоры, добрый сэр, - продолжала Кейт, возвращаясь к сути дела. - Вы, должно быть, по меньшей мере сэр Хэл Хэднокский. Я никогда не слышал этого имени среди нашего рыцарства, а я глубоко начитан в рыцарских свитках.

"О, я недавно получил прозвище, - ответил джентльмен, смеясь, - но когда-нибудь вы все узнаете, прекрасная леди".

"Я узнаю очень скоро, - ответила Екатерина, - потому что Симеон Ройдонский скажет мне".

- Возможно, больше, чем он сам знает, - сказал Хэл из Хэднока.

"О, он достаточно хорошо знает", - воскликнула Кэтрин Бошан. - Он уже сказал мне, что вы человек благородного происхождения и высокого положения, и обещал назвать ваше имя, но я скорее обязан вашей любезности, чем его.

- Нет, чего бы я только не сделал ради любви к твоим ясным глазам? - спросил Хэл Хэднока наполовину нежным, наполовину шутливым тоном. - Мне кажется, свет в них даже сейчас похож на утреннее солнце, отраженное от капли росы в фиалке. Но почему я должен тебе что-то говорить? Меня предупредили, что ты принадлежишь другому. Заключены такие холодные контракты, которые связывают сердца против воли! Совершенно очевидно, что в вашем сердце нет большой любви к этому сэру Гарри Дэйкру.

- Не слишком много, чтобы удобно лежать в орешнике, - ответила Кэтрин.

- Тогда почему ты не просишь аннулировать брак? спросил ее спутник. "Еще не было такого союза, в котором зоркие глаза римского двора не смогли бы найти изъяна".

"Ну, это сильно огорчило бы его гордое сердце", - ответила леди. - "И все же я часто думала об этом".

- Если он горд, а он горд, - возразил Хэл из Хэднока, - он никогда не откажется дать согласие, как бы сильно это его ни раздражало. Хорошо, хорошо, освободи себя от него, и тогда ты узнаешь, кто я такой. Что касается этого парня, Ройдона, он ничего не знает и только введет вас в заблуждение; но на вашем месте я была бы свободной женщиной еще до того, как прошел год; и потом, эта прекрасная рука была призом, достойным того, чтобы завоевать более благородные сердца, чем Дакр или Ройдон.

С таким разговором они шли еще некоторое время, так и не догнав отряд, за которым пришли. Действительно, однажды они увидели их на некотором расстоянии, сквозь нависающие ветви противоположной аллеи, только что окаймленной ранней листвой; но они не ускорили шага и наконец встретились с ними только у дверей зала, когда все возвращались. Сэр Генри Дэйкр в это время шел рядом с Изабеллой, скрестив руки на груди, с печальным и суровым выражением лица. Как только он увидел Кэтрин и ее спутницу, он вопросительно уставился на нее и, казалось, отметил ее вспыхнувший румянец и несколько взволнованный вид, затем снова погрузился в раздумья, а затем положил руку ей на плечо и сказал: "Я хотел бы поговорить с тобой минутку, Кейт".

- Это, должно быть, ненадолго, - холодно ответила она, - потому что я окунула ноги в росу и хотела бы вытереть их.

- Это ненадолго, - ответил сэр Генри Дэйкр и остался с ней позади, в то время как остальные медленно вошли. Не успели они переступить порог, как встревоженное ухо Изабеллы уловило снаружи громкие голоса, и через несколько минут, когда они на мгновение задержались в холле, где слуги уже накрывали на стол к ужину, торопливыми шагами вошел сэр Генри.

- Мою лошадь к воротам! - приказал он, обращаясь к одному из слуг.

- В котором часу, сэр рыцарь? - спросил слуга.

- Сейчас! - ответил Дакр. - Мужчины могут следовать за мной. Прощай, дорогая Изабелла, - продолжил он, обращаясь к кузине Кэтрин. - Я не могу больше оставаться.—Прощай, Мэри!" Он пожал руку Ричарда из Вудвилла, но ничего не сказал и, низко и официально поклонившись Хэлу из Хэднока, направился к двери, ведущей во двор.

Изабель Бошан тихо последовала за ним, положила руку ему на плечо и что-то горячо заговорила, но вполголоса.

- Я не могу, не могу, Изабелла, - ответил он вслух. - Милая девочка, не уговаривай меня. Я забываюсь, я схожу с ума. Извините меня перед вашим благородным отцом — прощайте!" - и, открыв большую дверь, он вышел и закрыл ее за собой.

Изабелла Бошан повернулась с глазами, полными слез; но, молча миновав остальных, словно боясь заговорить, она поспешила в свою комнату, несколько минут поплакала, а затем разыскала отца.

Ужин в тот день прошел в серьезном молчании. На чело старого сэра Филипа Бошана набежала мрачная туча, когда он спустился в холл; садясь на свое место, он спросил, оглядываясь по сторонам: "Где Кэтрин?"

- Не знаю, - ответила Мэри Маркхэм, - но она ушла в свою комнату, когда вернулась.

- Мне поискать леди, сэр? - спросил один из слуг с нижнего конца стола.

-Нет! оставь ее в покое, — ответил старый рыцарь, а затем пробормотал: - Возможно, у нее еще есть немного стыда, и если так, то это хорошо.

По отношению к Хэлу из Хэднока его поведение было вежливым, хотя и таким серьезным, что его гость не мог не почувствовать, что ему приписывается некоторая причастность к неприятному событию, которое, очевидно, имело место; и хотя он знал, что намерения у него были благие, все же, как и у многих других людей, у него были причины сожалеть о том, что он вообще вмешался в дела других людей. Ужин подходил к концу, небо начало меркнуть, и незнакомец подумал, что пора уходить, когда в холл вошел мальчик привратника и, подойдя к Ричарду Вудвилльскому, что-то прошептал ему на ухо.

Молодой джентльмен немедленно встал и вышел во двор, но через минуту вернулся и что-то сказал Хэлу из Хэднока, который вскочил и последовал за ним. Во дворе они обнаружили человека в сапогах и со шпорами, запыленного с дороги, который держал под уздцы лошадь, согнув одну ногу и опустив голову, словно измученный долгой физической нагрузкой.

Человек мгновенно обнажил голову, когда увидел появившихся джентльменов, и, бросив уздечку, сделал шаг вперед, в то время как Хэднок быстро подал ему знак, который тот, казалось, понял.

- Требуется ваше присутствие немедленно, сэр, — сказал он, не называя своего имени. — Ваш отец болен, очень болен, и я потерял несколько часов, разыскивая вас. Однако я услышал о вас в Эндовере, потом в аббатстве, потом в доме священника в деревне и отважился приехать сюда, поскольку это вопрос жизни и смерти.

- Ты поступил правильно, - коротко, но с глубокой тревогой на лице сказал Хэл из Хэднока. - Болен, говоришь? очень болен? и я уезжаю!— Да ведь я оставила его получше!"

"Опять один из тех припадков, сэр", - ответил мужчина. — В течение часа его считали мертвым, но, когда я вышел, к нему вернулся дар речи; и все же пиявки очень боятся...

- Иду! Иду! - ответил Хэл из Хэднока. - Поторопись, я буду в Лондоне до рассвета. Меняй лошадь почаще и не теряй времени. Купи крепкую лошадь, где бы ты ее ни нашел, и приготовь ее для меня на Меррел-Грин. Уезжай, добрый малый! Скажи, что я иду!—Ричард, я должна немедленно идти.

- Что ж, я пойду с вами, сэр, - ответил Ричард Вудвилльский. - Идите попрощаться с моим добрым дядей. Я прикажу подать лошадей.

"Да будет так, — ответил Хэл из Хэднока, - ты будешь моим проводником, ибо я не должен сбиться с пути", - и, дав посыльному немного денег, он повернулся и снова вошел в зал.


OceanofPDF.com

Глава V - Покушение

*

По мере того как день клонился к закату, небеса снова заволокло тучами, и свет на небе почти померк; но лошади Хэла из Хэднока и Ричарда из Вудвилла все еще не появлялись во дворе, а первый выказывал большое беспокойство по поводу немедленного отъезда. От его веселости не осталось и следа; он стоял, либо поигрывая в глубокой задумчивости рукоятью своего кинжала, ножны которого висели на кольце посередине его пояса, либо прислушиваясь к топоту лошадей, повернув ухо к двери зала.

- Боюсь, сэр, новости, которые вы получили, плохие, - сказал старый сэр Филип Бошан, который к этому времени вместе с остальными встал из-за стола.

- Тяжелая болезнь отца, благородный сэр Филип, - ответил Хэл из Хэднока. - тот, кто мог бы быть и добрее, воистину; но все же такие вести всегда должны быть печальными для сердца сына. Я удивляюсь, что лошади еще не готовы.

"Иди, Хью, и посмотри", — ответил Ричард Вудвилльский, но вошедший за минуту до этого слуга остановил гонца, сказав:

- Они будут здесь через минуту, сэр. На лошади джентльмена был найден расшатанный башмак, и Джону кузнецу пришлось его зашнуровать.

- Ну, Дик, наконец-то ты взялся за дело всерьез, - сказал старый рыцарь, поворачиваясь к своему племяннику. - И, клянусь жизнью, я думаю, это лучшее, что ты можешь сделать. Ты хороший солдат и прославишь себя. Мне нет нужды говорить тебе, в чем заключаются твои обязанности; но ты должен взять лошадь и оружие у своего старого дяди, которого ты, возможно, никогда больше не увидишь. Выбери это сам, мальчик. Ты найдешь деньги в этом кошельке, - и он вложил полный кошелек в руку своего племянника. - Поскольку моего доброго брата аббата здесь нет, ты должен довольствоваться моим благословением. Да будет с тобой, Ричард! Люби своего короля, свою страну и свою честь. Но превыше всего люби Бога, бойся его гнева, надейся на его милость, доверяй его обетованиям и во всем подчиняй свой разум его слову. Так ты преуспеешь в этом мире; так ты будешь готов к другому".

Молодой человек поймал руку своего дяди и поцеловал ее, и старый рыцарь на мгновение сжал его в своих объятиях.

- Вот, Ричард, прими от меня этот подарок, - сказала Изабелла. - Это всего лишь украшение для твоей перевязи.

Мэри Маркхэм ничего не сказала, но после того, как он прижался губами к щеке Изабеллы, она молча подставила свои губы, вложив кольцо ему в руку.

- Я с честью перенесу это и еще завоюю тебя, Мэри, - тихо сказал Вудвилл, целуя ее на прощание, и почувствовал, что ее щека мокра от слез.

- Слушайте! вот и лошади, благородный сэр! - воскликнул Хэл из Хэднока, поворачиваясь к сэру Филипу. - Еще раз прощайте! Ваш племянник сообщит вам обо мне новые новости и, возможно, однажды обелит меня в ваших глазах за то, что вы кое о чем не так подумали".

Затем, попрощавшись с дамами, он повернулся к двери в холл и вскочил в седло с царственной щедростью по отношению к слугам дома. Ричард Вудвилльский последовал за ним, вскочил на спину коня и, оглянувшись, выехал через ворота вслед за своим спутником.

Лес был темным и унылым, пока они шли среди его густых зарослей; но когда они вышли вперед, слабый проблеск сумерек помог им сориентироваться, и они ускорили шаг. Когда они проезжали через деревню, в окнах коттеджей тоже горел свет, а когда они добрались до другой стороны, то заметили бледную полоску желтого света, пробивавшуюся из-под темных облаков на краю западного неба и золотившую воду ручья. Продолжая быстро скакать, они не оставили позади и пяти минут, как последний дом остался позади, когда Хэл из Хэднока резко остановил свою лошадь, воскликнув: "Слушайте! раздается крик!"

- Это всего лишь сова-визгун, - ответил Ричард из Вудвилля. - они появляются весной.

Но пока он говорил, раздался еще один крик, очевидно, до них; и каждый ударил свою лошадь шпорами и помчался дальше. Однако никакого другого звука не донеслось до их ушей, кроме того, что казалось отдаленным конским топотом, который мог быть всего лишь эхом шагов их собственных животных. Когда они добрались до того места, где предыдущей ночью видели дикий пожар на пустоши, Хэл из Хэднока снова натянул поводья, сказав: "Он доносился откуда-то отсюда".

"Мне показалось, что это недалеко от того места, где мы тогда находились", - ответил Ричард из Вудвилля. "Возможно, это было, но некоторые жители деревни напились на той Обжорной мессе. Смотри, вот опять выдра!"

"Это был крик боли или ужаса", - ответил его спутник. "Выдра! — Это не выдра! Вот, подержи мою лошадь", - и, мгновенно соскочив с седла, он помчался вниз по берегу и нырнул в реку. Хотя в большинстве мест она была неглубокой, там образовалась глубокая заводь; но Хэл из Хэднока, одинаково искусный во всех упражнениях, сразу же бросился в воду и поймал предмет, который видел, как раз в тот момент, когда он тонул. Чувство ужаса и тревоги охватило его, когда его рука ухватилась за длинные волосы женщины; но, снова подняв ее голову над водой, он осторожно придержал ее левой рукой, а правой поплыл к берегу.

- Эй, Ричард, помоги, - крикнул он, - распряги лошадей и забери ее. Это женщина!

Вудвилл тут же оказался на берегу, восклицая: "Кто это?— кто это?"

"Я не знаю", — ответил Хэл из Хэднока, поднимая ее так высоко над водой, что его спутник смог обхватить ее руками и вытащить на берег; но когда он сам последовал за ней, с опечаленным сердцем опустившись одним коленом на берег, он услышал, как его спутник воскликнул с выражением глубокой скорби:

- Боже милостивый! это Кэтрин!

- Скорее! отнесите ее в ближайший дом! - крикнул Хэл из Хэднока. - Возможно, искра жизни еще там. Я последую за вами с лошадьми.

- По короткой тропинке направо находится дом певчего! - крикнул Ричард, поднимая несчастную девушку на свои крепкие руки и убегая по дороге.

Лошадей поймать было нетрудно, и, вскочив на одну и ведя в поводу другую, Хэл из Хэднока последовал за ней, поймав взгляд своего спутника как раз в тот момент, когда тот сворачивал с шоссе в сторону того места, где над деревьями виднелась соломенная крыша маленького домика. Он оказался у двери сразу же, как и Вудвилл, и, подняв щеколду, они оба вошли.

Старик и женщина сидели у огня; но внезапное появление двух мужчин повергло их в ужас; и когда они увидели, кто это был и что они несли, все засуетились и заплакали. Бездыханное тело Кэтрин Бошан, однако, было быстро уложено в постель старой певчей в соседней комнате; и были применены те простые средства, которые сами собой пришли в голову, чтобы убедиться, есть ли еще жизнь в этом прекрасном и безмолвном теле. Но она лежала спокойно и неподвижно, словно спала, и черты ее лица были полны милого умиротворения, какого они редко носили при жизни.

"Это в прошлом!" - сказал Ричард Вудвилльский. "Это в прошлом". Бедная девочка! как это случилось? Ha! на ее горле виден след чьей-то хватки!

- Посмотри и туда! - крикнул Хэл из Хэднока и указал рукой туда, где на прекрасной лужайке, покрывавшей ее грудь, виднелось бледное красное пятно, наполовину размытое водой ручья, как будто была пролита кровь. Однако никакой раны обнаружено не было; и пока двое джентльменов стояли и смотрели, сестра старого певчего продолжала, но безуспешно, прилагать все усилия, чтобы привести в чувство неживое тело, а сам старик побежал в аббатство за дальнейшей помощью.

- Идите в другую комнату, господа, идите в другую комнату, - сказала наконец добрая дама. - Я сниму с нее мокрую одежду. Это то, что не дает ей прийти в себя.

Хэл из Хэднока покачал головой, потому что не мог смотреть на это бледное лицо, на эти неподвижные губы, на эти незрячие глаза, не чувствуя уверенности — слишком уверенности, — что жизнь ушла навсегда. Однако он не сказал ничего, что могло бы обескуражить рвение бедной женщины, и поэтому последовал за Ричардом Вудвилльским в комнату, в которую они вошли первыми, и в молчаливом раздумье постоял с ним перед камином. Ни один из них не произнес ни слова, ибо мысли каждого были заняты печальными и мрачными расспросами о только что произошедшем событии; и все же ни один из них не мог прийти ни к какому подобному заключению. Был ли это ее собственный поступок? был ли это несчастный случай? был ли это поступок другого человека? и если да, то чей? Таковы были вопросы, которые оба задавали себе. У обоих тоже были подозрения; но все же им не хотелось даже признаваться в этих подозрениях своим собственным сердцам, ибо как часто первое заключение о виновности несправедливо по отношению к невиновным! но пока они все еще были в раздумьях, послышался голос сестры певчего, воскликнувшей:

- Подойдите сюда, мастер Ричард! — подойдите сюда! Смотрите сюда!" и когда они вошли, она указала на руку бедной девушки, которая теперь лежала непокрытой на простыне, добавив: "Вот хватка руки, достаточно четкая! Смотрите, все пальцы на руках!"

- Останься, - сказал Хэл из Хэднока. - Это может быть моя или твоя заслуга, Ричард, вытащить ее из ручья.

"Я взял ее за другую руку", - ответил Ричард Вудвилльский.

- И я вообще не помню, чтобы прикасался к ее руке, - сказал Хэл из Хэднока, немного подумав.

- О нет, господа, - воскликнула старуха. - эта рука, должно быть, держала ее при жизни, иначе от нее не выступила бы кровь на коже. Слушайте! сюда идут люди", - и через минуту вбежали старый добрый настоятель и четверо или пятеро его монахов, запыхавшиеся и напуганные.

- Увы! увы! Ричард, что это? - воскликнул аббат.

- Печальное и мрачное дело, святой отец, - ответил Ричард Вудвилльский, в то время как один из монахов, известный своим искусством в лечении пиявками, подошел к кровати и приложил руку к сердцу. - Боюсь, жизнь угасла.

Настоятель пристально посмотрел на монаха, когда тот преклонил колени; но добрый брат медленно покачал головой с печальным видом, сказав: "Все же оставь меня и старуху наедине с ней".

"Я останусь и помогу", - ответил аббат. "Я ее дядя".

Все остальные удалились; монахи задавали множество нетерпеливых вопросов о том, как произошло несчастье. Ричард из Вудвилла рассказал историю просто, как она была на самом деле — о двух криках, которые они услышали, об обнаружении тела в воде и его извлечении из ручья.

"Да, она кричала, когда упала в воду, и когда впервые поднялась, - сказал один из монахов. - утопающие всегда так кричат".

Вудвилл ничего не ответил, потому что не хотел делиться своими подозрениями с другими, но Хэл из Хэднока спросил его тихим голосом: "Разве ты не слышал конский топот с другой стороны, когда мы приближались?"

- Я так и сделал, - ответил Ричард тем же тоном. - Я сделал это слишком явно.

Примерно через четверть часа вышел настоятель, и все расступились перед ним.

- На что надеяться? - спросил Вудвилл, заглядывая в лицо дяде в поисках более подробной информации.

- Никаких! - ответил настоятель. - Как это случилось, сын мой? на теле следы насилия.

Ту же историю повторили снова, но на этот раз Ричард Вудвилльский добавил, что был слышен топот лошади, и аббат погрузился в глубокие размышления.

- Я прикажу отнести тело в аббатство, - сказал он наконец. - Ты, Ричард, поспеши к моему брату и сообщи ему эту новость. Поезжай с ним в аббатство, и мы посоветуемся. Захвати с собой и Дэйкра.

- Дэйкра нет уже больше двух часов, - ответил Ричард Вудвилльский. - Но я пойду поищу моего дядю Филипа. - И он повернулся к двери.

Однако Хэл из Хэднока на мгновение остановил его, сказав: "Я должен ехать дальше, Ричард. Ты знаешь, что поэтому мой звонок не терпит отлагательств. Но пусть каждый заметит и запомнит, поскольку этот вопрос требует расследования, что я слышал и видел все, что делал мой хороший друг: крики, галоп лошади, тело в воде. У вас также будет возможность найти меня, если понадобится; а теперь, милорд аббат, спокойной ночи. Прощай, Ричард; ты скоро получишь от меня известие. Сказав это, он вышел из коттеджа, сел на коня и быстрым шагом ускакал прочь.


OceanofPDF.com

Глава VI - Подозрения

*

На границах Хэмпшира и Сассекса, но все еще в пределах бывшего графства, лежит, как читатель, вероятно, знает, большой участок земли, который даже сейчас мало возделывается и который в те дни, о которых я рассказываю, был покрыт либо редкими деревьями и рощицами, либо диким вереском, через который вились различные тропинки и дороги, которые вели то к уединенной деревне с участком возделанной земли вокруг нее, то к церкви или приделу в глуши, то через высокие и голые холмы в Винчестер или Бейсингсток. Глубокий песок занимает большую часть почвы, по которому почти невозможно проложить твердую дорогу; и вся местность изрезана дикими и быстрыми волнами, не большой высоты или глубины, но самых разнообразных форм, где обитают все те редкие птицы, которые доставляли столько интереса и забавы нежному Белому Селборну.

Незадолго до заката, в начале апреля 1413 года, по этой грубой и невозделанной местности медленно ехали два джентльмена, одетые в глубокий траур по моде того времени. Оба были очень серьезны и молчаливы; и если цвет их мыслей был печальным и торжественным, то вид сцены в тот час не был рассчитан на то, чтобы облегчить сердце, хотя и мог вызвать чувство восхищения. Солнце висело на краю неба; широкие массы облаков плыли по широкому лазурному пространству, простиравшемуся над дикой пустошью; и их тени, когда они пересекали косые лучи, скользили по разнообразной поверхности внизу, отбрасывая длинные полосы местности в темно-синюю тень, в то время как все остальное сияло в прохладных бледных лучах вечернего солнца еще не наступившей весны. Каждая лощина и впадина тоже в этот час были заполнены такой же пурпурной тенью: из-за положения солнца холмы и отмели казались более дикими и четко очерченными; редкие купы елей резко и черно вырисовывались на западном фоне неба; и все было суровым, величественным и торжественным.

Поднимаясь по одному склону и спускаясь с другого по тропинкам, неровно прорезанным через вереск и дрок, путешественники ехали молча уже полчаса, когда, наконец, на дне глубокой долины, где солнца уже не было видно, а вечерние тени, казалось, уже опустились, они остановились, чтобы дать своим лошадям напиться из большого водоема, укрытого густой рощицей, и посмотрели на отражение голубого неба над головой и плывущих по нему облаков. Когда они снова двинулись в путь, из камышей поднялась большая белая птица и тяжело полетела прочь, ее белоснежное оперение странно контрастировало с темным фоном леса и холма.

"Это как дух, взлетающий с земли", - сказал сэр Генри Дэйкр, провожая птицу глазами. "Бедная Кэтрин! Если бы что-нибудь другое освободило тебя от цепи, которая приковала тебя ко мне, кроме смерти".

- Воистину, несчастная девушка! - воскликнул Ричард Вудвилльский. - несчастная с самого детства! И все же люди думали, что десница Небес осыпала ее отборными дарами: красотой, богатством, добрыми друзьями и благородным сердцем, способным любить ее, если бы она только пожелала этого. Но, увы! Гарри, не хватало главного дара из всех: духа, который мог бы правильно использовать Божьи благословения ".

- Я верю, что в этом больше виноваты другие, чем она сама, - сказал сэр Гарри Дэйкр. Ее мать сделала ее такой, какой она была! Это печально! "это очень печально, Ричард, что в тот период, когда у нас нет сил сформироваться самим, каждый слабый дурак, который приближается к нам, может преподнести нам какой-нибудь плохой подарок, от которого мы никогда не сможем отказаться".

"Как злые феи при рождении ребенка", - ответил Ричард Вудвилльский. - "И, конечно, ее мать была для нее злым демоном; но все же, хотя я бы не стал плохо отзываться о тех, кто ушел, бедняжка Кейт достаточно охотно принимала подарки, какими бы разрушительными они ни были. Молю Небеса, чтобы все было иначе; но другие поощряли ее во всем, что было не так, так же как и ее мать. Этот человек, Ройдон, был плохим советчиком для женских ушей.

Лоб сэра Генри Дэйкра потемнел как ночь. "Он негодяй, - кричал он, - он негодяй; и если когда-нибудь он даст мне шанс схватить его на острие моего копья, он или я отправимся туда, где действия всех людей предельно ясны. если бы я знала правду, Ричард! О! если бы я знала правду!

"Есть тот, кто знает это, - ответил Ричард Вудвилльский, - кто никогда не допускает, чтобы грязные дела оставались во тьме. Доверься Ему, и если этот негодяй только поддержит свое обвинение, возможно, твое копье станет орудием возмездия Небес".

- Пусть так, - ответил рыцарь, - но я сомневаюсь в этом, Ричард. Верно, он не показал себя трусом на поле боя; и все же я не могу не думать, что в глубине души он труслив. Разве вы не заметили, как тщательно было составлено его письмо сэру Филипу? как он намекнул больше, чем осмелился сказать? и тогда почему он не пришел?— Болезнь, конечно! Отговорка праздного школьника. Он не захотел встретиться со мной лицом к лицу, это правда. Он боится меня, Ричард, и не отважится на испытание битвой.

"Ну, это мы скоро увидим", - ответил его спутник. - "К этому времени ваш посыльный должен быть у меня дома со своим ответом".

- Надеюсь, что так, - задумчиво сказал Дакр. - Но ему потребуется время, чтобы писать аккуратно, поверьте мне. Это будет не поспешное послание, написанное в гневе из-за смерти его кузена. Нет, нет; оно будет сделано так, как если бы каждое слово было продиктовано писцом, и почерком придворного. Но что бы он ни сделал, попомните меня, он оставит после себя яд и таким образом рассчитает навлечь на меня подозрение на всю жизнь.

- Но кто подозревает тебя, Дэйкр? - с улыбкой спросил Ричард из Вудвилла. - Ни один честный человек на земле. Вы слишком хорошо известны, чтобы у вас возникли сомнения. Разве сэр Филип, ее родной дядя, не любит вас как сына? и можешь ли ты позволить праздным словам такого негодяя, как этот, нарушать твой покой?

- Мой покой, Ричард! - печально сказал сэр Генри Дэкр. - Может ли высокое и честное сердце когда-либо чувствовать покой, пока одно сомнение, одно неопровержимое обвинение омрачает его? Я скорее умру тысячью смертей, чем позволю мужчинам указывать на меня и говорить: "Его подозревали в отвратительном преступлении против невинной леди"; и, кроме того, даже те, кого я люблю больше всего, те, кто мне дороже всего, могут часто спрашивать себя: "может ли это быть правдой?"

"Ни капельки!" - ответил Вудвилл. - "Никто никогда не спросит о подобном. Подобно раненому человеку, вы думаете, что каждый коснется этого места, и воображаете боль. Отбрось подобные фантазии, Дэйкр; будь уверен в своей собственной чести, преврати подозрение в презрение и верь в благородство и правдивость, которые воздадут справедливость тем, кто подобен тебе.

- Если бы я мог это сделать, Ричард, - сказал рыцарь, - и это было бы тоже легко, если бы мы не знали, что мир полон отъявленных мошенников, а среди мошенников есть такие лицемеры, что у честности нет пробного камня, по которому можно отличить настоящий металл от фальшивого; и люди справедливо сомневаются в ценности каждой монеты, которую они берут, настолько хитры подделки. Лицемерие - большее проклятие для человечества, чем порочность, ибо оно ставит под сомнение любую добродетель и наполняет сердца добрых подозрением из-за знания о притворстве плохих. Кроме того, среди тех, кто придерживается среднего курса, не погружаясь глубоко в поток порока и неправды и твердо оставаясь на берегу чести, с какой радостью каждый приписывает другим поступки, которые могут превзойти тьму его собственных! Нет, нет; подозрение еще никогда не падало на имя, которое когда-либо снова было полностью чистым. Все, о чем я прошу, - это отдать мне того человека, который стоит передо мной, позволить мне втиснуть ложь ему в глотку, на острие меча, и вырвать правду из его умирающих уст, или позволь мне умереть самому ".

"Что ж, посмотрим, что он ответит", - ответил Ричард Вудвилльский, считая бесполезным спорить с ним дальше. "А если, как ты подозреваешь, он уклонится от ответа, что ты тогда думаешь делать?"

— Поехать с вами в Бургундию, - ответил Дакр, - потому что тогда я буду вполне пригоден для участия в междоусобицах - верным слугой там, где больше всего опасности, всегда готовым идти впереди всех, не имея ни жены, ни родственника, ни друга, ни надежды, ни дома, которые заставили бы его почувствовать удар, уносящий его жизнь, сильнее, чем царапину от острой колючки, терзающей его, когда он проходит через лес.

- Но вы, конечно, сначала вернетесь, - спросил Вудвилл, - попрощаться с моим добрым дядей и милой Изабеллой?

"Я не знаю", - ответил Дакр. "Дорогая Изабель, она пыталась подбодрить меня; и я знаю, что ни за что на свете не допустила бы, чтобы сомнения во мне хоть на час поселились в ее сердце; и все же они придут и уйдут, Ричард, хочет она того или нет. Каждый раз, когда я беру ее за руку, она будет думать о Кэтрин; и хотя она смело ответит: "это ложь", - как только возникнут подозрения, все же они останутся в памяти и навсегда останутся тенью на нашей дружбе ".

"Ты поступаешь с ней несправедливо, Гарри", - ответил его спутник. "У тебя нездоровый ум; и, как человек в тяжелой болезни, ты видишь все вещи сквозь бледный туман. Изабель может часто думать о той, кого больше нет, может скорбеть о ней и сожалеть, что она не сделала жизнь счастливее для себя и других и что она встретила такую раннюю и печальную смерть; но она всегда будет вспоминать о ней как о той, кто причинил вам зло, а не как о той, кого обидели вы: и вы, возможно, еще будете счастливы ".

Он говорил серьезно, и сэр Генри Дэйкр обернулся и пристально посмотрел на него, словно ожидая объяснения своих слов; но Ричард больше ничего не сказал; и, продолжая ехать молча, вскоре они подъехали к месту, где дорога начинала подниматься, медленно петляя между двумя лесистыми холмами, а рядом протекал небольшой ручеек. Солнце опускалось за горизонт, когда они проезжали деревню с ярко освещенной кузницей, выступающей за другими постройками; и когда, наконец, они натянули поводья перед воротами высокого дома, окруженного деревьями, было почти темно.

Во двор немедленно вышло несколько слуг; и, отдав коням приказ отвести их в конюшню, оба джентльмена вышли во внешний холл, а оттуда проследовали в соседнюю комнату, где к ним немедленно присоединился дородный мужчина, одетый как курьер, который, не говоря ни слова, вложил письмо в руку сэра Гарри Дэйкра.

- Итак, ты вернулся, Мартин, - сказал рыцарь, в то время как Ричард Вудвилльский потребовал света.

"Да, благородный господин, - ответил слуга, - но мне пришлось долго скакать верхом, потому что он задержал меня надолго; но я этому не удивляюсь".

- В самом деле! - воскликнул сэр Генри. - Почему он должен был задерживать вас так долго?

"Потому что он написал длинное письмо, сэр, - ответил человек. - Он мог бы ждать до судного дня, будь он на моем месте, а я на его".

- Он выглядел больным? - спросил рыцарь.

- Не он, сэр, - ответил слуга. - когда я пришел, он охотился за жаворонками.

- Лжец! - пробормотал сэр Генри Дэйкр; но в тот же миг в комнату внесли свет, и, сделав посыльному знак удалиться, рыцарь развернул письмо и прочел. Ричард Вудвилльский стоял рядом и наблюдал за ним, в то время как на его прекрасном лице, когда он пристально вглядывался в бумагу, появилось выражение сначала презрения, а затем гнева; и наконец он воскликнул: "Так я и думал, Ричард! — так я и думал! Клянусь своей жизнью, я должен быть астрологом и не знать этого, чтобы заранее прочитать поведение этого человека до последней буквы. Запомните, что он говорит: "Сэр Симеон Ройдонский не выдвигает никаких обвинений против сэра Генри Дэйкра и никогда их не выдвигал; но считает его добрым рыцарем и верноподданным. Следовательно, у него нет причин ссориться с упомянутым рыцарем, но, отнюдь, он желает ему всяческого процветания, в чем сэр Генри ясно убедился бы, если бы внимательно прочитал письмо, которое сэр Симеон написал доброму рыцарю Данбери, а не взглянул на него опрометчиво. В этом сэр Симеон решил оказать сэру Генри Дэйкру акт любви и вежливости, указав — сам он в этом нисколько не сомневался, — на то, что может посеять сомнения в сердцах других людей относительно обстоятельств смерти леди Кэтрин Бошан, чтобы добрый рыцарь мог провести такое расследование, которое сняло бы все подозрения. По этой причине он отметил то, о чем узнал только понаслышке, - скажем, что сэр Генри Дэйкр, как это, к несчастью, часто случалось, жестоко поссорился с леди Кэтрин из—за джентльмена, который, кажется, называл себя Хэлом Хэдноком... " Будь он проклят!" - воскликнул Дэйкр, обрывая фразу.

"Нет, нет, ты поступаешь с ним несправедливо, - ответил Ричард Вудвилльский. - Он всего лишь хотел услужить тебе, как я тебе сейчас скажу, Гарри. Но читайте дальше. Что он еще говорит?"

"Что сэр Гарри покинул зал в сильном гневе, — продолжал читать Дэйкр, - и поклялся, что сойдет с ума из-за поведения леди"... Я так сказал?"

Вудвилл кивнул головой, и его друг продолжил: "Что упомянутый сэр Генри, хотя его дом находится всего в семи милях отсюда, не добрался до своей двери раньше девяти часов, и что леди скончалась между семью и восемью или около того; что у сэра Генри была оторвана рука, когда он добрался до своего дома; и что на горле леди было пятно крови; что на противоположном берегу реки и через вересковую пустошь по направлению к жилищу сэра Генри были следы лошадиных копыт; и что его самого видели среди множества людей, бродивших по окрестностям. близ Эбботс—Энн и Данбери, до темноты той ночи; все эти пункты, в чем сэр Симеон из Ройдона никоим образом не сомневался, могли быть легко объяснены сэром Генри Дэйкром, если они правдивы, - но которые, возможно, были неправдой для него, сэра Симеона, поскольку он слышал о них только из смутных слухов и общеизвестных сведений!" Что-то правда, что-то ложь", - воскликнул Дэйкр. - Я действительно порвал руку, открывая ворота у Клатфорд-милл. Я бродил с горящим сердцем и лихорадочно соображающим разумом из-за того, что стал несчастным по чужой вине; но я был далеко от деревни, далеко от Эбби и Холла, еще до захода солнца; потому что я видел, как он садился с Уэйхилла. — Ах, ядовитая змея! Он жалит и ускользает от пятки, которая могла бы его раздавить. Послушайте, как он заканчивает: "Со своей стороны, сэр Симеон Ройдонский совершенно убежден, что сэр Генри Дэйкр чист и непричастен к смерти леди; в противном случае этот рыцарь мог бы быть полностью уверен, что первым вызвал бы его на ристалище в отместку за смерть своего кузена". Негодяй, трус! Но как же так, Ричард? У него, должно быть, шпионы в наших домах — у наших очагов. Как еще он узнал такие новости? Кто рассказал ему о ссоре между этой несчастной девушкой и мной? Я думаю, он ушел задолго до этого?

- Да, но его слуги остались, - ответил Вудвилл. - и когда вы вернулись, в холле был еще один; тот мрачный молчаливый человек. Но у него должны быть и какие-то другие источники информации; иначе откуда он узнал, что у тебя оторвана рука?

- Не могу сказать, - задумчиво ответил Дакр. - Клянусь небом! он посеет подозрение и в моем сердце, и заставит меня усомниться в тех испытанных, верных товарищах, которые со мной рядом. - И он мрачно опустился в кресло и погрузился в молчание.

Мгновение спустя перед домом послышался топот лошадиных копыт, и Ричард Вудвилльский, обернувшись и прислушавшись, сказал: "Вот какой-то новый посыльный. Если бы это был кто-нибудь из моих соплеменников, они подошли бы к другим воротам.

После небольшого разговора в холле снаружи слуга открыл дверь и сообщил своему молодому хозяину, что снаружи находится человек, который желает его видеть. "Он приехал из Вестминстера, - добавил мужчина, - и не передаст ни весточки, ни писем никому, кроме вас, сэр".

"Пусть войдет!" - ответил Ричард Вудвилльский, и вперед был вызван персонаж, одетый несколько иначе, чем любой из тех, кого мы уже имели случай описать. Он был одет в то, что называется табардом; но из этого обстоятельства не следует предполагать, что он выполнял обязанности герольда или преследователя, поскольку многие другие классы сохранили эту часть древней одежды, и ее официально носили оруженосцы и многие низшие слуги королей и суверенных принцев, иногда поверх доспехов, иногда без них. В особых случаях на плаще был вышит либо герб сеньора, которому служил носильщик, либо его собственный, как своего рода герб; но часто, особенно у лиц несколько низкого звания, он был совершенно без украшений и сшит из тонкой ткани однородного цвета. Так было и с появившимся сейчас мужчиной — его свободное короткое платье с широкими рукавами было ярко-розового оттенка. Льняной воротник его рубашки ниспадал на нее, а та часть его платья, которая оставалась открытой ниже колен, не показывала ничего, кроме сапог для верховой езды из незадубленной кожи, натянутых на всю длину. Лично это был невысокий, худощавый молодой человек с проницательным и веселым выражением лица. Его волосы были коротко подстрижены по всей голове, но, несмотря на это, оставались густыми, так что напоминали меховую шапку, а длинные руки доходили до колен. Не говоря ни слова, он направился к Ричарду Вудвилльскому, который сделал шаг вперед, чтобы встретить его, и, достав из-за пазухи своего плаща сверток, вложил его в руку джентльмена.

- Полагаю, от Хэла из Хэднока? - Спросил Вудвилл, пристально глядя на него.

"Нет, я не знаю, - ответил гонец. - Конечно, из Хэла; но Хэл из Хэднока не больше, чем из Монмута, или Вестминстера, или любого другого города Англии или Уэльса. Прочтите, и вы увидите".

Ричард Вудвилльский разорвал внешнюю обложку и достал несколько толстых писем, перевязанных и запечатанных. Первый он открыл и, приблизившись к свету, внимательно просмотрел его содержимое.

"Хэл из Хэднока, - так гласила надпись, - Ричарду из Вудвилла с приветствием. Хорошая служба требует хорошей службы и чести, чести. Таким образом, ты увидишь, мой товарищ по пути, что я не забыл тебя, хотя важные дела и некоторые огорчения отсрочили выполнение обещания, а не выбросили его из головы. У вас тоже, несомненно, было много поводов для размышлений и печали, и, возможно, у вас еще есть дела, которые удерживают вас в королевствах Англии; в таком случае я не требую, чтобы вы откладывали в сторону важные вещи, чтобы отнести прилагаемое благородному герцогу Бургундскому или его сыну, а также верному слуге этой короны сэру Филиппу Моргану, находящемуся сейчас при дворе Бургундии; но письмо, адресованное сэру Джону Грею в Гент, имеет некоторое значение для него самого и должно попасть в его руки как можно скорее. Поэтому, если по какой-либо случайности вы захотите остаться в Англии более чем на четырнадцать дней с момента получения этих писем, верните этот пакет предъявителю, некоему Эдварду Дайраму. Но, если вы будете готовы пересечь моря до этого, возьмите посланника с собой в компанию, поскольку я верю, что он верный и преданный и искусен во многих вещах; и он знает мое отношение к вам, и это хорошо. Не обижайтесь на его слова или шутки, ибо его распущенность нелегко обуздать; но до тех пор, пока он использует свой язык для собственного тщеславия, до тех пор он будет использовать свои знания для друга или учителя. Я отдаю его тебе; обращайся с ним хорошо, пока не вернешь его мне снова; и если есть что-то еще, что может тебе пригодиться или принести тебе пользу, ищи меня в Вестминстере, где ты найдешь друга в лице Генри".

Ричард Вудвилльский задумался, но не выказал никакого удивления; и, немного подумав, вложил письмо в руки сэра Генри Дэйкра, который прочел его с большим явным удивлением, чем выразил его друг. "А это кто?" Спросил он, закончив. "Он подписывается, Генри. Может ли это быть принц?"

"Принц, который был, король, который есть", - ответил Вудвилл, давая ему знак больше ничего не говорить при посыльном. - Итак, друг мой, ты будешь моим спутником в море? добавил он, обращаясь к последнему.

"Это как хочешь ты, а не я", - ответил мужчина. "Если ты настолько глуп, чтобы покинуть Англию через две недели, когда можешь остаться на месяц, я поеду с тобой; если у тебя хватит ума остаться, у меня хватит ума уехать одному".

- Я надеюсь, что самое большее через десять дней моя нога ступит на другие берега, - ответил Вудвилл. - И скажите на милость, мастер Эдвард Дайрем, каковы ваши способности, качества или степень? ибо мне подобает знать, кто именно пойдет со мной".

- С вашего позволения, Нед Дайрем, прекрасный сэр, - ответил посыльный, - я так давно утратил последнюю половину своего имени, что не узнаю его, когда встречаю; и я с таким же успехом ожидал бы, что осел моей матери ответит мне, если я назову его Эдвардом, как и я сам. Что касается моих возможностей, то они достаточно велики, чтобы хранить секреты любого человека, не разглашая их случайно, или хранить знания рыцаря, барона и оруженосца, помимо знаний клерка и моих собственных, не перекрывая их. Мое главное качество - говорить правду, когда мне это нравится, а другим людям нет; и моя степень еще ни разу не была получена, хотя я достаточно долго прожил с доктором Оксфорда, чтобы подхватить эту болезнь, будь она заразной ".

"Боюсь, Нед Дайрем, - сказал Ричард Вудвилльский, улыбаясь, - я потеряю с тобой много времени, добиваясь кривых ответов на простые вопросы; но если ты ломаешь голову над логикой у себя, не ломай голову у меня".

"Хорошо, хорошо, сэр, - ответил тот, - я буду краток, потому что я голоден, а вы устали. Я сын Франклина, который разбил себе сердце, чтобы сделать меня клерком. Однако у меня не было дара пения, и я сосредоточил свой ум на других вещах. Я могу делать то, что обычно умеют люди, а иногда и лучше, чем они сами. Однажды я проломил человеку голову, а на следующий день исцелил ее; потому что я держал в руках посох и служил пиявкой. Я могу предсказать судьбу и составить гороскоп; я могу изготовить подкову и наточить меч; я могу писать придворным почерком и говорить на большем количестве языков, чем мой собственный; я могу приготовить себе обед, когда понадобится, и испечь или сварить, если маркитант или разносчик пива подведет меня ".

- В самом деле, неплохой список качеств, - сказал Ричард Вудвилльский. - и хотя мой дом не самый княжеский, мы подыщем тебе должность, Нед Дайрем, которой ты должен пользоваться с благоразумием; а теперь, поскольку ты проголодался, отправляйся к моим людям, которые положат конец этому злу. Мы уже поужинали.

Посыльный удалился, а сэр Генри Дэйкр вернул Вудвиллу письмо, которое все еще держал в руке, со словами: "Так это был принц? тем более жестоко с его стороны посягать на покой подданных своего отца.

"Это не так, Дакр", - ответил его друг. - Я сказал вам, что могу объяснить его поведение, и это будет только справедливо по отношению к нему, потому что он хотел быть добрым, а не жестоким.

Дэйкр мрачно покачал головой.

- Что ж, вы сейчас услышите,- продолжал Вудвилл. "Когда я впервые привел его к воротам моего дяди, я не знал, кто он такой; но едва он вошел в зал, как я вспомнил о нем. Однако я сдержался и ничего не сказал; но когда он отправился в свою комнату, я пошел с ним, как вы видели, и там целый час мы говорили о тех, кого оставили внизу. Я ничего не сказал ему, Гарри, потому что его острый глаз улавливал правду, куда бы она ни повернулась; и мне нужно было только кое-что прояснить для него относительно прошлого. Он знал вас по имени и интересовался вашей судьбой так же, как и моей. Я бы охотно рассказал вам все, но в том настроении, в котором вы находитесь, боюсь, что могу причинить вам боль.

- Говори, Дик, говори, - отвечал рыцарь. - Разве мы не были братьями с детства, что ты не можешь свободно делиться со мной всеми своими мыслями? Говори все, что хочешь сказать. Ничего не утаивай, если любишь меня; ибо я стал таким же подозрительным, как и остальные, и усомнюсь, если увижу, что ты колеблешься.

"Что ж, несмотря на весь риск, - сказал Ричард из Вудвилла, - возможно, лучше причинить вам немного боли, чем оставить вас с вашими нынешними мыслями. Тогда мы поговорили сначала обо мне и Мэри Маркхэм, а потом о тебе и Кэтрин. Он видел, что ты ее не любишь.

- Это была ее собственная вина, - воскликнул Дакр. - она разрушила любовь, которая когда-то могла быть глубокой и верной.

"Я сказал ему об этом, - ответил Вудвилл. - и он спросил, почему, поскольку вы оба явно хотели, чтобы узы, связывавшие вас друг с другом, были разорваны, вы не обратились к Церкви и закону с просьбой разорвать их?" Я сказал то, чего, возможно, лучше было бы не говорить, но все же во что я верил, что, если бы ты предложил это, она бы не согласилась, потому что ей нравилось держать тебя в плену, если не цепями любви, то любыми другими. Он воображал, Гарри, что, если этот неполный союз будет расторгнут, ты сможешь быть счастлив с другой — да, с Изабель.

- Ха! - воскликнул Дакр. - ха! Неужели я был настолько небрежен к своей внешности, что простой незнакомец должен — - и он опустил голову на руки и на мгновение замолчал. Затем, подняв глаза, он добавил: "Что ж, Ричард, я был дураком; но возможно ли было стоять между пустыней и раем и не сожалеть о том, что я никогда не смогу перейти границу; смотреть на сцену радости и покоя и не надолго дать отдых усталому сердцу и охладить ноющее чело в тихих рощах и приятных полянах передо мной?" Кто бы сравнил эти два существа и не выбрал между ними вопреки судьбе? Но что он еще сказал?"

"Он думал, что вы можете быть счастливы, - ответил Вудвилл, - и что единственным препятствием было то, что он мог побудить Кэтрин удалиться. С этой целью он потакал ее капризам и играл с ее легким тщеславием. Он сказал мне, что сделает это; и я видел, что он так и сделал, потому что у него не хватило духу внезапно попасть в плен к такой женщине, как Кэтрин Бошан. Кроме того, было ясно, что все его слова, наполовину сладкие, наполовину кислые, были направлены на эту цель; ибо время от времени, когда его тон был полон учтивой галантности, прорывалась какая-нибудь резкая шутка, как будто он не мог подавить несколько презрительных мыслей, которыми ее праздное тщеславие будоражило его ".

"Тогда я поступил с ним несправедливо, - ответил Дакр, - потому что, если бы он преуспел и заставил ее по собственной воле сделать предложение о расторжении нашей помолвки, никакое благо на всей земле не могло бы сравниться с этим благословением. Все обернулось печально, но я не стану винить его, ибо кто может сказать, когда он натягивает тетиву в темноте, куда может попасть стрела? Но скажи, Ричард, он знал, что тебе известно о его положении?

"Я никогда не говорил ему, - ответил его друг, - но я думаю, что он догадался. Вы видите, в его письме он не дает никаких объяснений. Но послушай, Гарри; не будет ли лучше — теперь, когда мы откровенно поговорили на эту тему, — не будет ли лучше, я говорю, для тебя вернуться домой, позволить первому воспоминанию об этих мрачных днях исчезнуть и искать счастья с тем, кто вполне может компенсировать все, что ты выстрадал в прошлом ".

- Что! - воскликнул Дэйкр. - С этим пятном на моем имени? О нет! эта мечта о радости исчезла. Нет, нет, мой единственный выход — забыть, что на земле существует такая вещь, как любовь, или думать, как твой друг Чосер, что...

"...Любовь не в молодом народе, а в ярости,

А в старом народе — это великое старческое слабоумие,

Кто больше всего этим пользуется, тот больше всего должен преуспевать"

, Ибо отсюда приходят невзгоды и одиночество,

печаль и забота, и множество великих болезней,

Несмотря, споры, гнев и зависть,

порочный стыд, недоверие и нелюбовь,

гордость, озорство, бедность и уныние".

— Это песня кукушки, - ответил Гарри Вудвиллу, - но этот грустный юмор, основанный на беспочвенной мечте, пройдет, когда вы обнаружите, что подозрения, которые вы сейчас воображаете в сердце каждого, живут только в вашем собственном воображении; и тогда вы ответите соловьем...

"Чтобы каждый больше любил своих слуг"исправляет",

И от всего зла, которое тачис их защищает;"

но Время должно делать свое дело; а до тех пор споры бесполезны. И все же я бы не хотел, чтобы ты терял со мной светлые дни в чужих краях. Счастлив был бы я, если бы мог, как ты, оставаться в надежде и вести приятную летнюю жизнь под беззаботными взглядами той, кого я люблю больше всего. Подумай об этом, Гарри, подумай об этом; и не делай поспешных выводов, что ты видишь ясно, пока не вытрешь пыль из глаз.

Дэйкр покачал головой и ответил: "Я хочу отдохнуть, Ричард, насколько смогу найти; ибо теперь, когда я получил ответ этого крейвена, у меня больше нет здесь дел, пока я снова не присоединюсь к тебе в нашем паломничестве. Я уеду завтра, чтобы подготовиться; но мы встретимся перед моим отъездом. Я знаю дорогу.


OceanofPDF.com

Глава VII - Коронация

*

Через пять дней после событий, описанных в предыдущей главе, Ричард Вудвилльский, оставив оружейников и портных занятыми в своем доме в Меоне, уехал в Лондон в сопровождении двух йоменов, пажа и Неда Дайрэма, чьи таланты вскоре проявились на службе у его нового хозяина. Он инструктировал портных; он помогал оружейникам; он помогал выбирать лошадей; он нарисовал фигуры для новых палет и наплечников; и он собственноручно изготовил великолепную уздечку и удила, украшенные позолоченными стальными пластинами; все это время он шутил, смеялся, разговаривал и преодолевал упрямство и тщеславие старых мастеров, которые охотно снабдили бы молодого джентльмена, который их нанял, по моде начала последнего царствования - все новые изобретения тех дней медленно путешествовали из столицы в город. страна. Нед Дайрем, однако, побывал во многих странах и накопил в голове, обладавшей необычайной наблюдательностью и памятью, огромное количество схем и рисунков всего нового или странного, что он видел; и иногда смехом, иногда спорами он заставлял тех, кто был склонен сопротивляться любым нововведениям, принимать предложенные им усовершенствования в значительной степени против их воли. Но хотя язык его временами болтал быстро и он, казалось, получал удовольствие от того, что время от времени сбивал с толку своих более медлительных оппонентов потоком слов, все же по всем вопросам, кроме тех, которые непосредственно касались его, он держался особняком, и ни один из слуг в доме, когда он отправлялся с Вудвиллом в Лондон, не знал, кто или что он такое, откуда приехал и где приобрел столько знаний.

Первый день пути был долгим, и Ричард Вудвилльский со своей свитой был всего в нескольких милях от Лондона, когда они снова отправились в путь рано утром следующего дня, так что девятого апреля еще не было полудня, когда они приблизились к городу Вестминстеру, расположенному вдоль берегов Темзы.

Петляя туда-сюда, через поля и ряды живых изгородей, где сейчас стоят жилые дома, мануфактуры и тюрьмы, где дышит мягкий весенний воздух и пахнет ранним коровяком, которым когда-то славилась эта местность, поднимаясь и наполняя весь воздух, они приближались, то улавливая, то теряя из виду большую тяжелую Вестминстерскую церковь аббатства и ее еще недостроенные башни той же высоты, что и главное здание, а над ней, возвышаясь, возвышалась колокольня часовни Святого Стефана с ее островерхой крышей, открытой по бокам. , демонстрирующая часть трех огромных колоколов, один из которых, как утверждалось (ложно), весил тридцать тысяч фунтов. Время от времени над деревьями виднелись верхушки двух других башен, а также часть зданий монастыря, примыкавшего к аббатству; но вскоре они исчезли, поскольку дорога, по которой ехали путешественники, вилась под западным склоном холма Тоут, пологого возвышения, покрытого зеленью и украшенного дубовыми, буковыми и еловыми рощами, среди которых то тут, то там можно было обнаружить несколько больших каменных домов, богато украшенных скульптурой и окруженных собственными садами. Переулки, тропинки, поля были заполнены группами людей в праздничных костюмах, все они стекались в сторону Вестминстера; и благодаря теплому солнечному свету, зелени травы, нежной зелени молодой листвы и веселым нарядам людей вся сцена была настолько яркой и оживленной, насколько это возможно себе представить. В то же время громкие колокола собора Святого Стефана зазвонили самыми веселыми звуками, на какие только были способны, и ветер донес далекое "Ура!".

"Ну, Нед, куда нам идти?" - спросил Ричард из Вудвилла, подзывая к себе своего нового слугу, когда они подошли к месту, где тропинка разделялась на два ответвления, одно из которых шло по правой стороне холма, а другое - по левой. "Кажется, это ближайшее, - продолжил он, указывая на первое. - но я ничего не знаю о городе".

- Ближайшее может оказаться самым дальним, - ответил Нед Дайрем, подъезжая верхом, - как это часто бывает, мой господин. Это самый короткий, добрый ответ! но самую короткую дорогу часто называют дорогой дураков; и нас выставили бы дураками, если бы мы пошли по ней, потому что, хотя она ведет в обход до конца Сент—Стивенс-лейн, мне кажется, что сегодня никого не впустят во двор через эти ворота, поскольку сегодня утро коронации короля ".

- В самом деле! - сказал Вудвилл. - Я и не знал, что это так.

- Я тоже, - ответил Нед, - но теперь я это знаю.

"И каким же образом, скажите на милость?" - спросил его новый хозяин.

- Судя по каждому виду и звуку, - ответил Нед Дайрем. - Судя по розовым курткам этой девушки, по синему плащу этого хорошего человека, по звону колоколов, по бегущим людям, по крикам "ура", которые мы только что услышали. Я всегда собираю воедино все, что слышу и вижу, потому что человек, который видит только что—то одно одновременно, никогда не узнает, в какое время он живет ".

"Тогда нам лучше повернуть налево", - сказал Вудвилл, не желая больше слушать его проповедь. "Конечно, если сегодня день коронации, я не услышу речи короля до завтра; но мы можем также посмотреть, что происходит".

"Налево приведет тебя направо", - ответил его придирчивый спутник, - "то есть к большим воротам перед дворцовым двором; и тогда мы узнаем, будет ли король говорить с тобой или нет. У каждого принца свои манеры, и наши так сильно изменились за один день, что никто не может судить по тому, что сделал парень, что сделает мужчина ".

- Значит, он сильно изменился? - спросил Вудвилл, продолжая ехать. - Должно быть, это произошло действительно внезапно, если у вас было время увидеть это до того, как вы расстались с ним.

"Да, это так!" - ответил Дайрам. - "В самый день смерти своего отца он надел не королевские одежды, а сердце; и те, кто раньше были его товарищами, уступили место другим людям. Те, кто очень рассчитывал на его любовь, находили холодное лицо; а те, кто искал ненависти, не встречали ничего, кроме милости".

- Тогда, возможно, мой прием будет не очень теплым, - задумчиво произнес Вудвилл.

- Ты можешь судить о себе лучше, чем я, мастер своего дела, - ответил Нед Дайрем. - Вы когда-нибудь сидели с ним в таверне, распивая вино квартами?

"Нет", - улыбаясь, ответил Ричард Вудвилльский.

- Тогда ты будешь свободен от его стола, - сказал Нед. - Вы когда-нибудь стреляли с ним оленей при лунном свете?

"Никогда", - был ответ его хозяина.

- Тогда вам, возможно, удастся отведать его оленины, - ответил мужчина. "Ты когда-нибудь дрался, ругался и разбивал головы из-за него или с ним?"

"Нет, правда, - сказал молодой джентльмен. - Я сражался под его началом в армии Уэльса, когда мы оба были мальчишками; и я проводил его однажды темной ночью, за два дня до смерти его отца; но это все, что я о нем знаю".

"Тогда, может быть, ты войдешь в его совет, - ответил Дайрам, - ибо теперь, когда он член королевской семьи, он мыслит по-королевски и судит о людях по себе, а не глазами других".

"Как и подобает всем королям", - сказал Ричард Вудвилльский.

- И немногие короли так поступают, - возразил Нед. "Мне не так повезло; но за последний год я видел много безумных выходок; и хотя он знает, и Небеса свидетели, я никогда не подталкивал к тому, что делали другие, все же я был одной из старых одежд, которые он сбросил, как только надел новые. Мне действительно жилось лучше, чем остальным, потому что иногда я говорил ему грубую правду; и, надеюсь, мне будет еще лучше, если я буду выполнять его приказы".

— И какое же у него может быть поручение? - спросил Ричард Вудвилльский. - Ибо, несомненно, он дал тебе его, когда посылал ко мне.

- Он велел мне жить хорошо и забыть прежние дни, как забыл их он сам, - ответил Нед Дайрем. - и он велел мне хорошо служить вам, хозяин, если вы возьмете меня с собой; так что у вас нет причин плохо думать о совете, который он дал мне в вашем случае. Но вот мы здесь, хозяин мой, и это прекрасное зрелище.

Пока он говорил, они свернули на широкую улицу, или, скорее, дорога, которая вела из деревни Чаринг к воротам Вестминстерского дворца; и, куда бы ни повернулся взгляд, она, несомненно, являла собой веселое и красивое зрелище. К северу виднелось старое готическое здание (разрушенное в царствование Эдуарда VI), где содержались королевские соколы, и названное из—за этого Мью; а немного впереди, на слегка возвышенном месте, возвышался красивый каменный крест, один из памятников вечного уважения, воздвигнутый в деревне Чаринг королем Эдуардом Первым; слева виднелись кладовая, сторожка и другие помещения больницы и монастыря Святого Джеймса, образующие вместе большое нагромождение зданий, с воротами и арками, врезающимися друг в друга в несколько странном беспорядке, в то время как более высокие этажи , поддерживаемый карнизами, нависал над нижним. Эффект от всего этого, однако, собранного воедино расстоянием, был грандиозным и поразительным; в то время как деревья на полях, тогда принадлежавших женскому монастырю, а впоследствии образовавшие парк, нарушили более резкие границы и обозначили расстояния вдоль широкой дороги.

Немного ближе, но на противоположной стороне дороги, с садами и лестницами, спускающимися к реке, находился дворец, или резиденция королей Шотландии. Здание было разрушено, но земля все еще сохранила название, которое она тогда носила; и в то время, о котором я говорю, еще не прошло много лет с тех пор, как в этом особняке жили монархи северной части этого острова, когда они прибыли, чтобы занять свои места в парламенте по праву своего английского происхождения. Сады сменялись садами, пока не появилось, несколько выступающее за линию дороги, старое суровое здание, некогда принадлежавшее Хьюберту де Бургу, графу Кентскому, больше похожее на крепость, чем на жилище, хотя его мрачный вид смягчала светлая и красивая часовня, недавно построенная на ближайшей к Вестминстеру стороне одним из архиепископов Йоркских.

Справа и слева виднелись несколько зданий поменьше, иногда построенных из кирпича, иногда из серого камня, и все в том особом архитектурном стиле, который гораздо лучше соответствовал климату северной Европы и характеру ее народа, чем легкие и изящные здания греков, которым мы подражаем в наши дни, как правило, с таким тяжелым бессилием; и все же между всеми ними виднелись зеленые ветви дубов, буков, полей и садов, сливая город и деревню воедино.

На всем протяжении открывшейся таким образом панорамы были видны тысячи групп верховых и пеших, разодетых в яркие и сверкающие цвета: и не менее яркая картина открывалась на юге, в широком дворе перед дворцом, вокруг которого виднелись почтенное аббатство, обширный зал, длинный ряд королевских покоев, монастырь, часовня Святого Стефана с ее высокой колокольней, множеством других башен и высоких арок, а также старая церковь Святой Маргариты, построенная около полутора веков назад, вместе с высокими, но тяжеловесными зданиями старого города. Вулстейпл и ряд арок под ним. Знамена и вымпелы, развевающиеся на ветру; длинные одеяния монахов и светских священнослужителей; накидки и мантии всех оттенков, переливающихся на солнце; мантии и головные уборы дам и их спутниц, а также великолепная сбруя лошадей, отражающая свет, когда они двигались туда-сюда, превращали линию от Элеонор-кросс до дворца в живую радугу; в то время как река, мягко текущая на восток, была покрыта лодками, украшенными серпантином и развевающимися лентами. Даже серьезные, пожилые люди и те, кто посвятил себя уединению и серьезным размышлениям, казалось, пришли сюда ради этого дня; и среди толпы можно было различить не только одно из длинных серых, черных или белых одеяний с прической и вуалью, которые отличали монахиню. Однако все казалось веселым; и не было слышно ничего, кроме смеха, веселья, веселых шуток, звона колоколов, кларнета и, время от времени, глубоких тембров органа, доносившихся из открытых окон аббатства, или дикого взрыва военной музыки с малого двора дворца.

Одетый в черное в знак траура по своему несчастному кузену, Ричард Вудвилльский чувствовал себя едва ли пригодным для столь веселой сцены; но его добродушный вид и учтивая осанка снискали ему немало вежливых слов по ходу дела или, возможно, какую-нибудь остроумную шутку, насколько позволяла откровенная простота тех дней.

"Куда направляется черный человек?" - воскликнул дерзкий лондонский подмастерье. "Должно быть, он главный плакальщик по умершему королю".

- Нет, на него приятно смотреть, Том, - ответила хорошенькая девушка, стоявшая рядом с ним. - Ты бы многое отдала, чтобы быть такой же справедливой.

"Позаботьтесь о моих пальцах на ногах, хозяин", - воскликнул дородный горожанин. - "Ваша лошадь отважна".

- Он не причинит вам вреда, добрый сэр, - ответил Вудвилл.

- Позвольте мне подержаться за вашу ногу, сэр сквайр, - сказала стоявшая рядом женщина. - Тогда у меня будет надежная опора.

"Благослови господь его прекрасное, добродушное лицо!" - воскликнула пожилая женщина. "Он потерял свою даму, я готова поспорить на свою жизнь".

"Тебе нечего терять, добрая мать", - ответил мужчина позади нее.

- Что ж, он скоро найдет себе другую леди, - заметила пышногрудая дама, которая, по-видимому, принадлежала к той же партии, - если пристроит эти глаза ко двору.

"Вперед, хозяин!" - воскликнул человек, забавлявший окружающих его людей скверными шутками. "Ваша лошадь - срезанный кошелек? Он сунул нос в мою сумку.

"Где он ничего не нашел, я полагаю", - ответил Вудвилл; и под взрыв смеха, раздавшийся среди легко растроганной толпы, он направился к воротам, где его остановил деревянный барьер, натянутый поперек и охраняемый большим отрядом королевских слуг, облаченных в парадные одежды.

"Что теперь?.. Что теперь?" — спросил один из должностных лиц с большой булавой в руке, когда Вудвилл подъехал верхом. "Вы не сможете войти сюда, сэр сквайр, если вы не принадлежите к королевскому дому или не имеете приказа от одного из его лордов. Двор уже переполнен. Королю не хватит места, чтобы пройти обратно.

Однако, прежде чем его хозяин успел ответить, Нед Дайрем направил вперед свою лошадь и, обращаясь к привратнику, сказал властным тоном: "Поднимите шлагбаум, мастер Роберт Несенхэм. Это друг короля, за которым он послал меня, мастер Ричард Вудвилльский — вам знакомо это имя.

- Это другое дело, Нед, - ответил тот. - Но дай-ка подумать, разве ты не в списке тех, кому запрещено являться ко двору?

- Не я, - ответил Нед Дайрем. - А если и я, то ты сам поручил это мне, Робин; просто на днях я оставил его светлость с этим поручением.

- Что ж, раз так, проходи, негодяй, - ответил привратник, поднимая шлагбаум. - Но если тебе запрещено входить, позорный столб и твои уши будут знакомы. Сколько вас там человек?—Отойдите, ребята, или я разобью вам макушки. Смотри, Тим, там какой-то парень проскальзывает! Отгоните его назад — бросьте — опрокиньте — сломайте ему шею — вас пятеро, и это все? — отойдите, ребята, или вы попадете в лимб.

Пока добрый человек боролся с толпой снаружи, которая мужественно пыталась прорваться через барьер, когда он был открыт, Ричард Вудвилльский и его сторонники пробрались во двор; и, спешившись с лошади на более открытом пространстве, которое оно предоставляло, он направился к проходу, который охраняли королевские офицеры, между дверями большого зала и аббатством. Сначала его посадили рядом с полным мужчиной, одетым как богатый горожанин, и он спросил его, как долго король находится в церкви.

"Три части часа, - ответил другой. - Разве вы не слышали крик и звон колоколов? О, это было грандиозное зрелище! Там было..." но остальная часть того, что он сказал, потонула в шуме вокруг, которому способствовали громкие звуки труб из Зала.

Однако толпа постоянно менялась и раскачивалась взад и вперед, и вскоре Вудвилл обнаружил, что его отделяют от человека, с которым он разговаривал, двое или трое городских светских священнослужителей и несколько кокетливого вида монахиня, поверх серого платья у которой были голубая лента и серебряный крест.

Она обернулась и посмотрела на него, приподняв вуаль, открыв очень хорошенькое личико и пару ярко-голубых глаз. Позади шел толстый монах и человек, одетый как писец; но все были сосредоточены на дверях аббатства, как будто ожидали, что королевская процессия вскоре появится снова; и Вудвилл тоже обратил свой взор туда. В следующее мгновение он услышал, как чей-то голос произнес его собственное имя, а затем добавил: "Остерегайся Симеона Ройдонского; и пусть Генри Дэйкр не сражается с ним".

Ричард резко обернулся и посмотрел на тех, кто стоял у него за спиной, но не увидел знакомых лиц, кроме лиц Неда Дайрема и одного из его людей. Остальная группа, находившаяся в непосредственной близости от него, состояла из двух монахов, еще одной монахини, доктора богословия в рясе, высокого мужчины в гербовом плаще и двух пожилых дам в зловещих головных уборах шириной в добрых пол-ярда и высотой в два фута.

Однако он услышал женский голос и сразу же спросил ближайшую женщину: "Вы что-то говорили, леди?"

- Конечно, видела, - ответила добрая дама резким тоном. - Я спросила своего брата, который час. Полагаю, в этом нет ничего оскорбительного, сэр?

"О, разумеется, никаких, - ответил Ричард Вудвилльский, - но мне показалось, вы упомянули мое имя".

- Я этого не знаю, юный сэр, - ответила леди. - отойди, брат, сквайр слишком дерзок. - и она со своей свитой двинулась дальше, полностью изменив расположение группы.

Напрасно Ричард Вудвилльский вглядывался за пределы небольшого кружка, в котором они стояли; он не мог разглядеть ни одного знакомого лица; наконец, повернувшись к Неду Дайрему, он спросил, не слышал ли тот, чтобы кто-нибудь упоминал его имя.

- Эта добрая дама или кто-то рядом с ней, конечно, видели, - ответил мужчина, - но я не мог точно разглядеть, кто это был. Это может быть другая женщина.

- Она тоже была старой? спросил Вудвилл.

— Слишком стар для вашей жены и слишком молод для вашей матери, - ответил Нед. - Что-то около сорока лет.

Пока он говорил, с площадки, прилегающей к дверям аббатства, раздалось громкое "ура!" - настоящий, сердечный английский крик, какого не может издать ни одна другая нация на земле; и было видно, как королевская процессия возвращается. Все придвинулись как можно ближе, и Ричард Вудвилльский занял место впереди, где спокойно, ничем не прикрытый, ожидал ухода короля.

Далее следовала процессия, епископы и аббаты, священники и знать, пажи, рыцари, носители королевских гербов; но все взоры были обращены к одному человеку, который шел походкой, не надменной, но спокойной и твердой, такой, которая вполне соответствовала бы сердцу, твердому и уверенному в том, что он будет соблюдать торжественные клятвы, данные так недавно, в скрупулезной верности; с челом, приподнятым высокими и благородными намерениями больше, чем великолепием короны, которую он носил; и с глазами, светящимися гением и душой, — Генриху Монмутскому. вернулся в свой дворец под одобрительные возгласы своего народа.

Ричард Вудвилл увидел Хэла Хэднока во всей осанке монарха, как он видел принца в осанке Хэла Хэднока, и пробормотал себе под нос: "Он такой же. Это всего лишь одежда изменилась, либо умом, либо телом. Отстраненный от королевских обязанностей, он принял менее благородный облик; но все равно это был тот же человек".

Размышляя таким образом, король прошел перед ним, оглядываясь направо и налево на длинные вереницы людей, преграждавших ему путь, хотя, маршируя в своем парадном строю, он никого не различал ни словом, ни жестом. Его глаза, действительно, на мгновение остановились на Ричарде Вудвилльском, и легкая улыбка скользнула по его губам; но он пошел дальше, не обратив на это внимания; и молодой джентльмен обернулся, как только тот прошел мимо, подумав: "Я поищу какую-нибудь гостиницу и приду во дворец завтра. Сегодня это напрасно".

Однако давление толпы некоторое время мешало ему двигаться, и он был вынужден оставаться до тех пор, пока не прошла вся процессия. Затем он выбрался из толпы, которая постепенно становилась все менее плотной, хотя немногие совсем разошлись, большая часть ждала либо для того, чтобы обсудить события дня, либо для того, чтобы посмотреть, не будет ли народу предоставлено еще какое-нибудь развлечение; но прошло некоторое время, прежде чем молодой джентльмен смог найти своих лошадей, поскольку движение людей заставило их покинуть то место, где они были оставлены. Как раз в тот момент, когда он, наконец, вставил ногу в стремя, Нед Дайрам потянул его за рукав, сказав: "Там королевский паж, мой господин, высматривает кого-то в толпе. Всегда давай себе шанс. Возможно, он ищет тебя".

- Думаю, что нет, - ответил Ричард Вудвилльский, - но вы можете присоединиться к нему и расспросить, если хотите.

Мужчина немедленно бросился бежать со всех ног; и, хотя вскоре ему пришлось замедлить шаг среди людей, в конце концов он добрался до страницы и спросил, кого тот ищет.

- Джентльмен в черном, - ответил мальчик, - по имени Ричард из Вудвилла.

"Тогда вот он", - ответил Нед, указывая рукой туда, где стоял его хозяин; и, сопровождаемый пажом, он быстро подошел к тому месту.

- Если вас зовут Ричард Вудвилльский, сэр, - сказал мальчик, - король желает принять вас сейчас, пока снимает свои тяжелые одежды и немного отдыхает.

- Слушаюсь, юный сэр, - ответил Вудвилл и, сопровождая пажа, направился ко дворцу, в то время как Нед Дайрем, после минутного колебания, последовал тем же путем, что и его хозяин, "чтобы, - как он мысленно сказал, - всегда давать себе шанс".


OceanofPDF.com

Глава VIII - День праздника

*

Проходя через большой зал Вестминстерского дворца, где на протяжении английской истории разыгрывалось так много разнообразных сцен, где радость и печаль, веселье, балаган, страх, отчаяние и слова смерти звучали почти тысячу лет и звучат до сих пор, Ричард Вудвилльский последовал за пажом среди столов и скамеек, слуг, официантов, стражников и билетеров, пока они не достигли маленькой двери под левым углом, за которой, когда она открылась, виднелись первые ступени небольшой каменной лестницы. Они поднялись по ним, а затем по коридору, битком набитому слугами, мимо открытой двери большой комнаты справа, в которой взгляд молодого джентльмена привлекли митры и мантии, государственные кресты и шпаги, к двери в конце, которую открыл паж. Внутри была небольшая прихожая, в которой находилось несколько оруженосцев и пажей в плащах, которые либо молча ждали, либо, самое большее, разговаривали друг с другом шепотом. Они уступили дорогу своему товарищу и джентльмену, которого он привел с собой, и, подойдя к противоположной двери, мальчик постучал. Никто не ответил, но дверь немедленно отворилась, и Ричарда Вудвилльского ввели в спальню, где, сидя в большом кресле, он обнаружил короля в сопровождении двух мужчин, одетых по-парадному. Один из них только что впустил посетителя, но другой был занят тем, что стаскивал сапоги, в которых монарх ходил в аббатство и обратно, и надевал ему на ноги пару расшитых туфель.

- Добро пожаловать, Ричард из Вудвилла, - сказал Генри, едва завидев его. - Значит, ты пришел повидаться с Хэлом из Хэднока перед отъездом?

- Я пришел повидать моего милостивого Государя, сир, - ответил Вудвилл, подходя и преклоняя колено, чтобы поцеловать ему руку, - и пожелать ему здоровья и долгих лет жизни, чтобы носить корону ради его собственной чести и счастья его народа.

- Нет, встань, Ричард, встань, - сказал Генрих, добродушно улыбаясь. - здесь нет придворных церемоний. И я скажу тебе, мой добрый друг, что я действительно верю, что нет ни одного из всех тех, кто сегодня кричал на моем пути или клялся поддерживать мой трон, кто более искренне желает моего процветания, чем ты. Но скажите, вы догадались, что Хэл Хэднокский был принцем Уэльским?

- Я знал это, сир, - ответил Вудвилл, - с того самого момента, как вы вошли в дом моего дяди. Я служил под командованием вашей светлости в Уэльсе.

"Я так и подозревал, - ответил монарх, - судя по некоторым вашим словам".

- Умоляю вас, сир, простите меня, - продолжал Ричард, - если я неправильно судил о своем долге; но я думал, что, поскольку вам не доставляло удовольствия создавать себе собственное состояние, я должен был знать вас только таким, каким вы кажетесь.

— И вы поступили правильно, друг мой, - ответил король, - но не возникло ли у вас искушения поделиться этой тайной с кем бы то ни было, даже с Мэри Маркхэм?

- Никому, сир, - смело ответил Вудвилл, - даже ради своей правой руки я не сказал бы ни слова своему лучшему другу.

- Ты мудр и верен, Ричард Вудвилльский, - серьезно сказал Генри. - Пошли мне Бог побольше таких.

- Вот вторая накидка, сир, - сказал слуга, одевавший его. - Вы позволите мне расстегнуть ее?

Генрих встал, и мужчина снял королевскую мантию с его плеч, заменив ее другой, менее тяжелой, в то время как король продолжил свой разговор с Вудвиллом после кратковременной паузы, повторив: "Бог послал мне много таких; ибо, если я правильно рассудил, мне понадобятся сильные руки, мудрые головы и благородные сердца рядом со мной. И я не премину позвать тебя, когда возникнет нужда, мой друг.

- Ах, сир, - ответил Вудвилл с улыбкой, - насколько это возможно для верного сердца и сильной руки, я, возможно, смогу служить вам; но, боюсь, вам следует поискать мудрые головы в другом месте. Ты же знаешь, я всего лишь исполнитель песен и любитель старых баллад.

- Как и я, Ричард, - ответил Генри, - но от этого ничуть не хуже. Не знаю почему, но я всегда сомневаюсь в человеке, который не любит музыку. Возможно, потому, что я сам люблю ее так сильно, что не могу не думать, что у того, кто не любит, в сердце есть какое-то диссонирующее начало, которое сотрясается от сладостных звуков. Для меня это тоже отличное освежение; и когда я был печален или утомлен всеми делами этого мира, когда мои мысли затуманивались или голова кружилась, я садился за орган и играл несколько минут, пока все снова не прояснялось; и я вставал, как человек после спокойного сна. Что касается поэзии, то я действительно люблю ее достаточно сильно, но я не поэт, и все же я думаю, что по-настоящему великий поэт более могуществен и обладает более широкой империей, чем король. Мы, монархи, правим телами людей, пока мы живы; но их разум находится за пределами этого скипетра, и смерть кладет конец всей нашей власти. Поэт управляет их сердцами, формирует их умы в соответствии со своей волей и простирает руку над широким будущим. Он настраивает мысли бесчисленных масс на битву на великом поле мира и расширяет свою империю до скончания времен. Взгляните на Гомера — разве "Песнь о слепом греке" еще не оказала своего влияния? и так будут звучать стихи Чосера в грядущие годы, еще долго после того, как чело, которое они сегодня увенчали, истлеет в могиле ".

Мысли, которые он сам вызвал к себе, казалось, полностью завладели королем, и несколько минут он в глубокой задумчивости смотрел на сверкающие эмблемы королевской власти, лежавшие перед ним на столе, в то время как Ричард Вудвилльский молча стоял рядом, не решаясь прервать его грезы.

- Итак, Ричард, - продолжал король, наконец придя в себя, - итак, ты отправляешься в бургундию? но будь готов присоединиться ко мне, когда мне понадобится.

- Я всегда готов, сейчас или впредь, сир, - ответил молодой джентльмен, - служить вам изо всех моих скромных сил, и день, когда я позову меня к вам, будет счастливым. Я отправляюсь искать почестей в другую страну только потому, что я принял такое решение еще до встречи с вашим высочеством, и потому, что вы сами сказали, что так будет лучше для меня.

- И я до сих пор так думаю, - ответил Генри. - Я бы сам продвинул вас, Вудвилл, но по двум причинам: во-первых, я нахожу, что все должности рядом со мной заняты старыми и верными слугами короны; и, поскольку они становятся вакантными, я бы назначил на них людей, которые сами снискали известность. Далее, я думаю, будет лучше, если ваша собственная рука и ваше собственное суждение будут вашей опорой, а не благосклонностью короля; и пока что здесь нет никакой возможности. Кроме того, есть много других причин, по которым вам лучше поехать, и я не забываю о ваших собственных интересах. Но держись подальше от длительной помолвки с иностранным принцем, иначе ты понадобишься своему собственному.

- Этого я, несомненно, желаю, сир, - ответил Ричард Вудвилльский. "Я иду только для того, чтобы поступить на службу волонтером, считая себя вправе бросить ее, когда увижу митинг. Я ни от кого не прошу платы; и если я получу почести или награду, то это будет за то, что я сделал, а не за то, что я должен сделать".

- Вы правы, вы правы, - сказал Генри. - Но не хотите ли вы о чем-нибудь попросить меня?

- Ничего, сир, - ответил молодой джентльмен. "Я всего лишь хотел выразить почтение вашему государству и поблагодарить вас за любезные письма, которые вы мне передали, прежде чем я уеду", - и он сделал шаг назад, как бы собираясь удалиться. Но Генри сделал знак, говоря:

- Остановись! еще минутку; я хочу тебя кое о чем спросить.— Положи перчатки туда, Суртис. Немного затяните этот момент, а затем уходите на пенсию вместе с Байнардом".

Слуги сделали, как им было велено, и тогда Генри спросил: "А как же сэр Генри Дэйкр и работа того мрачного вечера, при которой мы присутствовали?"

"Дакр отправляется со мной, сир", - ответил Ричард Вудвилльский.

- Ха! - воскликнул король. - Значит, мы ошибались, думая, что он любит другую?

- Это не так, - ответил Вудвилл. - Это печальная история, сир. Я уверена, что он действительно любит Изабель — давно любит ее, хотя и изо всех сил борется с подобными мыслями. Но, словно для того, чтобы омрачить все его счастье, этот негодяй Ройдон, которого вы видели, когда ему сообщили о смерти бедняжки Кейт, написал, хотя и не приехал, что вызвало сомнения относительно того, была ли ее судьба случайной ".

- Сомнения! - воскликнул король. - Неужели у тебя нет сомнений, Ричард?

- Многие, сир, - ответил молодой джентльмен, - но я никогда не упоминаю о сомнениях, которые не могу обосновать доказательствами и не поддержу своей рукой. Но он сделал больше: он навел подозрение на того, кого слишком хорошо знал, чтобы быть невиновным. Он сослался на некоторые случайные обстоятельства, повлиявшие на Дэйкра, — на самом деле не как на обвинение, а как на предмет расследования; нанес рану и оставил яд, но уклонился от результата.

- А что сделал Дакр? - спросил король.

- Обвинил его во лжи, сир, - ответил Вудвилл. - призвал его смело выступить с обвинением и поддержать его на ристалище.

- Я ручаюсь, что он избежал этого, - ответил Генри. - Я знаю его, Ричард.

— Он так и сделал, сир, - ответил молодой джентльмен. - он заявил, что не может выдвинуть никаких обвинений, считая Дэйкра добрым и правдивым рыцарем, но по-прежнему держал свои туманные намеки в поле зрения исключительно потому, что самому рыцарю было бы приятно прояснить все неясное.

- Значит, леди Изабелла верит хоть сколько-нибудь этим трусливым обвинениям? - осведомился король.

- О! нет, сир, - горячо возразил Вудвилл. "Она знала Гарри Дэйкра с младенчества; и те, кто знал, хорошо знают, что, несмотря на вспыльчивый характер, он добр, как майский ветер, — искренен и чист, как свет. Но Дакр несчастен. Он думает, что отныне перст подозрения всегда будет направлен на него; он видит воображаемые сомнения и страхи в сердце каждого по отношению к нему; он воспринимает простой намек как первое пятно на высоком и благородном имени. Это тяготит его, как цепь пленника; он не может разорвать ее или освободиться — это сковывает само его сердце и душу; и, отбросив всякую надежду и счастье, он полон решимости пойти и подвергнуть саму жизнь опасности в любом опрометчивом предприятии, которое может преподнести удача ".

"Бедняга! - воскликнул Генри. - Я хорошо понимаю его чувства, но Бог все прояснит. И все же, скажи мне, Ричард Вудвилльский, твои собственные подозрения не указывают ни на какое определенное направление? — Ты ни в ком не сомневаешься?

— Возможно, и так, сир, - ответил Вудвилл, - но я буду умолять ваше высочество даровать мне одно из двух: либо назначить день и час, когда на ристалище и с оружием в руках я смогу отстаивать свои слова до самой смерти; либо не просите меня выдвигать обвинение, которое я не могу подтвердить никакими другими доказательствами, кроме моей правой руки.

- Я понимаю тебя, Ричард, - сказал король, - и больше ничего не буду спрашивать. Ваш поступок справедлив; но я верю и не сомневаюсь, что небеса не станут свидетелями таких деяний, которые были совершены, не послав наказания. Я знаю, что мы оба думаем об одном и том же человеке, и мой взгляд прикован к нему. Скажите мне, однако, одну вещь: разве сэр Симеон Ройдонский не наследует поместья этой бедной леди Кэтрин?

- Да, сир, и он уже находится во владении, - ответил Вудвилл.

"Он здесь, при дворе, - ответил король, - и я окажу ему милость ради нее".

Ричард Вудвилльский удивленно уставился на монарха, но легкая улыбка тронула губы Генриха; и, хотя он никак не объяснил слова, произнесенные серьезным тоном, его молодой собеседник был удовлетворен.

- Я всегда люблю проникать в суть тайны, - продолжал король, видя, что Ричард молчит. - и я бы очень хотел знать, если вы можете мне сказать, что послужило причиной той яростной ссоры, которая произошла между сэром Генри Дэйкром и этой несчастной леди незадолго до его ухода? Боюсь, я имел к этому некоторое отношение.

- Вы были лишь каплей, сир, переполнившей чашу, - ответил Вудвилл. - Несколько дней назад она была почти до краев, но о чем говорилось, я не знаю. Возражения с его стороны и едкие насмешки в ее адрес, как обычно, я полагаю; но он никогда мне об этом не говорил.

Генри на мгновение задумался над этим ответом, а затем, меняя тему, спросил: "Добрый Нед Дайрем с вами здесь, в Вестминстере?"

- Он в зале внизу, сир, - ответил Вудвилл, - и он уже был для меня очень полезным подарком.

- Одолжи, Ричард, одолжи! - воскликнул король. - Я потребую его обратно на днях, после того как он послужит тебе в бургундии. Ты обнаружишь, что у него есть недостатки, так же как и достоинства; так что постарайся их исправить. Но даже сейчас, как говорят деревенские жители, я собираюсь одолжить свою собственную лошадь. Мне нужны его услуги на три дня, если вы одолжите его мне — вы еще не готовы отправиться в путь?

- Пока нет, сир, - ответил Вудвилл, - но еще через неделю я надеюсь выйти в море.

- Что ж, тогда пришлите этого человека ко мне, и он присоединится к вам через четыре дня, - ответил Генри. - Но позвольте мне повидаться с вами завтра, мой добрый друг, прежде чем вы отправитесь домой, потому что я хотел бы продолжить разговор с вами. Королю редко удается встретить человека, с которым он может открыто высказать свои мысли; и я уже нахожу разницу, которая огорчает меня. Повеление и послушание, аргументы государства и политики, лестное согласие с моим мнением, правильное или неправильное, похвала, широкая и грубая, или аккуратная и наполовину скрытая, — всего этого у меня может быть в избытке; но друг, в чью грудь можно без стеснения изливать свои мысли, печальные они или веселые, - редкость при дворе. Так что пока прощай, Ричард. Вы, конечно, останетесь здесь на банкет в Холле; и позвольте мне увидеть вас завтра утром, около восьми часов.

Ричард Вудвилльский, как и следовало ожидать, почувствовал глубокое удовлетворение от доверия, которое подразумевали слова короля, и ответил: "Я не премину, сир, посетить вас в этот час с большей благодарностью за ваше доброе мнение, чем за любую другую услугу. На банкете я постараюсь найти место и пришлю к вам Неда Дайрема. Вы примете его сейчас?"

"Да, немедленно", - ответил король, - "ибо, клянусь честью! эти лорды и епископы, которые ждут меня, будут долго думать обо мне. Я закажу тебе место внизу; но запомни, Ричард— если ты встретишь Симеона Ройдонского, не ищи с ним ссоры; и передай мои приказания сэру Генри Дэйкру, чтобы он ни под каким предлогом больше не вызывал его на ристалище без моего ведома и согласия. Что касается Неда Дайрэма, он скоро присоединится к вам. Нет такого способа, которым он не мог бы быть вам полезен; ибо едва ли существует на земле шанс, к которому не был бы подготовлен его острый ум. Я встретил его первым, когда изучал алхимию у бедняги, который в погоне за наукой выбросил все свое богатство в трубу своей печи и больше не мог содержать этого мальчика. Затем я нашел его в оружейной мастерской, где он ковал твердое железо, и оттуда я забрал его. У него тысяча качеств, как плохих, так и хороших. Я считаю его честным, но язык у него несколько развязан, и то, над чем дикий принц мог бы посмеяться, может не соответствовать достоинству короны. В вашем поезде он научится лучше, но в настоящее время у меня есть для него поручение, так что пришлите его ко мне поскорее.

Ричард Вудвилльский поклонился и удалился; и, спустившись в Зал, он позвал Неда Дайрема, который был полон сил, помогая королевским офицерам накрывать на столы, — и велел ему идти прямо к королю. Мужчина рассмеялся и убежал выполнять приказание, и прошло около трех четвертей часа, прежде чем монарх появился в зале, который к тому времени был почти заполнен гостями, приглашенными на банкет. За ним последовала свита высокопоставленных вельмож и церковников, которых Вудвилл видел ожидающими в зале наверху; и многочисленные столы, которых было столько, сколько могло вместить это огромное здание, вскоре были переполнены.

Читателю было бы скучно, если бы я дал какой-либо отчет о самом обычном событии, таком как королевский пир тех дней, — если бы я назвал количество съеденных быков и овец, каплунов, уток, гусей, лебедей и павлинов, которые появлялись на столе. Достаточно того, что один из королевских слуг поместил Ричарда Вудвилла в соответствии с его рангом; что банкет со всеми его церемониями затянулся, но спокойствие молодого джентльмена не было нарушено видом Симеона Ройдонского, который, если и был в Зале, старался не попадаться Ричарду на глаза. Нижняя часть зала была заполнена менестрелями, музыкантами и слугами; и музыка, как обычно, сопровождала пир; но время от времени со двора перед дворцом и соседних улиц доносились громкие крики, смех и взрывы песен, свидетельствующие о том, что веселье и разгул толпы все еще продолжались, в то время как король и его вельможи пировали внутри.

Таким образом, когда банкет закончился, монарх покинул зал, а Ричард Вудвилльский вместе с остальными гостями вышел во двор, он не был удивлен, обнаружив снаружи веселую сцену, все улицы были заполнены людьми, и каждый предавался веселью и развлечениям. Ворота двора были распахнуты, чернь допущена к самым дверям дворца, и толпа в несколько сотен человек собралась вокруг площадки в центре, где была сложена огромная куча сухих дров для августейшей церемонии запекания целого быка, за которой должным образом наблюдали полдюжины поваров в белых колпаках и целая армия поварят и вертелов. По разным углам стояли бочки с крепким пивом, а рядом с аббатством бил фонтан из четырех ручьев, наполненных вином. В одном месте люди толкались и отталкивали друг друга, чтобы добраться до эля или вина; в другом они весело танцевали под звуки виолы; а еще дальше был акробат, принимавший всевозможные странные позы на потеху зрителям. Громкие крики и восклицания, раскаты смеха, звуки тысячи различных музыкальных инструментов, играющих столько же разных мелодий, с поющими голосами и другими, рекламирующими товары нескольких видов, приготовленные для празднования этого дня, создавали странный и не очень мелодичный гул; но в целом царила атмосфера праздника и ликования, веселья и добродушия, которые компенсировали шум и толпу.

Ричард Вудвилльский распорядился, чтобы его лошадей отвели в гостиницу в Чаринге, пока они ждали в зале перед началом банкета; и теперь он направился пешком сквозь толпу во дворах дворца к воротам. Пробраться к выходу было довольно трудно, так как уже сгущались сумерки, и толпа стекалась от достопримечательностей, которые были представлены на более открытой дороге в Чаринг в течение последних двух-трех часов, чтобы посмотреть на запекание быка и получить несколько ломтиков, которые должны были быть розданы около девяти часов.

Наконец, однако, он оказался на более свободном воздухе; но все равно через каждые четыре-пять ярдов он натыкался на веселую компанию, либо стоявшую и разговаривавшую друг с другом, либо собравшуюся вокруг какого-нибудь шоу, либо какого-нибудь певца или музыканта. Это была одна постоянная череда лиц: одни молодые, другие старые, одни красивые, другие уродливые, но все они были незнакомы Ричарду из Вудвилла. Тем не менее, не раз он встречал такие же веселые приветствия, какими его встречали верхом; и когда он останавливался то тут, то там, разглядывая ту или иную веселую компанию, его дважды приглашали присоединиться к танцу, а еще чаще требовали внести свой вклад в оплату бедного менестреля своей свирелью или цитрой.

Менестрели действительно не были, по крайней мере в те дни, очень возвышенной расой существ; их поэтические способности, если они когда-либо в этой стране и обладали какими-либо, полностью растворились в музыке; и, хотя они иногда пели под свои собственные инструменты или под чужие, стихи обычно были либо старинными балладами, либо поэтическими произведениями, сочиненными людьми более образованными, чем они сами.

Почти напротив старого жилища королей Шотландии ухо Вудвилла уловило звуки пения очень сладкого голоса; и, приблизившись к группе людей, собравшихся вокруг, он увидел старика, игравшего на инструменте, чем-то похожем на современную гитару, но значительно уступающем ей, в то время как рядом с ним девушка с тонкими чертами лица и, по—видимому, — поскольку свет был слабым - прекрасным цветом лица, одетая в несколько странный костюм, изливала свою любовь восхищенным ушам юношей и дев. Она почти закончила песню, когда к ней подошел молодой джентльмен, а минуту или две спустя она обошла всех с кепкой в руке, прося пожертвования у слушателей.

Вудвилл был доволен и бросил несколько мелких серебряных монет, более чем равных тому, что дали остальные; и, заняв свое место рядом со стариком, она прошептала ему на ухо несколько слов, после чего он немедленно снова ударил по своему инструменту, и она начала другую песенку, по—видимому, в честь своего щедрого слушателя:

ПЕСНЯ.

Барка у берега,

Ветер в парусах,

Не бойся рева бури,

В шторме есть удача;

Для истинного сердца и доброты,

Его воздаяние найдет,

Заслужит похвалу,

И золотые дни,

И будет жить во многих сказках.

О, отправляйся ты далеко или близко,

В Палестину или Францию,

О тебе будут вздыхать мягкие сердца,

И слава увенчает твое копье;

Для истинного сердца и доброты

Воздастся,

Заслужит похвалу,

И золотые дни,

И пять во многих сказках.

В придворном зале или на поле боя,

Все равно тебе улыбнется удача;

Твое сердце будет твоим щитом,

А любовь - острием твоего меча;

Ибо истинное сердце и доброта

получат свое воздаяние,

Заслужат похвалу,

И золотые дни,

И будут жить во многих сказках.

Жаворонок запоет в вышине.

По каким бы берегам ты ни странствовал;

Соловей постарается,

Чтобы вызвать ту, кого ты любишь;

Для истинного сердца и доброты,

Найдет Свое воздаяние,

Заслужит похвалу,

И золотые дни,

И будет жить во многих сказках.

В часы боли и горя,

Если тебе придется это вынести.

Твоя грудь познает облегчение,

В испытанной и чистой чести;

Для истинного и Доброго сердца,

Его воздаяние найдет,

Заслужит похвалу,

И золотые дни,

И останется во многих сказках.

И Удача рано или поздно

Вручит драгоценный приз;

За поступки, вопреки судьбе,

Вызывай улыбки в женских глазах;

И истинное сердце, и доброта,

Найдут Свое воздаяние,

Заслужат похвалу,

И золотые дни,

И будут жить во многих сказках.

Песня была полна надежды и жизнерадостности; и хотя мелодия была простой, как и вся музыка в те дни, она удачно сочеталась со словами. Ричард Вудвилльский хорошо понимал, что, хотя этот стих, конечно, не был импровизацией, он предназначался ему; и, чувствуя благодарность девушке за ее обещания успеха, он достал свой кошелек и протянул ей еще одну монету. Она грациозно шагнула вперед, чтобы принять его, и на этот раз протянула красивую маленькую ручку вместо шляпки, которой она до этого обводила толпу; но как раз в этот момент группа всадников подъехала на полном скаку и, словно ради забавы — вероятно, под воздействием вина — яростно проскакала сквозь небольшой кружок, собравшийся послушать песню.

Слушатели, молодые и деятельные, легко расступились, но не таков был старый менестрель, который стоял неподвижно, словно сбитый с толку, и был сбит с ног и растоптан одним из всадников. Девушка, его спутница, с визгом и Ричард Вудвилльский с криком негодования вместе бросились вперед; и последний, схватив лошадь, натворившую беду, за уздечку, своей мощной рукой заставил ее сесть на задние лапы, тяжело сбросив всадника наземь. Когда человек спустился, его капюшон был откинут назад, и Вудвилл увидел лицо Симеона Ройдонского. Но он остановился, чтобы больше не замечать его, мгновенно повернувшись, чтобы поднять старика и попытаться поддержать его. Однако у бедного менестреля не было сил, и, испугавшись, что он сильно ушибся, молодой джентльмен воскликнул: "Боже милостивый! почему ты не убрался с их пути?

Старик ничего не ответил, но девушка ответила, ломая руки— "Увы! он слеп!"

- Давайте скорее отнесем его в какую-нибудь больницу! - сказал Ричард. - он оглушен. Кто поможет нести его?

- Я так и сделаю, сэр!— Я так и сделаю! - ответили полдюжины голосов из толпы, и старого менестреля немедленно подняли на руки трое или четверо крепких молодых людей и понесли в соседний женский монастырь и больницу Святого Джеймса в сопровождении его прекрасной спутницы.

Вудвилл собирался последовать за ним, но сэр Симеон из Ройдона, который к этому времени уже вскочил в седло, преградил ему дорогу, сказав свирепым и горьким тоном: "Ричард из Вудвилла, я запомню это!"

"И я этого не забуду, Симеон Ройдонский", - ответил тот, едва удержавшись от того, чтобы не наказать его на месте. "Убирайся отсюда! Ты уже достаточно натворил бед!"

Рыцарь собирался ответить, но из толпы вырвался крик проклятия, и в тот же миг камень, пущенный невидимой рукой, попал ему в лицо, сильно порезав щеку и пошатнув его в седле. Его спутники, встревоженные тем, что они натворили, уже ускакали; и, видя, что ему, вероятно, плохо придется в руках толпы, Ройдон пришпорил своего коня и поскакал за ними, на ходу бормоча проклятия.

Ричард Вудвилльский вскоре догнал маленький отряд, который спешил с раненым мужчиной к монастырской сторожке, и застал бедную девушку горько плачущей.

- Увы! благородный господин! - воскликнула она, едва увидев его. - Он мертв! Он не говорит!— его голова запрокидывается!"

"Я не верю — я не верю!" - ответил Вудвилл. - Вероятно, он всего лишь оглушен ударом и скоро оправится.

Она скорбно покачала головой, и в следующее мгновение один из молодых людей, взявших кифер старика, выступил вперед раньше остальных и позвонил в колокольчик у ворот монастыря. Дверь тут же открыли, и Вудвилл вкратце объяснил портье, в чем дело.

- Приведите его сюда, - сказал старик. - мы позовем на помощь. Добрая настоятельница искусна в таких вещах, а брат Мартин еще более искусен; и он ближе всех, потому что жилище монаха находится всего лишь чуть ниже. Пусть кто-нибудь из мужчин сбегает вниз и спросит о брате Мартине.

Тем временем старого менестреля внесли и уложили на тюфяк в комнате привратника; и когда весть о несчастном случае распространилась, вигвам быстро наполнился монахинями с опущенными вуалями, все нетерпеливо расспрашивали, что случилось.

Настоятельница и брат Мартин появились в ту же минуту; и в ответ на их вопросы Вудвилл изложил суть дела; ибо бедная девушка, убитая горем, стояла на коленях рядом со своим старым товарищем и подносила к его неподвижным губам маленький крестик черного дерева, который носила на шее.

"Уступи нам место, дитя мое, уступи нам место!" - сказал брат Мартин, ласково кладя руку ей на плечо; и, получив доступ к тюфяку, они с настоятельницей приступили к осмотру повреждений, полученных бедным стариком. Однако их поиски были недолгими, потому что, пощупав рукой затылок, а затем положив пальцы на пульс, добрый монах обернулся с серьезным выражением лица, сказав: "Да смилуется Бог над его душой, ибо она ушла к Нему".

Бедная певица закрыла глаза руками и горько зарыдала. Все остальные на мгновение замолчали, а затем Ричард Вудвилльский, повернувшись к настоятельнице, сказал тихим голосом: "Я буду умолять вас, леди, позаботиться со всем милосердием о погребении этого бедняги и о том, чтобы в вашей часовне были отслужены мессы за упокой его души. Кроме того, если бы вы, как добрый христианин, проявили немного внимания к этой бедной девушке, которая, я полагаю, является его дочерью, я был бы рад, потому что это может больше подойти вам, чем мне; но какие бы расходы ни стоили монастырю, я возмещу их, хотя, видит Бог, я не слишком богат. Меня зовут Ричард Вудвилльский, и завтра, если вы пришлете ко мне гонца, меня можно будет найти в "Желуде", сразу за домом епископа Даремского. Однако вы должны отправить письмо до восьми или после десяти, потому что в восемь я должен быть у короля.

Настоятельница склонила голову, просто сказав: "Я так и сделаю", и Вудвилл повернулся, чтобы уйти; но бедная девушка, услышавшая его слова, вскочила и, схватив его руку, прижалась к ней губами, затем снова опустилась на колени у тюфяка и, казалось, молилась.

Без дальнейших слов Вудвилл покинул сторожку; привратник поспешил открыть ворота, и молодой джентльмен вышел вместе с людьми, которые принесли или сопровождали бедного старого менестреля. Однако, как только он добрался до дороги, он услышал голос, произнесший: "Ричард Вудвилльский, прощай и помни!"

Он вздрогнул и обернулся; но хотя говорил женский голос, вокруг него не было никого, кроме мужчин; и в тот же миг ворота тяжело закрылись.


OceanofPDF.com

Глава IX - Больной разум

*

Мы должны ненадолго вернуться, дорогой читатель, к сценам, с которых впервые начался наш рассказ, и к старому залу доброго рыцаря Данбери. Ричард Вудвилльский и сэр Генри Дэйкр отсутствовали два дня, отправившись в другую часть Хэмпшира, где мы в некоторой степени показали их путь; и сэр Филип Бошан сидел у камина, размышляя, в то время как его дочь Изабелла и прекрасная Мэри Маркхэм сидели рядом, деловито протыкая иголкой пяльцы для вышивания и не осмеливаясь нарушить его задумчивость даже разговором шепотом. Время от времени старик бормотал себе под нос несколько фраз, из которых обе дамы могли уловить лишь отдельные фрагменты, такие как: "Они должны знать к этому времени, — Дакр не мог не сделать этого, — я уверен, это для того —" и еще несколько подобных выражений, показывающих, что его мысли были заняты экспедицией его племянника и его друга, о цели которой ни Изабель, ни Мэри не получили никакой информации.

Однако нельзя сказать, что они ничего не подозревали; ибо об намеках сэра Симеона Ройдонского им сообщили; и, хотя Изабелла не была ни слабой, ни склонной к страху — дочь рыцаря в рыцарский век, — она не могла не смотреть вперед с чувством благоговения и неопределенного замирания сердца при мысли о событиях, которые, вероятно, последуют. Она была полностью уверена, что испытывала по отношению к сэру Генри Дэйкру только одно чувство — уважение к его высокому характеру и благородному сердцу и жалость к непрекращающемуся горю и тревоге, которые поведение ее кузена навлекало на него с ранней юности. Но такие чувства - очень коварные проводники и уводят нас далеко за ту точку, на которой, как они говорят нам, они остановятся. С ней они тоже имели для этого все возможности, потому что она полностью доверяла им. На ее плечи также легла задача успокоить его после всего, что он выстрадал, — действительно, опасная задача для молодой, доброй, нежной и полной энтузиазма женщины по отношению к мужчине, которым она восхищалась и уважала. Но, с другой стороны, они знали друг друга с младенчества, подумала она; они выросли вместе, как брат и сестра, и узы между ними только укрепились после помолвки Дэйкра с ее кузиной.

Можно спросить, зарождались ли когда-нибудь сомнения у Изабеллы после смерти Кэтрин относительно ее собственных чувств к Дакру? Возможно, так оно и было; но, если так, она была немедленно изгнана; и она рассматривала саму эту мысль как противоречащую ее собственным мотивам. Она надеялась, что никогда больше не потерпит, чтобы подобное беспокоило ее. "Дэйкр любил Кэтрин — несомненно, он любил ее; и все же..." но возникли новые сомнения; и Изабелла, желая оставаться слепой, все же обратилась к другим размышлениям.

Мэри Маркхэм, с другой стороны, имея меньше причин для беспокойства и не имея причин закрывать глаза, видела более ясно и судила более точно. Она знала, что Изабель Бошан любит Гарри Дэйкра, и верила, что любила его давно; хотя она полностью отдавала ей должное и была уверена, что ее прекрасная спутница так же мало знает о том, что находится у нее на груди, как и о сокровищах под водой. Но Мэри была уверена, что с Дэйкром дело обстояло иначе в том, что касалось его собственных ощущений. Она заметила его взгляд, когда он обратился к Изабель, увидела слабую улыбку, появившуюся на его губах, когда он заговорил с ней, и заметила борьбу, которая часто происходила, когда склонность побуждала его искать ее общества, а мысль об опасности и несправедливости удерживала его — борьбу, в которой любовь слишком часто одерживала победу. Она не сомневалась, что он отправился призвать Симеона Ройдонского выступить с доказательствами своих обвинений или поддержать их копьем; и, хотя она почти не сомневалась в исходе такого поединка, если он состоится, она чувствовала печаль и беспокойство как за Изабель, так и за Дэйкра.

Есть люди, чей природный характер, несмотря на все ухищрения скрыть его, проникает сквозь все маски и вызывает ощущения, которые кажутся необоснованными даже тем, кто испытывает их, не будучи в состоянии проследить их источник. Таким человеком был сэр Симеон Ройдонский. Никто из семьи сэра Филипа Бошана никогда не видел его в совершении какого-либо низкого или нечестного поступка; и все же во всем этом доме, от старого рыцаря до мальчика-коновода, не было ни одного, кто внутренне не верил бы, что он способен на любое хитрое мошенничество. Таким образом, его инсинуации в отношении сэра Генри Дэйкра были пропущены как пустой звук, по крайней мере, на время; но, тем не менее, у всех в головах было твердое убеждение, что сомнения, которые он пытался вызвать, глубоко затронут сердце их несчастного объекта и отравят все течение его существования, если только какое-нибудь счастливое событие не прольет свет на истинные обстоятельства смерти бедной Кэтрин Бошан.

Таким образом, вся компания пребывала в печальном и мрачном настроении; и даже веселый, юный дух Мэри Маркхэм был омрачен, когда они сидели у камина в большом зале одним из тех апрельских вечеров, когда после летнего солнечного дня возвращается холодная зима со своим подходящим спутником - ночью.

Однако, пока они сидели таким образом, каждый занятый своими мыслями, во дворе послышался топот лошадиных копыт, и через минуту вошел сам Дакр. Он медленным шагом поднялся по ступенькам в конце тротуара, и все взгляды были обращены к его лицу, чтобы уловить по его виду какой-нибудь признак того душевного состояния, в котором он вернулся. Старый рыцарь встал и, взяв его за руку, спросил тихим голосом: "Какие новости, Гарри? Нет, мальчик, тебе не нужно пытаться скрыть это от меня — я знаю, зачем ты пришел. Будет ли клеветник сражаться?"

- Нет, мой благородный друг, - ответил Дакр. - он не только негодяй, но и трус. Вот его трусливый ответ; вы можете прочитать его вслух. Теперь дело закрыто, и этой надежды больше нет ".

- Тебе не следовало этого делать, Гарри, не посоветовавшись со мной, - сказал сэр Филип. - У меня есть некоторый опыт в подобных вещах. В самом последнем поединке между двумя джентльменами любого ранга и положения я был знатоком боя и хорошо знаю, что относится к рыцарскому поединку.

- В этом я был полностью уверен, - ответил Дакр, пожимая ему руку. - и к вам я должен был обратиться за советом и помощью, как только подвел его к сути дела; но я счел за лучшее промолчать, пока это не будет сделано. Возможно, я был тщеславен, сэр Филип, думая, что эти милые леди могут проявить какой—то интерес к подобному делу — могут беспокоиться даже за меня; и хотя я знал, что они с удовлетворением увидели бы, как я выступил в защиту своей чести, и попросили бы Бога ускорить мой путь, все же было излишне говорить о том, что должно было произойти, пока это не произошло - и вы увидите, что этого никогда не будет ".

— Прочти это, Хэл, прочти, - сказал рыцарь. - У меня старые глаза.

Сэр Генри Дэйкр прочел письмо, с содержанием которого мы уже ознакомились, а сэр Филип Бошан и Мэри Маркхэм без стеснения прокомментировали его, хорошо отметив низость и искусность письма; но Изабелла хранила молчание; и, опустив взгляд на свое вышивание, из ее ярких глаз скатились слезы. Множество эмоций смешалось, чтобы вызвать это падение; она до глубины души почувствовала, как горько, должно быть, жить с таким сомнением, нависшим над нами навсегда, подобно темному облаку; и неоднократное упоминание имени Кэтрин вызвало в ее памяти во всей свежести воспоминание о печальной судьбе ее кузины; и она также подумала, насколько счастливой могла бы быть своенравная девушка, если бы только знала, какими преимуществами наградили ее Небеса.

Дэйкр увидел слезу и отметил молчание, но не понял ни того, ни другого совершенно верно; ибо при раненом месте в сердце легчайшее прикосновение причинит пытку. Однако он сел вместе с остальными; он постарался немного рассеять свою мрачность; он рассказал о своем путешествии с Ричардом Вудвилльским и сообщил старому рыцарю, что его недавний гость, Хэл Хэднокский, теперь король Англии; но, в то время как сэр Филип от души смеялся и называл своего государя "безумным мальчишкой", его юный друг снова погрузился в глубокую задумчивость, и мрачная мысль о том, что он, должно быть, навсегда останется человеком, подверженным сомнениям и подозрениям, снова овладела его разумом.

На следующее утро, когда он встал, он был более жизнерадостным. Сон, который всю последнюю неделю лишь короткими проблесками посещал его веки, в эту ночь не потревожил его; и, что казалось ему еще более необычным, вместе со сном пришли сладкие сны, вернув ему счастье прежних дней. Он снова казался мальчиком и бродил с Изабель Бошамп по окрестным лесам и полям; слышал, как птицы поют над водой, и наблюдал за рыбой, снующей по ручью. Лето и солнечный свет были на их пути, и то туманное великолепие, которое можно увидеть только в ночных видениях, словно изливалось из какого-то тайного источника в сердце человека, когда исчезает давление всех внешних вещей, — слабый признак, возможно, приспособления его духа к удовольствиям более светлого мира, чем этот. Он проспал дольше обычного, а когда проснулся, то обнаружил старого рыцаря и его дочь в зале.

- Я собираюсь спуститься вниз, Гарри, - сказал сэр Филип, - чтобы уладить разногласия между некоторыми монахами и Роджером Дейли из Литтл-Энн по поводу его поля. Я найду тебя, когда вернусь.

- Нет, я пойду с тобой, благородный друг, - ответил Дакр. - Я хочу видеть моего доброго господина аббата.

- Этого ты не сможешь сделать, если не поедешь верхом в Лондон, - ответил старый рыцарь. - Вчера рано утром он отправился присутствовать на коронации короля. Оставайся с Изабеллой и Марией. Я скоро вернусь".

Это было слишком заманчивое предложение, чтобы от него отказаться; и пока сэр Филип с пажом, несущим его тяжелый меч, спускался в аббатство, Дакр остался с Изабеллой наедине в холле. Они наблюдали за ее отцом от двери, пока он не скрылся в лесу, а затем, повернувшись, несколько минут ходили взад и вперед по покрытому камышом тротуару, не разговаривая. Сердце Дэйкра было полно тревожных мыслей; и хотя он очень хотел понять чувства Изабеллы и найти хоть какое-то основание для будущей надежды, все же он боялся обнаружить, что все его опасения подтвердились; и слова задрожали на пороге речи, не будучи произнесенными. Изабель, однако, была более уверена в себе и менее отдавала себе отчет в собственных ощущениях; она видела душевное состояние Дакра и горевала о нем, и страстно желала дать ему утешение, как в былые дни. Обнаружив, что он не начал рассказывать о своих заботах и горестях, она решила сделать это сама; и после паузы, во время которой она чувствовала волнение и колебалась, сама не зная почему, она сказала: "Я рада поговорить с тобой наедине, Гарри; потому что я вижу, что ты очень, очень опечален, и я бы хотела убедить тебя утешиться".

- О, многое меня так огорчает, дорогая Изабелла, - ответил рыцарь со слабой улыбкой, - но со временем я постараюсь исправиться.

- Нет, Гарри, - ответила она, - ты не можешь скрыть от меня причину своей печали. Я знаю тебя с детства, слишком хорошо, чтобы не понимать всего этого. Ты всегда слишком ревновал к своей славе; и теперь я знаю, что из-за того, что этот лживый, плохой человек намекал на вещи, которые никогда не приходили тебе в голову, ты воображаешь, что люди будут подозревать тебя ".

- А они этого не сделают, Изабель? - спросил Дакр. "Возможно, я не сказал бы, что подозреваю меня; ибо подозрение - вещь более устойчивая и осязаемая, чем то, чего я боюсь; но не возникнут ли сомнения, возникающие в умах людей против их воли и вопреки их разуму? Разве они не будут время от времени, когда будут думать о Генри Дэйкре, об этой печальной истории и этих мрачных скандалах, разве они не будут спрашивать себя, что, если бы это было действительно так?"

- О! нет, нет! Гарри, — тепло ответила его прекрасная спутница, - никто так не подумает, кто тебя знает - вообще никто так не подумает, кроме низких и нехороших людей, которые сами способны на такие поступки.

- В самом деле, Изабелла! - сказал Дакр. - И вы действительно так считаете? Вы не знаете, как цепляются подозрения, дорогая леди. Если вы испачкаете шелковую одежду, сможете ли вы когда-нибудь сделать ее прозрачной и блестящей, какой она была когда-то? а слава мужчины или женщины имеет еще более тонкую и хрупкую текстуру. Там одно пятно, одно прикосновение длится вечно".

Добрыми и нежными словами и всеми доводами, какие только мог позволить ее собственный небольшой опыт, Изабель Бошан пыталась успокоить его; и ей удалось, по крайней мере, в одном — убедить его в своей полной уверенности в его чести, что он был накануне самого сурового испытания. Признание в любви застыло у него на губах, и, если бы оно было произнесено тогда, возможно, в ее стремлении доказать свою убежденность в его невиновности она была бы встречена таким теплым ответом, который пролил бы лучший бальзам на его сердце, хотя первым впечатлением от нее могли быть волнение и тревога. Но прежде чем он успел произнести слова, от которых зависела его судьба, к ним присоединилась Мэри Маркхэм, и он стал ждать другой возможности. Ночью Дэйкр возвращался в свой дом; но каждый день он шел в холл, и его настроение менялось, как переменчивое утро, иногда солнечное, с надеждой и временным забвением, иногда полное облаков и мрака, когда память возвращала подозрения, которые были направлены против него. Эти подозрения также часто приходили ему на ум, даже из-за его собственных поступков, поскольку он страстно стремился выяснить, с чьей помощью весь его план действий в злополучную ночь смерти бедняжки Кэтрин Бошан был передан сэру Симеону Ройдонскому. Но, поступая таким образом, он только терзал собственный дух и не получал никакой информации; кто бы ни был шпионом, он оставался скрытым.

Таким образом, прошло три или четыре дня, прежде чем ему представилась вторая возможность поговорить с Изабеллой наедине; но по прибытии в дом сэра Филипа Бошана утром 9 апреля слуга, которого он застал в холле, сообщил ему, что семья отправилась в парк; и, сразу же последовав за ним, он обнаружил Изабеллу сидящей под деревьями в одиночестве. Казалось, она плакала, и Дэйкру было приятно пытаться утешить ее, которая так часто была его собственным утешителем.

- У тебя слезы на глазах, дорогая Изабель, - сказал он, когда она грациозно поднялась ему навстречу. - Что вас огорчило?

"Вы не видели моего отца?" - спросила леди. "Разве вы не знаете, что наша дорогая Мэри собирается покинуть нас?" Она сегодня уезжает в Лондон, и он пока едет с ней.

- В самом деле! - воскликнул рыцарь. - Это очень неожиданно.

— И очень грустно, - ответила Изабелла. - В холле и без нее будет тоскливо... Я не могу не плакать и никогда не перестану сожалеть о ее уходе.

- Нет, нет, время принесет утешение, дорогая Изабелла, - ответил Дакр. - Ты часто говорила мне об этом.

- И ты поверил мне, Гарри? - ответила леди со слабой, почти укоризненной улыбкой. - Даже прошлой ночью ты был печальнее и серьезнее, чем когда-либо.

"Да, но это другой случай, — возразил Дакр. - можно потерять друга - да, даже ценой смерти; можно потерять что угодно легче, чем честь и известность".

- Но твоя потеря - это только в твоем воображении, Дэйкр, - ответила она. "Кто верит этому обвинению, что Симеон Ройдонский осмеливается намекать, но не признаваться? Кого это затронуло? В ком вы видите перемену? Конечно, не в моем отце, конечно, не во мне".

- Нет, конечно, Изабелла, - сказал он, немного подумав. - но пока у меня не было возможности провести испытание. Прислушайтесь, и я изложу суть дела. Предположим, дорогая Изабелла, что я полюбил; предположим, что леди, которую я любил, услышала эту историю; предположим, что она любила меня очень сильно раньше, и теперь, стоя у ее колен, я буду молить о благословении ее руки; не возникнет ли у нее сомнений, не возникнет ли колебаний? Разве она не спросила бы себя...

- О нет! - воскликнула Изабелла, но Дэйкр продолжал, не дав ей закончить.

- Ты не принимаешь это близко к сердцу, дорогая Изабель, - сказал он. — Предположим, вы были бы этой леди... Предположим, что все надежды и счастье Гарри Дэйкра на всю жизнь зависели от вашего ответа; предположим, что вам, которая так часто утешала его в горе, успокаивала в гневе, успокаивала в тревоге, он сказал бы: "Изабель, будешь ли ты моей утешительницей всю жизнь, звездой моего существования, воздаянием за все, что я выстрадал?" Разве вам не пришло бы в голову...

Изабель сильно задрожала, а ее щеки стали пепельно-бледными.

- Этого достаточно, - сказал Дакр дрожащими губами. - Я получил ответ! Это воспоминание никогда не изгладится из вашего сердца. Этого достаточно!"

- О нет, нет! - воскликнула Изабелла; но, как почти всегда бывает, когда одно слово может все прояснить, ее прервали; прежде чем она успела продолжить, на ступеньках дома появился старый добрый сэр Филип Бошан, который махал им, чтобы они возвращались, и громко кричал: "Привет!"

Они оба повернулись и молча направились в холл. Изабель хотела что-то сказать, но волнение пересилило ее. Она хотела, чтобы Дэйкр хоть одним словом дал ей возможность ответить; но его сверхчувствительное сердце было убеждено в ее чувствах — он неверно истолковал их; и он не стал бы заставлять ее говорить то, что, по его мнению, было больно произносить ей и слышать ему. Дважды она решалась объясниться, но дважды сердце подводило ее в момент казни; и только когда они были в нескольких шагах от того места, где стоял ее отец, она смогла тихо сказать: "Ты ошибаешься, Гарри; действительно, ты ошибаешься!"

Он с горькой улыбкой покачал головой и молча пошел дальше.


OceanofPDF.com

Глава X - Девушка менестреля

*

В назначенный королем час Ричард Вудвилльский прибыл во дворец и сразу же был представлен Генриху. Монарх был теперь совершенно один и, казалось, пребывал в более веселом, менее задумчивом настроении, чем накануне. - Ну, Ричард, - сказал он, - как ты провел прошлую ночь? надеюсь, вы нашли комнату в холле и место за столом?

- Да, сир, - ответил Вудвилл, - и пока я был здесь, все было хорошо; но когда я вернулся домой, в свою гостиницу, я увидел, как произошло то, что огорчило меня и огорчило бы и ваше высочество, если бы об этом стало известно.

- Говори, говори, - сказал король. - Я сейчас нахожусь в таком положении, что каждый день вынужден слышать то, что оскорбляет мой слух, если я хочу исполнить первый долг короля и вершить правосудие над своим народом. Что это ты видел?"

Коротко и точно Ричард Вудвилльский, как он и определил ранее, изложил монарху факты, повлекшие за собой смерть старого менестреля в результате жестокого поступка сэра Симеона Ройдонского и его спутников; и он увидел, как лоб Генри сильно нахмурился, а щеки вспыхнули. Когда он закончил, король встал со своего кресла, прежде чем заговорить, и дважды прошелся по маленькой комнате, в которой молодой джентльмен нашел его.

"Это плохо, - сказал он наконец, - это плохо; но я не должен вмешиваться в ход закона. Конечно, по этому делу будет проведено расследование. Если закон не накажет за это преступление, я мог бы сам понести какое-нибудь наказание и, изгнав этого человека из моего двора и присутствия, выразить свое возмущение его опрометчивым презрением к человеческой жизни и страданиям, если не сказать хуже. Но у меня другие взгляды, Ричард; и если я должен нанести удар, я сделаю это эффективно.

- Я вас не понимаю, сир, - ответил Вудвилл, видя, что король замялся.

"Нет, пожалуй, нет", - сказал Генри; затем, снова погрузившись в размышления, он больше минуты стоял, уставившись в землю. "Позовите мне пажа, - продолжил он наконец, - я хочу повидаться с этим сэром Симеоном Ройдонским".

Ричард Вудвилльский повиновался; и когда мальчик появился, Генри приказал ему ясными краткими словами, которыми люди сильного и точного ума отдают даже самые незначительные приказы, узнать у сержанта у ворот, где можно найти сэра Симеона Ройдонского, а затем немедленно вызвать его к себе.

- Он должен выплатить некоторую компенсацию дочери старика, или кем бы она ни была, что бы там ни говорил закон, - продолжил король, обращаясь к своему спутнику после разговора с пажом. - Но скажи мне, Ричард, это было единственное приключение, с которым ты столкнулся вчера? Нед Дайрам сказал мне, что кто—то в толпе назвал тебя по имени и попросил не позволять бедной Дэйкре сражаться с Симеоном Ройдонским - похоже, она предвидела мои приказы.

- Она действительно так и сделала, сир, - ответил Вудвилл, - но я так и не смог узнать, кто это был, хотя она снова заговорила со мной у ворот монастыря, когда я выходил.

"Это очень странно, - сказал король. - Разве вы не узнали этот голос?"

"Он казался несколько искаженным, - ответил молодой джентльмен, - но все же это был явно женский голос; и в нем были нотки, знакомые моему уху, но недостаточно отчетливые, чтобы я мог каким-либо образом судить, кто говорил".

"Есть ли среди нас феи, даже в Вестминстере?" - со смехом спросил монарх. "Что ж, мой добрый друг, тебе ничего не остается, как повиноваться своему справедливому наставнику".

- В этом я не ошибусь, сир, - ответил Ричард, - поскольку у меня не будет причин препятствовать Дакру или поощрять его — Симеон Ройдонский позаботится об этом. Но я надеюсь, что ни леди, ни ваше высочество не запретят мне самому наказать этого человека, если возникнет необходимость; ибо, как я уже говорил вам, сир, прошлой ночью я сбросил его с лошади на глазах у его товарищей; и я уверен, что он будет искать мести в той или иной форме.

"Защищаться - право каждого человека, - ответил король. - но я должен настаивать на том, что между вами и сэром Симеоном Ройдонским не должно быть назначенной встречи без согласия вашего государя". Король говорил сурово, почти хрипло, но мгновение спустя добавил мягким и фамильярным тоном: "Правда в том, Ричард, что я решил, насколько это возможно, положить конец как испытаниям битвой, так и междоусобицам за превосходство между моими подданными. Кровь англичан слишком драгоценна для их короля и их страны, чтобы проливаться так часто, как это было до сих пор в частных ссорах. Зло растет; и если его не остановить, наступит время, когда каждая праздная шутка станет предметом борьбы, и человек просто грубой храбрости отважится на любое зло, которое он пожелает причинить другому, потому что он ценит свою жизнь меньше, чем своего ближнего. Такое государство никогда не вырастет при мне. Возможно, недалек тот день, когда, защищая права этой короны, я предоставлю каждому английскому джентльмену возможность продемонстрировать свою доблесть и свое мастерство; но до тех пор я буду крепко держать руку на пульсе вздорных людей. В качестве последнего средства для действительно оскорбленной чести или, с санкции закона, для суда Божьего в темных делах, которые человеческая мудрость не может разрешить, я могу согласиться на обращение к копью; но не раньше, чем будут испробованы все другие средства. Таково мое решение. Пусть этого вам будет достаточно. Я знаю, что вы повинуетесь; и при бургундском дворе, если я правильно расслышал, у вас будет масса поводов, если вы будете слишком переполнены кровью, пролить ее свободно. Я хотел бы сделать тебе кое-какой подарок, мой друг, - продолжал он тоном доброй снисходительности, - но в данный момент я не могу придумать ничего лучшего, чем это.

Он снял с пальца кольцо и протянул его молодому джентльмену, стоявшему рядом с ним, добавив: "Возьми его, Ричард; носи его всегда; и когда ты смотришь на него, думай о Хэле из Хэднока. Но если вы в любое время обратитесь за чем-либо к королю Англии, запечатайте свое письмо этим кольцом, и я вскрою и прочту содержимое сам, и немедленно. Это будет нелегко, но я окажу вам вашу услугу, если она будет такой, о какой, вероятно, попросит Ричард Вудвилл, которого я знаю. Итак, прощайте, и Да благословит вас Бог и приведет к почестям".

Ричард Вудвилльский преклонил колени и поцеловал руку милостивого принца, а затем, покинув его, поспешил обратно в свою гостиницу без приключений.

Все следы праздника последнего дня исчезли; горожане вернулись к своим обычным занятиям; ремесленник отправился на свою работу, купец - на свой склад, торговец - в свой прилавок, монах - в свой монастырь, священник - в свою часовню или церковь. Улицы, хотя и было много спешащих туда-сюда пассажиров, казались по сравнению с ними почти пустыми; и сцена, которая сама по себе была веселой, выглядела унылой из-за отсутствия всего блеска и пышности предыдущего дня.

Гостиница под названием "Желудь", в которой поселился Ричард Вудвилльский, представляла собой низкое здание в том месте, которое мы до сих пор называем Стрэнд, между Крестом в Чаринге и очень маленьким монастырем, который вскоре был присоединен к аббатству Ронсеваль в Наварре и получил название Ронсево. Вход в "Желудь" представлял собой высокую темную арку, и как только Ричард Вудвилльский въехал в сопровождении двух своих слуг — Неда Дайрема он не видел со вчерашнего дня, — хозяин представился и сказал с низким почтением и улыбкой: "Вас искала прекрасная девушка, благородный сэр. В последнее время в ее глазах тоже стояли слезы, полные слез. Надеюсь, ты не вероломный оруженосец, чтобы заставлять плакать хорошенькую девушку.

- Бедняжка, у нее есть на то веские причины, - серьезно ответил Вудвилл. - Я полагаю, это дочь того бедного старика, которого прошлой ночью убили лошади. Когда она сказала, что вернется?

"Она уже здесь! она уже здесь!" - крикнула жена хозяина изнутри. "Как ты можешь быть таким дураком, Дженкин! Я приютил ее, пока не вернулся благородный джентльмен. Я знал, что она не светоч любви, а всего лишь приехала из чужих краев.

"Я никогда не говорил, что она была хорошей женой", - ответил ее муж. "Привести ее наверх, сэр, в вашу комнату?"

"Нет, - ответил Ричард, - до обеда еще час; пусть она пройдет со мной в зал, если там свободно".

- Так оно и есть, благоразумный сэр, - ответил хозяин. - А теперь, уверяю вас, - продолжал он, бормоча что-то себе под нос, уходя, чтобы позвать бедную девушку к ее доброму благодетелю, - у него самого есть возлюбленная, и он боится, что это дойдет до ее ушей, если он будет развлекать хорошенькую девушку в своей комнате.

Возможно, какая-то подобная мысль могла бы прийти в голову Ричарду Вудвилльскому; но, конечно, она никогда бы не пришла ему в голову, если бы не первые подозрения хозяина; и он без колебаний принял бы бедную девушку в своей комнате, хотя менестрели того времени и их последователи, как правило, были несколько распущенным народом. Действительно, странным образом случалось во все века, что те, кто придерживается в качестве своей профессии прекраснейшего из искусств - музыки, которая, казалось бы, призвана возвышать и очищать ум и сердце, - так часто подвергались обвинениям в безнравственной жизни; но так оно и было, увы, хотя это и трудно объяснить.

Пройдя по одному или двум длинным плохо освещенным коридорам, Ричард Вудвилльский открыл дверь комнаты, предназначенной для ежедневных трапез гостей и их хозяина, и ему не пришлось долго ждать объект своего сострадания. Она была одета не так, как накануне вечером, но все же ее одеяние было необычным. Ярко-красного шарфа, которым были повязаны ее черные волосы, больше не было, и пышные локоны были просто обвязаны вокруг ее головы, которая также была частично прикрыта капюшоном из простой серой ткани. Все остальное ее одеяние было белым, за исключением края нижней юбки, которая доходила ненамного ниже колен и была окаймлена двумя полосками золотого кружева. Ее маленькие, изящные лодыжки, светлые, как алебастр, были, тем не менее, ничем не прикрыты, а на ногах были обуты маленькие туфельки из незадубленной кожи, отделанные золотом.

Войдя, она склонила свою прекрасную головку и сказала: "Я пришла поблагодарить тебя, благородный господин".

- Нет, нет, спасибо, моя прекрасная девушка, - ответил Вудвилл, пододвигая ей табурет, когда хозяин удалился. - Я сделал всего лишь то, что должен сделать любой христианин и джентльмен, так что не говори об этом ни слова. Но я рад, что вы пришли, потому что мне очень хочется побольше услышать о вас и узнать, что с вами теперь будет".

- Ах! в самом деле, что? - спросила девушка, опуская глаза, которые до этого были прикованы к лицу молодого джентльмена.

"У вас нет друзей, нет дома, куда вы могли бы пойти?" - спросил Вудвилл.

"В этой стране нет друзей, которые приняли бы меня, нет дома, который был бы открыт для меня", — ответила девушка, и слезы скатились по длинным черным ресницам и потекли по ее щеке. "Мне не дано так предаваться горю, - добавила она. - Если бы это было так, оно бы давным-давно раздавило меня. Но этот последний удар был тяжел, и, подобно тростинке, сломанной бурей, я не подниму головы, пока снова не засияет солнце".

- Но вы англичанин по происхождению? - спросил Ричард из Вудвилла. - Если нет, то вы редко говорите на нашем языке.

-О, да! Я англичанка, - с жаром воскликнула она. - Англичанка сердцем, духом и происхождением, но все же моя мать была из далекой страны.

- И этот бедный старик был твоим отцом? - ну же, расскажи мне что-нибудь о твоей прошлой жизни, - потребовал ее спутник, - чтобы я мог подумать, что можно сделать на будущее.

Девушка явно колебалась; она покраснела, а затем побледнела; и Ричард Вудвилльский начал опасаться, что из-за интереса, который он к ней проявил, его одурачило воображение. "Наверное, она такая же, как все, - подумал он, - и все же то, что ей стыдно говорить об этом, показывает, что у нее остались какие-то добрые чувства".

Но пока он все еще размышлял, девушка воскликнула, всплеснув руками: "О да! Я уверена, что могу вам сказать. Ты не из тех, кто — какими бы ни были его ошибки — лишил бы бедного старика благословенной земли для упокоения или молитв добрых людей за его душу.

- В самом деле, не я, - ответил молодой джентльмен. - Мне кажется, мы не имеем права вершить правосудие или карать за пределами могилы. Когда дух будет призван к своему Создателю, пусть он будет судьей, а не человек. Но говори; я не совсем тебя понимаю".

"Я сделаю свой рассказ коротким", - ответила она. - Этот старик был отцом моего отца; когда—то он был менестрелем в доме великого графа Нортумберленда — я хорошо помню графа, - и это была веселая и счастливая семья. Ему хорошо платили и давали кров, он был очень любим добрым господом и разбогател благодаря его щедротам. Мой отец был крепким и высоким человеком, храбрым и искусным в обращении с оружием; и он был приспешником Перси. Однажды, когда один из родственников графа отправился ко двору императора, я слышал, что моего отца отправили с ним; и он вернулся с моей матерью, уроженкой городка под названием Инсбрук в горах. Я не знаю, слышали ли вы об этом, но, по правде говоря, это прекрасный город.

- Значит, вы видели это? - спросил Ричард из Вудвилла.

- С тех пор не прошло и года, - ответила девушка, - но, судя по моему рассказу. Когда я был еще молод, мой отец сражался и пал вместе с Отчаянным; и вскоре после этого двор герцога был рассеян, а ему самому пришлось бежать в Уэльс или Шотландию, я не знаю, куда именно. Моя мать тосковала и умерла, потому что тамошние люди не любили никого чужого среди них; и после смерти моего отца не называли ее иначе, как иностранкой. Они также смеялись над ее языком, потому что она плохо говорила по-английски; и из-за их насмешек и своего собственного горя она увядала с каждым днем, пока не закрывала глаза. Однако она научила меня своему родному языку, и я его не забыл. Она также научила меня своей вере, и я не отказался от нее".

— И это было... - воскликнул Ричард.

- Святая католическая вера! - ответила девушка, перекрестившись. - и ничто никогда не могло отвратить меня от нее. Но все же я не мог позволить этому разорвать все узы — не так ли, благородный сэр?

"Возможно, и нет", - ответил Ричард Вудвилльский, - "но позвольте мне услышать дальше".

- Когда граф бежал, а моя мать умерла, - продолжала девушка, - мой дедушка взял меня с собой в город Йорк; и, поскольку он был богат, как я уже говорила, его родственники, которых было много в тех краях, были рады его видеть. Он был очень добр ко мне — о, как добр! и научил меня петь и играть на многих инструментах. Но в город, где уже было много тайных Лоллардов, пришел ученик Уиклифа; и бедный старик послушался их и стал одним из них. Я не хотел их слушать, потому что я всегда думал о своей матери и о том, чему она меня научила; и это стало причиной первых недобрых слов, которые мой дедушка когда-либо произносил в мой адрес. Он оплакивал их впоследствии, когда обнаружил, что я не был таким уж непочтительным, как он меня называл. Но тем временем он продолжал путь с Лоллардами; пока однажды ночью, когда они возвращались с места, где встретились, толпа черни и распутных людей не набросилась на них с палками и камнями и страшно избила; и бедного старика привели домой с сильно порезанными лицом и глазами. Некоторые из Лоллардов были схвачены, а двое предстали перед судом и сожжены как еретики. Но мой дед избежал этой участи, потому что к этому времени его глаза стали красными и пылающими, и он держался поближе к своему собственному дому. Краснота наконец прошла, но и свет исчез; и он ежедневно испытывал страх преследования. Однажды ночью, когда он был очень опечален, я спросила его, почему он остался в Йорке, где было так много опасностей; но он покачал головой и ответил: "Потому что я слепой, дитя мое; и у меня нет никого, кто мог бы меня проводить". Тогда я снова спросила его, нет ли у него меня; и думает ли он, что я не пойду с ним на край света; и из того, что он сказал, я поняла, что он давно думал о поездке в чужие страны, но не говорил об этом, потому что думал, что, поскольку я не хочу слышать его народ, я откажусь от него. идти. Однако, когда он увидел, что я готов, его решение вскоре было принято, и мы сначала отправились в город под названием Льеж, где у него был брат, и там мы прожили достаточно счастливо некоторое время; за это брат и вся его семья много размышляли вместе с ним. Но он услышал о человеке по имени Гус, который является великим лидером этой секты в стране под названием Богемия, и решил отправиться туда, так как в Льеже ему угрожали преследованиями. Затем мы долго странствовали по чужим землям. Но зачем мне так растягивать свой рассказ? Мы много чего пережили — были разграблены, обижены, преследуемы, избиты; и деньги, которые у него были, начали таять, не имея никаких ресурсов; потому что мы слышали, что наши собственные родственники и друзья в Йорке разграбили его дом; и один из них завладел им как своей собственностью. Затем я предложил ему, что буду петь на фестивалях и турнирах, чтобы он мог сохранить то немногое, что у него еще оставалось, на случай злых дней. Так мы прошли через Германию, Бургундию, часть Франции и Брабант; и, наконец, он решил вернуться в свою страну, что и сделал, только для того, чтобы быть убитым прошлой ночью, потому что мы и месяца не пробыли в Англии ".

"Увы! моя бедная девочка, - сказал Ричард Вудвилльский, - у тебя действительно печальная история, и, по правде говоря, я не знаю, какой совет дать тебе на будущее. Ты такой одинокий в этом мире, что тебе очень нужен кто-то, кто защитил бы тебя".

"Действительно, - ответила девушка, - но у меня их нет; и все же, - добавила она через мгновение, - это глупые мысли, навеянные на меня всего лишь горем. Я могу защитить себя. У многих судьба хуже, чем у меня; ибо как часто те, кого нежно лелеяли, внезапно оказываются в беде и огорчении! Я привык к этому постепенно — шаг за шагом меня учили бороться и сопротивляться. У меня не такое сердце, чтобы поддаваться злым случайностям. Я верю, что то немногое, чего я хочу в жизни, я могу честно получить; а если не честно, то почему же, я могу умереть. Есть еще дом для странника— есть еще место отдыха для усталых". Но пока она говорила, слезы, катившиеся по ее щекам, противоречили силе духа, которую она демонстрировала.

Ричард Вудвилльский сделал паузу и задумался, прежде чем ответить. "Останься", - сказал он, наконец, когда девушка встала и снова накинула на голову капюшон, который она откинула назад, как будто собиралась уходить. "Останься! мне пришла в голову мысль. Возможно, я смогу призвать к тебе королевскую щедрость. Я сам сейчас собираюсь отправиться в далекие земли. Через несколько дней я отправляюсь ко двору Бургундии и не увижу нашего государя до отъезда; но у меня есть слуга, который когда-то принадлежал королю, и у него будет возможность рассказать вашу печальную историю.

- Ко двору бургундии! - с жаром воскликнула девушка. - О! если бы я отправилась туда с вами!

- Вряд ли это возможно, - с улыбкой ответил Вудвилл, когда она пристально посмотрела своими большими темными глазами ему в лицо.

- Я знаю это, - ответила она со вздохом и снова опустила глаза в землю, кровь прилила к ее щекам. - но почему не на том же корабле?— У меня есть родственники и в Льеже, и в Перонне — вы не хотите, чтобы со мной поступили дурно?"

"Конечно, нет, - сказал молодой джентльмен, - но если удастся уговорить короля проявить к вам доброту, это будет лучше. То немногое, что я могу выделить, моя бедная девочка, будет твоим; и я пошлю этого человека, о котором я говорил, повидаться с тобой и рассказать тебе больше. Однако сначала вы должны сообщить мне, где вы остановились и к кому он должен обратиться, поскольку может пройти три или четыре дня, прежде чем он вернется с поручения, которое сейчас отправился выполнять.

"Меня зовут Элла Брюн", - ответила девушка и принялась описывать Ричарду Вудвилльскому обстановку дома, в котором они с дедом поселились по прибытии в Лондон несколько дней назад. Из ее рассказа он узнал, что это была маленькая гостиница в черте города, которую старик знал и часто посещал в прежние годы; что хозяин и его добрая жена были добрыми и домашними людьми; и что, хотя бедная девушка осталась наблюдать за телом в монастырской сторожке, она вернулась тем утром, чтобы объяснить причину своего отсутствия, и была принята с сочувствием и утешением. Однако, хорошо зная, что у нежности большинства трактирщиков есть предел, и что этот предел редко, если вообще когда-либо, выходит за пределы кошелька их гостя, молодой джентльмен взял три полнобланка, которые, по правде говоря, были всем, чем он мог пожертвовать, и предложил их своей прекрасной спутнице, сказав: "Не беспокойся о расходах на похороны, Элла, или на мессы. Привратник монастыря был здесь сегодня утром, перед тем как я ушел, и я обо всем договорился с ним.

Девушка посмотрела на деньги в его руке полными слез глазами и с горящими щеками; но, посмотрев мгновение, она мягко убрала его руку, сказав: "Нет, нет, я не могу взять их — у тебя я не могу их взять".

"А почему не от меня?" - с некоторым удивлением спросил Ричард из Вудвилла.

Она на мгновение заколебалась, а затем ответила: "Потому что ты уже был таким хорошим и добрым. Если бы это было от незнакомца, я мог бы— Но ты уже многое дал мне, дорого заплатил; и ты не причинишь себе вреда из-за меня. У меня достаточно.

- Нет, нет, Элла, - сказал Ричард с улыбкой. "Если я был добр, то по этой причине вы не должны огорчать меня, отказываясь от того малого, что я могу дать; а что касается того, сколько я заплатил, я скажу вам вместе с Маленьким Джоном, о котором вы слышали...

- Я оказал тебе добрую услугу,

оставь меня, когда сможешь.

— И что ответил Робин? - спросила девушка, и в ее глазах вспыхнул огонек, когда она на мгновение забыла о своей потере и своем безысходном положении в борьбе великодушия, которую она вела против своего юного благодетеля...

- Нет, клянусь честью, - сказал Робин, -

Так никогда не будет.

"Должно быть, если ты не хочешь причинить мне боль, - ответил Ричард Вудвилльский. - Ты не должна оставаться в этом огромном месте, моя бедная девочка, без друга или денег".

"Нет, но у меня достаточно денег, - ответила она. - Если бы у меня и возникло искушение взять их, то только ради того, чтобы пересечь море, а это, я знаю, стоит больших денег".

- Тогда воспользуйся этим шансом, моя бедная Элла, - ответил Вудвилл, всовывая деньги ей в руку, - и скажи мне, какие у тебя есть запасы, чтобы, если у меня останется еще что-нибудь, когда я получу то, что приносит моя роща, я мог прислать их тебе со слугой, о котором я говорил.

"В самом деле, я не знаю, - сказала Элла Брюн. - в гостинице есть маленькая кожаная сумка, в которую мы обычно складывали все, что собирали; но я решила не смотреть, что в ней. Когда я возвращался, у меня было слишком тяжело на сердце, чтобы считать деньги. Но я знаю, что этого достаточно, чтобы расплатиться со всеми нашими долгами; а что касается грядущего времени, - добавила она с меланхолической улыбкой, - я мало ем и еще меньше пью, так что мой рацион скоро окупится".

В ее словах и манерах была та гармония, которой редко можно достичь, если и то, и другое не исходит от сердца; и Ричард Вудвилльский с каждой минутой проявлял все больший интерес к прекрасному объекту своей доброты. Он задержал ее еще на некоторое время, чтобы задать дополнительные вопросы; но, наконец, хозяин открыл дверь и сказал ему, что снаружи находится молодой человек, который хочет с ним поговорить. Это вмешательство положило конец его разговору с Эллой Брюн, ибо, еще глубже натянув капюшон на лицо, она снова встала, взяла его руку и прижалась к ней губами.

- Да пребудет с вами благословение царицы небесной, благородный сэр, - сказала она и прошла через дверь, у которой все еще стоял хозяин, немного удивляясь той глубокой благодарности, которую она, казалось, испытывала к его юному гостю.


OceanofPDF.com

Глава XI - Обманщик

*

Король Англии в течение многих минут оставался сидеть именно там, где Ричард Вудвилльский его оставил. Его правая рука покоилась на подлокотнике кресла, левая - на рукояти кинжала, а взгляд, по-видимому, был прикован к тяжелому зданию Аббатства, таким, каким оно выглядело тогда, пока его далекий преемник не пристроил к нему сооружение, богатое и, возможно, красивое само по себе, но, к сожалению, не гармонирующее с остальным строением. Но Генри не видел длинных прямых линий торжественной массы каменной кладки; он не слышал звона колоколов на соседней колокольне; его разум был далек от сцены, в которой пребывало его тело; и его мысли были заняты вещами, совершенно отличными от тех, что окружали его.

На чем они остановились? Над чем размышлял дух великого английского монарха на следующий же день после того, как он торжественно принял корону и скипетр?— Кто может сказать?

Возможно, он мог бы вспоминать другие дни с некоторым сожалением; ибо мы никогда не можем потерять ничего из того, чем обладали, без того, чтобы время от времени к нам не возвращалось какое-то печальное чувство лишения, какой бы большой и непреодолимой ни была получаемая нами компенсация; мы никогда не можем перейти из одного состояния и положения на нашем земном пути в другое, не думая иногда о былых радостях и ушедшем счастье, даже если мы приобрели более великие благословения и более обширную сферу: и о! насколько велика перемена, даже от положения принца к положению монарха! воистину, настолько велика, что никто, не познавший ее, не может даже предположить.

Возможно, он уже почувствовал бы, каким бременем иногда может стать корона; какими тяжелыми порой бывают великолепные государственные одежды; он мог бы оглянуться на свободную жизнерадостность своей юности и захотеть бродить по широким равнинам и полям своего королевства в одиночестве и непринужденности. Или он мог подумать о дружбе — и не было никого более способного познать и оценить ее по достоинству — и мог задаться вопросом, действительно ли у монарха может быть друг; тот, в чью грудь он мог бы вложить свои тайные мысли или с чьим остроумием он мог бы испытать свое собственное в свободной, но не недостойной встрече; тот, на кого он мог бы положиться и с кем он мог бы расслабиться, уверенный, что снисходительность государя не будет ошибочной, а доверие друга преданным.

Опять же, он мог бы поразмыслить обо всех трудностях и муках королевского положения: он мог бы подумать: "Каждый из моих подданных обременен своими собственными заботами и беспокойствами, а я - заботой и тревогой всего общества", или его ум мог бы обратиться к особым неприятностям и неудобствам монарха и вспомнить, скольких ему приходится разочаровывать; как часто ему приходится наказывать; сколькому ему приходится отказывать; как редко ему может быть позволено прощать; какие великие дела он обязательно должен оставить незавершенными; какими хорошими делами он может быть вынужден пренебречь; на какие ошибки он должен быть призван не обращать внимания; какую боль и огорчение, даже добрым и мудрым, суровая необходимость может вынудить его причинить.

Возможно, он мог бы подумать о любой из этих вещей или обо всех сразу, поскольку все они были в пределах досягаемости его характера, поскольку Генрих был необычайно вдумчивым монархом. На самом деле мы привыкли смотреть на него либо как на необузданного юношу, внезапно и несколько странно изменившегося, либо как на великого завоевателя и искусного полководца, благоразумного и честолюбивого правителя. Но те, кто поинтересуется его частной жизнью, кто отметит записанные слова, которые время от времени срывались с его губ, проследит причины и ход его действий, проанализирует его поведение по отношению к друзьям и даже врагам, кто, короче говоря, снимет с монарха мантию и посмотрит на этого человека, обнаружат дух размышления, хотя и быстрый; горячее сердце, хотя и твердое; богатое и живое воображение, хотя и ясные и энергичные суждения. Он был не из тех, кто взваливает на себя заботы о правительстве, не ощущая всей их тяжести; рассматривает трон как место отдыха и удовольствий; или принимает на себя великие обязанности суверенной власти, не исследуя их пристально и сурово, не видя в них всего светлого и всего темного и остро не ощущая каждой жертвы, к которой они призывают.

Любить и быть любимым всей нацией, дарить и получать счастье от мудрого правительства великого народа, несомненно, является могучей наградой за все страдания, связанные с королевским положением; но все же эти страдания будут ощущаться ежечасно, пока награда далека; и разговор монарха с Ричардом Вудвилльским пробудил в нем понимание некоторых из тех зол, от которых самое мудрое правление не может полностью избавиться. Почти под окнами его дворца, в самый день его коронации, в разгар ликования и празднества один из его подданных, невинный, безобидный старик, был жестоко лишен жизни группой тех, кто пировал за его собственным столом; и когда он вспомнил все сцены, с которыми его ранняя жизнь познакомила его по всей этой обширной стране, он понял, какой трудной задачей было бы обуздать необузданную распущенность сонма буйной знати и обязать их подчиняться законам и уважать права и обязанности других людей. счастье других.

Монарх все еще пребывал в глубокой задумчивости, когда вернулся паж, которого он послал за сэром Симеоном Ройдонским, объявив, что тот ожидает снаружи; и Генрих немедленно приказал впустить его. Рыцарь приблизился с учтивыми поклонами и более чем должным почтением, ибо он был одним из тех, кто, властный и надменный по отношению к своим подчиненным, всегда раболепствует перед теми, кто выше их, по крайней мере, до тех пор, пока их не обнаружат.

Но Генри сразу перешел к делу, сказав, сурово нахмурив брови: "Я слышу о делах, касающихся вас, сэр Симеон Ройдонский, которые мне не нравятся; и я хотел бы услышать из ваших собственных уст, какое объяснение вы можете дать. Знайте, сэр, что подданных этой короны нельзя убивать безнаказанно, и что рано или поздно кровь найдет язык обвинить тех, кто ее проливает.

Рыцарь слегка побледнел под пристальным взглядом короля; но он сразу же ответил ровным и непринужденным тоном: "Я не знал, сир, что совершил что-либо такое, что навлекло бы на меня величайшее наказание, какое я только мог понести, — немилость вашего Высочества; ибо любое другое наказание, которое могло последовать за этим суровым несчастьем, показалось бы пустяком по сравнению с ним или, более того, легким, если бы я мог каким-либо физическим страданием снять тяжесть вашего гнева. Могу я смиренно поинтересоваться, в чем моя вина? Я уверен, это, должно быть, здорово, хотя я и не знаю этого, - заставить такого милостивого короля так сурово относиться к своему слуге".

"Это великолепно, сэр", - ответил Генри, которого невозможно было обмануть справедливыми словами. - Разве не вы прошлой ночью, выйдя из Зала внизу, стали причиной смерти старика в результате самого жестокого надругательства?

- Нет, боже упаси! - воскликнул Ройдон с хорошо притворным удивлением и горем. - Надеюсь, ваше высочество не хотите сказать, что бедный старик мертв?

- Он был убит на месте, сэр, - ответил Генри. - А мне сказали, что вы даже не остановились, чтобы поинтересоваться, к чему привел ваш поступок.

"Я вернусь домой и прикажу без промедления зарезать его", - воскликнул Ройдон, словно разговаривая сам с собой в приступе сожаления.

- Прикажите убить кого-нибудь? - спросил король, холодно глядя на него, ибо он начал догадываться, какой курс примет его защита.

- Тот негодяй, который это сделал, сир, - ответил рыцарь, - трижды этот конь чуть не лишил меня жизни, на что я не обращал особого внимания, потому что это прекрасное, хотя и неуправляемое животное; но теперь, когда он отнял жизнь у другого, его собственная будет поплатиться. Едва я вскочил в седло, как он, зажав удила в зубах, пустился во весь опор; несколько моих спутников поскакали следом, чтобы остановить его, если возможно, но не смогли, пока пеший джентльмен, не знаю кто, не поймал в толпе уздечку; и я, не видя, что произошло, поскакал дальше, с трудом удерживая его ".

Легкая улыбка тронула губы короля, показав сэру Симеону Ройдону, что ему не до конца поверили; и темное чувство гнева — ярость от обнаруженной подлости — собралось в самых сокровенных уголках его сердца, с еще большей горечью, потому что он не осмеливался позволить ему вырваться наружу. Нет ничего, что мы ненавидели бы так сильно, как того, кого, как бы сильно он ни оскорблял нас, мы не можем обидеть. Месть - это напиток, которым часто утоляется страшная жажда ненависти; но если ее невозможно получить ни при каких обстоятельствах, жжение сердца продолжает усиливаться, пока не превратится в неутолимую засуху лихорадки.

Однако монарх ответил спокойно и без дальнейших упреков. "Ваш рассказ, сэр Симеон, - сказал он, - несколько отличается от того, что ранее достигло моих ушей. Я верю, что он может быть подтвержден во всех своих частях; поскольку этот вопрос должен быть тщательно расследован. Королевский чиновник, конечно, выполнит свой долг, проведя расследование в отношении тела. Вам будет полезно присутствовать; и тогда закон вступит в силу должным образом. Удалитесь на время, сэр, в другую комнату, и я распоряжусь о проведении расследования относительно того, когда присяжные будут готовы расследовать это дело ".

Сэр Симеон Ройдонский поклонился с печальным и почтительным видом и направился к двери; но когда он подошел к ней, выражение его лица, теперь отвернутого от короля, сильно отличалось от того, которое было минуту назад. На его губах играла насмешливая улыбка — презрительное, горькое выражение злого духа, получившего некоторое преимущество над более благородным; но она снова исчезла, как только он открыл дверь и предстал перед двумя или тремя слугами, ожидавшими в приемной. В то же мгновение голос Генриха подозвал пажа, и сэр Симеон, остановившись и усевшись, услышал, как король отдает приказы о проведении расследований, о которых он упоминал. Менее чем через двадцать минут паж вернулся и вошел в кабинет монарха, после чего рыцарь был отозван.

- Я нахожу, сэр, - сказал Генри, когда тот снова предстал перед ним, - что по этому делу было проведено необычайно быстрое разбирательство. Следствие уже началось, и добрые люди объявили, что смерть наступила в результате несчастного случая. Пока выводы удовлетворительные; но поскольку ясно, что несчастный случай произошел из-за вашей бешеной езды на лошади, которую вы сами признаете злой и опасной, я вынужден потребовать, чтобы вы выплатили единственную компенсацию, которая может быть выплачена человеку, который, как мне сказали, является внуком этого старика. Поэтому вы немедленно отправитесь в больницу Святого Иакова и там или в другом месте, когда найдете ее, выплатите этой бедной девушке сумму в пятьдесят полуборонов, выразив свою скорбь — которую, несомненно, вы испытываете искренне — по поводу причиненного вами зла".

Сэр Симеон Ройдонский поклонился со всем подобающим почтением; но лоб его был нахмурен, и он не смог удержаться от вопроса: "Могу ли я поинтересоваться, сир, наложен ли этот штраф следствием или это награда вашего высочества; ибо если ..."

Щеки Генри вспыхнули, и тот порывистый дух, который в юности заставлял его поваливать судью на скамью подсудимых, на мгновение пробудился в его сердце. Однако это было быстро преодолено, и он пробормотал себе под нос: "Нет, я не буду вести себя как тиран. Сэр Симеон, - продолжил он вслух, взмахнув рукой, - награда моя, как вы и сказали. Я желаю, чтобы это было сделано. Сделаете вы это или нет, как сочтете нужным, ибо я не буду нарушать законы; но если это не будет сделано, никогда больше не появляйтесь передо мной. По крайней мере, этого я могу потребовать, сэр, хотя вердикт присяжных может повлиять только на лошадь, на которой вы ехали.

"Ваше высочество не выслушали меня", - ответил Ройдон, который теперь овладел собой. - "Я только осмелился спросить; потому что, если бы присяжные наложили такой штраф, я бы воспротивился ему как противоречащему закону; но по приказу вашего Высочества я плачу его не только с покорностью, но и с удовольствием, как единственное средство, которое у меня есть, чтобы выразить как мое сожаление о том, что произошло, так и мое горячее желание во всем подчиниться вашей воле. Не пройдет и часа, как вы убедитесь, что я не только подчинился, но и вышел за рамки ваших приказов; и поэтому я смиренно откланиваюсь".

Слова были сказаны хорошо и изящно; и Генри не нашел повода пожаловаться на поведение рыцаря; но все же он не был удовлетворен тем, что его послушание было подчинением сердца; ибо он хорошо знал, что честные слова, да и честные поступки тоже, часто являются всего лишь прикрытием хитрого и изощренного плутовства; и характер сэра Симеона Ройдонского был для него не в новинку. Он просто ответил: "Так что у вас все будет хорошо, сэр", - и склонил голову в знак того, что может удалиться.

Рыцарь покинул его в невеселом настроении, прекрасно понимая, что благосклонность монарха, на которую он так рассчитывал, была утрачена и не восстановлена. Он ненавидел его за проницательность, проявившуюся в его искусстве; и он только сомневался, есть ли шанс все еще обманывать своего государя и вернуть его расположение видимостью рвения и преданности в выполнении его приказов.

"Это стоит попробовать, - подумал он, - и это будет проверено; но я скоро выясню, продолжает ли он питать ко мне такую неприязнь; и если да, то мой курс должен быть соответствующим. Будь прокляты эти нищие бродяги! Кто когда-нибудь слышал о короле, который беспокоил свою знать из-за менестрелей и томблестеров? Это отдает ранними вкусами нашего великодушного монарха, единственной отрадой которого в течение этих двух месяцев были пьяницы в кабаках и азартные игроки. Он может напустить на себя королевский вид и вести себя торжественно, если пожелает; но многолетнюю привычку не так-то легко победить; и если он споткнется сейчас, он пропал. Люди достаточно устали от его отца-узурпатора. Новый принц увлекает за собой по пятам постоянно меняющуюся толпу; но время принесет усталость, а усталость вскоре сменяется отвращением. Мы увидим, мы увидим, и день отмщения может настать. Тем временем, по крайней мере, одного я понес возмездие; и этот другой долго не ускользнет — грубый крестьянин, поющий баллады, пригодный только для грубых развлечений вроде травли быков или ярмарки - истинный франклин по духу и йомен сердцем ".

С мыслями, — которые, как читатель, возможно, заметил, перешли от короля к Ричарду Вудвилльскому, — с мыслями, колеблющимися из-за сильной склонности к дерзкому злу, но на время прикованными к простому плутовству из—за некоторых оставшихся шансов на успех - ибо, как это ни странно, надежда делает трусами столько же людей, сколько страх, — сэр Симеон Ройдонский продолжил свой путь к больнице Святого Иакова пешком, поспешив к присутствию короля, не дожидаясь своих лошадей. Когда, все еще пребывая в глубоких и гневных раздумьях, он приблизился к воротам и старому домику, он несколько внезапно поднял глаза при приближении незнакомца и увидел фигуру молодой девушки с длинными темными ресницами, опущенными так низко, что они касались ее щеки. Он поймал лишь мимолетный взгляд, когда она торопливо проходила мимо; но Симеон Ройдонский был быстр и жаден в своем исследовании всего, что прекрасно в простой форме; и этого взгляда было достаточно, чтобы пробудить не слишком святые чувства. Округлые конечности, маленькая и изящная ступня и лодыжка, тонкие точеные черты лица, грациозные легкие движения, изящная шея и грудь, наполовину скрытые складками серого капюшона, - все это было отмечено в одно мгновение; и поскольку она казалась одинокой, без защиты, он на мгновение заколебался, стоит ли остановиться и заговорить с ней; но пока он медлил, она быстрым шагом ушла; ворота монастыря были близко, и, сопротивляясь мимолетному искушению, он прошел дальше и позвонил в колокольчик.

Привратник медленно отворил калитку; и тоном небрежного и надменного безразличия, которым всегда отличались низшие особы двора — я имею в виду низших по уму, больше, чем низших по званию или положению, — рыцарь спросил: "Кажется, прошлой ночью недалеко от этого места был убит старик?"

- Было, благородный сэр, - ответил привратник с низким почтением к его высокомерному виду. - тело перенесено в часовню.

- Тело меня не волнует, - возразил Ройдон. "С ним была дочь, или внучка, или что-то в этом роде; где она?"

- Она только что вышла, благородный господин, - ответил привратник. - вы, должно быть, встретили ее у ворот.

"Ha! что? девушка в сером капюшоне и белом плаще с золотой каймой по краю? - спросил рыцарь.

"Она самая, благородный сэр, - сказал старик. - бедняжка, она тяжело больна".

"Пришлите ее ко мне, когда она вернется, и я утешу ее", - ответил посетитель легким тоном.

- Нет, сэр, я ручаюсь, что она не из таких, - ответил привратник, не слишком обрадованный. - и я не даю здесь подобных сообщений.

"Ты дурак, старик", - сказал сэр Симеон из Ройдона. "Она вернется сюда?"

"Несомненно, она согласится, - ответил другой, - для большего утешения, чем вы можете дать".

"Тьфу ты! ты что, проповедник?" - с усмешкой спросил рыцарь. "Утешение, которое я должен дать, - это золото, по приказу короля. Так что скажи ей, чтобы она пришла в Барвош-Хаус, недалеко от ворот Храма, вверх по переулку налево, и спросила Симеона из Ройдона. Если меня не будет дома, я оставлю деньги у служанки; но прикажи ей прийти поскорее, потому что я должен сообщить королю, как только его щедрость будет дарована. Когда она будет здесь?"

- Этого я не знаю, - ответил старик. - настоятельница велела мне впускать ее в гостиную, когда бы она ни приходила, потому что дамы-сестры приняли ее дело очень близко к сердцу. Но молодая женщина не сказала, когда вернется. Возможно, для вас было бы лучше оставить деньги у самой леди настоятельницы, которая вернет их ей, когда увидит.

"Дай совет тем, кто его спрашивает, друг мой", - ответил Ройдон. - Я лучше всех знаю, каковы приказы короля и мой долг; поэтому передайте ей то, что я говорю от имени его Высочества, и пусть она приезжает как можно скорее.

Затем рыцарь повернулся и надменным шагом направился обратно в Барвош-хаус, лондонский особняк дальнего родственника, который из уважения к своему недавно приобретенному богатству разрешил наследнице бедной Кэтрин Бошан пожить в нем на время своего отсутствия в столице.

Сэр Симеон Ройдонский теперь в полной мере наслаждался тем, чего давно и искренне желал, — процветанием и богатством, которого он никогда прежде не знал; ибо его собственное состояние изначально было небольшим и вскоре было обременено под влиянием дорогих вкусов и тщеславной показухи. Не сдержанный невзгодами, не востребованный опытом, он теперь жил настолько же сверх своего настоящего состояния, насколько раньше жил сверх своего прежнего; и конюхи и слуги всех мастей ждали его в его жилище, выбранном из отбросов большого города, который всегда предоставляет множество услужливых негодяев, готовых помочь наследнику потратить его наследство и, подобострастно потакая всем опрометчивым или порочным желаниям, обеспечить себе участие в грабежах на время его существования. Некоторым из этих достойных особ, которых он нашел при дворе, он отдал приказ немедленно впустить бедняжку Эллу Брюн, как только она появится; а затем, удалившись в комнату на втором этаже, он чуть больше часа обдумывал планы на будущее, немалая часть которых касалась удовлетворения многих приятных маленьких страстей, которые, подобно крепким напиткам, поочередно возбуждают и утоляют жажду развращенного ума. Месть — или, скорее, удовлетворение ненависти, поскольку месть предполагает нанесение вреда — была преобладающей, хотя немалую долю составляли и амбиции.

Стать тем, для чего, по его мнению, он был вполне пригоден, но к чему до сих пор не мог приблизиться ни на шаг, — великим и выдающимся человеком — было одной главной целью: принимать участие в более важных жизненных свершениях, править другими и влиять на них, командовать, на кого смотрели снизу вверх, получать власть и распоряжаться ею по своему усмотрению. О, как часто это желание стать великим человеком делает человека маленьким человеком!— как часто это становится источником ничтожества в тех, кто в противном случае мог бы быть действительно великим! Когда величайший философ, которого породила современная эпоха, заявил, что "чтобы возвыситься до величия, мы должны смириться с унижениями", насколько сильным, способным унизить самый могущественный ум, стало это стремление стать великим человеком! Как постоянно, на протяжении всей его карьеры, мы видим, как это порождает все то, что делало его не просто великим! Это было и всегда остается результатом одной великой фундаментальной ошибки - недооценки настоящего величия. И поэтому мы желаем стать великими в глазах других людей, а не в своих собственных — заслужить аплодисменты червей, а не одобрение Бога.

Такое жалкое возвышение было единственным величием, которого жаждал тот, о ком мы говорим; но это было не единственное желание, которое двигало им — он жаждал всякого рода удовольствий, от которых стесненные обстоятельства давно лишили его возможности — он думал об удовольствиях с жадностью Тантала, который годами созерцал их у самого рта, не имея возможности ощутить их по вкусу; и, подобно изголодавшемуся зверю, он был готов наброситься на пищу аппетита везде, где ее можно было найти. Но все же хитрость — как природная, так и приобретенная у готового наставника всего дурного для низших умов, бедности, — была под рукой, чтобы наложить определенные ограничения, которые мудрость и добродетель не могли обеспечить. В его груди было сознание того, что слишком большое рвение часто приводит к разочарованию своих собственных желаний, и что он был слишком нетерпелив; и поэтому он решил, что тоже будет осторожен. Но такие решения обычно где-то терпят неудачу, ибо осторожность - это страж, который не всегда бодрствует, когда он лишен общества праведности.

Подобные размышления все еще занимали его разум; и он уже начал искренне сожалеть о своем опрометчивом и жестоком поступке, который совершил прошлой ночью, — не потому, что это было зло, а потому, что это было опрометчиво, — когда паж открыл дверь и ввел в комнату Эллу Брюн.

Бедная девушка не знала, кого она идет увидеть — она не обратила внимания ни на лицо, ни на фигуру того, чья жестокая беспечность лишила ее единственной поддержки, которая у нее была, — она не прислушалась к словам, которыми обменялись он и Ричард Вудвилльский — она стояла перед ним, не подозревая, что он убийца ее старого товарища. Пусть читатель хорошенько запомнит этот факт. Тем не менее, как только она увидела его, то смертельно побледнела, и ее конечности задрожали.

Но сэр Симеон Ройдонский заговорил ровным и приятным тоном; и как только паж ушел и закрыл дверь, он спросил: "Значит, тебе передали мое послание, прелестная девушка?" В то же время он придвинул ей табурет и жестом пригласил садиться.

- Мне сказали, сэр, - тихо ответила она, - что у вас есть приказ для меня от короля.

- И я тоже, прекрасная дева, - ответил Симеон Ройдонский. - Но, прошу тебя, сядь. Это было печальное событие — я очень скорблю об этом. До сегодняшнего утра я не знал, что мой сбежавший чарджер причинил такой ущерб ".

"И вы были тем мужчиной?" спросила Элла Брюн, внезапно подняв глаза на его лицо. Сделав это, она обнаружила, что он разглядывает ее с головы до ног, отмечая всю красоту ее лица и фигуры, как опытный ценитель отмечает достоинства прекрасной лошади; и она поглубже натянула капюшон на лоб, не вполне удовлетворенная выражением нетерпеливого восхищения, которое выражало его лицо.

- Мне не повезло, что я оказался таким, - ответил Ройдон, заметив ее жест и подумав, что неплохо бы немного сдержаться, хотя ему и в голову не приходило, что девушка бедного менестреля может всерьез сопротивляться домогательствам богатого и знатного человека. "Я глубоко сожалею об этом, - продолжал он, - но этот зверь одолел меня. По приказу короля я несу вам пятьдесят полублагородцев; вот они. И, для моего собственного удовлетворения, я дам тебе то же самое".

С этими словами он протянул ей кошелек, но Элла Брюн отстранилась. "Королевскую награду, - сказала она, - я приму с благодарностью, но от тебя я ничего не приму".

"И, скажи на милость, почему бы и нет, милая девочка?" - спросил Симеон Ройдонский. "Король не может скорбеть о случившемся и вполовину так сильно, как я, или хотя бы вполовину так стремиться утешить тебя. Нет, сядь и поговори со мной. - и, взяв ее за руку, он против ее воли подвел ее обратно к табурету. "Я хотел бы услышать, что можно для вас сделать", - добавил он. "Я боюсь, что вы можете остаться без друзей и без защиты; и я жажду возместить вам, насколько это возможно, потерю, которую вы понесли".

"Я действительно одна на свете, - ответила прекрасная девушка, - но не без друзей и защиты, пока я верю в Бога".

"Да, но Бог использует человеческие средства", - ответил Ройдон, который с каждой минутой проявлял все большее рвение в погоне, которая поначалу была всего лишь погоней за бабочкой. "и вы должны позволить мне быть его орудием, поскольку я сам того не желая причинил вам это зло. У меня есть красивый маленький коттедж на моих землях, где деревья падают вокруг и затеняют его зимой от ветра, а летом — от солнца. Вудбайн и роза собираются вокруг двери, и в пределах видимости танцует сверкающий ручей. Там, если ты примешь такое убежище, ты сможешь жить в мире и безмятежности, защищенная от всего плохого, что может случиться с тобой в больших городах; ибо ты слишком молода и слишком красива, чтобы избежать козней и, возможно, насилия, если останешься без хорошей опеки, на таких мужских курортах, как этот ".

На губах Эллы Брюн появилась улыбка, но выражение ее лица было очень смешанным и изменчивым. Возможно, пробуждение какого-нибудь старого сна о счастливых днях сделало бы его поначалу мягким и нежным; а в следующее мгновение воспоминание о том, как этот сон поблек, могло бы опечалить; и опять же, к прозрачности его низости примешался оттенок презрения, и она ответила: "Этого не может быть, сэр. Я не ищу защиты, кроме той, что у меня есть, и не могу принять от вас. Я способен, как привык, защищать себя сам и буду делать это по-прежнему. Я думаю, вы ошиблись во мне — но это не имеет значения. Я не ищу от тебя ни золота, ни милости; и если ты хочешь искупить свои дурные поступки, то это должно быть для Бога, а не для меня".

С этими словами она встала и повернулась, чтобы выйти из комнаты; и Симеон Ройдонский на мгновение заколебался, не следует ли ему удержать ее силой — ибо то были дни насилия; и сама ее холодность сделала страсть, которую он начал испытывать к ней, еще более безудержной. Однако он вспомнил, что могли быть те, кто ожидал ее возвращения; что место, куда она ушла, было известно в монастыре; и что король мог следить за его поведением по отношению к ней. Эти расчеты молниеносно промелькнули в его голове, и он мгновенно выбрал свой курс.

- Останься! - закричал он. - останься еще на минуту, милая девочка. Я в тебе совсем не ошибся. Я бы даже не стал навязывать вам свою защиту, но, по крайней мере, примите это, потому что я должен сказать королю, что это оплачено".

"От его щедрот, - ответила Элла, - я не откажусь, как уже говорила, и выражу ему свою глубочайшую благодарность; но от вас я ничего не получу".

"Ну, тогда возьми эти пятьдесят монет, - сказал ее спутник. - они выданы по приказу короля. Мы еще встретимся, прекрасная дева, и тогда, возможно, ты узнаешь меня лучше.

"Я больше ничего не хочу знать", - ответила она, беря золото, которое он дал. "Я узнала достаточно", - и, повернувшись к двери, оставила его, бормоча про себя: "Если бы король передал это из других рук".

Симеон Ройдонский последовал за ней к воротам, по пути подозвав двух своих слуг. "Скорее, — прошептал он, — ты видишь эту девушку? — следуй за ней, куда бы она ни пошла: узнай ее имя, ее жилище - все, что сможешь узнать, и как можно скорее сообщи мне свои новости".


OceanofPDF.com

Глава XII - Часы радости

*

Вероятно, в жизни каждого человека наступает период — если он не обрывается в самые ранние годы, когда на деревьях существования еще распускаются цветы, — когда сердце настолько подавлено повторением тех несчастий, которые обычно приходят группами, что неожиданное сообщение о безымянном посетителе заставляет нас поднять глаза с чувством ужаса, как будто к списку перенесенных вот-вот добавится какое-то новое горе. Но с Ричардом Вудвилльским такого еще не было, ибо, хотя многие события, произошедшие в последнее время, имели тенденцию делать его несколько более серьезным и вдумчивым, чем в дни молодости, все же ни горести, ни тревоги, ни разочарования не были достаточно тяжелыми, чтобы подавить жизнерадостный от природы дух. Его сердце можно было бы назвать легким и свободным; ибо, хотя оно и было обременено некоторыми заботами и сковано серебряной цепью любви, все же надежда, яркая, энергичная, редко утомляющая надежда помогала ему нести свой груз; и узы между ним и милой Мэри Маркхэм не были такими, которые сковывали бы энергию его разума или затуманивали яркость ожиданий. Но, прежде всего, его душа была совершенно свободна от лукавства; и в доме, который так чисто содержался, всегда есть свет, если только все окна не закрыты руками смерти или отчаяния.

Поэтому он посмотрел, кем мог быть незнакомец, который спрашивал о нем, возможно, с некоторым любопытством, но без тревоги, и был удивлен, но очень доволен, когда фигура честного Хью из Клатфорда заслонила дверь.

- А, Хью! - воскликнул он. - Это ты? Что привело тебя в Вестминстер? Вы тоже собираетесь искать службы в чужих краях?"

"Право, сэр, я не знаю, что мне делать, - ответил добрый йомен. - Я пришел сюда с моим господином и жду его соизволения".

- С вашим господином! - изумленно воскликнул Вудвилл. - И что, во имя фортуны и всех ее причуд, привело моего дядю в Вестминстер?— Его вызывали на коронацию?"

"По правде говоря, благородный сэр, я не знаю", - ответил Хью Клатфордский. - Он не сказал мне, зачем пришел, но я случайно встретил вашего человека, Хоба, и спросил его, где вас можно найти, но хотел бы навестить вас и узнать, как у вас дела.

"Спасибо, Хью, спасибо!" - ответил Ричард Вудвилльский.

"Настоящий друг находит настоящего друга, куда бы они ни пошли,

А лето - это не то лето, которому нужна ласточка";

Но кого привел с собой мой дядя?

Он охотно спросил бы, поблизости ли Мэри Маркхэм, но вопрос не прозвучал, и Хью Клатфордский избавил его от дальнейших расспросов. — Он никого не привел, кроме меня, - сказал он, - и Роджера Вейла, и Мартина-подручного, и одного-двух конюхов с лошадьми, и пажа, и леди Мэри...

- А! и эта милая леди здесь? - спросил Вудвилл настолько спокойным и серьезным тоном, насколько это было возможно для очень радостного сердца. - Но разве он не привез с собой мою кузину Изабель?

- Нет, боже мой, - возразил йомен. - он и леди Мэри поспешили уехать, когда прибыл гонец из Лондона.

"Это странно", — сказал Ричард Вудвилльский; но потом он подумал, что, возможно, его друг Гарри Дэйкр преуспел в сватовстве к Изабелле и что старый рыцарь, возможно, оставил ее, чтобы подбодрить его в холле. В ту эпоху такой ход событий не был маловероятен; ибо тогда было меньше обрядов и жестких соображений приличия, чем в более поздние времена, поскольку правила и предписания, более могущественные, хотя и воздушные, чем замки и евнухи восточного гарема, связывали самые невинные половые сношения любящих, и за каждой женщиной в стране наблюдали драконьи глаза родительской осмотрительности. На любовь тогда смотрели с почтением и считали ее скорее защитой, чем опасностью. Было больше уверенности в добродетели, больше доверия к чести.

После короткой паузы Ричард из Вудвилла осведомился, где остановился его дядя; и, к великому разочарованию хозяина, который, пока он все еще разговаривал с Хью из Клатфорда, вошел, чтобы накрыть столы к приближающемуся обеду, молодой джентльмен сопровождал доброго йомена, несмотря на то, что тот постился, навестить доброго сэра Филипа Бошана — как он сказал; но, по правде говоря, чтобы пустить пыль в глаза Мэри.

Фортуна, хотя и злобная, иногда благоволит истинным влюбленным; и в данном случае она, безусловно, проявила себя особенно благосклонной к Ричарду Вудвилльскому. Торопясь вместе с Хью Клатфордским, он пробирался по многолюдным улицам Вестминстера, пока на окраине города, недалеко от того места, где сейчас находится Джордж-стрит, не достиг ворот большого дома в саду, где поселился сэр Филип Бошан. Со всем должным почтением он спросил о своем дяде; но не следует считать его чересчур послушным племянником, если мы признаем, что он был немало рад, обнаружив, что добрый старый рыцарь уехал, оставив прекрасную Мэри Маркхэм.

Ведомый Хью Клатфордским, который очень хорошо понимал все, что происходило в сердце молодого джентльмена, Ричард вскоре оказался в покоях своей прекрасной супруги; и, конечно же, сияющее лицо Мэри выражало именно такое удовольствие видеть его, какого он только мог пожелать. Однако оно также выражало удивление; и, пожурив его, не очень сурово, за милую вольность, которую он позволил себе ее изогнутыми губами, она воскликнула: "Но как ты здесь оказался, Ричард? Я думал, ты тверд в Меоне, полируешь доспехи и пробуешь лошадей.

Итак, Ричард Вудвилльский, как только он услышал, что Мэри находится в одном городе с ним, пришел к собственным выводам относительно различных вопросов, которые ставили его в тупик накануне; и он весело ответил: "Что, обманщица? Неужели вы думаете, что я не разбираюсь в вашем искусстве? Ты хочешь заставить меня поверить, что не знала о моем присутствии и должна была дважды дразнить своего бедного возлюбленного в течение вчерашнего дня, позволяя ему слышать твой голос, но пряча от него лицо, которое он любит больше всего?

- Нет, дорогой Ричард, - ответила Мэри с выражением еще большего удивления, чем прежде, - ты говоришь со мной загадками. Вчера вы не могли услышать моего голоса, по крайней мере, в Вестминстере - если, конечно, это не было поздно ночью; и тогда он, должно быть, был печальным, потому что я очень устал. Мы добрались до этого места только через три часа после наступления темноты. Но что ты имеешь в виду, осмеливаясь называть Мэри обманщицей, когда прекрасно знаешь, что я не мог обмануть тебя, заставив думать, что не люблю тебя, хотя изо всех сил старался выглядеть скромным, как кошка на солнышке?

- Теперь ты искренна, Мэри? — ты говоришь мне правду? - спросил Ричард, все еще наполовину склонный сомневаться; но мгновение спустя он добавил: - И все же я знаю, что ты, моя Мэри, не лукава. Истина придает тебе половину твоей красоты, Мэри; она освещает твои глаза, она улыбается на твоих губах. И все же это очень странно; и я думал, что нашел ключ к тайне, которая до сих пор должна озадачивать меня. Но послушайте, что произошло, и вы сами рассудите". И он перешел к изложению предписаний, которые ему дважды предъявлял накануне какой-то невидимый знакомый в толпе.

Мэри Маркхэм была удивлена и озадачена не меньше, чем он сам, особенно после того, как он настойчиво утверждал, что эти слова были произнесены женским голосом. Но вскоре они оставили эту тему, чтобы обратиться к другим, более интересным для их сердец, — причине поездки сэра Филипа Бошана в столицу и будущей судьбе его прекрасной спутницы.

"По правде говоря, Ричард, - сказала Мэри в ответ на некоторые его вопросы, - я почти так же не осведомлена о том, что должно произойти, как и ты. Все, что я знаю, это то, что сэр Филип сказал мне, что я, вероятно, скоро снова увижу своего отца.

- А кто твой отец, моя милая Мэри? - с улыбкой спросил Вудвилл.

Мэри мгновение смотрела на него с выражением тронутой и удовлетворенной привязанности, а затем спросила: "И действительно ли Ричард Вудвилл добивался руки бедной Мэри Маркхэм, ничего не зная о ее положении?... был ли он готов взять ее без приданого, без друзей, без положения в обществе, почти безымянную?"

- Честное слово, дорогая Мэри, - ответил Вудвилл, - я был бы рад заполучить тебя любым доступным мне способом; и если приданое, или положение в обществе, или друзья, или что-то еще встанет на пути, вплоть до этого прелестного платья, подол которого я целую, молю тебя, Мэри, сбрось его! Я буду очень рад видеть тебя в твоей одежде, если только она не из ходдена грея.

Мэри Маркхэм улыбнулась и покраснела, а ее яркие, веселые глаза приобрели более мягкий и сияющий блеск от росы счастливых эмоций, которая блестела на ее длинных ресницах. - Что ж, Ричард, - сказала она, - от этого я не люблю тебя меньше. Возможно, это смелая речь, и мне не следовало бы ее произносить; но однажды признавшись в том, что я чувствую, почему я должен скрывать это сейчас?"

"Тьфу на тех, кто обвиняет вас, дражайшая леди, - ответил Вудвилл. - Кто должен стыдиться любви? Самое светлое и благородное из человеческих чувств, конечно, не является причиной стыда; но мы все можем сказать, что с великим поэтом...

"О солнечная жизнь! О дорогая дочь Иисуса,

Пожелай любви! О благочестивый добряк,

С нежными сердцами, ты готов исправиться,

О источник здоровья и радости,

Да будут твоими могущество и божественность".

"Я не могу ответить почему, Ричард, - ответила Мэри, - но я знаю, что это так: всем женщинам немного стыдно признаваться в любви; и многие притворяются, что стыдятся больше, чем на самом деле чувствуют. Но я не сделаю этого, дорогой Ричард, потому что считаю нечестным притворяться. Я знаю, мне действительно было стыдно, когда однажды, когда мы сидели у реки под зелеными деревьями, ты заставил меня сказать больше, чем я когда-либо думал, что смогу; и всю ту ночь, когда я думал об этом, моя щека горела. Но все же в минуту испытания я почувствовал смелость, и когда твой дядя спросил меня, я рассказал ему все. И я не понимаю, почему я должен скрывать это сейчас, даже если бы мог, когда ты собираешься далеко зайти, и это может быть твоим единственным утешением в опасности и трудностях.

— Это будет моей силой и поддержкой, дорогая Мэри, - ответил Вудвилл. - И я действительно думаю, что если бы я только смог получить от вас обещание быть моей, это так укрепило бы мое сердце и руку в час борьбы, что все люди признали бы, что я завоевал вас... Скажите, вы обещаете, моя милая леди?

- Я обещаю, что сделаю это, если позволите, - ответила Мэри, - но, увы! Ричард, полное выполнение этого обещания должно зависеть от другого. Мы, бедные женщины, не властны даже над своей собственной судьбой и личностью; но я не буду любить никого, кроме тебя, Ричард, куда бы я ни пошла; и ты не усомнишься в этой любви, хотя о ней говорят так открыто?

- Нет, Боже упаси! - сказал Ричард Вудвилльский. - и если бы ты не была подопечной моего дяди, я бы доказал эту любовь, дорогая Мэри, попросив тебя лететь со мной и найти какого-нибудь дружелюбного священника, который связал бы нашу судьбу так крепко, что потребовалась бы большая сила, чем кто-либо в стране может похвастаться, чтобы разорвать ее снова. Но я не был бы неблагодарен тому, кто был мне отцом".

- Я не должна быть неблагодарной ни к нему, ни к моему собственному отцу, Ричард, - ответила Мэри Маркхэм. - Ты бы недолго любил меня, если бы я могла быть такой.

"Я знаю, что ты не можешь, Мэри, - ответил ее возлюбленный, - но скажи мне, Мэри, кто он, чтобы я мог попытаться убедить его выслушать мое предложение. Я не знал, что твой отец жив — если, конечно, не считать досужих сплетен, — но не более того. Кем бы он ни был, я надеюсь заслужить его уважение, и, несомненно, любовь его дочери не будет для него плохой похвалой. У меня тоже есть надежды на продвижение по службе, если честолюбие - его страсть, такой, действительно, какой у меня никогда раньше не было. Король — тот, кто был с нами меньше месяца назад в качестве Хэла Хэднока...

- Да, Дэйкр сказал нам, кто он такой! - воскликнула Мэри Маркхэм.

- Король, он оказывает мне большую милость, - продолжал Вудвилл, - и дал мне письма ко многим при бургундском дворе, обещая прислать и за мной, как только у него найдутся для меня здесь услуги. С искренним сердцем и умелой рукой я не боюсь, что мне не удастся завоевать честь; и хотя я всего лишь бедный джентльмен, все же, поскольку я знаю, что богатство или бедность не имели бы для меня никакого значения в Мэри Маркхэм, я не могу поверить, что это изменит меня в ее глазах ".

- О нет! - ответила она, но затем добавила со вздохом: - Но мой отец, Ричард! Я давно его не видел, но он был добрым и благородным, справедливым и правдивым, если я правильно помню. Я хорошо помню его с седыми волосами, изменившегося больше от горя, чем от времени. Я думала, ты знаешь все, потому что Изабель знает; но я честно обещала никому не говорить ни о моей, ни о его судьбе по причинам, которые он сочтет достаточными, когда отдавал меня на попечение доброго сэра Филипа; и я не должна нарушать своего слова даже ради тебя, Ричард.

- Ну, это не имеет значения, - ответил Вудвилл. - Конечно, я хотел бы узнать, кто он, потому что тогда я мог бы ухаживать за ним, как влюбленный ухаживает за своей невестой, ради Мэри; но все же ты должна сдержать свое обещание, данное ему, и мне тоже; и всякий раз, когда ты будешь свободна говорить, ты должна сообщать мне новости, дорогая девочка; ибо при всех тысячах случайностей этого мира я могу разрушить свои собственные надежды, даже стремясь их осуществить.

- Непременно, непременно, - ответила Мэри Маркхэм, - но послушайте! Я слышу шаги вашего дяди, Ричард. Я добавлю еще одно слово, чтобы подбодрить вас. Возможно, если я правильно рассудил, мы не так скоро встретимся снова, как ты предполагаешь, а теперь, да благословит тебя Бог, мой верный оруженосец.

Пока она говорила, в комнату вошел добрый старый рыцарь сэр Филип Бошан с серьезным и несколько озадаченным видом. Вскоре, однако, стало очевидно, что что бы ни раздражало или смущало его, это было не присутствие племянника; потому что он ласково приветствовал его, протянув ему руку и сказав: "Эй, ты здесь, глупый мальчишка! — все еще мотылек и свеча! Но если тебе нужна любовь, что ж, позволь ей привести тебя к чести и известности. Что привело тебя в Лондон? Покупать оружие?"

"Нет, сэр, повидаться с королем", - ответил его племянник. - Он прислал ко мне гонца с письмами ко двору Бургундии и дал мне понять, что я могу навестить его, если захочу.

Старый рыцарь в своем задумчивом настроении, казалось, уловил некоторые слова Вудвилла и пропустил остальные. "Письма ко двору Бургундии", - сказал он. "Что ж! от Гарри Английского, они должны облегчить тебе путь, мальчик. Молю Небеса, чтобы вы двое не были любовниками!— Не то чтобы я плохо отзывался о любви; долг каждого джентльмена - поклясться в служении какой-нибудь прекрасной даме. По крайней мере, так было в дни моей юности; но с тех пор мы сильно разошлись — очень, очень сильно, племянник мой; и любовь тогда была совсем другим делом, чем сейчас, когда она неизбежно должна закончиться браком или еще чем похуже. В те времена это была высокая и облагораживающая страсть, побуждавшая рыцарей и джентльменов искать похвалы и совершать высокие поступки; не ради них самих, а ради чести дам, которым они служили, не требуя награды даже от них самих, но ради чистой и возвышенной привязанности и удовольствия возвышать их. Таким образом, многие мужчины любили женщину, которая была либо намного выше их, либо недосягаема для них из—за брака с другой, без греха, стыда или самонадеянности; ибо любовь, как я уже говорил, в те дни была высоким и облагораживающим чувством, которое учило людей поступать правильно, а не неправильно ".

"Что ж, мой благородный дядя, - ответил Ричард Вудвилльский, - так может быть и сейчас; и на меня это произведет тот же эффект. Но одно я знаю точно, что я предпочел бы совершать высокие поступки, чтобы возвысить свою собственную жену, чем жену другого мужчины: я предпочел бы служить леди, которую я могу завоевать, чем леди, к которой я не имею права стремиться. Мне кажется, это и честнее, и безопаснее; и, с Божьего благословения, я тоже выиграю ее, если проживу достаточно долго и буду вести честную игру".

Старый рыцарь улыбнулся. - Ты шутливый койстрел, Дикон, - сказал он, - и все же неплохой воин. Но времена изменились, говорю я тебе, и не к лучшему. Ты думаешь в соответствии с сегодняшним днем и не можешь понять прошлого. Когда ты отправишься за моря, мальчик?

"Через несколько дней, сэр", - ответил Ричард из Вудвилла. "Я думаю, что не раньше, чем через неделю".

Щеки Мэри Маркхэм слегка побледнели, и старый рыцарь на минуту или две задумался, после чего спросил своего племянника, когда тот намерен покинуть Лондон? Ричард ответил, что он уедет на следующее утро; и сэр Филип, обнаруживший печальную пустоту в холле с тех пор, как Ричард на время покинул их, а бедняжка Кэтрин навсегда, потребовал, чтобы он остался и составил им компанию до конца дня.

"Одному Богу известно, моя бедная Мэри, - сказал он, - как долго нам, возможно, придется оставаться в этом месте; и скоро нам покажется, что оно достаточно скучное. Люди, которых я ожидал встретить, еще не появились, и никаких вестей о них не поступало; так что мы можем оставить этого праздного мальчишку развлекать нас; и если ему нужно пойти покупать оружие или кружевные куртки для бургундского двора, что ж, мы поедем с ним на Гатерунз-лейн и в суд присяжных; и ты хоть раз проедешься на своей белой лошади по Чип-лейну в своем веселом, расшитом золотом седле; хотя в дни моей молодости — до того, как король Ричард женился на Анне Богемской, — ни одна леди в стране не видела столь глупого изобретения.

Вполне можно предположить, что ни Мэри Маркхэм, ни Ричард Вудвилл не были особенно против такого предложения; и остаток дня прошел в том апрельском утреннем счастье, которое, должно быть, испытывал каждый перед расставанием с теми, кого мы любим; когда туманные мысли о мрачном завтрашнем дне приходят ежечасно, заслоняя солнечный свет настоящего, но заставляя свет казаться ярче уходящей тени. Не раз также влюбленные оставались на некоторое время наедине, и каждое мгновение пополняло их сладкий запас клятв и обещаний. Было также сказано многое, о чем у них не было времени рассказать раньше, хотя это все еще говорилось в бессвязной форме — единственное преобладающее чувство, которое всегда вторгалось и возвращало их мысли и слова к тому, что происходило в их собственных сердцах.

Сколькими горькими моментами приходится расплачиваться за те, которые нам приятны в этой жизни! и все же, насколько мы все готовы совершить покупку, какой бы ни была цена! Нами овладел честолюбивый дух наслаждения, и мы все еще должны расширять сферу нашего восторга, хотя — как когда завоеватель расширяет границы своей империи и тем самым лишь расширяет границу для нападения — каждая новая надежда, каждое новое удовольствие, каждое новое обладание открывают нас потерям, сожалениям и разочарованию. Это печальный взгляд на человеческую жизнь; но Ричард Вудвилльский и Мэри Маркхэм убедились в его истинности, когда почувствовали, насколько более горьким было их расставание из-за нескольких сладких часов счастья, которыми они наслаждались.


OceanofPDF.com

Глава XIII - Неправильный

*

Солнце, едва ли на ширину ладони поднявшееся над небом, тем не менее сияло такими же яркими и теплыми лучами, как летом, когда Ричард Вудвилльский вскочил на коня во дворе гостиницы в Чаринге и в сопровождении двух своих йоменов и пажа выехал, выслушав прощальные речи хозяина и хозяйки, которые с небольшой толпой, состоящей из панталон и служанок, а также нескольких других гостей, наблюдали за его отъездом и отмечали его сильные, но изящные конечности и то, как легко он управлялся со своим конем, предсказывая, что он скоро уедет. он проявит себя храбрым на поле боя и удачливым в чертогах и беседках. Возле прекрасного непорочного креста в Чаринге, который возвышался прямо на том месте, где сейчас находится грандиозная клевета на британский вкус, называемая Трафальгарской площадью, Вудвилл на мгновение остановился и, пробежав взглядом по его серой резьбе, посмотрел вниз, в направлении дворца и аббатства, колеблясь, выбрать ли ему более короткую дорогу мимо монастыря Святого Иакова или, еще раз проезжая через Вестминстер, проехать под окнами прекрасной Мэри Маркхэм, чтобы бросить на нее прощальный взгляд. Мне нет нужды рассказывать читателю, как был решен этот вопрос; но когда он повернул голову своей лошади в сторону дворца, он увидел женскую фигуру, стоящую на нижней ступени креста, в капюшоне, который тогда обычно надевали женщины, когда выходили на улицу, низко надвинутом на лицо. Однако красивая фигура, маленькая ступня и лодыжка, выглядывающие из-под короткой юбки, и необузданная грация позы, взятые вместе, сразу показали ему, что это бедняжка Элла Брюн; и он подъехал к ней, чтобы поговорить, когда она сама приблизилась и положила руку на шею его лошади.

- Я ждала вас, благородный сэр, - сказала она, - чтобы попрощаться с вами перед разлукой и поблагодарить от бедного, но искреннего сердца.

- Нет, тебе не следовало ждать здесь, Элла, - ответил он. - Почему ты не пришла в гостиницу?

- Да, вчера на вечерне, - ответила девушка, - но вы были за границей, и люди смеялись, как будто я совершила какую-то глупость. Однако ваши люди сказали мне, что вы отправляетесь сегодня утром на рассвете, и поэтому я ждал здесь, ибо хотел бы попросить вас об одном одолжении.

- И что же это такое, Элла? - спросил Вудвилл. - Если можно пожертвовать, в этом не будет отказа, потому что я могу дать так мало, что не должен скупиться на то, что у меня есть.

"Вы можете предоставить это, - ответила девушка с лучезарной улыбкой, - и вы будете воистину скупердяем, если не сделаете этого; потому что это то, что не может причинить вам вреда и может очень помочь мне в случае необходимости. Это всего лишь для того, чтобы сказать мне, куда ты идешь, когда и как.

- Это легко сказать, моя прекрасная девушка, - ответил Вудвилл. "Сначала я отправляюсь к себе в Меон; затем, по истечении шести дней, ко двору Бургундии; и, поскольку я не хотел пересекать Францию, я отправляюсь морем из Дувра в город под названием Ньюпор, на побережье Фландрии. Но скажите, могу ли я что-нибудь сделать для вас, прежде чем пришлю человека, о котором я вам говорил, оказать вам ту небольшую помощь, которую я могу?

- Не отсылайте его, не отсылайте! - воскликнула девушка. - Я теперь богата, почти слишком богата, благодаря вашему великодушному вмешательству в дела нашего доброго короля. Он прислал мне крупную сумму от руки злого рыцаря, который убил бедного старика.

- Да! - воскликнул Ричард Вудвилльский. - А ты видела этого сэра Симеона из Ройдона, моя бедная Элла? Остерегайтесь его, потому что, боюсь, он не из тех, кто поймет вас правильно.

- Я знаю о нем, - ответила девушка менестреля, - и я испытываю к нему отвращение. Он мрачный, пугающий человек — но не более того; я надеюсь, что никогда больше не увижу его, потому что от его глаз у меня стынет кровь. Он смотрел на меня так, как, я люблю, не должны смотреть мужчины — не так, как ты, ласково и жалостливо; но я не знаю как — это можно почувствовать, а не сказать.

"Я понимаю тебя, Элла, - ответил Ричард Вудвилльский, - и его поступки подобны его внешности. Он сделал не одно несчастное сердце во многих домах, которые когда-то были беззаботными. Я сожалею, что король послал его к вам ".

- О, это не причинит вреда! - воскликнула девушка. - Я здесь пробуду недолго, а я его хорошо знаю. Если бы я не был женщиной!"

-Что?! вы бы отомстили за зло, которое он причинил в тот печальный вечер? - спросил Вудвилл с улыбкой, подумав, какой слабой окажется эта маленькая ручка в борьбе.

"Нет, не за это, - ответила она, - потому что я постаралась бы простить; но если бы я не была такой, какая я есть, ты взял бы меня с собой в свой поезд, и тогда я была бы в безопасности и счастлива".

"Я верю, что ты можешь быть такой же спокойной, даже будучи женщиной, бедняжка", - ответил Ричард Вудвилльский и, сказав ей еще несколько добрых слов утешения, попрощался с ней. Ясные глаза Эллы Брюн заблестели; и, возможно, ей было трудно произнести прощальные слова, потому что больше она ничего не сказала, но, схватив руку своего юного защитника, прижалась к ней губами и отступила, пропуская его.

Ричард Вудвилльский не мог не чувствовать себя тронутым и заинтересованным, но он был не из тех, кто ошибается в ней. Он знал — на самом деле не благодаря суровому опыту, а благодаря интуитивному восприятию чувствующего сердца, — как несчастные цепляются за тех, кто проявляет к ним доброту, и мог отличить любовь благодарности от любви страсти. Он намеренно говорил с ней мягко и нежничал; и, поскольку он мало что мог сделать, чтобы оказать ей существенную помощь, постарался, чтобы его слова и манеры были утешительными и укрепляющими; и он подумал: "Если бы кто-нибудь поступил так со мной, я бы чувствовал к нему то же, что эта бедная девушка сейчас чувствует ко мне. Да хранят ее Небеса, бедняжку, ибо у нее печальная судьба!"

В таких раздумьях он поехал дальше; но мы сейчас не будем следить за его дорогой, обратившись скорее к бедной Элле Брюн, которая стояла у креста и смотрела ему вслед, пока его лошадь не свернула направо, ярдов за двести до того, как достигла дворцовых ворот, и вскоре скрылась за деревьями у самого въезда в Вестминстер.

С глубоким вздохом она направила свои шаги по дороге, ведущей вдоль берега реки к воротам Храма, которые все еще находились в несколько разрушенном состоянии после нападения, совершенного на них в 1381 году. По дороге она не смотрела на дома и сады по обе стороны, не замечала ни процессии, вышедшей с крестом и хоругвью из монастыря справа, ни веселой процессии, выехавшей из ворот большого укрепленного дома слева; но, отделившись от людей, которые оборачивались поглазеть или спешили последовать за ней, она пошла дальше, разыскивая маленькую гостиницу, где жила.

Однако были еще два человека, которые последовали тем же путем — мужчины с мечами на боку, щитами на плечах и змеей, вышитой на траурных одеяниях, которые они носили. Но Элла их не видела — она была слишком глубоко занята своими собственными мрачными мыслями. Она казалась одинокой в огромном мире — более одинокой, чем когда-либо, с тех пор как Ричард Вудвилльский покинул столицу; и быть такой одновременно печально и опасно. Как странно, как прискорбно, что общество, этот великий, чудесный, запутанный институт, возникший из потребности людей во взаимной помощи и опоре, не дает опоры тем, кто остался один посреди всего этого; некому посоветовать, некому помочь, некому защитить от худшего из всех зол — искушения пороком. О теле требуется определенная забота; мы не должны резать, мы не должны наносить удары по плоти; мы не должны порабощать его; мы не должны убивать. Но мы можем ранить, калечить, уничтожить дух, если сможем, даже по своему желанию. Для существенных вещей мы множим правила, меры предосторожности, штрафы; для ума, от которого так сильно зависит все остальное, мы ничего не предоставляем. Философии законодательства предстоит еще сделать большой шаг вперед — шаг, который, возможно, никогда не будет сделан; хотя в одном мы можем быть уверены — что до тех пор, пока великая мечта Утопистов не будет реализована и либо образованием, либо какими-либо другими средствами не будет обеспечена защита умов людей, а также их тел и их собственности, все железные законы, которые могут быть приняты, окажутся недостаточными для защиты тех более осязаемых вещей, которые, как нам кажется, легче всего защитить. Регулировать и охранять ум, особенно в юности, - значит поворачивать реку у ее истока и гарантировать, что она будет течь в мире и изобилии до конца; но оставлять ее неуправляемой и в то же время стремиться законом ограничить действия человека - значит ставить слабые шлюзы перед потоком, который мы вынудили накапливаться. Но не будем больше об этом. Возможно, того, что уже было сказано, слишком много и неуместно.

Еще предстоит вернуться. Странно и печально, что общество не дает ни пристанища, ни поддержки тем, кто остался один в огромном мире; более того, то, что нас так оставили, кажется, в значительной степени разрывает связь между нами и обществом. "У него должны быть друзья. Пусть он обратится к ним", - склонны говорить мы всякий раз, когда кто-то из этих одиночек предстает перед нами, и нужен ли ему совет, помощь или защита. "У него должны быть друзья!" — эта фраза в постоянном употреблении; и в глубине души мы продолжаем говорить: "если у него их нет, то он, должно быть, потерял их по своей вине"; и все же сколько событий могут лишить мужчину, а гораздо чаще женщину, единственных друзей, которые у нее есть!

Бедная Элла Брюн чувствовала, что она действительно одинока; что нет никого, к кому она могла бы обратиться за чем-либо, в чем могли бы нуждаться сердца и души скорбящих и опустошенных. Она знала, что, будь она прокаженной, или больной, или слепой, или страдающей лихорадкой, она могла бы найти тех, кто ухаживал бы за ней, вылечил, поддержал; но не было ни утешения, ни помощи в ее одиночестве; и презрение, или холодность, или эгоистичная страсть, или жадное мошенничество встретили бы ее, спроси она кого-нибудь в огромной толпе, через которую она проходила: "В какую сторону мне направить свои стопы?" как мне изменить свой жизненный курс?"

Она чувствовала это глубоко, с горечью и, как я уже говорил, шла, полная собственных печальных мыслей, в то время как людей вокруг нее становилось все меньше и меньше. Наконец, на какой-то неровной улице, которая уже тогда начала тянуться от окраины Фаррингдона, за городскими стенами, в глубь страны, к Чарингу, рядом с ней не осталось никого, кроме двух мужчин, о которых мы говорили, и пожилой женщины, медленно бредущей впереди. Мужчины, казалось, никого не замечали и вполголоса беседовали друг с другом, пока посреди шоссе, немного за колодцем Святого Климента, не показались один или два небольших деревянных домика, построенных посреди большой дороги, в конце узкого переулка, ведущего к Старому храму в Олдборне и дому епископа Линкольнского. Там, однако, один из них сделал шаг вперед и что-то сказал Элле Брюн через ее плечо.

- Куда ты, прелестная девушка? - спросил он. "Разве ты не собираешься посмотреть на группу деревенской знати, которая пришла засвидетельствовать свое почтение?"

- Я иду домой, - серьезно ответила Элла Брюн, - и мне не нужна компания. - и она ускорила шаг, чтобы избавиться от него. В следующее мгновение другой мужчина оказался рядом с ней и, грубо схватив ее за руку, сказал: "Сначала ты должна пройти с нами, наш господин желает поговорить с тобой".

Элла Брюн изо всех сил пыталась высвободиться, говоря: "Отпустите меня, сэр; если ваш господин желает поговорить со мной, это должно произойти в другое время. Меня там ждут люди. Я говорю, отпусти меня.

- Да, мы все об этом знаем, - ответил мужчина, все еще не выпуская ее из объятий и увлекая к выходу из переулка. - Вы живете в "Соколе", прелестная хозяйка, но сначала вы должны поехать с нами.

Звуки позади нее заставили старую женщину обернуться за мгновение до этого, и, увидев, что Элла пытается освободиться от державшего ее мужчины, она повернулась, чтобы возразить, воскликнув: "Что вы делаете, господа? Отпустите молодую женщину!"

- Убирайся отсюда, старая белдейм! - крикнул другой мужчина, отталкивая ее. - А тебе какое дело? - и в то же время он схватил Эллу за другую руку и потащил дальше, несмотря на ее сопротивление.

- В самом деле, Белдам! - воскликнула старуха, глядя им вслед. - Женись, ты невежлив. Если ты будешь называть меня так, я буду называть тебя Дэви.[2] Однако я посмотрю, куда они направятся"; и с этими словами она со всей возможной скоростью последовала за мужчинами, которые тащили бедную Эллу Брюн, тщетно взывая о помощи, поскольку домов в этой части пригорода было немного, и в основном они состояли либо из больших готических особняков знати, закрытых за собственными воротами и окруженных садами, либо из гостиниц прелатов, изолированных таким же образом. Куда они тащили ее, старуха не могла догадаться, так как считала маловероятным, что кто-либо из людей, живущих по соседству, одобрил бы такой насильственный акт. Сама Элла, однако, прекрасно знала, потому что за день до этого она ходила той же дорогой во время своего краткого визита к сэру Симеону Ройдонскому. Опасности, странствия и разного рода печальные случайности, которые редко выпадают на долю столь юной особы, научили ее замечать каждую деталь, проходившую перед ее глазами, с точностью, которая фиксировала в ее памяти то, что могло ускользнуть от внимания других; и она видела змею, вышитую на груди и спине слуг рыцаря, и мгновенно узнала значок на тех, кто держал ее.

Как она и ожидала, мужчины остановились у ворот дома, которые были открыты, и потащили ее во двор; но ее крики и сопротивление прекратились в тот момент, когда она достигла этого места, потому что она знала, что оба они были напрасны, и с этого момента приняла решение следовать тому курсу, которого ей предстояло придерживаться.

"Ha, ha! прелестная девушка, - сказал мужчина, который первым заговорил с ней. - Теперь ты готова уйти, не так ли? Нашему лорду нелегко отказать в визите любой прекрасной даме. Пойдем, пойдем, я сейчас с ней разберусь, Пилчер; ты оставайся у подножия лестницы. Ты пойдешь добровольно, девочка, или нам придется нести тебя?

- Я приду, - ответила Элла Брюн. - не по своей воле, а потому, что должна. - И, по-прежнему держа мужчину под руку, она поднялась по одному из лестничных пролетов, которые вели прямо со двора в комнаты наверху. Пройдя по длинному коридору или галерее, освещенной большим окном в конце, мужчина повел ее с верхней площадки лестницы в заднюю часть дома и, открыв дверь справа, пригласил войти. Бросив один поспешный взгляд по сторонам, который показал ей, что там никого нет, она вошла в маленький шкафчик, стоявший перед ней, и дверь была немедленно закрыта и заперта. Теперь она оказалась в темной и мрачной комнате, которая, вероятно, изначально предназначалась либо для тайных совещаний, либо для места медитации и молитвы, где глаз не мог отвлечь ум, улавливая какие-либо предметы снаружи; ибо единственное окно, которое в ней имелось, находилось так высоко в стене, что подоконник был выше глаз любого человека обычного роста. Там тоже была только одна дверь — та, через которую она вошла; и все стены комнаты были обшиты черным дубом, из которого были сделаны и балки над головой. Несколько стульев и маленький столик составляли единственную мебель, которая там стояла; и Элла остановилась посреди комнаты, облокотившись на стол в глубокой задумчивости. Ее мысли, действительно, были сосредоточены только на одном. Каковы были цели сэра Симеона Ройдонского, она даже не спрашивала себя, ибо прекрасно знала, что они были злыми. Она также не обдумывала, что ей следует ответить или как ей следует действовать; ибо сильный и решительный ум судит и принимает решения с быстротой, изумительной в глазах медлительных и колеблющихся; и ее решимость уже сформировалась. Ее единственным вопросом было, как выбраться из комнаты, в которую ее поместили, каково ее расположение по отношению к апартаментам, которые она посетила накануне и которые, по-видимому, обычно занимал сам Ройдон.

Поразмыслив несколько мгновений и восстановив в памяти каждый шаг, который она сделала в доме, как в то утро, так и накануне, она рассудила, и рассудила правильно, что комната, в которой она видела рыцаря, должна примыкать к той, в которой она сейчас стояла, хотя она и попала туда через другой вход. Звуки голосов, которые она вскоре услышала в другом направлении от галереи, подтвердили ее в этом убеждении; ибо, хотя она не могла разобрать ни слова, она была убеждена, что это голоса сэра Симеона Ройдонского и человека, который привел ее сюда.

Наконец говорящие смолкли, открылась и закрылась дверь, а затем в замке повернулся ключ от той, что вела в комнату, где она была заключена. Как она и ожидала, в следующее мгновение Симеон Ройдонский предстал перед ней с выражением какого-то торжествующего смеха на лице, что только усилило ее отвращение. Он быстро приблизился, словно собираясь взять ее за руку, но она отстранилась, не сводя с него глаз, и сказала: "Не подходите слишком близко, сэр. Временами я становлюсь несколько опасным, когда меня обижают".

- Что за глупость ты говоришь, моя милая Элла! - воскликнул рыцарь. - Мои люди говорят мне, что ты сопротивлялась, как молодой волк.

- Возможно, вы сочтете меня более волчицей, чем вы предполагаете, - холодно ответила Элла Брюн.

"Нет, - ответил сэр Симеон, - у нас есть способы приручить волков, но я не ищу ничего, кроме твоего добра и счастья, глупая девчонка. Разве для тебя не лучше жить в комфорте и роскоши, носить богатые одежды, изысканную пищу и обжигающее вино, нежиться и не иметь никаких дел, кроме как петь, играть и доставлять себе удовольствие, чем скитаться по белу свету, быть забавой подмастерьев или компаньоном негодяев?"

- На всех станциях есть негодяи. - иначе меня бы здесь не было, - возразила Элла Брюн.

На щеке рыцаря вспыхнуло гневное пятно; но мгновение спустя он снова рассмеялся, скорее насмешливо, чем весело, сказав: "Мы приручим тебя, милая волчица, мы приручим тебя. Ты показываешь свои белые зубы, но ты не кусаешься".

"Не будьте в этом уверены", - ответила Элла Брюн. "Я хорошо знаю, как защитить себя, если потребуется, и делал это раньше".

"Что ж, посмотрим", - ответил сэр Симеон. - "Требуется некоторое время, чтобы приручить лошадь или гончую или выдрессировать ястреба; и у вас будет достаточно места. У тебя будут все приятные развлечения. Со мной ты будешь есть и пить, разговаривать и петь, если захочешь. За тобой будут ухаживать, как за настоящей леди, чтобы испытать, подойдут ли мягкие средства. Но запомни, прелестная Элла, если они не подойдут, мы должны попробовать другие. Я решил, что ты будешь моей силой, если не добротой.

"Ты не посмеешь им воспользоваться", - ответила Элла Брюн.

-А почему бы и нет? - спросил я. - Я совершал более смелые поступки, чем покорение застенчивой девушки. - Потребовал рыцарь с надменной улыбкой.

- Я знаю, что вы это сделали, - сказала Элла Брюн серьезным и бесстрашным тоном, - но я скажу вам, почему нет. Во-первых, потому, что, какой бы ни была ваша забота, это дойдет до ушей короля, и вы заплатите за это своей головой. Во-вторых, потому, что я ношу с собой все необходимое, чтобы защититься. - и, сунув руку за пазуху, она вытащила маленький короткий нож с широким лезвием в серебряном футляре. - Это мой единственный друг, оставленный мне здесь, - продолжала она. - и ты, может быть, думаешь, доблестнейший рыцарь и воин по отношению к женщинам, что в такой слабой руке, как моя, это не очень страшное оружие. Но позвольте мне сказать вам, что оно было закалено в далеких землях — да, и к тому же помазано; и вам лучше отдать свое сердце укусу самой ядовитой змеи, которая ползает по долине Египта, чем получить от этого легчайшую царапину. Рукоять всегда под рукой — так что будь осторожен!"

"О, у нас есть противоядия, - ответил рыцарь, - противоядия от всего, кроме любви, милая девушка, и я клянусь твоими собственными ясными глазами, что ты будешь моей, так что бесполезно сопротивляться. У тебя будет три дня нежности, а потом я, возможно, возьму другой тон".

Пока он говорил, кто—то постучал во второй раз - на первый никто не обратил внимания. Рыцарь повернулся к двери и, открыв ее, нетерпеливо спросил: "Что там?"

- Лорд Комб и сэр Гарри Элсовер находятся во дворе и желают поговорить с вами, - ответил появившийся слуга.

"Хорошо, отведи их в другую комнату", - ответил рыцарь и, не сказав больше ни слова своей прекрасной пленнице, вышел из комнаты и снова запер дверь.

Однако, оказавшись в коридоре, он остановился и сказал задумчивым тоном: "Останься, Истон". Он на мгновение заколебался, спрашивая себя, стоило ли ему продолжать в том же духе ради скромной девчонки-менестреля, несмотря на такое неожиданное сопротивление.

Рука Небес почти всегда, в своей великой милости, воздвигает препятствия на пути удовлетворения наших низменных страстей, которые дают нам время для размышлений и покаяния; так что почти в каждом случае, если мы совершаем грех или преступление, то с извращенной решимостью преодолеваем как препятствия, так и убеждения. Обстоятельства редко, если вообще когда-либо, оставляют совесть без помощи. Но грешники находят в тех самых обстоятельствах, которые препятствуют их поступку, мотивы для более яростного следования им.

"Нет! - сказал себе сэр Симеон Ройдонский. —Клянусь— ей не победить меня!— Скажи королю! — У нее никогда не будет средств; ибо я либо приручу ее, пока она не станет всего лишь моей птичкой, способной петь на любой ноте, какую мне заблагорассудится, либо заставлю замолчать ее язык. Быть покоренным женщиной!—Нет, нет! Она очень мила; и ее львиный взгляд стоит всех мягких жеманных улыбок на земле. Послушай, Истон: там, на Винограднике, есть аптекарь, с которым я имел кое-какие дела в былые дни. У этой девушки при себе отравленный кинжал, который нужно забрать у нее. Это чудо, что она использовала его не против тебя, когда ты привел ее сюда, потому что она обнажила его против меня только сейчас. Этого человека зовут Тайлер, и он продал бы свою душу за золото. Скажи ему, что мне нужно какое-нибудь хитрое снадобье, чтобы заставить людей уснуть — уснуть, я говорю, пойми меня, не умереть: спать так крепко, однако, чтобы легкое прикосновение или тихий тон не разбудили их. У него должно быть как можно меньше вкуса, чтобы мы могли добавить его в ее питье или в еду; а потом, пока она спит, мы вытащим зубы льва. Он даст тебе все, что угодно для дворянина"; и после этих невинных указаний рыцарь отправился в комнату, куда велел привести своих друзей, и вскоре был в полном восторге от всех праздных историй Придворных.


OceanofPDF.com

Глава XIV - Средство правовой защиты

*

Почти напротив старых, полуразрушенных ворот Темпла в те дни, о которых я рассказываю, начинался очень узкий переулок, который вился на север, пока не соединялся с местечком, ныне называемым Холборн, проходя на своем пути под стенами гостиницы, или дома, епископа Линкольнского, огибая его садовую ограду и через территорию Старого Темпл-хауса, где жили рыцари-тамплиеры, прежде чем они построили себе жилище, на берегу Темзы. Этот Темпл-хаус, все еще называвшийся Старым Темплом во времена правления Генриха V., был покинут братьями в 1184 году или около того. Некоторое время он использовался для размещения любого члена братства, который мог посетить Англию из-за рубежа, когда новое здание было слишком переполнено, чтобы позволить им разместиться; но постепенно этот обычай прекратился, еще до упразднения Ордена, и после его роспуска Старый Храм пришел в ужасный упадок. Когда впоследствии земли тамплиеров были переданы рыцарям ордена Святого Иоанна, определенные части здания и несколько пристроек были переданы ими различным ремесленникам, которые сочли более удобным заниматься своими многочисленными занятиями за пределами собственно лондонского сити. Одни большие старинные ворота тяжелой архитектуры, с огромными стенами и комнатами в каждой из двух башен, обрамлявших переулок, о котором я упоминал, были арендованы оружейником, который поставил свою раму сзади и хранил свое разнообразное законченное оружие в комнате справа от ворот, где раньше жил привратник. Над окном этой комнаты, под грубым навесом из соломы, чтобы уберечь его от дождя, был подвешен огромный шлем, указывающий на профессию жильца; и около восьми часов того же утра, в тот день, когда Ричард Вудвилл покинул Лондон, небольшая кавалькада, состоявшая из высокого худощавого старика на крепкой черной лошади, молодой леди на белой генете и трех дюжих йоменов, медленно подъехала к воротам и натянула там уздечки, остановившись на минуту-другую поглядеть сквозь глубокую арку на улицу. кузница за дверью, где пылало пламя и звенела наковальня, отбрасывая красные блики в темный дверной проем и заглушая топот лошадиных копыт.

- Привет! Ланселот Плассе! — воскликнул старый сэр Филип Бошан так громко, как только считал нужным, чтобы привлечь внимание нужного ему человека. - Эй!

Но циклоп внутри продолжал стучать; и после еще одной безуспешной попытки заставить их услышать, добрый рыцарь приказал своим людям придержать лошадей и, опустив Мэри Маркхэм на землю так легко, словно она была не тяжелее перышка, сказал: "Мы должны войти и орать в ухо этому глухому человеку, пока не перекроем его собственный шум. Останься здесь, Мария, я разбужу его. - И, войдя в открытые ворота, он схватил оружейника за обнаженную руку, воскликнув: "Что, Ланселот? хочешь размозжить мне голову?— Почему, как же теперь, человек! тебя оглушил рев твоей собственной кузницы?

Пожилой седовласый мужчина, к которому он обращался, обернулся и пристально посмотрел на него, опершись сильной мускулистой рукой на молоток и вытирая капли со лба. - Клянусь Святым Иудой! - воскликнул он после минутного раздумья. - Я думаю, это сэр Филип Бошан. И все же твоя голова бела, как пепел, а когда я знал его, она была черной с проседью, как наплечники, прорисованные серебряными линиями; и ты слишком худой и костлявый для дородного сэра Филипа, чья правая рука свалила бы быка!

- Пятнадцать лет, Ланселот! пятнадцать лет! - отвечал рыцарь. - они гнут крепкое тело, как ты выковываешь кусок железа; и если голова моя бела, то твои черные волосы легче сосчитать, чем найти. И все же обе наши руки могли бы по-своему сослужить какую-нибудь службу".

- Что ж, я рад снова видеть тебя, благородный рыцарь, - ответил оружейник. - Хотя я думал, что этого больше не будет, прежде чем мы с тобой обратимся в прах. Но чего тебе не хватает? Должны быть какие-то войны, чтобы довести старого рыцаря до смерти; насколько я понимаю, ты не собираешься покупать шикарный костюм или сражаться за прекрасную леди. Пошли нам, Господи, поскорее несколько хороших, полезных войн! В последнее время у нас не было ничего, кроме ареста герцога Кларенса. Королю Гарри Четвертому надоели его доспехи; молю Небеса, чтобы его сыну больше нравился их вес, иначе мне пришлось бы дать кузнице остыть, а это было бы позором.

- Нет, это не для меня, - ответил сэр Филип. - У меня больше оружия, Ланселот, чем когда-либо в жизни. Мой следующий иск — если король не поторопится — будет подан в алтаре церкви Эбботс-Энн. Чего я хочу, так это для моего племянника, Дикона из Вудвилла; он отправляется в чужие страны в поисках славы; и я бы охотно сам выбрал ему костюм, поскольку, как вы знаете, я в некотором роде стальной судья.

- Вас всегда считали таким, благородный сэр, - ответил оружейник с серьезным и важным видом. - и если бы вы не были рыцарем, то могли бы отобрать у меня мое ремесло. Но куда направляется Чайлд Ричард? Мы должны знать это, ибо у каждой страны есть свое собственное оружие; и не годилось бы давать ему для Италии то, что хорошо для Франции, или для Палестины то, что устроило бы Италию".

Старый рыцарь сообщил ему, что его племянник первым посетил Бургундию; и оружейник воскликнул с весьма довольным видом: "Тогда я могу снабдить его острием; ибо у меня наготове бургундское оружие, даже огненные мечи, если они ему понадобятся; но это глупое и причудливое оружие, гораздо менее полезное, чем хорошее прямое лезвие. Но пойдемте, сэр Филип, пройдемте в оружейную. Он почти битком набит, потому что джентльмены мало что покупают, и все же я продолжаю работать со своими людьми, пока не вложу все деньги, добытые на войнах, в оружие ".

Сказав это, он накинул на себя кожаную куртку, которую сбросил во время работы, и вернулся со своим старым знакомым в комнату, где хранились различные части доспехов, которые он держал наготове. Сэр Филип позвал Мэри Маркхэм помочь с выбором; но вскоре обоим стало очевидно, что в оружейной комнате доброго Ланселота Плассе ничего нельзя было выбрать — ибо в комнате, на их взгляд, было не только темно, как в Ахеронской преисподней, но и доспехи были свалены в такие беспорядочные кучи, что едва ли можно было ступить в нее, не споткнувшись о нагрудники или бацинеты, наплечники или лифчики.

- Тьфу, Ланселот, тьфу! - воскликнул сэр Филип. - Это печальное безумное зрелище. Ведь крепкий воин всегда держит свои доспехи в боевой готовности.

- Когда у него будет место и время, сэр Филип, - ответил мужчина. - Но здесь у меня нет ни того, ни другого. Однако вы с прекрасной леди пройдите под арку, и я принесу вам то, что вам нужно. Эй, валет Мартин, - продолжал он, подзывая одного из своих людей из кузницы, - принеси большую скамью и поставь ее под воротами, быстро!— Какого роста ваш племянник, сэр Филип?"

— Столько, сколько было у меня самого, - ответил старый рыцарь. - шесть футов и полдюйма, и вот его мерка на талии.

Вскоре была выдвинута скамья, представлявшая собой не что иное, как большой массивный стол толщиной около шести дюймов; и возле него заняли свои места сэр Филип Бошан и прекрасная Мэри Маркхэм, в то время как Ланселот Плассе с помощью одного из своих людей выковыривал из груды внутри различные предметы доспехов, которые, по его мнению, могли бы прийтись по вкусу его старому клиенту, и складывал их у двери, чтобы их при необходимости доставали. Однако первым предметом, который он отнес к скамье, была цельная кираса, явно старая, поскольку она не только слегка заржавела по углам, но и в центре зияла большая дыра с грубыми краями.

— Да что же это такое? - воскликнул сэр Филип. - Так не годится...

"Нет, он уже сделан, и достаточно недоделан", - ответил оружейник. "Я принес его только для того, чтобы показать тебе. В этой суматохе был убит Гарри Хотспер. Я не говорю, что был отверстия, которые позволяют смерть; для мужчины утверждают, что это был удар в горло coustel, когда он был, что убил его; но удар, который сделал что родила его на землю, другие мудрые Шрусбери поле было бы по другому. Теперь я принесу остальное. Вы видите, прекраснейшая леди, на что идут джентльмены из любви к похвале и вашим ясным глазам.

С этими словами он снял нагрудную пластину и выдвинул вперед, опираясь на руку, один из бацинетов, или касок, которые носили в поле, которые были легче и значительно меньше рыцарских шлемов. Он был круглой или шарообразной формы, с небольшим возвышением наверху, на котором обычно крепились выставленные напоказ перья; а на лбу была пластинка или полоса белой эмали, на которой были выгравированы слова "Аве Мария". Сэр Филип Бошан высказал несколько возражений против формы; но Мэри Маркхэм, прочитав надпись, высказалась в пользу бацинета; а сам оружейник так много говорил о его защитных качествах, о превосходном изобретении поднимать вентайль за счет пластин снизу и о характере стали, что сэр Филип, внимательно изучив его, отказался от своих возражений. Поскольку цена была установлена, соответствующие бронежилеты были вынесены вперед, кусок за куском, и разложены на скамейке запасных. Он был сделан из цельной пластины, как это было принято в те дни, но все же многие куски старой кольчужной кольчуги были сохранены, чтобы прикрыть соединения различных частей. Таким образом, под горжетом, или камиллой, прикрывавшей шею, находилось нечто вроде накидки, образованной из переплетенных стальных колец, которые свисали поверх кирасы и обеспечивали дополнительную защиту; в то же время с кисточек, которыми заканчивалась кираса, свисал широкий край такой же накидки, завершавший их соединение с кирасами, или набедренными повязками.

Такое расположение очень понравилось старому рыцарю; ибо это был пережиток обычаев древних времен, когда он сам был молод, и которые полностью исчезли по прошествии многих лет; но с кирасой он сильно поссорился, воскликнув: "Что, неужели люди никогда не покончат со своими праздными фантазиями? Достаточно плохо разделить нагрудник на две части и прикрепить нижнюю часть к верхней с помощью этого красного ремешка и пряжки; но что толку выпячивать грудку, как у жирно остриженного голубя?"

- Это дает больше пользы оружию, благородный сэр, - ответил Ланселот Плассе, - и гораздо легче поворачивает копье, поскольку оно не совсем круглое. Кроме того, это мода бургундского двора, и ни один знатный джентльмен не смог бы появиться там без этого. Палитры, как вы видите, тоже имеют форму веера и позолочены с причудливыми рисунками по углам. Мне потребовалось девять дней, чтобы изготовить только эти палитры и genouillières, на которых такая же работа. Затем наплечники — посмотрите, как они искусно переворачиваются в верхней части плеча с помощью позолоченной окантовки".

- И, скажите на милость, для чего это может быть? - спросил старый рыцарь. - В мое время у нас не было таких фокусов, чтобы сделать человека похожим на мелкого рака.

"Это для того, чтобы придать руке более широкий размах, будь то топор или меч", - ответил оружейник. "Таким образом, вы можете поднять руку до самого гребня, чего вы никогда не могли сделать раньше, с тех пор как были изобретены наплечники".

- В восьмидесятом году мы наносили сильные удары, - возразил сэр Филип Бошан, - как вам хорошо известно, мастер Ланселот. Но у мальчиков должны быть мужские вещи, так что оставим это в стороне; но что касается того, что между одной вещью и другой, мужчине потребуется час, чтобы влезть в свою сбрую со всеми этими пряжками и ремнями. Но вот что я вам скажу, мастер Ланселот, я не потерплю тюильри на киссарах; это был варварский и неестественный обычай, к тому же очень неудобный. Однажды в Гаскони меня чуть не сбросили на землю из-за того, что острие зацепилось за седло, когда я садился в седло".

-О! они совершенно вышли из употребления, - ответил оружейник, - и теперь мы либо удлиняем кисточки, либо добавляем кольчужный гипон, доходящий до бедер.

Затем были обсуждены и куплены джамбы, или стальные сапоги, соллереты, или накладки для ног, брассарды, латные перчатки и наручи, не без некоторого раздражения со стороны старого рыцаря, который был знатоком как цены, так и фасона доспехов; но Ланселот Плассе так много мог сказать в пользу своих товаров, что получил почти ту сумму, которую требовал.

Затем он продолжил доказывать сэру Филипу Бошану, что костюм не был бы полным без соответствующих доспехов testière, chanfron, manefaire и poitral of the horse; и, хотя его клиент не был склонен больше тратить деньги, пара ласковых слов Мэри Маркхэм выиграла день для оружейника, и ему было приказано доставить доспехи для проверки.

Пока он и его люди выполняли это приказание, старый рыцарь обернулся, услышав, как кто-то горячо и, по-видимому, умоляюще обращается к его слугам; и, увидев бедно одетую старуху, беседующую с ними, он спросил: "Чего хочет эта женщина, Хью?"

"Ах! благородный сэр, - ответила старая дама, - если бы вы только вмешались, это могло бы спасти нас от греха и несправедливости. Я только что видел, как двое мужчин утащили бедную девушку в дом на переулке, который называется Бурвош-хаус, куда они поместили ее против ее воли.

- Ха! - воскликнул сэр Филип Бошан. - Он старый и почтенный человек, мой добрый лорд Бурвош, и не потерпит подобного в своем особняке. Я пошлю наверх кого-нибудь из своих людей, чтобы сообщить ему.

- Благородного лорда там нет, прекрасный сэр, - ответила женщина, - но он сдал свой дом какому-то веселому рыцарю, чьи люди делают с бедняками все, что им заблагорассудится. Только вчера один из них ударил моего собственного ребенка.

"Если что-то не так, ты должна обратиться к офицерам герцогства, добрая женщина", - ответил рыцарь, кровь которого с годами остыла и который мог быть благоразумным до крайности. - Я пошлю с вами одного из йоменов, чтобы он выслушал вас. Эти вещи следует исправить; но когда сыновья королей будут избивать горожан и устраивать драки в Чип, большой надежды не будет".

- Честное слово, сэр Филип! - воскликнул оружейник, который только что вышел вперед, неся манефера на вытянутой руке. - Если вы говорите о герцоге Кларенсе и его брате Джоне, то они были разбиты, но не победили. Мы, лондонцы, крепкие негодяи и не терпим побоев терпеливо, будь то от лорда или принца".

- И ты тоже прав, - ответил старый рыцарь. - люди созданы не для того, чтобы развлекать других. Но что нам делать с этой девушкой, Ланселот? Ты знаешь здешние обычаи лучше меня. Добрая женщина говорит, что они увезли девушку против ее воли в Барвош-хаус, здесь, неподалеку.

- Да ведь в этом-то все и дело! - воскликнул Ланселот Плассе. - Старого лорда там нет, но вместо него некто сэр Симеон Ройдонский, который, если я не ошибаюсь, никогда не добьется большой славы ударом копья. Подожди минутку, моя добрая женщина, пока я не продам свой товар, а потом я и мои люди пойдем с тобой наверх и освободим девушку, или тебе придется туго, если ты уверена, что ее похитили против ее воли.

"Она кричала так громко, что вы все услышали", - ответила старуха.

"Мне показалось, что был какой-то шум, когда мы колотили по задней части", - заметил один из мужчин.

"Я ничего не слышал", - сказал Ланселот Плассе.

- О, уезжайте немедленно, уезжайте немедленно! - воскликнула Мэри Маркхэм. - Вы не знаете, как с ней могут поступить. Мы можем подождать вашего возвращения. Пошлите с ними своих людей, дорогой сэр Филип.

"Я пойду сам, Мария", - ответил рыцарь. - Пойдемте, мои люди, оставьте одного с лошадьми, а остальные следуйте за мной.

- Я с вами, сэр Филип! - воскликнул оружейник. - Берите свои молотки, ребята, мы быстро разберем дубовые двери.

Но не успел сэр Филип Бошан сделать и двух шагов по дорожке, как створка большого окна в доме, на который ему указали, внезапно распахнулась, и показалась женская голова. Подоконник окна находился примерно в двенадцати или четырнадцати футах от земли; но, ко всеобщему удивлению, девушка, которую они увидели, не останавливаясь ни на мгновение, поставила на него ногу, ухватилась за железную перекладину, проходившую посередине окна, казалось, закрутила что-то вокруг нее, а затем позволила себе упасть, повиснув руками сначала на перекладине, а затем на шарфе.

Однако она все еще находилась в пяти или шести футах от земли, и Мэри Маркхэм, жадно наблюдавшая за происходящим, всплеснула руками и отвернула голову. Сэр Филип Бошан и сопровождавшие его люди остановились, и они услышали, как изнутри раздался голос, воскликнувший: "Следуйте за ней со скоростью света, через заднюю дверь! Она подчинится королю, и это будет гибелью. Чего ты боишься, глупец? Она сломала кинжал в замке, разве ты не видишь?

Пока он говорил, девушка после минутного колебания, во время которого она висела, подвешенная за руки, покачиваясь в такт движению, которое она совершила, падая сверху, отпустила свою хватку и опустилась на землю. К счастью, дорожка была мягкой и песчаной, и она упала легко, действительно упав на одно колено, но тут же поднявшись невредимой.

Затем она на мгновение дико огляделась вокруг и схватилась рукой за голову, словно спрашивая себя, куда ей бежать; но вид старого рыцаря и его спутников и звук открывающейся двери с другой стороны быстро положили конец ее нерешительности, и, стремительно подбежав вперед, она бросилась к ногам сэра Филипа Бошана, обняла его колено и закричала: "Спасите меня! .., Спасите меня, благородный сэр!"

В тот момент, когда она добралась до доброго старика, двое дюжих парней, выскочивших из двери в стене и со всех ног последовавших за ней, были в двух шагах от нее; и один из них схватил ее за руку прямо у ног рыцаря, приказывая ему держаться подальше.

- Отойди, парень! - прогремел сэр Филип Бошан, и кровь прилила к его иссохшей щеке; и в следующее мгновение, в разгар дерзкого ответа, он ударил негодяя сжатым кулаком в лицо, опрокинув его, всего окровавленного, на землю.

Другой человек, который не раз сопровождал сэра Симеона Ройдонского в Данбери и узнал его хозяина, прокрался обратно к дому, остановил нескольких других, следовавших за ним, а затем поспешил внутрь, чтобы рассказать своему хозяину, в ком Элла Брюн нашла защитника.

Человек, которого сбили с ног, поднялся, свирепо посмотрел на рыцаря, а затем оглянулся назад в поисках поддержки; но, увидев, что его товарищи отступают, он тоже ускорил шаг, не без того бормоча угрозы мести; в то время как старый оружейник кричал ему вслед: "Никогда больше не показывайтесь на улице, негодяи, или мы спрячем вас, как гончих, или раздавим, как отбившихся от стада свиней".

Тем временем сэр Филип поднял бедняжку на руки, и Мэри Маркхэм нежно успокаивала ее, пока Элла, почувствовав себя в безопасности, давала волю слезам, которые ее твердая решимость сдержала в минуту трудностей и опасности.

- Ну же, ну же, не плачь, бедняжка, - сказал рыцарь, кладя свою большую костлявую руку ей на плечо. - Мы позаботимся о тебе. Кто же это сделал?"

"Плохой человек по имени Симеон Ройдонский", - ответила Элла Брюн, вытирая слезы.

- Мы его знаем, - ласково сказала Мэри Маркхэм, - и не любим его, моя бедная девочка.

- И у меня есть причины любить его меньше, благородная леди, - ответила Элла Брюн, скорбно качая головой. "Всего две ночи назад он убил последнего друга, который у меня был; и теперь он хотел постыдно поступить со мной".

- Убил его! - воскликнула Мэри. - Что? убил его?

- Это было то же самое, что убийство, - ответила девушка. - Он сбил его с ног в безумной резвости — бедного слепого. Он еще не в могиле".

- Ну же, ну же, утешьтесь, — сказал сэр Филип. - Давайте послушаем, как все это произошло.

- Мы будем твоими друзьями, бедняжка, - добавила Мэри Маркхэм, а затем, повернувшись к старому рыцарю, тихо спросила: - Разве мы не можем забрать ее к себе домой?

Сэр Филип оглядел девушку менестреля с головы до ног, а затем слегка пожал плечами с многозначительным видом, заметив ее несколько необычный наряд.

- Нет, нет, - сказала Мэри Маркхэм тем же тихим тоном, - пусть это тебя не останавливает, благородный друг. Возможно, даже среди них найдется что-то хорошее".

"Что ж, будь по-твоему, Мэри, - ответил старый рыцарь. - Она, должно быть, лучше, чем кажется, раз поступила так, как поступила. Пойдем, бедняжка, ты пойдешь с нами домой и там расскажешь нам больше. Подожди, пока я закончу с покупкой этой сбруи, и мы отправимся обратно в Вестминстер; хотя, как провести тебя по улицам в таком виде, я не очень хорошо знаю.

- Возьмите лодку, сэр, на пристани у Темпла, - сказал Ланселот Плассе, - а лошадей отправьте по суше.

"Хорошая мысль", - ответил рыцарь; и так все и было устроено, вся компания вернулась в лавку оружейника, а оттуда, после заключения сделки и получения всех указаний, направилась к берегу, где вскоре была раздобыта лодка, которая быстро доставила их к пристани в Вестминстере.


OceanofPDF.com

Глава XV - Пилигрим

*

Однажды утром, когда в лондонском сити происходили события, которые я недавно описал, человек в длинной коричневой мантии, с посохом в руке, крестом на плече и ракушкой в шляпе медленно и, по-видимому, устало вошел в маленькую деревушку Эбботс-Энн и сел на каменную скамью перед дверью управляющего.

Узнав пилигрима из какой-то далекой страны, выглянув из своего створчатого окна, добрая дама с присущим тому времени милосердием вынесла ему немного съестных припасов и кружку эля и поинтересовалась, какие новости он привез из-за моря. Странник, однако, казался более склонным задавать вопросы, чем отвечать, и, по-видимому, был полон удивления трагической историей — которую, по его словам, он только что услышал — о смерти леди Кэтрин Бошан. Он умолял добрую женщину из любви и милосердия рассказать ему все об этом; и она, очень желая доставить ему удовольствие — ибо любая деревенская сплетня обретает достоинство, когда рассказывает ужасную историю, — начала с самого начала, насколько ей это было известно; и рассказала, как как раз в ночь после последней Обжорной мессы, когда Чайлд Ричард из Вудвилла, племянник их лорда, ехал по дороге с другом, он услышал крик и, поспешив к воде, обнаружил тело бедной молодой леди, плывущее вниз по течению; как он рассказал, что в ночь после последней Обжорной мессы он ехал по дороге с другом, он услышал крик и, поспешив к воде, обнаружил тело бедной молодой леди, плывущее вниз по течению; как двое джентльменов отнесли ее в домик певчего; и как на ее теле были обнаружены отметины, которые, казалось, доказывали, что она умерла нечестным путем.

- А убийцу нашли, сестра? - спросил старый паломник.

"Увы, нет!" - ответила жена управляющего. - "ходили слухи, но ничего определенного".

"Да, рано или поздно убийство выйдет наружу", - ответил пилигрим. "И на кого указывали слухи?"

"Нет, - ответила дама Джулиан, - я не знаю, что мне следует говорить; но такому почтенному человеку, как вы, посетившему усыпальницу Святого Иакова, не повредит говорить об этих вещах, тем более что мы все знаем, что слухи лживы. Что ж, тогда — но вы никому не должны говорить того, что я говорю, — любовника этой леди — точнее, мужа, я мог бы назвать его мужем, потому что они были обручены святой церковью — обвинили в совершении этого преступления; но каждый, кто знает сэра Гарри Дэйкра, совершенно уверен, что он скорее отрубил бы себе обе руки; и, кроме того, мельник с Клатфордской мельницы сказал мне — это было не далее как вчера утром, — что за полчаса до захода солнца, в тот самый день, когда все это произошло, он увидел сэра Гарри у себя дома и открыл ему ворота, чтобы он мог уйти. насквозь. Он сказал, что запомнил это, потому что рыцарь поранил руку гвоздем в воротах, пытаясь открыть их, не спешиваясь; и как только он проехал, то поскакал дальше в сторону Уэй-Хилл, которая находится довольно далеко отсюда ".

"А не мог ли он вернуться какой-нибудь другой дорогой?" - спросил паломник.

- Нет, - ответила дама Джулиан, - не раньше, чем проеду четыре мили в обход; и, кроме того, мельник сказал мне, что его слуга Джоб полчаса спустя видел рыцаря на вершине холма Вей, который остановил лошадь и смотрел на заходящее солнце. Теперь до этого еще далеко, и это дело было совершено сразу после заката".

"Тогда это снимает с него подозрения", - ответил пилигрим. - "Но неужели больше никого не подозревают?"

Добрая женщина покачала головой, и он добавил: "Не видели ли здесь никого, у кого могли быть причины желать леди зла?"

- Никто, - ответила дама Джулиан с тихим смешком, - кроме того, кто, возможно, желал бы ей смерти, потому что ему досталось все ее состояние, которое, как говорят, было огромным.

- Значит, его видели поблизости? спросил пилигрим. - Это может вызвать подозрение.

"Ну, - сказала жена управляющего, - он оставался в Холле и вернулся домой около трех. Может быть, немного позже, но ненамного. Что с ним стало потом, я не знаю; и все же, теперь я думаю об этом, он, должно быть, оставался в том месте какое-то время, потому что через час или больше его видела девушка, которая спросила меня, кто он такой.

"Удивительно, что она не знала его, - сказал паломник, - если она живет в этом месте".

"Но этого у нее нет", - ответила дама Джулиан. "Она живет довольно далеко и оказалась здесь случайно".

- Да, это действительно печальная история, - подхватила ее спутница. - Но я должна идти, добрая леди. Благодарю вас за щедрость. Но скажите мне, по пути я видел аббатство; есть ли там какие—нибудь знаменитые реликвии?"

- Да, это так, - с гордостью подтвердила жена управляющего. "Наше аббатство так же богато реликвиями, как и любое другое в Англии", - и она начала перечислять все ценные вещи, которые там хранились; среди предметов, которыми она, казалось, дорожила больше всего, были палец святого Евангелиста Луки, покрывало пресвятой Девы и одно из ребер святой Урсулы.

Паломник заявил, что он непременно должен пойти и навестить их, поскольку он никогда не проходил мимо святых реликвий, не освятив себя их прикосновением.

Соответственно, он направился прямо к аббатству, посетил несколько святынь, находившихся в церкви, и помолился у них, заручившись обществом и руководством одного из монахов, которые всегда были чрезвычайно вежливы и добры к паломникам и паломницам, когда те приходили не совсем под видом нищих. Нынешний паломник был совсем другого качества; и он полностью завоевал расположение и восхищение сопровождавшего его монаха, на самом деле, не столько преданностью, с которой он перебирал четки и повторял свои молитвы, сколько своей щедростью, положив большой кусок серебра перед ребром святой Урсулы, другой - у алтаря святого Луки, и маленький кусочек золота напротив покрова пресвятой Девы.

Подготовив таким образом дорогу, незнакомец завел с монахом беседу, отчасти похожую на ту, которую он вел с дамой Джулиан, женой старосты; и теперь на него потоком полилась информация, ибо его спутником был один из братьев, сопровождавших настоятеля в коттедж, куда было перенесено тело Кэтрин Бошан. История, однако, хотя и была рассказана с большой словоохотливостью, содержала лишь несколько подробностей сверх тех, которые паломник уже узнал; ибо монах казался кротким, добрым человеком, который принимал все так, как находил, и мало что выводил из того, что слышал. Все, что он знал, он действительно был готов рассказать; но у него не было ни готовности, ни проницательности, достаточной для того, чтобы собрать много информации или отделить зерна от плевел.

Пилигрим казался несколько разочарованным, поскольку ему, несомненно, не терпелось услышать больше; и он уже собирался покинуть церковь неудовлетворенным, когда увидел другого монаха, расхаживающего по противоположному проходу с серьезным и даже унылым видом. Это был старик с короткой, жидкой белой бородой и тяжелыми чертами лица, которые, если не приглядеться повнимательнее, придавали всему его облику выражение глупости, которое подчеркивал только маленький, как у слона, глаз, ярко сверкавший из-под косматых бровей.

- Что это за брат? - спросил паломник, оглядывая церковь.

"О, это брат Мартин, - ответил монах. - скучный и молчаливый человек, от которого вы ничего не добьетесь. Он искусен в лекарствах, это правда. Его келья похожа на лавку алхимика; но мы все думаем, что в давние времена он, должно быть, совершил какой-то великий грех, потому что половину своего времени он проводит в молитвах и покаяниях, а другую половину - в перегонке спиртных напитков или обжиге кусков глины и других материалов в тиглях и печах. Это довольно тяжело, господин настоятель так благоволит к нему и выделил ему две кельи, лучшие во всем монастыре, для занятий этими тщетными занятиями, которые, на мой взгляд, близки к магии и колдовству. Однажды я своими глазами видел, как он сделал лист бумаги в форме человека, танцующего прямо, как будто в нем была жизнь".

"Я поговорю с ним, - сказал пилигрим, - и скоро дам тебе знать, есть ли что-нибудь запретное в его занятиях; ибо я был в землях, полных ведьм и колдунов, и научился обнаруживать их в одно мгновение".

"Просто чудо, что он вам вообще отвечает, - ответил монах, - потому что он молчалив, как лягушка; но, прошу вас, позвольте мне услышать, что вы о нем думаете".

- Да, я так и сделаю, - ответил незнакомец, - но вы должны держаться подальше, пока мы разговариваем, иначе присутствие другого человека может заставить его замолчать. Я найду тебя позже, брат; кажется, тебя зовут Клемент? так мне сказал привратник.

"То же самое, то же самое", - ответил монах. "Я пойду в трапезную". Но прежде чем уйти, он остановился на минуту или две и понаблюдал, как паломник пересекает неф и обращается к брату Мартину. Сначала ему показалось, что он не получил никакого ответа, кроме односложного. Однако в следующее мгновение, к своему большому удивлению, Климент увидел, как безмолвный брат обернулся, пристально вгляделся в лицо пилигрима, а затем вступил с ним в оживленную беседу. О чем они говорили, он не мог догадаться, или, скорее, в чем заключалась тайна, с помощью которой пилигриму удалось нарушить очарованную молчаливость безмолвного брата Мартина; и его любопытство было так сильно возбуждено, что он счел нужным тоже перейти дорогу, хотя и медленным и торжественным шагом, чтобы воспользоваться этим редким случаем. Маленькие, ясные, серые глазки брата Мартина, однако, мгновенно уловили движение Климента, и, положив руку на рукав одеяния пилигрима, он быстрым шагом провел его через маленькую боковую дверь, которая вела в монастырь, а оттуда в его собственную келью, оставив любознательного монаха, который предпочел не смущать своего достоинства и не трясти толстыми боками быстрыми движениями, позади них в церкви.

Какой оборот приняла их переписка и обнаружил ли паломник или нет, что брат Мартин пристрастился к черной магии, Климент так и не узнал - ибо вероломный посетитель аббатства совершенно забыл выполнить свое обещание; и когда примерно через два часа он удалился, то через заднюю дверь, ведущую из монастыря через поля. Большая дорога была недалеко, и по ней он тащился гораздо более легким и энергичным шагом, чем тот, которым он вошел в деревню при своем первом появлении; так что, если бы добрая леди Джулиан, жена старосты, увидела его, когда он возвращался, она могла бы подумать, что брат Мартин применил к нему какое-то волшебное средство, чтобы превратить старость в молодость.

Примерно в полумиле от Андовера пилигрим немного свернул с дороги и, присев на соседнем поле, достал из своей сумки большой платок и обычный капюшон, затем снял свою коричневую мантию и шляпу, намеренно завернув их в платок, а затем избавился от большого количества седых волос, в результате чего у него осталась копна светло—коричневого оттенка, короткий плащ из синей ткани, пара крепких сапог для верховой езды и кинжал на поясе.

"Так заканчивается мое паломничество!" - сказал Нед Дайрем, заворачивая свой маскировочный костюм в салфетку. "И, клянусь верой, я привез домой свой бумажник в хорошем состоянии. Вперед! — должен ли я всегда так трудиться для других? Нет, клянусь моей верой! Я, по крайней мере, оставлю себе несколько корок, которые у меня есть; и если они понадобятся другим, они должны заплатить за них. Дайте мне подумать; — мы разделим их справедливо. Дама Джулиана и брат Клемент в одной партии; брат Мартин в другой. Этого будет достаточно; и если что-нибудь будет сказано об этом позже, я скажу правду и признаю, что, если бы мне заплатили, я бы заговорил. Алхимия — великая вещь; без ее помощи я никогда не смог бы превратить свинцовое молчание брата Мартина в такую золотую болтовню. Да ведь я научил старика за час большему, чем он узнал за всю свою предыдущую жизнь; и он заменил пшеницу на рожь, так что мы квиты".

С этими мудрыми размышлениями Нед Дайрем сунул свой пакет под мышку и направился в Эндовер, где у маленькой гостиницы на берегу реки он остановился и подозвал свою лошадь, которую вскоре привели. Ему было достаточно кружки эля, чтобы освежиться, и, осушив ее до дна, он пустился рысцой по дороге в Лондон, все еще размышляя обо всем, что узнал в Эбботс-Энн и Данберийском аббатстве, и несколько колеблясь относительно того, каким курсом ему следует следовать.

Это не принесло бы ни поучения, ни развлечения, если бы я проследил все отражения хитрого, но своенравного ума — ибо таков был ум Эдварда Дайрэма. Обладавший от природы значительными способностями, быстрый в приобретении, цепкой памятью, проницательный, наблюдательный, ловкий, он мог бы разбогатеть и, возможно, отличиться; ибо его таланты были не того рода, которые заставляли некоторых из лучших ученых того времени просить милостыню от двери к двери, требуя свидетельства об их глубоких науках от ректоров своих университетов, а гораздо более полезного и достойного рода. Определенная степень своенравия ума и непостоянства нравов — часто приближающаяся к тому налету безумия, которым страдали или были подвержены эти мудрецы, придворные шуты почти всех эпох, — и беспринципность в принципиальных вопросах, из-за которых его поведение часто находило весьма сомнительное равновесие между честностью и плутовством, препятствовали его продвижению на всех многочисленных поприщах, которые он пробовал. У него также были сильные и даже неуправляемые животные порывы, которые не раз приводили его в трудные ситуации и между которыми и его природным честолюбием происходила та же борьба, которая часто происходила между его здравым смыслом и его глупостью. Он усердно трудился, возможно, не для того, чтобы управлять своими страстями, а скорее для того, чтобы держать их удовлетворение в безопасных пределах; и он чувствовал своего рода неприязнь к самому себе, когда они одолевали его, что порождало циничную горечь по отношению к другим. Эта горечь усиливалась также сознанием того, что он ни в чем не преуспел настолько, насколько могли бы гарантировать таланты, которыми, как он знал, он обладал; но ни на минуту не следует предполагать, что Нед Дайрем когда-либо приписывал неудачу своих усилий по продвижению самому себе. Несправедливость или глупость других, думал он, или стечение неблагоприятных обстоятельств сами по себе удерживали его в неполноценном положении. Хотя король при восшествии на престол оказал ему большую милость, чем кому-либо другому из тех, кто участвовал в безумных подвигах его юности, просто потому, что Нед Дайрем никогда не побуждал и не руководил никакими неоправданными поступками и не скрывал горечи своего языка даже от юношеских безумств принца, все же он испытывал горькое разочарование из-за того, что не получил повышения и почестей, даже не подозревая, что Генрих мог видеть в нем недостатки, которые сделали бы его более опасным слугой государя, чем частного лица. И все же так оно и было; ибо глаза этого великого принца были ясными и проницательными; и хотя он не утруждал себя изучением всех тонкостей характера этого человека, он заметил многие качества, которые, по его мнению, можно было бы исправить, общаясь с миром на более низком уровне, но которые в то время не позволяли их обладателю находиться рядом с монархом.

Однако Нед Дайрем, хотя и напускал на себя прямоту, которую так часто принимают за искренность, был не лишен достаточной податливости, чтобы скрыть свое унижение и с готовностью выполнять любую задачу, которую возлагал на него король. Действительно, я не говорю, что он предполагал выполнить это хорошо, если только это не соответствовало его собственным взглядам и желаниям. Он с готовностью выполнил приказ монарха, потому что от этого, по его мнению, могло зависеть его будущее состояние; но он не собирался добиваться успеха усердием, активностью и рвением, удовлетворившись словами, что "результат всегда должен зависеть от обстоятельств"; и одним из таких обстоятельств в данном случае всегда была собственная добрая воля Неда Дайрэма.

Однако у него были некоторые колебания и некоторый страх, ибо в Англии был только один человек, чьего неудовольствия он боялся, и этим человеком был король. Но все же я бы не стал утверждать, что он боялся только своей власти: он боялся оскорбить скорее этого человека, чем монарха, поскольку Генрих приобрел на него то влияние, которое может быть получено только великим и превосходящим умом по сравнению с менее крупным и всесторонним. Он благоговел перед величием интеллекта этого великого принца, а не перед великолепием его трона; и, возможно, в данном случае он поддался бы впечатлению и сделал все, что должен был сделать, если бы не слишком ясно осознавал чувства, побудившие его к этому; ибо как только он осознал, что страх перед королем движет им в определенном направлении, упрямая порочность его натуры взяла вверх и потащила его в противоположную сторону. Он называл себя "загнанной собакой" и со всем упрямым тщеславием человека с дурной головой решил доказать самому себе, что у него нет страха, действуя прямо наперекор страху, который он сознавал.

Как лучший способ победить все угрызения совести, с этого момента он стал относиться к ним легкомысленно; ускорил шаг своей лошади, остановился поужинать и выспаться примерно в пятнадцати милях от Лондона и появился у ворот дворца рано утром следующего дня. Там его продержали в ожидании некоторое время, поскольку король был на совете; но, наконец, его допустили к монарху, и в ответ на вопросы, которые, очевидно, свидетельствовали о том, что он был послан в Гэмпшир для сбора информации более определенного характера, чем та, которая ранее доходила до ушей Генриха, относительно смерти Кэтрин Бошан, он полностью передал своему государю все новости, которые он получил от леди Джулиан, жены рива, от брата Клемента и от двух или трех других лиц, которых он видел до встречи с теми, кого я упомянул. О брате Мартине, однако, он не сказал ни слова, и Генри несколько минут размышлял, никем не замеченный.

- Что ж, - сказал он наконец, - освежи себя и свою лошадь, Нед, а потом возвращайся и присоединяйся к своему новому хозяину. Вот щедрость за вашу услугу, хотя мне жаль, что вы не смогли получить более точных сведений. - и в тот же момент он высыпал ему в руку содержимое маленького кожаного кошелька, который лежал на столе.

Сумма оказалась намного больше, чем ожидал Нед Дайрем, — ведь Генри был одним из самых щедрых людей на земле, — и он сделал паузу, перевел взгляд с золота на монарха и, казалось, собирался что-то сказать. Однако в этот момент дверь комнаты отворилась, и торопливо вошел молодой джентльмен. По суровому и несколько осунувшемуся, но высокому лбу, по быстрым, проницательным глазам и сжатым губам Нед Дайрем сразу узнал принца Джона Ланкастерского; по знаку короля он низко поклонился и вышел.


OceanofPDF.com

Глава XVI - Новые друзья

*

Элла Брюн сидела на табурете у ног Мэри Маркхэм на следующий день после отъезда Ричарда Вудвилльского из Лондона, и, конечно, редко можно было увидеть более прекрасный контраст, чем между прекрасной леди и девушкой-менестрелем, когда одна рассказывала, а другая слушала историю о смерти старика и обо всем, что произошло с тех пор. Глаза обеих были полны слез, которые на самом деле не текли, а дрожали на веках, как капли летней росы на чашечке цветка; и Мэри Маркхэм, в знакомом порыве доброго сочувствия, дважды протянула свою прелестную руку и пожала руку своей менее удачливой спутницы, рассказывая историю своих горестей и страданий. Сердце бедной девушки потянулось к своей нежной подруге, когда она выразила сочувствие ко всему, что та чувствовала, — своему горю по поводу смерти бедного старика, своему удовольствию по поводу поведения великодушного защитника Эллы, своему негодованию по поводу преследований, которым она подвергалась со стороны человека, которого она сама презирала. Но следует отметить одну вещь. Имя сэра Симеона Ройдонского Элла произнесла ясно и часто повторяла во время своего повествования; но имя Ричарда Вудвилльского, из-за какого-то скрытого чувства в ее собственном сердце, она боялась произнести. Возможно, многозначительные взгляды и улыбки обитателей гостиницы, где она посетила его, заставили ее поверить, что у других возникнут те же подозрения или фантазии, которые, как ей казалось, подразумевались под этими взглядами. Возможно, она сомневалась в своем собственном сердце или знала, что в нем действительно были чувства, в которых она боялась признаться самой себе, а еще больше - показать их другим. Таким образом, она дала ему любое другое обозначение, кроме его собственного имени. Она называла его "благородным джентльменом, который подружился с ней", "своим защитником", "своим благодетелем" — словом, кем угодно, кроме Ричарда Вудвилльского.

Мэри Маркхэм заметила эту сдержанность; и поскольку женское сердце, даже самое простое и целеустремленное, всегда посвящено в женские тайны, Мэри рассудила, и рассудила справедливо, что благодарность перерастает в груди Эллы в любовь. Она очень хорошо понимала, что так и должно быть; она считала это естественным — настолько естественным, что иначе и быть не могло; и то, что она чувствовала внутри себя, сделало бы ее очень снисходительной к страсти в других, даже если бы она была более грубой и суровой1, чем она была на самом деле. Она проявляла глубокий интерес к бедной девочке и всей ее истории, и к ее благодарной любви не меньше, чем к любой другой ее части; так что ей не терпелось узнать, кем и чем был этот неназванный благодетель, чтобы она могла судить, есть ли хоть малейшая надежда или шанс на то, что нежность Эллы получит должный ответ.

- Он действительно был великодушным рыцарем с благородным сердцем, - сказала она. - больше похожим на рыцарство древних времен, моя бедная девочка, чем на бессердечное благородство наших дней.

- Он не рыцарь, - робко ответила Элла, - но я уверена, что скоро им станет, потому что он вполне заслуживает своих шпор.

- И он, конечно, молод и красив, Элла? с улыбкой спросила Мэри Маркхэм.

Девушка-менестрель покраснела, но ничего не ответила; и Мэри продолжила: "Но ты должна назвать мне его имя, Элла; я хотела бы знать, кто этот благородный джентльмен".

На такой откровенный вопрос Элла Брюн не смогла удержаться от ответа и, опустив свои ясные глаза в землю, сказала: "Его зовут Ричард Вудвилл, леди".

Она говорила таким тихим голосом, что ее слова были бы неслышны любому другому уху, кроме уха Мэри Маркхэм. Хорошо знакомый звук, однако, был мгновенно услышан ею, вызвав в ее сердце такие эмоции, каких она никогда раньше не испытывала. Само ее дыхание, казалось, остановилось; грудь затрепетала, как будто внутри была птица в клетке; ее щеки сильно побледнели, а затем снова залились румянцем, когда кровь более ярким румянцем разлилась по ее светлому лбу и вискам с голубыми прожилками. На самом деле она не была ревнива; ее натура была слишком великодушна и откровенна, чтобы проявлять подозрительность или недоверие; но уху любой женщины трудно услышать, что тот, кому она отдает всю свою привязанность, любим другой, и ее сердце не бьется от эмоций, далеких от приятных.

И все же Мэри приучила себя к тому, что чувствовала, — к легкому налету сомнения по отношению к Вудвиллу и гнева по отношению к Элле, которые на мгновение охватили ее грудь. "Это не его вина, - подумала она, - что девушка любит его; и не ее вина, что она любит его за великодушные поступки. Она виновата в таких чувствах не больше, чем я сам; те же высокие качества, которые завоевали мое уважение, вполне могут завоевать и ее. Он слишком благороден, слишком... слишком верен, чтобы шутить с ней или забыть меня. И все же, если бы этого не случилось! Странно также, что он не упомянул обо всем этом при мне!"

Но потом она вспомнила, как пролетал каждый час, проведенный им с ней, как мало времени у них оставалось, чтобы сказать все, что могли подсказать два теплых и нежных сердца; как часто их прерывали на наполовину законченном рассказе о любви; как постоянно он возобновлялся всякий раз, когда они оставались наедине; и тогда она подумала, что нет ничего удивительного в том, что он не говорил ни о чем другом.

Такие мысли, однако, заставляли ее замолчать, ее глаза были устремлены на гобелен в другом конце комнаты; и она не видела, что Элла, удивленная ее молчанием, теперь подняла взгляд и читала по выражению лица — с мастерством, которое вскоре приобретают опасность и несчастье в этом суровом мире, — все, что происходило в глубине души. Лицо бедной девушки было очень бледным, потому что у нее тоже были свои эмоции; но все же она была спокойнее Мэри Маркхэм, потому что одним из главных источников волнения был недостаток в ее груди. Она была без надежды. Она могла любить, но это была любовь без ожиданий. Будущее, которое в глазах Мэри было похоже на сад Гесперид, весь увешанный золотыми плодами, было пустыней для бедной Эллы Брюн. Она не испытывала страха, потому что у нее не было надежды. У нее не было сомнений, потому что у нее не было доверия. Она была внешне спокойна, потому что, хотя и испытывала болезненные ощущения, внутреннего раздора не было. Следовательно, именно она заговорила первой.

- Вы знаете его, леди, - сказала она милым, нежным, смиренным тоном, - и если вы знаете его, вы любите его.

— Я действительно знаю его, - ответила Мэри Маркхэм дрожащим голосом и с пылающими щеками. - Я хорошо знаю его много лет.

Тут она сделала паузу; но мгновение спустя подумала с той великодушной уверенностью, которая так часто бывает неуместна, но которая была не такова в данном случае: "Было бы лучше рассказать ей все, ради нее и ради меня. Если она добра и добродетельна, как я думаю, это не может не привести к добру, если она узнает всю правду".

- Да, Элла, - продолжила она вслух, - и ты права. Я действительно люблю его, а он любит меня. Мы поклялись друг другу в верности и ждем только согласия других, чтобы быть более счастливыми, чем мы".

В глазах Эллы Брюн задрожала слеза; но какие мысли молнией пронеслись в ее голове? - Леди любит его, и она видит, что я тоже люблю его. Ревность - странная вещь и печальная боль!— Она может сомневаться в нем, даже с таким одиноким существом, как я, — я развею это сомнение. — И со смиренной, но нежной улыбкой, глядя в лицо Мэри, она сказала: "Я была уверена в этом".

- О чем, Элла? - спросила Мэри Маркхэм с некоторым удивлением.

"Что он кого-то любил и был любим снова", - ответила бедная девушка и повторила: "Я была уверена в этом".

"Что могло бы вас убедить?" - спросила леди, глядя на нее уже не таким смущенным взглядом. "Он тебе не сказал, не так ли?"

"О, нет", - ответила Элла Брюн. — Все, что он сказал мне, это то, что уезжает далеко, в Бургундию, и что, поскольку он не может обеспечить мне дальнейшую защиту сам, он пошлет одного из своих людей разузнать обо мне, чтобы узнать, что я в безопасности и счастлива, насколько позволит мне судьба, но... - и она замолчала, как будто сомневалась, продолжать или нет.

- Но что, Элла? спросила Мэри.

- Ну, я была глупа, леди, - сказала девушка, - и, возможно, вы тоже сочтете меня неправой и дерзкой. Но когда я услышала, что он едет в Бургундию, я воскликнула: "О, если бы я поехала с тобой!" И я сказала ему, что у меня есть родственники и во Льеже, и в Перонне; и тогда я поняла по его взгляду и по тому, что он сказал, что там была какая-то дама, которую он любил и которая любила его ".

- Как это вас просветило? - поинтересовалась Мэри Маркхэм. - Он вам отказал?— По-моему, это было невежливо".

"Нет, на самом деле он не отказывался, — ответила Элла Брюн, — но он сказал, что это вряд ли возможно; и я поняла, он подумал, что его дама может ревновать... может заподозрить..."

Мэри Маркхэм с теплой улыбкой положила руку на руку Эллы и сказала: "Я не буду ни подозревать его, ни ревновать к тебе, Элла, хотя, возможно, я могла бы ревновать, - добавила она. - Да, возможно, я могла бы, если бы услышала, что ты с ним, и не знала почему. И все же я был бы очень неправ. Я говорю о таких сомнениях, если они могут помешать джентльмену с искренним сердцем проявить доброту к бедной девушке в ее нужде, чтобы ревнивое сердце не заподозрило его. Но я напишу ему, Элла, и все же теперь это напрасно, потому что он уехал из Вестминстера".

Элла смотрела на нее, улыбаясь. "Мы не знаем своих сердец, - сказала она, - и, возможно, дорогая леди, вы все еще ревнуете".

- Нет, нет! - воскликнула Мэри, снова заливаясь своим собственным радостным смехом. - Теперь уже никогда. Я доверчивый человек, моя бедная девочка, и вскоре я побеждаю этих злейших врагов мира, называемых сомнениями".

Элла Брюн обвела взглядом комнату. "Если бы у меня был какой-нибудь инструмент, я могла бы спеть вам на эту тему", - сказала она.

"Нет, Элла, ты можешь петь и без этого", - ответила леди. "Увы, у меня здесь ничего нет!"

— Что ж, тогда я спою, - ответила Элла Брюн. - Это старая песенка, и простая. - и, положив руку на колено Мэри Маркхэм, она пропела:

ПЕСНЯ.

- Верь! верь! милая леди, верь!

Это щит из семикратной стали.

Заботы и печали должны прийти;

Но сомнение гораздо острее чувствовать.

Верь! верь! милая леди, доверьтесь!

"Если обман должен терзать сердце —

Кто может прожить без него? —

Лучше быть умным

, Чем терзать душу сомнениями.

Доверяй! доверяй! милая леди, доверяй!

"Доверяй любящему, доверяй другу;

Не обращай внимания на то, что говорят старые рифмы.

Доверьтесь Богу: и в конце концов,

не сомневайтесь, что все еще будет хорошо.

Верьте! верьте! милая леди, доверьтесь!

"Лучший проводник любви и опора дружбы —

Было дано доверие невинности;

Сомнение прокладывает путь вниз,

Но доверие открывает врата рая.

Верь! верь! милая леди, верь!"

"И я так и сделаю, Элла", - воскликнула леди. - "Я всегда так делала и буду делать до сих пор; но мне кажется, ты сочинила песню так, чтобы она пришлась по вкусу моему уху".

"Нет, по правде говоря, дорогая леди, он древний", - ответила Элла Брюн; но прежде чем она успела что-то добавить, в комнату вошел старый сэр Филип Бошан с видом торопливым, но не недовольным.

- Я видел короля, Мэри, - сказал он, - и, клянусь жизнью, он благородный юноша — настоящий король в своем поведении и в своих словах. Его брат Джон, который еще мальчиком завоевал свои шпоры под моим знаменем, вскоре заговорил со мной о нем; и ты должна немедленно отправиться со мной к нему, прелестная девушка. Нет, не смотри удрученно; он не ужасный тиран, но мужчина, на которого глаза леди могут смотреть с удовольствием; и это необходимо для твоей безопасности, ты должна уйти.

- Неужели она должна идти одна, дорогой найт? - спросила Мэри Маркхэм, сочувствуя страхам девушки.

- Одна! Нет. Разумеется, я поеду с ней, - ответил сэр Филип. - Как бы тебе хотелось, моя прекрасная Мэри, тоже навестить Генри! Что бы сказал Ричард Вудвилльский?

- Он бы поверил, - ответила Мэри Маркхэм, бросив веселый взгляд на Эллу. - Однако я не собираюсь уезжать, благородный сэр; но для этой бедной девушки было бы лучше, если бы с ней была моя горничная Мод - ради приличия, - продолжала она смеющимся тоном. - вы, старые рыцари, иногда бываете слишком легкомысленны и галантны; и, кстати, я должна защитить ее от ваших учтивых речей. Пойдем со мной, Элла. У меня в комнате есть плащ, который хорошо подойдет к твоему капюшону и укроет тебя всю, так что не будет видно ничего, кроме края твоего плаща. Тогда вы с сэром Филипом избежите скандала, если будете ходить тихо и выглядеть скромно, в то время как Мод шагает рядом с вами.

Хотя Мэри Маркхэм ни словом не обмолвилась о наряде девушки-менестреля и даже не взглянула на золотую бахрому ее платья, Элла все поняла и была благодарна ей за ее добрую заботу, и мысленно пообещала себе, что еще до наступления этого дня она купит себе одежду попроще. Менее чем через пять минут она и служанка были готовы к отъезду; и вскоре в сопровождении сэра Филипа они пересекли открытую площадку перед аббатством и Святилищем и вошли в ворота дворцового двора. У личных дверей королевской резиденции их немедленно впустили, поскольку возвращения сэра Филипа ожидал паж; но он провел их не в маленькую комнату, где Генри утром принимал Неда Дайрема, а вскоре после этого сэра Филипа. Поднявшись, напротив, по более широкой лестнице, мальчик провел маленькую компанию в зал, который тогда использовался как зал для аудиенций; и когда они вошли, то сразу увидели короля в дальнем конце, окруженного веселой и блестящей толпой и слушающего, по-видимому, с глубоким вниманием, пожилого человека, одетого как церковный прелат, который с медленным и размеренным акцентом произносил, как показалось, довольно длинную речь. Какой бы ни была тема, о которой он говорил, она, казалось, представляла большой интерес, потому что время от времени король серьезно и одобрительно склонял голову, и среди окружающих поднимался удовлетворенный ропот.

Медленно и бесшумно старый рыцарь и его спутники приблизились и обнаружили, что добрый епископ оспаривает королевский титул не только у герцогств Нормандии, Аквитании и Анжу, которые, несомненно, принадлежали по праву английской короне, но и у всей Франции, которая, несомненно, принадлежала другому. Сэр Филип Бошан хорошо видел выражение лица монарха, когда тот слушал, и заметил, что, когда речь заходила о возвращении тех территорий, которые перешли к роду Плантагенетов от Вильгельма Завоевателя, Фулька Анжуйского и Элеоноры Аквитанской, следовал один из тех серьезных наклонов головы, которые свидетельствовали о его одобрении; но когда рассматривались притязания всей Франции, Генрих делал паузу и, казалось, больше размышлял над мыслями, подсказанными его собственным умом, чем над простыми словами, поразившими его слух. Однако окружавшая их знать зааплодировала всем; и яркие, сияющие взоры были обращены на прелата, когда он завершил свою речь словами, действительно странными в устах христианского епископа: "А потому, о мой Господин, король! выдвигайте свое знамя, сражайтесь за свое право, завоевывайте свое наследие; не жалейте меча, крови или огня; ибо ваша война справедлива, ваше дело благое, ваши притязания истинны!"[3]

"Большое спасибо, мой добрый господин, - ответил король. - Мы на нашем совете должным образом рассмотрим то, что вы выдвинули; и мы умоляем вас молить Бога за нас, чтобы он дал нам мудрый совет. Действительно, жаль было бы проливать христианскую кровь без должной причины; и, следовательно, мы сначала честно и учтиво потребуем от нашего кузена возвращения тех территорий, которые, несомненно, принадлежат нашей короне; этим мы можем довольствоваться, если нам это будет предоставлено откровенно; но если в них будет отказано, из отказа в меньшем, возможно, вырастет большее требование; и, во всяком случае, мы будем знать, как с помощью меча поступить правильно, когда нас заставят обнажить его. Затем мы будем умолять о дальнейшем общении с вами по этим важным вопросам, а пока - большое вам спасибо".

Епископ удалился со своего места, оказавшись лицом к лицу с королем; и взгляд Генриха остановился на сэре Филипе Бошане, он склонил перед ним голову, сказав: "Вперед, мой благородный друг. Ha! вы привели девушку с собой, как я и сказал". И его взгляд остановился на лице бедняжки Эллы Брюн спокойным и изучающим взглядом, не совсем свободным от удивления и восхищения, когда он увидел такую утонченную красоту в ее возрасте, но без оттенка того грубого и злорадного выражения, которое оскорбило ее во взгляде сэра Симеона Ройдона.

- Рыцарь, за которым я посылал, здесь? спросил король, поворачиваясь к пажу.

- Пока нет, сир, - ответил мальчик.

- Что ж, тогда, - сказал Генри, - хотя и справедливо, что обвиняемый должен выслушать выдвинутое против него обвинение, мы должны продолжить; и вы, лорды, будете свидетелями того, что скажет эта молодая женщина, чтобы впоследствии ему это повторили. Итак, девушка, что же это такое сообщил достойный рыцарь сэр Филип Бошан о вас и сэре Симеоне Ройдонском?

Сказать, что Элла Брюн не была несколько смущена, было бы ложью; ибо она действительно чувствовала, что находится в присутствии самого могущественного короля и самого рыцарского двора в Европе; она действительно чувствовала, что все взгляды обращены на нее, каждое ухо склонено, чтобы уловить ее слова. Но в ее сердце были правда и невинность, самая сильная из всех опор. Было также ощущение, что с ней поступили несправедливо; и, возможно, некоторое чувство презрения, а не стыда вызывали легкие улыбки и оживленный шепот, пробегавшие по благородному кругу, перед которым она стояла; ибо нет ничего более презрительного в глазах даже скромных людей, если они мудры и тверды сердцем, чем легкая и беспричинная, но гнетущая насмешка гордости — основана ли эта гордость на положении, богатстве, учтивости или на чем-то еще на земле; ибо истинное благородство ума, которое иногда оставляет слабый след даже на гордости. уверенный в собственном достоинстве, никогда не попирает смиренных.

Генри, однако, услышал жужжание и почувствовал себя оскорбленным легкомысленными взглядами, которые он увидел. - Милорды! - сказал он тоном удивления и неудовольствия. - Умоляю вас, мой добрый дядя из Эксетера, предупредите этих джентльменов о том, о чем король не стал бы говорить резко. Это не повод для шуток. Зло было совершено - я могу сказать, почти в нашем присутствии, так близко это было к воротам нашего дворца; и, клянусь Царицей Небесной, подобные поступки не избежат наказания, пока я ношу корону или меч. Когда я буду бессилен защитить самого ничтожного из моих подданных, пусть смерть передаст мой скипетр в более могущественные руки; когда я не пожелаю вершить правосудие ни над кем в стране, пусть мои враги отнимут у меня власть, которую я носил недостойно. Продолжай свой рассказ, дева.

Элла Брюн повиновалась приказу короля дрожащим поначалу голосом, но глубокий приятный тон которого вскоре привлек всеобщее внимание к тому, что она говорила; и, продолжив свой рассказ с самого начала, она рассказала о смерти своего старого товарища, о беседе, которую она впервые имела с сэром Симеоном Ройдонским, и о том, с каким насилием ее похитили, когда она возвращалась в гостиницу, где остановилась. По мере того, как она говорила, она обретала уверенность; и хотя, прежде чем она успела продвинуться дальше, подлый рыцарь собственной персоной вошел в комнату и встал прямо напротив нее, глядя на нее свирепыми и угрожающими глазами, ее язык больше не запинался; и она продолжила рассказывать о своей второй встрече с ним, рассказав, как она отодвинула замок на двери своим кинжалом, как слуги рыцаря не осмелились схватить ее, полагая, что оружие отравлено, и как она выпала из большого окна в конце коридора в переулок внизу.

Как только она закончила, Ройдон шагнул вперед, как бы собираясь ответить; но старый сэр Филип Бошан, стоявший рядом с Эллой, чтобы поддержать ее, махнул рукой, говоря: "Молчи, мальчик! пока все не будет сказано против вас — тогда говорите, если хотите. Что касается похищения этой бедной маленькой горничной, добрая женщина по соседству видела, как это было сделано, и может засвидетельствовать это, если потребуются дополнительные показания. Я видел, как она сбежала, как она рассказала, и сбил с ног одного из слуг этого рыцаря как раз в тот момент, когда он схватил ее. Пока что ее рассказ подтверждается. О том, что происходило между ним и ней наедине, знают только они; но я поверил бы ее слову против его слова в любом городе, потому что знаю, что он замечательный лжец ".

Смех пробежал по королевскому кругу; и сэр Симеон Ройдонский положил руку на свой кинжал; но король повернулся к нему со словами: "Теперь, сэр, хотите ли вы что—нибудь ответить? - Эта история правдива или лжива?"

- Несколько неоднозначно, сир, - ответил Симеон Ройдонский с усмешкой на губах. - У этой молодой женщины довольно причудливое воображение. Признаюсь, что, поскольку у нее, как вы можете видеть, хорошенькое личико, ясные глаза, маленькая ступня и округлая лодыжка, она понравилась моему воображению; и, хотя она была несколько низковата для такой чести, я решил сделать ее своей любовницей на некоторое время, как сделали бы многие другие мужчины. Девушки-менестрели и томблестеры обычно не славятся целомудрием; и, клянусь моей верой! Я думал, что проявил к ней благосклонность, когда приказал своим слугам найти ее и привести ко мне домой. Если они применили какое—либо насилие, это была не моя вина, потому что я приказал им обращаться с ней мягко; а что касается ее заключения в моем доме, то это чистая фантазия - она могла уехать, когда захочет.

- В таком случае странно, - сказал король с презрительной улыбкой, - что она воспользовалась таким способом, чтобы уехать. Люди обычно не выпрыгивают из окна, когда они могут войти в дверь".

- Что заставило тебя заорать на нее, как дикого быка? потребовал сэр Филип Бошан, поворачиваясь к преступнику: "Я слышал своими ушами, как вы, как и многие другие, кричали своим негодяям, чтобы они следовали за ней, иначе она попадет к королю. Я хорошо знаю твой голос, сэр рыцарь, и могу поручиться за его сладкие звуки.

- Влюбленный дурак! - пробормотал Симеон Ройдонский.

- Обожаемый! - воскликнул старый рыцарь. - Смотри, чтобы ты не почувствовал мою перчатку на своем лице, иначе я отправлю тебя домой таким же беззубым, каким отправил твоего слугу. Ты обнаружишь, что у тебя осталось достаточно сил, чтобы раздавить такого червяка, как ты".

- Замолчите, сэр Филип! - приказал король. "Сэр Симеон Ройдонский, согласно вашему собственному рассказу, вы совершили преступление, за которое, если бы оно было совершено за воротами нашего доброго лондонского сити, трезвые горожане, мне кажется, посадили бы вас на спину лошади лицом к хвосту и повезли бы маршем в не слишком приятной процессии. Но, я должен добавить, я не верю вашему рассказу; мне кажется, что он не имеет отношения к правде. И все же, чтобы вы не полагались только на мое суждение, если здесь присутствует один из этих добрых лордов, который скажет, что они, клянусь своей честью, верят, что эта бедная девушка говорит неправду, а вы говорите чистую правду, вы выйдете на свободу. Что скажете вы, лорды, — девушка верна или он?

— Девушка!.. Девушка! - закричали все голоса вокруг.

"Как бы люди ни любили прыгать, - сказал Джон Ланкастерский, - они стараются не ломать себе шеи, выпрыгивая из окна, когда это в их силах".

- Что ж, тогда, - продолжал Генри, - ты должен перенести свое любовное неистовство в другие страны, сэр Симеон Ройдонский. Вы совершили невежливый и непреднамеренный поступок и должны дать нам время забыть об этом. Мы не тронем вас ни лично, ни кошельком, ни товарами, ни землями; но мы изгоняем вас на два года из королевства Англии. Отдавайте себя, где пожелаете, но чтобы вас не нашли на этих берегах по истечении месяца с этого дня, который мы даем вам на подготовку. Справедлива ли это награда, милорды?"

Джентльмены вокруг склонили головы, а Генри, повернувшись к доброму старому рыцарю, добавил с любезной улыбкой: "Я очень благодарен вам, сэр Филип Бошан, за то, что вы довели этот вопрос до моего сведения. Это дела, которые я полон решимости пресечь со всей силой, которую Бог вверяет мне".

- Да благословят небеса вашу светлость и ниспошлют нам такого Короля! - ответил старый рыцарь и, взяв Эллу за руку со смиренным почтением к монарху, вывел ее из зала.

Генрих, по-видимому, сразу же распустил своих придворных, ибо не успели менестрельша и ее спутник спуститься по лестнице, как их окружили несколько молодых дворян, которым не терпелось сказать что-нибудь ласковое и лестное прекрасному объекту всеобщего внимания, несмотря на несколько грубых упреков со стороны доброго сэра Филипа Бошана. Но когда он и его юная подопечная уходили со служанкой Мэри Маркхэм, низкий низкий голос прошептал Элле на ухо: "Клянусь гробом Христовым, я отомщу!" — и в следующее мгновение сэр Симеон Ройдонский пронесся мимо них, вскочил на коня во дворе дворца и яростно ускакал прочь.


OceanofPDF.com

Глава XVII - Подготовка

*

Было поздно вечером того же дня, о котором мы только что говорили, когда Элла Брюн вернулась в свою гостиницу. Она вернулась поблагодарить прекрасную Мэри Маркхэм за ее доброту, намереваясь задержаться всего на несколько минут; но ее новый друг задержал ее до захода солнца, а затем отпустил только в сопровождении Хью Клатфордского и еще одного йомена, взяв с нее обещание, что она вернется на следующее утро, после завершения печальной церемонии похорон ее дедушки. И теперь Элла сидела в своей одинокой маленькой комнате, и слезы наполняли ее ясные глаза, которые, казалось, были устремлены на солнечное пятно на противоположной стене двора, но на самом деле ничего не видели или, по крайней мере, не производили никакого впечатления на разум. Почему плакала Элла? По правде говоря, сама Элла не могла или не хотела рассказывать. Возможно, причиной этих слез было нахлынувшее на нее множество печальных ощущений, поток, разбухший от множества мелких ручейков; и все же было одно преобладающее чувство — то, в котором она не хотела признаваться даже своему собственному сердцу. Как я могу это назвать? Как мне это объяснить? Это не было разочарованием; потому что, как я уже говорил раньше, она не знала, она никогда не надеялась. Нет, лучший термин для этого - любовь без надежды; и о! как это горько!

В течение всего того утра у нее не было времени размышлять об этом; пока она оставалась с Мэри Маркхэм, она была занята борьбой с собственными ощущениями, а не анализом их. Но теперь она остановилась и задумалась: в одиночестве и тишине она предалась горьким размышлениям; но это было не из-за слабости и колеблющейся нерешительности слабого ума. Напротив, несмотря на то, что страдание должно было вызвать слезы, она смотрела на свою нынешнюю судьбу и будущее поведение с твердостью и энергией сердца, привыкшего страдать и принимать решения. Ее мысли были сосредоточены на Ричарде Вудвилльском, на его доброте, его великодушии, на его рыцарской защите той, кто никогда прежде не встречала такой защиты; и первое твердое решение ее души выразилось в словах, которые она пробормотала про себя: "Я отплачу за это!"

Затем она снова спросила себя: "Почему я должна испытывать стыд, или страх, или нерешительность сейчас, при мысли о том, чтобы следовать за ним по всему миру — ждать часа, момента, когда Бог может даровать мне благодать служить ему? Он любит другую, и его любит другая! Он никогда не сможет быть для меня никем, кроме друга, который выступил вперед, чтобы помочь мне в трудную минуту. При чем здесь секс или положение в обществе? Почему я должна беспокоиться больше, чем если бы я была мужчиной? и как часто самые подлые люди с помощью бдительной любви находят возможность избавить или поддержать самых высоких и могущественных! Почему я должен думать о том, что люди могут говорить или во что верить? Верный в своем сердце и сознающий свою правоту, я вполне могу посмеяться над подозрительностью, которая преследует таких, как я, какой бы путь они ни избрали. Как часто меня считали непристойницей и распутницей, хотя я самым тщательным образом следила за своими словами, взглядами и поступками! и теперь я осмелюсь смело делать то, что подсказывает мне мое сердце, зная, что это правильно. И все же, бедняжка, - добавила она через мгновение, - боюсь, ты достаточно нищая! ты должен хорошо распоряжаться своими маленькими запасами. Дай-ка я посмотрю; я пересчитаю свои сокровища. Вот пятьдесят полубельмож, присланных мне королем, и те, что дал мне мой дорогой защитник. Теперь перейдем к скромным запасам бедного старика. - и, достав из-за пазухи ключ, она пересекла комнату и подошла к тому месту, где на скамейке у окна стоял небольшой дубовый сундучок, в котором хранились ее одежды и одежды бедного старого менестреля. Открыв шкатулку и достав один или два музыкальных инструмента, лежавших сверху, она опустила руку еще ниже и достала маленький кожаный мешочек, завязанный ремешком, обвязанным вокруг него несколько раз. Ей стоило некоторого труда развязать его, но в конце концов она раскрыла горловину и высыпала содержимое поверх одежды в сундуке. Она ожидала увидеть только серебро и медь, но среди прочего было несколько золотых монет, а кроме них, перевязанный лист пергамента с какими-то письменами на нем и золотое кольцо, украшенное большим драгоценным камнем. Первое она внимательно изучила и с некоторым трудом прочитала слова, потому что они были написаны не очень опытной рукой, грубыми и разбросанными буквами. Однако в конце концов она разобрала, что это всего лишь "приданое моей Эллы", и, когда она читала, на него упала слеза. Она подумала, что почерк принадлежал ее отцу.

Затем она посмотрела на кольцо и по его блеску поняла, что оно должно представлять определенную ценность; но ее внимание привлекла кожаная полоска, обшитая вокруг золота, и она обнаружила, что на ней тоже нанесены какие-то грубые знаки. Однако они обозначали только дату - 21 июля 1403 года, а что это означало, она не знала. Открыв пергаментный сверток, она принялась рассматривать, из чего состояло ее маленькое приданое, и, к своему удивлению и радости, обнаружила сорок крупных золотых монет. "Нет, - воскликнула она, - это действительно богатство; я одарена, как дочь рыцаря". И она вполне могла бы так сказать; ибо, если вспомнить разницу между стоимостью золота в те дни и в настоящее время, сумма, которой она теперь обладала, — с учетом только что найденной суммы и штрафа, наложенного королем на Симеона Ройдонского, — равнялась примерно шестистам или семистам фунтам.

"У меня будет достаточно денег, чтобы следовать за ним в течение десяти лет, - сказала Элла Брюн, глядя на золото, - и ни на кого не возлагать никаких обязательств; и тогда, возможно, еще останется достаточно, чтобы меня приняли в женский монастырь. Но я бережно сохраню это". и, положив все золото, которое у нее было, за исключением нескольких монет, которые остались в мешочке, в пергамент, в котором было ее приданое, она снова тщательно завязала его и вернула на место.

"И все же я буду жадной", - сказала она. "Я избавлюсь от всего, что мне не нужно, и обменяю это на монеты.— Должен ли я продать это кольцо? Нет; оно может означать что-то, чего я не знаю. Его легко носить с собой, и это может вызвать подозрения, если я избавлюсь от него здесь. Возможно, моя кузина в Перонне сможет рассказать мне об этом подробнее. Как мне продать остальные вещи? Нет, я попрошу хозяйку сделать это за меня. Она сама подумает о своей оплате и сделает это хорошо!"

Аккуратно положив кольцо и деньги на место, она открыла дверь комнаты и крикнула вниз: "Хозяйка, хозяйка! Миссис Тренчард!"

- Иду, иду, маленькая служанка, - сказала добрая дама снизу. - Не торопись, я буду у тебя через минуту. - и, заставив Эллу немного подождать, больше для того, чтобы придать себе важность, чем потому, что ей было чем заняться, она, тяжело дыша, поднялась по лестнице, закрыла дверь и села на край низкой кровати.

"Ну, моя бедная Элла, - сказала она, - что тебе от меня нужно? У тебя действительно печальный случай, бедняжка. Мы с мужем оба говорили, что, когда ты и бедный старый Мердок Брюн уедете в чужие края, оставив позади свою добрую страну, от этого будет только вред.

— И все же он умер в Англии, - со вздохом ответила Элла. - Но то, что вы говорите, совершенно верно, хозяйка; ничего хорошего из этого не вышло; и мы вернулись беднее, чем уезжали... У меня есть средства, чтобы расплатиться по счету, - добавила она, заметив легкое облачко, омрачившее лицо доброй миссис Тренчард. - Но все же мне понадобится больше для удовлетворения моих потребностей, и я хотела бы попросить вас о большом одолжении.

- Что это? - несколько сухо спросила хозяйка.

"Дело просто в том, что вы продали бы мне очень много из тех вещей, которые мне не нужны", - ответила Элла. "Вот несколько музыкальных инструментов, которые, как я знаю, стоят дорого и должны что-то производить".

"О, я сделаю это с превеликой охотой!" - ответила хозяйка. - "И это только правильно и подобающе, что вы доверяете такие дела тому, кто привык покупать и продавать, а не делать это самому, кто ничего не смыслит в торговле, видит Бог. Я отправлю их в Вестчип, где полно безделушек, или отнесу ломбардцам, которые, возможно, знают больше о таких вещах".

- Я думаю, что ломбардцы купили бы их лучше всего, - ответила Элла, - потому что один из этих инструментов, виолу, был куплен в Италии, когда мой дед был главным менестрелем великого графа Нортумберленда.

- Да, я хорошо помню то время, - сказала миссис Тренчард. - Мердок Брюн в те дни был великим человеком и ездил на сером коне, достойном рыцаря. Он обычно щипал меня за щеку и называл хорошенькой Долли Тренчард, пока мой муж не становился несколько сварливым. — Значит, виола ценна, вы думаете?

- Да, и ребристые тоже, - ответила Элла Брюн, - потому что они были вырезаны великим мастером в Италии, а в Англии таких не найти.

- Я позабочусь, я позабочусь, - ответила хозяйка. - Соберите все это, и я сейчас же пошлю за ними Тома, буфетчика. Завтра я отвезу их к лангобардам, потому что сегодня уже довольно поздно.

- Нет, но я хочу попросить вас о других одолжениях, дама, - сказала Элла Брюн. "Завтра хоронят бедного старика, и мне нужно черное платье из саржи и белый платок; и я был бы рад, если бы вы пошли со мной на похороны, если бы могли ускользнуть на часок; потому что это будет печальный день для меня".

"Я так и сделаю, бедняжка", - с готовностью ответила хозяйка; не только потому, что она искренне интересовалась своей прекрасной гостьей, но и потому, что в те дни, как и почти во все другие, люди низшего ума находили странное удовольствие в участии в любой впечатляющей церемонии, какой бы меланхолической она ни была. Поскольку завтра у нее, вероятно, будет занято так много свободного времени, она согласилась забежать в Чип тем же вечером, до заступления на вахту, и купить для Эллы Брюн траурную одежду, которая ей требовалась. Последнее поручение она выполнила полностью, к удовлетворению бедной девушки, вернувшись с готовым свободным платьем из тонкой черной саржи, а также покрывалом и капюшоном из чистого батиста, мало отличающимися от монашеских.

Элла с некоторым волнением смотрела на платье, бормоча себе под нос: "Да, монастырь; там, наконец, все должно закончиться! — Что ж, молитва и покой!— в конце концов, это самая спокойная судьба".

Но продажа музыкальных инструментов и нескольких других мелких предметов прошла не совсем так хорошо. В те времена люди были жуликами, как и в настоящее время, хотя, возможно, с развитием всех вещей мошенничеством не пренебрегли, и добрые лангобарды позаботились о том, чтобы не отдавать больше половины стоимости приобретаемых ими товаров. Однако ни Элла, ни сама добрая миссис Тренчард не знали ничего лучшего, так что последняя считала, что заключила очень выгодную сделку, а первая была довольна. Таким образом, ее запасы значительно увеличились, и незадолго до назначенного часа Элла вместе с хозяйкой отправились в больницу Сент-Джеймс, чтобы выполнить печальную задачу, которую предстояло выполнить в тот день.

Я не буду останавливаться на последующих часах. Темными и печальными всегда должны быть такие часы; ибо тусклые глаза смертных видят светильник веры лишь слабо, и нет ничего другого, что могло бы осветить наш взор сквозь мрачный свод смерти к яркому миру воссоединения. Прижмите святые обетования к своему сердцу с таким рвением, с такой нежностью, как только мы захотим, как трудно получить теплый и живой образ жизни за пределами этой жизни! Как глина цепляется за глину! Как дух прилепляется к праху, с которым он так долго общался! Странно также говорить, что мы можем лучше реализовать в нашем собственном случае идею обновленного существования, чем в случае с теми, кого мы любим. Сравнительно легко представить, что мы, жившие сегодня, будем жить и завтра; что мы, которые ложимся отдохнуть во сне и просыпаемся отдохнувшими, заснем мертвым сном и снова проснемся обновленными. В сердце каждого человека живет чувство своего бессмертия, которое ничто не может затмить, кроме тщеславной гордыни человеческого интеллекта — самого горького пепла запретного плода. Но когда мы видим, как горячо любимое, яркое, прекрасное, мудрое, доброе падает, подобно увядшему листу, в темную тленную могилу — свет гаснет, как погашенная лампа, — и все, что осталось, все, что было знакомо нашим живым чувствам, рассыпается в прах и снова смешивается с землей, садукейский демон овладевает нами; и требуется могучая борьба духа, молитва, терпение, смирение, надежда и вера, чтобы отвоевать нашу веру от темной действительности перед нами и направить ее на далекое великолепие мира. грядущий обещанный мир.

Это были печальные часы для бедняжки Эллы Брюн; и когда они закончились, в покоях сердца стало слишком темно и одиноко, чтобы она могла допустить какие-либо мысли, кроме мыслей об умерших. Поэтому она послала к Мэри Маркхэм сказать ей, что слишком расстроена, чтобы прийти в этот день; и, вернувшись в свою маленькую комнату в гостинице, она села поплакать и провести вечер в воспоминаниях.

На следующее утро рано утром она снова отправилась в Вестминстер и спокойно шла по дороге, пока не добралась до Чаринга; но возле эрмитажа и часовни Святой Екатерины, прямо напротив креста, она заметила мужчину, стоявшего и смотревшего на Стрэнд, на черном фоне которого была вышита змея, отличавшая последователей сэра Симеона Ройдонского. Ее страхи могли выдать ее, потому что она на мгновение забыла о полной смене своего платья и вообразила, что ее немедленно узнают; но мгновение спустя, обретя присутствие духа, она надвинула капюшон поглубже на лицо и смело прошла мимо мужчины, который даже не обернулся, чтобы взглянуть на нее. Затем она направилась в сторону Тоут-хилл и вскоре подошла к воротам дома, в котором сэр Филип Бошан временно поселился.

Лишь немногие, кроме высшей знати или лиц, непосредственно связанных со Двором, позволяли себе в те дни роскошь жилья в Лондоне или соседнем городе; и когда дела или развлечения призывали в столицу низших особ, они либо снимали жилье в общежитии, либо находили приют в особняках некоторых знатных семейств, с которыми они были связаны дружбой или родством. В таком гостеприимстве никогда не отказывали, пока дом мог вместить больше гостей; ибо влияние каждого человека, а иногда и его безопасность, зависели от количества тех, кого он принимал; и даже когда лорд отсутствовал в своем собственном жилище, двери всегда были открыты для тех, кто, как было известно, был связан с ним. Таким образом, сэр Филип Бошан нашел готовое жилье в доме одного из многочисленных семейств с таким именем, главой которого в то время был граф Уорик, хотя не прошло и нескольких лет, как единственная дочь унаследовала этот славный титул в доме Невиллов.

Когда Элла добралась до особняка, привратник, отличавшийся знакомством с медведем, стоял перед воротами, разговаривая с молодым человеком, который, казалось, только что слез с усталой лошади и держал уздечку, перекинутую через руку.

В ответ на вопрос Эллы о леди Мэри Маркхэм старая служанка рассмеялась и сказала: "Вот еще одна! — если так будет продолжаться весь день, не останется ничего другого, как открыть ворота для хорошенькой леди, которой здесь нет. Она уехала прошлой ночью с сэром Филипом, прекрасная дева. Они уехали в большой спешке, не знаю почему, потому что всего два часа назад крепкий старый рыцарь сказал мне, что пробудет здесь три дня; но у них были письма от гонца из деревни, так что, возможно, его дочь больна.

"Пресвятая Дева дарует ей избавление!" - сказала Элла, отвернувшись с разочарованным видом; и, повернув назад, к лондонскому сити, она медленно побрела по пыльной дороге, погруженная в не очень радостные мысли и мало обращая внимания на то, что происходило вокруг. Но между двумя городами было еще мало людей — Стрэнд был почти безлюден; и она почти дошла до стены сада Дарем-Хауса, которая тянулась вдоль Темпла, когда услышала позади себя резкий голос, воскликнувший: "Почему ты следуешь за ней, мастер-плут?"

"Что тебе до этого, синий плащ?" - ответил другой язык.

"Я дам вам знать очень скоро, если вы не прекратите", - ответил первый.

- Кому ты служишь? - спросил второй.

"Король!" - последовал ответ. "Так что убирайся прочь".

Элла огляделась и увидела мужчину, которого минуту назад застала разговаривающим с привратником, сурово нахмурив брови, когда он смотрел на слугу сэра Симеона Ройдона, которого она видела наблюдающим возле скита Святой Екатерины, когда она проходила по Стрэнду. Последний, однако, казалось, был одушевлен не слишком драчливым духом, поскольку просто ответил: "Я думаю, что один человек имеет право идти по большой дороге в Лондон так же, как и другой".

Но он не стал добиваться соблюдения этого права, следуя тем курсом, которого придерживался; и, перейдя с южной стороны дороги на северную, он вскоре затерялся среди низеньких лавчонок и домишек, которые занимали середину дороги.

- Я поеду рядом с тобой, прекрасная дева, - сказал Нед Дайрем, потому что именно он подошел к нам, - хотя, судя по тому, что мне только что сказал носильщик, я бы не удивился, если бы ты была той, кого я ищу.

Он говорил вежливо и серьезно, и Элла ответила с лучезарной улыбкой: "Ха! возможно, так оно и есть, потому что он сказал, что пришлет. От кого ты происходишь?"

"Я пришел от Ричарда Вудвилльского, - ответил мужчина, - и меня послали к девушке по имени Элла Брюн, живущей недалеко по новой улице, немного дальше Старого Темпла, в гостинице под названием "Сокол".

- Это я— это я! - воскликнула Элла. - О! Как я рада тебя видеть.

Ее яркие глаза загорелись, а прекрасное лицо озарилось выражением радости и удовлетворения, что в немалой степени добавило ему привлекательности; ибо, хотя мы слышим, что слезы усиливают красоту в горе, все же между сердцем человека и радостью существует внутренняя гармония, которая делает ее выражение всегда более приятным для глаз, чем выражение любой другой эмоции.

Нед Дайрем посмотрел на нее с восхищением, но мгновение спустя отвел глаза и снова принял более трезвый вид. - Я передам вам все его послания со временем, - сказал он, - потому что сегодня ночью я остановлюсь в "Соколе", и мне есть что сказать. Но все же я могу рассказать тебе кое-что по ходу дела, - продолжил он, слезая с лошади и беря уздечку в руку. - Во-первых, прекрасная дева, я должен был спросить, как у тебя дела и что ты намерена делать?

"Мне жилось и плохо, и хорошо, - ответила Элла Брюн, - но это долгая история, и я расскажу ее вам позже; об этом я могу говорить, хотя при этом должны присутствовать обитатели дома; но то, что я должна делать, - это более глубокий вопрос, и я не очень хорошо знаю, как на него ответить. У меня есть друзья при бургундском дворе...

- Тогда какого же вы благородного происхождения, леди? - спросил Нед Дайрем изменившимся тоном.

"О нет!" - ответила Элла Брюн со слабой улыбкой. - Кузен, о котором я говорю, всего лишь ювелир графа Шаролуа, но для женщины это долгое путешествие в одиночку, через чужие земли и среди несколько непокорных людей.

- Почему бы вам не отправиться с нами? - спросил Нед Дайрем. - Мы отплываем из Дувра через три дня, и наша компания будет вашей защитой. Разве Чайлд Ричард не сказал вам, что уезжает?

- Да, - ответила Элла Брюн, опустив глаза, - но, похоже, ему не понравилась мысль о том, что в его обществе будет женщина.

- Боже мой! это так любезно со стороны славного юноши! - воскликнул Нед Дайрем с низким резким смехом. "Он может выиграть свои шпоры, но не заслужит их, если откажет в защите даме".

- Я уверена, что этого он не сделал бы, - серьезно ответила Элла. "Он оказал мне самую благородную защиту, когда я в ней нуждалась, но, возможно, он считает это неправильным".

"Нет, нет, вы ошиблись в нем", - сказал Нед Дайрем. "Без сомнения, он вежлив и добр. Возможно, он сочтет, что для вас лучше отправиться в Йорк, как он просил меня передать вам, повидаться там с вашими друзьями и заявить о своих правах; но если вы сочтете нужным вместо этого повернуть в Бургундию, будьте уверены, он охотно окажет вам помощь и утешение в пути. Если он и сомневался, - добавил мужчина, — то только потому, что думал, что его возлюбленная может приревновать, если услышит, что в его обществе такая прекрасная девушка — ведь вы знаете, что он влюбленный!" - и он вопросительно уставился в лицо Эллы.

- Я знаю, что это так, - спокойно ответила она, не меняя выражения лица. - Я тоже знаю эту леди, но она не против, чтобы я поехал, а я очень боюсь показываться в Йорке.

- Почему же? - спросил Нед Дайрем. Но Элла Брюн не была достаточно покорена его лицом или манерами, чтобы оказать ему такое же доверие, какое она питала к Ричарду Вудвилльскому; и она ответила: "По многим причинам; но первая и самая веская заключается в том, что там есть люди, которые ухватились за то, что должно принадлежать мне. Они могущественны; я слаб; и вполне вероятно, как это часто бывает в таких случаях, что они были бы готовы добавить зла к злу".

- Не только часто, но и всегда, - ответил Нед Дайрем. - Поэтому я и говорю, прекрасная девушка, тебе лучше пойти с нами. Вот одна рука, которая нанесет тебе удар, если понадобится; и среди нас есть еще много таких, кто сделает то же самое ".

Элла ответила ему ослепительной улыбкой; но в этот момент они сворачивали на дорожку напротив ворот Храма, и она помедлила с ответом, желая подумать дальше и получше разглядеть своего спутника, прежде чем принять решение.

- Останься, прекрасная дева! - продолжал Нед Дайрем, который хорошо знал, где находится гостиница "Сокол". — Возможно, будет лучше держать наш совет, каким бы он ни был, при хозяине и хозяйке. Сплетни - часть их профессии, и разумно не давать им повода. Когда мы будем внутри, я передам вам письмо от моего молодого господина и прочту его вам, поскольку, возможно, вы не можете сделать этого сами; но это позволит людям увидеть, что я не лишен полномочий вести с вами беседу, которая может оказаться необходимой ".

"Нет, - ответила Элла, - я могу прочитать это сама, потому что у меня была такая подготовка".

- Да, я забыл, - возразил Нед Дайрем с одной из своих легких усмешек. - Будь ты принцессой, ты бы не умела читать. Такое ремесло клерка годится только горожанам и монахам. Интересно, как Чайлд Ричард научился читать и писать. Боюсь, это испортит его как солдата.

Сатира была не совсем справедлива; ибо, хотя нередко случалось, что высшая знать, прославленные воины и государственные деятели были столь же неграмотны, как и самые отъявленные хамы, а в некоторых случаях (особенно после того, как война Алой и Белой розы залила землю кровью и нарушила все мирные формы жизни) бароны делали вид, что относятся к развитию ума с полновластным презрением, однако это было далеко не так часто, как стремится показать гордость современной цивилизации. У нас есть неопровержимые доказательства того, что в царствования Ричарда II, Генриха IV и Генриха V. Люди ни в коем случае не были настолько невежественны, как предполагалось. Дом Ланкастеров гордился своим покровительством литературе; и, хотя не один доблестный дворянин не мог поставить свою подпись или делал это с трудом, есть много оснований полагать, что исключения были указаны как правило; ибо мы знаем, что многие жители Лондона могли не только вести без посторонней помощи долгую и запутанную переписку с иностранными купцами, но и находили удовольствие в чтении зимними вечерами Чосера и Гауэра, если не в тайном изучении трудов Уиклифа и его учеников.

Элла Брюн не ответила, а прошла в дом, позвав добрую хозяйку, которая в те дни, как и в другие, часто исполняла обязанности хозяина и хозяйки в доме общественных развлечений. Нед Дайрем проводил ее взглядом до дома, пристальным и удивленным разглядывая красоту форм, которые даже длинное свободное одеяние из саржи не могло полностью скрыть. Он восхищался изяществом, которое созерцал, еще более редким в те дни среди сыновей и дочерей тойла, чем сейчас; и, хотя гордость рангом и положением в его случае не могла предполагать дерзкого пренебрежения всеми законами и приличиями в поисках удовлетворения страсти, его чувства к Элле Брюн не очень сильно отличались от чувств сэра Симеона Ройдонского. Он мог бы больше уважать мнение мира, благодаря которому надеялся возвыситься; он мог бы даже больше уважать добродетель и больше верить в нее, поскольку был более мудрым человеком; он мог бы стремиться достичь своих целей другими средствами; он даже не был неспособен любить — сильной, страстной, всепоглощающей любовью; но движущая сила была той же самой. Все это было животным; ибо, как ни странно, хотя его интеллект намного превосходил интеллект большинства людей его времени; хотя у него было гораздо больше ума, чем было необходимо или даже выгодно в его торговле с миром того века, все его побуждения по отношению к другим были животными. То, что его мало заботило в самом себе, он восхищался, он почти боготворил в женщине. Его привлекала только красота форм и черт лица. Разум, о котором он не заботился — он не думал; более того, до этого момента он, возможно, либо сомневался, существует ли он у другого пола, либо считал это недостатком, если таковой существовал. Более того, само сердце он ценил мало; или, скорее, ту странную и сложную ткань эмоций, берущую начало из неизвестного нам источника, вплетенную в нашу смертную природу — какими тонкими нитями, кто может сказать? — которую мы привыкли приписывать сердцу, он рассматривал всего лишь как почти бесполезный придаток. Это была страстная любовь — простите меня, если я оскверняю то, что должно быть святым именем, а не употребляю более грубый термин, — дикого зверя; аппетит тигра, умеренный только хитростью лисы. Я не хочу сказать, что так было всегда, ибо под властью страстей и обстоятельств человеческое сердце воспитывается как дитя. Я бы также не сказал, что нечто похожее на любовь еще не коснулось его груди к Элле Брюн. Я говорю лишь о его обычном чувстве к женщине; но чувства такого рода пробуждаются скорее, чем чувства более высокой природы. Он увидел, что она очень красива — красивее, как ему показалось, любой женщины его положения, которую он когда-либо видел; и этого было достаточно, чтобы заставить его решиться воспротивиться желаниям и советам своего хозяина и убедить Эллу повернуть ее шаги в том же направлении, в каком были направлены его собственные. Он не знал, насколько охотно она поддавалась уговорам; он не знал, что в глубине души она уже приняла решение; но он умело справлялся, он проницательно наблюдал за всем своим последующим общением с ней в течение дня. Он многое открыл — на самом деле, он открыл все, кроме одной глубокой тайны, в которую могли бы проникнуть женские глаза, но которая была скрыта от него при всей их проницательности, — мотива, чувства, которые так настойчиво вели ее именно по тому пути, который он желал. Он действительно видел, что она была так настроена; он видел, что в ее сердце всегда был голос, поддерживающий его, и он особенно старался снабдить этот голос аргументами, которые казались неотразимыми. Он также ухитрился во многом расположить ее к себе; ибо в его разговоре было то сочетание откровенности и льстивой учтивости, кажущейся беспечности в угодливости со всеми искусствами доставления удовольствия, и тот диапазон отрывочных знаний и тон превосходного ума с кажущейся простотой манер и презрением к самонадеянности, которые из всех вещей больше всего рассчитаны на то, чтобы ослепить и произвести впечатление на какое-то время. Зацепляют более легкие качества, связывают более глубокие; и хотя, если бы было проведено сравнение между ним, который был ее спутником большую часть того вечера, и Ричардом Вудвиллом, Элла Брюн презрительно рассмеялась бы; тем не менее, она с удовольствием слушала разнообразную беседу, в которой он коротал часы, когда она могла отвлечься от более дорогих, хотя и болезненных тем; уступила его доводам, когда они соответствовали целям ее собственного сердца, и с готовностью приняла предложенную им услугу, чтобы помочь ей в осуществлении принятого ею плана.


OceanofPDF.com

Глава XVIII - Путешествие

*

Солнце поднялось из-за нескольких светло-серых облаков, и голубое небо затянуло пеленой; но птицы издавали радостный крик среди молодых апрельских листьев деревьев и возвещали о наступлении яркого дня. Почему или зачем, пусть скажут люди науки; но одно можно сказать наверняка: времена года в то время отличались от нынешних; они были раньше; они были более отчетливыми; весна была весной, а лето было летом; и винтер, довольствуясь тем, что жестко отстаивал свои права, не пытался вторгнуться в права своих собратьев. Далеко на севере Англии у нас были виноградные лозы, которые росли и плодоносили на открытом воздухе. В Хексеме был виноградник; и вино производили не в одном английском графстве — надо полагать, не очень хорошее, но все же достаточно хорошее, чтобы его можно было пить и доказывать более продолжительное и благодатное царствование лета на нашем острове. Таким образом, хотя утро, как я уже говорил, было пасмурным, а апрель еще не подошел к концу, воздух был таким теплым, как это часто бывает сейчас в июне, и каждый берег уже был усыпан цветами.

Перед воротами дома Ричарда Вудвилла стояли лошади, и мужчины деловито готовили их к путешествию. Там был тяжелый скакун, или боевой конь, с высокими и костлявыми конечностями, хорошо приспособленный для того, чтобы выдерживать вес закованного в сталь всадника; и более легкий, но все еще мощный конь, размером и телосложением напоминающий охотника наших дней, чтобы нести хозяина по дороге. Кроме них, появилось много другого скота: лошади для йоменов и слуг, а также лошади и мулы для поклажи: груз доспехов для него самого и для его людей, который молодой искатель приключений вез с собой, требуя немало тех услужливых животных, которые склоняют головы перед волей человека, чтобы донести его до морского берега. Наконец все было готово; вьюки были навьючены на животных, погонщики заняли свои места у их голов, йомены - у седел; и с десятью крепкими мужчинами и двумя мальчиками, четырнадцатью лошадьми, тремя мулами, большим запасом оружия и всеми деньгами, которые он смог раздобыть в своем кошельке, Ричард Вудвилльский выступил вперед, отдал последние распоряжения старику и женщине, которых он оставил в холле, и, вскочив в седло, отправился в путь по направлению к Дувру.

Он отправился в путь не без вздоха, ибо покидал страну, в которой жила Мэри Маркхэм; но все же он думал, что завоюет честь ради нее — возможно, завоюет ее саму; и вскоре все светлые надежды и чаяния юности собрались на его пути, более яркие и сияющие в его случае, чем они могли быть у любого юноши наших дней, отправляющегося в чужие страны. Если в настоящее время каждая страна в действительности знает лишь очень мало о своем соседе, если Англия придерживается ложных взглядов и буйного воображения относительно Франции и ее народа, а Франция не имеет ни малейшей крупицы знаний о чувствах, характере и образе мыслей англичан, то насколько более таким должно было быть в эпоху, когда общение было редкостью, и то только или главным образом из уст в уста! Верно, что уровень географических знаний был не так низок, как обычно предполагалось, ибо мы очень склонны считать себя замечательными людьми и воображать, что никто ничего не знал до нас; и разница между прежними эпохами и нынешними заключается скорее в общем распространении знаний, чем в их объеме. В ту самую эпоху, о которой мы говорим, знаменитый Генрих Васко осуществлял свой великий проект достижения Индии, обогнув Африку, пытаясь основать португальские базы на побережье этого континента и установить связь с туземцами; "и пойми, что ты имеешь в виду, коммерсант за честь и полезность Государства".[4]

Дороги Европы были хорошо известны; торговые операции между странами осуществлялись по системе, настолько отличной от существующей в настоящее время, что множество граждан каждого торгового государства постоянно странствовали по Европе и приносили домой анекдоты, если не много достоверной информации, о далеких землях, которые они посетили. Купец часто сопровождал свой товар; а мелкие торговцы, особенно из городов Италии, каждый сезон путешествовали с ярмарки на ярмарку, с витрины на витрину по всему цивилизованному миру. Помимо сообщений, которые таким образом происходили, и информации, которая таким образом распространялась, разведданные иного рода передавались другим классом, который, можно сказать, представлял в те дни нынешних туристов. Рыцарство, действительно, сильно пошло на убыль со времен Ричарда I и даже со времен Черного принца; но все же для молодых рыцарей и дворян из каждой страны было постоянной практикой посещать дворы иностранных принцев, чтобы либо овладеть военным искусством, практиковавшимся в то время, либо добиться отличия ратными подвигами. Правда, было написано мало книг о путешествиях, и еще меньше их было прочитано; ибо искусство книгопечатания еще не сделало благодаря легкому размножению копий доступ к запасам знаний для многих; и один из источников, из которого можно было бы почерпнуть обширную информацию, был отрезан из-за общего отвращения, с которым относились к вечно кочующим коленам Израиля, и привычной молчаливости, которая таким образом выработалась у народа, от природы болтливого.

По-прежнему в обществе циркулировало много отрывочной и расплывчатой информации о далеких землях. Рассказывали странные истории, это правда, и правда искажалась вымыслом; но у воображения было предостаточно материала, из которого можно было создавать великолепные конструкции; и яркие картины далекого и будущего, несомненно, представлялись пылкому воображению Ричарда Вудвилльского, когда он ехал дальше по своему пути. Зная свое собственное мужество, свои собственные умения и свою собственную силу; энергичный по характеру, решительный и настойчивый; воодушевленный любовью и воодушевляемый надеждой, он вполне мог смотреть на мир как на поле славы, на которое он собирался пустить серп. Затем пришли все смутные представления, какие только могло вызвать воображение, о далеких дворах и иностранных принцах, о тильтах и турнирах, о высшей власти; и авантюрный дух древних времен заставил его грудь трепетать от смутных видений странных сцен и неизвестных мест, случайностей, трудностей, опасностей, предприятий — твердой необработанной руды, из которой еще предстояло добывать золото похвалы и славы.

Движение и усердие - жизненная сила юности; и по мере того, как Ричард Вудвилльский ехал дальше, настроение его поднималось все выше и выше; ожидание росло; сожаления остались позади; и "Вперед, вперед!" - таков был крик его сердца, когда серое облако распалось на пятнистые хлопья на небе и постепенно исчезло, словно поглощенное голубым небом, которое оно ранее покрывало.

По богатой лесами Англии он шел четыре дня, обычно останавливаясь на ночлег в каком-нибудь городке, где имелось преимущество постоялого двора, или в доме какого-нибудь старого друга его семьи, где он был уверен в добром приеме. Днем, однако, многие из его трапез проходили в открытом поле или в широкой тени деревьев; и когда он сидел, слегка отведав еды, которую ему принесли с собой, в то время как лошади доедали корм, пение птиц на деревьях над головой часто возвращало ему на память слова песни девушки менестреля:

"Жаворонок будет петь в вышине,

По какому бы берегу ты ни бродил;

Соловей будет пытаться

Позвать ту, которую ты любишь.

Истинному и доброму сердцу

воздастся по заслугам;

Он заслужит похвалу,

И золотые дни,

И будет жить во многих сказках".

Она казалась песней надежды и звенела у него в ушах, смешиваясь с пением черного дрозда, дроздихи и лесного жаворонка, обещая успех и счастье. Эти слова также вызвали образ Мэри Маркхэм, как она сама того бы пожелала, цели всех его надежд и желаний, высшей награды за каждое деяние, которое он собирался совершить. Это правда, что рядом с ней в памяти все еще всплывал облик бедняжки Эллы Брюн; но это было с совсем другими ощущениями. Он был благодарен ей за эту ободряющую песню; и в самом деле, как часто в жизни несколько слов надежды и ободрения оказываются для нас более ценными, приносят более реальную и весомую пользу, чем дар золота и драгоценных камней! ибо моральная поддержка сердца человека в трудный час стоит всего, что может дать небрежная рука богатства и власти. Но он не испытывал любви — он мог восхищаться ею, он мог считать ее красивой; но это было холодное восхищение вкусом, а не страстью. Ее красота была для него подобна картине или статуе, и единственными теплыми чувствами, которые он испытывал, думая о ней, были жалость к ее несчастьям и интерес к ее судьбе. И это не было вызвано ни холодностью натуры, ни надменной гордостью благородного происхождения; но любовь была с ним, как и со многими в дни, несколько предшествовавшие его собственным, и сильно отличалась от преходящей и изменчивой страсти, которая так часто носит это название. Это был всепоглощающий принцип всей его натуры, правящая сила его сердца, сосредоточенная вся в одном — неделимом—неизменном — духе в его духе, преданности, почти поклонении. Я не говорю, что в прежние времена, до того, как он испытал эту страсть, он, возможно, жил бы не так, как другие, — что он, возможно, не играл бы шутками с прекрасными и сообразительными, где бы ни находил их, — что пламенный пыл юношеской крови, возможно, не довел бы его до безумия и неправды; но с того момента, как он научился любить Мэри Маркхэм, его сердце принадлежало только ей, и ворота его привязанностей были закрыты для всех остальных. Таким образом, если бы она могла прочесть его сокровенные мысли, то обнаружила бы, насколько полностью оправдана ее уверенность, и, возможно, покраснела бы, вспомнив, что хоть одно сомнение когда-либо возникало в ее груди.

Было около трех часов вечера четвертого дня, когда Ричард Вудвилльский, миновав монастырь и оставив церковь Святой Марии слева, с одной стороны которой с кручи хмурились башни старого замка, а с другой — выглядывала из—за холма круглая часовня древнего темпл-хауса, въехал в маленький городок Дувр и приблизился к морскому берегу, который в те дни, не обремененный огромными массивами гальки, с тех пор насыпанными вдоль побережья, простирался совсем недалеко от основания города. о первобытных скалах. Таким образом, город был вытеснен в узкую долину у подножия двух холмов; и в тот момент, когда миновали дома, взору открылась широкая морская гладь с множеством небольших судов, стоящих почти вплотную к берегу.

Народные объединения, естественно, присвоили главной гостинице этого места название, похожее на то, которое она носит с тех пор. Несмотря на совершенно иное расположение и состояние, главное место общественного приема в городе Дувр тогда называлось Барк, как сейчас его называют Корабль; и хотя этот порт не был главным местом, через которое осуществлялось сообщение между Англией и Францией, все же, с тех пор как Кале стал английским владением, через Дувр шло большое движение, так что гостиница Барка была одной из самых удобных и благоустроенных в королевстве.

Поскольку каждый богатый и влиятельный человек, высаживавшийся в этом порту или выходивший из него, привозил с собой своих лошадей, многочисленные конюхи всегда были готовы позаботиться о лошадях гостей; и как только на улице появлялся кортеж джентльмена, громкие крики хозяина вызывали толпу с выжидающими лицами и готовыми руками для оказания помощи прибывающим гостям.

Первым среди появившихся был Нед Дайрем в своем синем плаще; и, хотя он не снизошел до того, чтобы подержать стремя своего хозяина, а предоставил эту задачу другим, все же он подошел к молодому джентльмену с некоторой гордостью за многочисленность и бравый вид свиты и сообщил ему, спешиваясь, что выполнил свое поручение в Лондоне, а также о том, что он получил поручение для Дувра, наняв большой барк "Люси Невилл", который доставит его хозяина с лошадьми и слугами в маленький городок. из Ньюпора, на фламандском побережье.

- Прилив начнется в пять часов, сэр, - сказал он. - У нас есть время погрузить лошадей и багаж, если хотите, пока вы с людьми ужинаете. У нас здесь достаточно рабочих рук, чтобы помочь, и я прослежу, чтобы все было сделано в целости и сохранности. Если нет, нам придется остановиться до завтра.

Однако хозяин вставил свое слово, заметив, "что молодой лорд, возможно, устал от долгого путешествия, что лучше подождать и расстаться с утренним приливом, и что сегодня пятница — неблагоприятный день для выхода в море".

Но поверхность воды была спокойной; небо ясным; и это был последний день срока, который Вудвилл назначил в своем послании королю для своего пребывания в Англии. Поэтому он решил последовать мнению Неда Дайрэма, а не мнению хозяина, в чем не было ничего невозможного, чтобы помешать ему предположить заинтересованность; и, приказав погрузить своих лошадей и багаж, наказав своему умелому слуге хорошенько позаботиться о сохранности лошадей, он сел за обильный ужин, который вскоре подали на стол, предполагая спуститься на берег до того, как его распоряжения относительно лошадей будут приведены в исполнение.

В те более простые дни хозяин и слуга сидели за одним столом в гостинице, а часто и в замке: и поскольку он знал, что его собственное вставание послужит сигналом для остальных прекратить трапезу, Ричард Вудвилльский остался на несколько минут, чтобы позволить более медлительным и рассудительным выполнить великую функцию бездумных. Наконец, однако, он встал, оплатил свой счет, добавил щедрости к оплате, а затем, пожелав хозяину "счастливого пути, благородный сэр" и добрых пожеланий портных и конюхов, направился к берегу, где, как он вполне ожидал, обнаружил Неда Дайрэма, деловито занимающегося погрузкой его багажа.

Однако там никого не было, кроме двух или трех конюхов из отеля, которые приветствовали его сообщением, что все на борту. Бросив взгляд в сторону моря, он увидел большую лодку, возвращавшуюся с корабля на небольшом расстоянии от берега, с Недом Дайремом на корме; а через несколько минут деятельный управляющий отправкой со смехом выпрыгнул на берег, говоря: "Ах, сэр! значит, ты не мог мне доверять! Но все в порядке, шкура не ободрана, колени не разбиты, плечи не расшатаны; и если они не разорвутся на куски прежде, чем мы доберемся до Ньюпора, у вас будут такие же крепкие кони, как и у любого другого в Бургундии. Но вы еще не собираетесь садиться на корабль? Прилив начнется только через полчаса, а я оставил свои седельные сумки в гостинице.

"Что ж, беги скорее за ними", - ответил его хозяин. "Я бы хотел посмотреть, как все уложено, прежде чем мы отплывем".

- И мало что понимаешь в этом, когда видишь, - ответил Нед Дайрем со своей обычной грубой прямотой, или тем, что казалось таковой.

Ричард Вудвилльский мог немного рассердиться на его дерзкий тон, но это было всего лишь мимолетное чувство, которое легко погасло. "Я, конечно, мало что смыслю в погрузке на суда, мой добрый друг, - ответил он, - поскольку никогда в жизни не был ни на одном из них; но здравый смысл - великая вещь, мастер Дайрам; и я вряд ли ошибусь относительно того, поставлены ли лошади так, чтобы иметь наименьший шанс поранить себя или друг друга. Тогда возвращайся в гостиницу, как я приказал, со всей возможной скоростью; и не заставляй меня ждать тебя.

Последние слова были произнесены повелительным тоном, что не слишком понравилось слушателю; но в его груди были определенные чувства, которые заставляли его не желать оскорблять хозяина, с которым его не связывали давние заслуги; и поэтому он ускорил шаг, пока тот был в пределах видимости. Однако ему удалось заставить Вудвилла ждать по меньшей мере двадцать минут; и когда молодой джентльмен посмотрел в сторону корабля, он увидел, что большие и громоздкие паруса медленно распускаются и делаются всевозможные приготовления к выходу в море. Терпение его было на исходе, и он уже занял свое место в лодке, намереваясь приказать матросам отчаливать, когда появился Нед Дайрем, спускавшийся с постоялого двора и перекинувший через руку седельные сумки, в то время как за ним следовал человек с тяжелым сундуком.

Ричард Вудвилльский улыбнулся и сказал своему старшине у стремени: "Я не знал, что у нашего друга Неда такая масса багажа, иначе я дал бы ему больше времени".

- Сомневаюсь, что у него там есть свои инструменты, - заметил старый оружейник, - потому что он известный мастер как по стали, так и по позолоте, хотя и несколько новомодный в своих представлениях.

Через минуту после того, как Нед Дайрем сел в лодку, матросы расступились, и по спокойным водам моря, лишь слегка подернутым легким, но благоприятным бризом, она полетела к кораблю. Все на борту были погружены в суету отплытия, и, прежде чем Ричард Вудвилльский осмотрел лошадей и убедился, что все было тщательно и продуманно устроено для их сохранности, барку уже взвешивали. Он огляделся в поисках Неда Дайрема, желая компенсировать какой-нибудь похвалой его вниманию и рассудительности резкость речи на берегу; но йомены сказали ему, что их товарищ ушел вниз, сказав, что его всегда тошнит в море; и молодой джентльмен, спасаясь от толпы и неразберихи, царивших среди лошадей и людей в носовой части судна, удалился на корму и занял свое место рядом с рулевым, в то время как утесы Англии и высокие башни замка с церквями и домами внизу медленно удалялись, так как тяжело двигались. двигаясь по воде, барк взял курс на город Ньюпор.

Суета на палубе вскоре прекратилась; некоторые из йоменов улеглись спать, если могли заснуть; остальные были внизу; оставшиеся на палубе моряки молча занимались своими обычными делами; ветер мягко и непринужденно подгонял их вперед; и солнце, заходящее в небе, освещало морскую гладь, словно прокладывая золотую дорожку на полпути между Францией и Англией.

Чувство разлуки с домом вновь вспыхнуло в груди Ричарда Вудвилльского, когда он оглянулся на медленно удаляющиеся берега своей родной земли, опершись скрещенными на груди руками о фальшборт кормы. Он не испытывал ни малейшего желания вступать в беседу, а человек у огромного румпеля, казалось, был не расположен разговаривать. Все было тихо, если не считать случайных обрывков грубой песни, которой кто-нибудь из матросов время от времени развлекал свое безделье; наконец послышался более приятный голос, поющий низким, почти жалобным тоном; и, внезапно обернувшись, Вудвилл увидел женскую фигуру, одетую в черное, которая облокотилась на противоположный борт судна и, как и он сам, смотрела на удаляющиеся утесы Англии. Он слушал, как она поет, но первая строфа ее песни была закончена прежде, чем он смог разобрать слова.

ПЕСНЯ.

Я.

О, оставь тоску! больше не мечтай

О грядущих солнечных часах;

Мечты, которые исчезают, как тот любимый берег,

Где когда-то мы жили.

Прощай; и спой колыбельную

Всем радостям, которые проходят мимо нас.

Они засыпают,

Хотя мы можем плакать,

И больше никогда не приходят.—Ненни.

II.

О, перестань вздыхать! тщетны мысли

Обо всех сокровищах прошлого;

Надежда и страх, восторг и боль

- глина, и она не может длиться вечно.

Прощай; и спой колыбельную

всему, что проходит мимо нас.

Они засыпают,

Хотя мы можем плакать,

И больше никогда не приходят.—Ненни.

III.

О, перестань смотреть —на волну,

Танцующую в луче;

Смотри! теперь он так смело завивает свой хохолок,

А теперь тает.

Прощай; и спой колыбельную

всему, что проходит мимо нас.

Они засыпают,

Хотя мы можем плакать,

И больше никогда не приходят.—Ненни.

Голос был таким сладким, музыка такой жалобной, что, сама того не подозревая, певица пела низким и приглушенным тоном, прислушиваясь ко всему. Ричарду Вудвилльскому не требовалось видеть ее лицо, чтобы узнать Эллу Брюн, хотя перемена в ее одежде могла бы оказаться эффективным средством маскировки, если бы она была настроена спрятаться от него. Необычайно мягкого и музыкального тона ее голоса было достаточно, и, как только песня смолкла, Вудвилл подошел к ней и заговорил.

Но она не выказала удивления, увидев его, приветствовав улыбкой и весело ответив на его вопрос, знает ли она, что он на том же корабле— "Конечно, именно по этой причине я и приехала. Я собираюсь быть упрямым, благородный сэр, до конца своей жизни. Как видите, я бы не поехал в Йорк, потому что мне казалось, что, когда люди завладевают тем, что им не принадлежит, они могут нанести удар по любой руке, которая попытается это отнять, особенно если это рука женщины.

"Ты права, Элла", - ответил Ричард Вудвилльский; "Я об этом не подумал".

"Тогда я поеду в Перонну или, может быть, в Дижон", - продолжала Элла все еще легким тоном, несмотря на несколько меланхоличный характер ее песни. - "Потому что я думаю, что, возможно, смогу быть полезной тем, кто был добр ко мне; и кроме того, я намерена накопить большой запас денег и выйти замуж за писца".

- Ты веселая, Элла, - несколько серьезно ответил Вудвилл, садясь рядом с ней, поскольку она все еще перегибалась через борт судна.

- Ты видишь эти волны? - и как они танцуют и искрятся? - спросила она.

"Да", - ответил ее спутник. - "Что тогда?"

- Там, внизу, есть глубины! - ответила Элла. "Отныне я буду весел — по крайней мере, на поверхности, как солнечное море; но это потому, что внутри меня есть более глубокие мысли, чем тогда, когда я казался самым печальным. Храни мою тайну, благородный господин.

— Я так и сделаю, Элла, - ответил Вудвилл. - Но скажи мне, мой слуга нашел тебя?

- Да, и оказал мне хорошую услугу, - ответила девушка, - потому что привел меня сюда.

- И бедный дурачок боялся, что я оскорблюсь, - сказал Вудвилл, - потому что избегал упоминать ваше имя.

- Возможно, и так, - ответила Элла, - потому что, я полагаю, он знал, что вы не хотели видеть меня в своем обществе. Это плата, благородный сэр, а бедная девушка-менестрель не годится для свиты высокопоставленного джентльмена.

"Нет, ты поступаешь со мной несправедливо, Элла, - ответил Ричард Вудвилльский. - Я охотно, моя бедная девочка, теперь, как и прежде, в этом, как и во всем остальном, дам тебе защиту. Я действительно подумал, что, возможно, для вас было бы лучше остаться; более того, были причины, о которых вы не знаете.

- Нет, но я знаю, сэр, - ответила Элла, перебивая его. - Я все это знаю. Я познакомился с твоей возлюбленной, сидел у нее на коленях и пел ей песни; и она подружилась с бедной одинокой девушкой, как и ты до нее; и она сказала мне, что не усомнится ни в тебе, ни во мне, хотя ты взял меня с собой в путешествие и защитил по дороге.

"Дорогая Фрэнк Мэри! - воскликнул Ричард Вудвилльский. - В этом говорило ее собственное искреннее сердце. Но расскажи мне об этом подробнее, Элла. Как ты ее увидел? —когда?—где?"

Элла Брюн сделала, как он ей велел, и рассказала ему все, что произошло с ней с тех пор, как он уехал из Лондона. Когда она говорила, ее взгляд обычно был отведен; но иногда она поглядывала на его лицо, особенно когда она упоминала сэра Симеона Ройдонского или Мэри Маркхэм; и она с удовольствием видела румянец на щеках своего юного покровителя, нахмуренный лоб и сверкающие глаза, когда она рассказывала о нанесенном ей оскорблении, и выражение великодушного удовлетворения, озарявшее каждую черту, когда она говорила о защите, которую получила от доброго сэра Филипа Бошана и короля.

-Ах! мой благородный дядя! - воскликнул он. - Он действительно бывает несколько резок и опрометчив, когда в нем бурлит горячая кровь, как и все эти старые рыцари, Элла; но никогда не было человека, более готового обнажить меч или открыть кошелек для тех, кто нуждается ни в том, ни в другом, чем он сам. И, значит, король тоже подружился с тобой? Он вполне достоин своего королевского имени и всего лишь воздал должное этому закоренелому мошеннику.

- Не наполовину правосудие, - ответила Элла Брюн, внезапно изменив тон. - Но, несмотря на это, рука мести настигнет его в один прекрасный день. Он не может скрыть своих деяний от Бога!— Но ты говоришь не о своей милой госпоже: разве она не была добра к бедной девушке—менестрелю?"

"Она всегда добра", - ответил Ричард Вудвилльский. "Да благословит Господь ее беспечное сердце! Она хотела бы подарить тот же солнечный свет, который есть в ее собственной мягкой груди, каждому, кто ее окружает ".

- Этого не может быть, - ответила Элла Брюн. - В этом мире одни созданы для того, чтобы быть счастливыми, другие - несчастными. У Фортуны есть лишь определенный запас, и она распределяет его неравномерно, хотя, возможно, и не слепо, как говорят мужчины. Но есть место, где все равны, - и, быстро вернув себе более легкий тон, она продолжила, долго размышляя над каждым словом, сказанным ей Мэри Маркхэм, казалось, получая от этого удовольствие, к которому на самом деле примешивалась немалая доля боли. Такое нередко случается почти со всеми людьми; ибо удивительно, как пчела человеческого сердца ухитряется извлекать сладость из горечи жизни; но, возможно, в этом было бы небольшое искусство — невинное искусство, на самом деле, самое невинное; ибо его единственной целью было скрыть от глаз Ричарда Вудвилльского, что в ее груди по отношению к нему есть какие-либо чувства, кроме глубокой благодарности и совершенного доверия. Затем она заговорила о той, кого он любил, как будто эта тема была ей так же приятна, как и ему самому; и, хотя она говорила весело — иногда почти в шутливом тоне, — все же ко всему, что она говорила, время от времени примешивались нотки глубокого чувства, которые заставляли его понять, что, как она сама ему сказала, легкость была только в манерах, а не в уме.

Во всяком случае, ее поведение возымело тот эффект, которого она могла желать: оно устранило все сомнения и колеблемость из головы Ричарда Вудвилльского, если таковые еще оставались, относительно его поведения по отношению к ней; — оно устранило все угрызения совести относительно того, чтобы охранять ее в пути, поскольку их дороги лежали вместе.

Один момент в ее рассказе действительно озадачил его и возбудил любопытство — внезапный отъезд его дяди и Мэри из Вестминстера. "Что ж, - подумал он, - мне никогда не нравилась задача раскрытия тайн, и я всегда был готов тратить время на их разгадку, иначе я бы больше ломал голову над судьбой и историей моей милой Мэри, чем я это делал"; и, поразмыслив еще несколько мгновений, он снова обратился к другим темам с Эллой Брюн. Польщенный и развлекаемый ее разговором, он едва перевел взгляд на побережье Англии, пока скалы не стали бледными и серыми, как облако на краю неба; в то время как солнце, садящееся над водами, казалось, превращало их в жидкий огонь. Тем временем, подгоняемый легким бризом, корабль продолжал свой неспешный путь; и, когда дневной свет опустился за горизонт, луна, которая взошла совсем недавно, пролила свой серебряный свет на воду, уже не затмеваемый более яркими лучами. Небо оставалось чистым и голубым; звезды казались тусклыми на фоне сияния, исходящего от "королевы ночи"; а вода, бившая за кормой, казалась волнами расплавленного серебра, когда они убегали прочь. Ничто не могло быть более спокойным, более величественным, более прекрасным, чем эта сцена с широким простором небес и безбрежной гладью моря, с чистыми огнями вверху и сверкающей рябью внизу, и занавесом тьмы, нависающим над краем всего сущего, подобно глубокой завесе прошлой и будущей вечности.

Ни Элла Брюн, ни Ричард Вудвилл не могли не ощутить влияние этого часа, ибо величие природы возвышает человеческое сердце, хочет человек того или нет. Они жили в грубый век, это правда; но дух каждого из них был высок и прекрасен, и их беседа постепенно приобрела интонацию, соответствующую сцене, которая открывалась их взорам со всех сторон. Они могли не знать, что эти звезды были бесчисленными солнцами или блуждающими планетами, подобными их собственной; они могли не знать, что яркое широкое светило, распространяющее свой свет по волнам, было сопутствующим миром, вращающимся в пространстве вокруг того, в котором они жили; у них не было умения населять необъятное чудесами созидательной силы; но они знали, что все, что они видели, было делом рук Бога, и они чувствовали, что это очень красиво и очень хорошо. Их души естественным образом возносились к созерцанию того, что находится над землей; и в то время как Ричард Вудвилльский черпал надежду и доверие в Том, Кто усыпал небеса звездами и одел землю красотой, Элла Брюн приняла в свое сердце урок твердости и смирения, почерпнутый из того же источника.

Они смотрели, они удивлялись, они обожали; и каждый делился друг с другом некоторыми чувствами, которые были в их сердцах; но только некоторыми, потому что о многих они не могли сказать.

- Я помню, - наконец тихо сказала Элла, - когда я была в городке под названием Инсбрук, посреди прекрасных гор, я услышала, как монахини поют гимн, который я уловила на слух; и мы с бедным стариком, как могли, перевели его на английский и часто в наших странствиях утешались этим пением, когда у нас не было ничего другого, чем утешиться. Сегодня вечером это приходит мне в голову больше, чем когда-либо.

"Тогда дай мне послушать, Элла, - сказал Ричард из Вудвилла. - Я люблю любую музыку".

"Я спою это, - ответила Элла, - но ты не должен это только слышать. Вы должны присоединиться сердцем, если не голосом".

ГИМН.

О славный! о могущественный! Господь Бог спасения!

Имя твое будем восхвалять из глубины сердца;

Пусть язык поет на языке и народ на народе,

И в радостном гимне участвуют все твои дела.

Вершины гор звенят хвалебными возгласами,

Глубины долин вторят крику;

Волны океана поют о Твоей славе,

Облака и ветры обретают голос в полете;

Самые слабые, самые сильные, скромные, славные,

Живые на земле и мертвые в могиле!

Ибо рука Сына Твоего побеждает смерть,

Обладая силой искупления и милостью спасения.

О славный! о могущественный! Господь Бог спасения!

Тебе будем петь из глубины сердца;

Пусть язык говорит языку и народ народу,

Насколько Ты щедр, милостив и свят.


OceanofPDF.com

Глава XIX - Чужая земля

*

Наступила ночь почти за час до того, как Ричард Вудвилльский, Элла Брюн и спутники молодого англичанина впервые сели за стол маленькой фламандской гостиницы на следующий день после того, как они покинули берега своей родной земли. Как ни странно, но при благоприятном ветре путешествие длиной менее шестидесяти миль заняло чуть больше двадцати четырех часов; и все же так обстояло дело между Дувром и Ньюпором; ибо было более пяти часов пополудни вечером, следующим за тем, когда они отплыли, когда барк, на борту которого находился Ричард из Вудвилла, вошел в устье маленькой речки, на которой расположен этот порт. Но искусство мореплавания было мало известно в те времена; и ветер, который, хотя поначалу и был попутным, никогда не был достаточно сильным, чтобы дать кораблю много хода по воде, вскоре после полуночи изменил направление, не совсем противоположное, но такое, которое очень мало благоприятствовало курсу путешественников; так что, если бы он снова не изменился до наступления ночи, на море могло пройти еще двенадцать часов. Наконец, однако, земля, которая уже некоторое время была видна, прояснилась и стала более отчетливо различимой; стали отчетливо видны башни деревенских церквей; и, бросив якорь как можно ближе к городу, высадка началась без промедления, чтобы выполнить задачу до наступления темноты. Тем не менее, прежде чем лошади и багаж были благополучно доставлены на берег, день почти подошел к концу; так что, как я уже говорил, стемнело, когда молодой англичанин Элла Брюн и его спутники уселись за стол в гостинице для бедных, которая была единственным местом развлечений в городе.

Здесь услуги бедной девушки-менестреля впервые стали по-настоящему ценными для ее покровителя, ибо, несмотря на близость английского побережья, ни одна живая душа в пансионе не могла говорить ни на чем другом, кроме фламандского. Очевидно, было множество других гостей, и все они нуждались в развлечении; хотя со странной замкнутостью, едва известной в те дни, они держались взаперти в комнатах, которые были предоставлены для их собственного проживания; и поскольку ни Вудвилл, ни кто-либо из его свиты, даже за исключением ученого Неда Дайрэма, не знали ни слова на этом языке, всей компании пришлось бы плохо, если бы Элла тоном, делавшим сладким даже этот грубый жаргон, в качестве переводчика не отдала необходимые распоряжения по поводу всего, что требовалось.

Наибольшая трудность, по-видимому, заключалась в том, чтобы найти комнаты, в которых могла бы отдохнуть довольно многочисленная компания молодого кавалера. Конюшня и примыкающий к ней амбар были уже полны лошадей и мулов, даже до отказа, иначе в них могли бы разместиться люди, привыкшие в своей стране жестко лежать и в то же время чутко спать; и только одна комната сколь-нибудь большого размера была свободна, а рядом - небольшой чулан с низким тюфяком. Последнее Ричард Вудвилльский сразу же поручил Элле Брюн; первое он приберег для себя и троих своих людей, одним из которых был Нед Дайрем; и в конце концов было решено, что остальным будет предоставлено сухое сено, скошенное с соседнего песчаного участка, в зале, где они ужинали.

Как только с едой было покончено, стол был убран, сено принесено, Элла улеглась на свой тюфяк, Ричард Вудвилльский - на свой; у двери для троих мужчин постелили солому, и вскоре вся компания погрузилась в объятия дремоты. Однако Ричарду Вудвилльскому снились видения, надвигавшиеся густо и быстро и менявшиеся по мере их появления, подобно фигурам в фантасмагории. Теперь он был при королевском дворе, вызывая на бой Симеона Ройдонского; теперь в олд-холле в Данбери, с Изабель, Дэйкром, Мэри и самой бедняжкой Кэтрин Бошан. Затем внезапно сцена изменилась, и он оказался у залитого лунным светом ручья недалеко от Эбботс-Энн с Хэлом из Хэднока. Он услышал голос, зовущий его из воды: "Ричард! Ричард! - казалось, оно взывало: "Спаси меня! Отомсти за меня!—Ричард, Ричард Вудвилльский!"

Он внезапно вскочил, но голос все еще звучал у него в ушах: "Ричард Вудвилльский", - сказал он, или ему показалось, что сказал.

"Я слышу", - восклицает он. "Кто зовет?"

"Что это за девушка с тобой?" - спросил голос. "Берегись! Берегись! Любовь не будет легкомысленной".

"Кто это говорит?" Спросил Ричард Вудвилльский, протирая глаза от удивления и растерянности. Но никто не ответил, и воцарилась тишина. "Конечно, кто-то говорил, - сказал молодой джентльмен. - если так, пусть они скажут еще раз".

Ответа не последовало; и Вудвилл был склонен полагать, что сон его затянулся после того, как ему показалось, что он проснулся; но, когда он сел и прислушался, он услышал чье-то движение среди соломы в конце комнаты; и, прекрасно понимая, что если кто-то из мужчин и был настороже, то, должно быть, именно он был самым внимательным, он воскликнул: "Нед Дайрам! ты спишь?"

"Нет, сэр, - ответил мужчина. - Я не спал уже десять минут".

- Вы слышали, как кто-нибудь только что говорил? - спросил Вудвилл.

"Конечно, я это сделал", - ответил Дайрам. "Кто-то назвал тебя по имени: это меня и разбудило. Они спросили о девушке, Элле, и посоветовали тебе остерегаться. Будь они прокляты! у нас рядом ведьмы.

Ричард Вудвилльский мгновенно вскочил с постели и подошел к окну. Луна все еще светила, но когда молодой джентльмен выглянул наружу, все вокруг было погружено в тихую полуночную тишину. Он мог видеть двор гостиницы и угол здания, образованный чем-то вроде крыла, выступавшего из остальной части, недалеко от того места, где он стоял; но все было спокойно, и ни одно живое существо, казалось, не шевелилось. Он посмотрел на окна во флигеле, но ни в одном из них не было света.

- Откуда, по-видимому, доносился этот звук, Нед? - спросил он.

"Мне показалось, что он был в комнате", - ответил мужчина. "Зажечь свет? У меня всегда есть с собой необходимые средства".

Ричард Вудвилльский приказал ему сделать это, и вскоре зажгли лампу. Но Нед Дайрем и его хозяин тщетно обыскивали комнату, а двое других обитателей комнаты все это время крепко спали. Наконец, озадаченный и разочарованный, Вудвилл снова лег в постель, и свет был погашен; но молодой джентльмен не спал несколько часов, жадно прислушиваясь к любому звуку. Остаток ночи ничего не было слышно, кроме тяжелого дыхания спящих йоменов; и после того, как Вудвилл бодрствовал почти до утра, дремота снова завладела его глазами, и он проснулся только через час после восхода солнца. Йомены уже покинули комнату, а он этого не заметил; и, поспешно одевшись, он осведомился у хозяина, кто из посторонних останавливался в его доме прошлой ночью, кроме него самого и его слуг?

"Никто, кроме группы монахов и монахинь", - ответил мужчина в переводе Эллы Брюн, которую Вудвилл призвал к себе на помощь.

"Спроси его, Элла, из какой они были страны", - сказал Ричард из Вудвилла. Но на вопрос Эллы мужчина ответил, что все они уроженцы Эно, за исключением двоих, приехавших из Фрисландии, и что они отправляются в паломничество в Рим.

Ричард Вудвилльский был озадачен еще больше, чем когда-либо. На мгновение он заподозрил, что Нед Дайрем, возможно, сыграл с ним какую-то шутку; ибо, несмотря на прямоту этого достойного человека, в голове Вудвилла зародилось сомнение в том, что он действительно так честен и прямолинейен, каким его считал король, он сам не знал почему. Размышляя, однако, о том факте, что Нед Дайрем уговорил Эллу Брюн сопровождать их на Континент, несмотря на противоположный совет, данный его хозяином, молодой джентльмен вскоре отверг это подозрение и остался таким же обеспокоенным тем, что произошло, как и раньше.

Больше никаких сведений получить не удалось; и, как только его люди и лошади были подготовлены, Ричард Вудвилльский отправился в путь по направлению к Генту; направив свои стопы в первую очередь в Гистель, через страну, которая в то время представляла собой не что иное, как широкие невозделанные равнины и солончаки, с то тут, то там деревнями, возвышающимися на небольших возвышенностях, или феодальным замком у берега, откуда даже в те дни, а еще больше в предшествующие времена, высылались многочисленные банды пиратов, бороздивших море и время от времени заходивших в устья рек. английские реки. Жители всего этого района, от Остенде до Аа, были печально известны своим диким и кровожадным характером; настолько, что даже получили название северных скифов; и Элла Брюн, ехавшая рядом с Ричардом Вудвилльским на одном из мулов, которых он привел с собой и который был освобожден от своей доли поклажи, чтобы нести меньший вес, предупредила своего спутника, чтобы он был настороже, поскольку проезд через эту часть страны все еще считался небезопасным, несмотря на некоторое улучшение нравов местных жителей. .

Сначала Вудвилл только улыбнулся, ответив, что, по его мнению, отряда из одиннадцати крепких англичан достаточно, чтобы справиться с любым отрядом грубых фламандцев, которые могут выступить против них. Но она продолжала рассказывать ему множество историй о жестоких безобразиях, совершенных в течение всего нескольких лет, которые несколько изменили его мнение; и появление отряда из пяти или шести всадников, по-видимому, наблюдавших за продвижением его небольшого отряда, побудило его принять некоторые меры предосторожности. Остановившись в пределах видимости церкви Ломбардов Хейде, он приказал своим лучникам надеть кирасы и саладины, которыми они были снабжены для действительной службы, и приказал им в любой момент подготовить луки к бою. Он также частично вооружился сам и приказал двум пажам следовать за ним рядом с его шлемом, щитом и копьем; и таким образом, сохраняя плотный строй, отряд двинулся вперед к Гистелю, за которым всю дорогу наблюдал тот отряд, который они заметили вначале, но никакого нападения предпринято не было. Их военная демонстрация, действительно, оказалась в какой-то степени пагубной для них, поскольку этот маленький городок был окружен крепостными валами около шестидесяти или семидесяти лет назад, и группе незнакомцев было отказано в допуске к воротам. Однако, предложив плату, некоторые жители с готовностью принесли зерно и воду для лошадей, а также еду и гидромель для мужчин. Один или двое из них также умели говорить по-французски, и от них Ричард Вудвилльский получил четкие указания, как продолжать свой путь в Гент. Теперь он обнаружил, что вообще несколько отклонился от правильного пути, приехав в Гистель; но поскольку он был там, люди сказали, что лучший путь для него - пересечь страну прямо через Эрнегем, а оттуда пройти через лес Уайндейл по высоко поднятой дамбе, которая начиналась у ворот Гистеля.

Поскольку не представлялось никакой возможности найти какое-либо более близкое место для отдыха, молодой англичанин продолжил следовать этим указаниям и к трем часам того же дня достиг деревни Эрнегем. Однако, к большому своему разочарованию, он не нашел там места для развлечений. Жители в основном работали в полях, и еды для человека или лошади было мало. Что касается его самого, Ричарда Вудвилльского это мало заботило; он также не особо обращал внимания на то, что его люди подвергаются лишениям, которые, как он хорошо знал, часто выпадают на их долю; но за Эллу Брюн он беспокоился больше и любезно выразил ей свои опасения, как бы она не пострадала от голода и усталости. Но Элла легко рассмеялась и ответила: "Я к этому привыкла больше, чем кто-либо из вас".

Далее путь путешественников лежал через густой зеленый лес, который в то время простирался на несколько миль к югу от Торута, почти до ворот Брюгге. Почва была болотистой, дорога тяжелой и полной песка; но погода по-прежнему стояла прекрасная, солнце светило ярко и тепло, в тени росли тысячи полевых цветов, а покрытые листвой ветви леса не создавали неприятного навеса даже в это раннее время года. На протяжении нескольких миль не было видно ни деревни, ни дома, ни хижины дровосека, ни башни замка; и когда они приблизились к месту, где дорога разделялась надвое, без какого-либо дружелюбного указания усталому путнику места, к которому они стремились, Ричард Вудвилльский повернулся к Элле и спросил: "Как ты думаешь, куда мне следует следовать, моя прекрасная девушка?" или мне лучше, подобно странствующему рыцарю древности, предоставить выбор своему коню и посмотреть, что сделает его проницательность там, где моя собственная меня полностью подводит?

"То немногое, что у меня есть, - ответила Элла, - здесь было бы бесполезно, но я думаю, что лучше всего выбрать самую проторенную дорогу".

- Часто это самое безопасное, Элла, - с улыбкой ответил Ричард.

"Но не всегда самые приятные", - ответила Элла Брюн. Но пока она говорила, в поле зрения появилась человеческая фигура, первая, которую они увидели с тех пор, как покинули Эрнегем. Это был полный монах в серой рясе, с большой соломенной шляпой на голове, подвязанной лентой под бородой. Он сидел верхом на высоком мощном осле, который неторопливо шел рядом с ним; и хотя он остановился, когда увидел большую группу незнакомцев, остановившихся на развилке двух дорог, в следующее мгновение он двинулся вперед более медленным шагом и, внимательно осмотрев молодого вожака, вежливо приветствовал его на французском языке. — Желаю тебе доброго дня и благословляю тебя, сын мой, - сказал он, склонив голову. "Ты, кажется, стесняешься своего поведения. Могу я тебе помочь?"

"Бесконечно, добрый отец, - ответил Ричард Вудвилльский, - если ты сможешь указать мне дорогу. Я направляюсь в Гент".

"Да ведь ты никогда не доберешься до Гента сегодня ночью, сын мой!" - воскликнул монах. - "И ты найдешь лишь плохое пристанище, пока не доберешься до Тильта, куда доберешься не раньше полуночи, если не будешь скакать изо всех сил".

"Нам еще долго будут нужны и еда, и кров, добрый отец", - сказал Ричард Вудвилльский. - Куда ведет эта дорога, по которой вы только что пришли?

"В Аэртрик", - ответил монах. - "Но ты не получишь там ни еды, ни постелей, сын мой, для такого большого отряда. Это бедное место, и священник - бедный человек, который охотно приютил бы одинокого путника, но у него нет ни комнаты для большего, ни хлеба, чтобы накормить их; но лучше всего тебе будет отправиться со мной в Торут. Тебе немного не по пути в Гент, но все же ты можешь добраться до этого города завтра, если захочешь, хотя это долгий день пути — почти десять лиг.

- Есть ли в Тороу гостиница, добрый отец? - спросил Ричард из Вудвилла.

"Один из самых убогих во Фландрии, Эно или Брабанте, - ответил монах, смеясь. - Но там у нас есть монастырь, где мы всегда готовы приютить чужеземцев и позволить им отведать нашей трапезы. Мы бедный орден, - продолжал он с лукавой улыбкой, - но все же мы живем в богатой стране, и люди доброжелательны к нам, так что наш стол не скуден; и приезжие, которые посещают нас, всегда помнят о нашей бедности".

- Это мы сделаем с величайшей охотой, - сказал Ричард Вудвилльский, - в меру наших возможностей, добрый отец. Но, видите ли, с нами леди. Теперь я слышал, что в некоторых орденах..."

"Да, да, - ответил монах, смеясь, - когда братство сильно сомневается в своей собственной добродетели; но мы все серьезные и трезвые люди и не боимся увидеть среди нас прекрасную сестру — в качестве посетительницы, в качестве посетительницы, конечно. Было бы недостатком христианского милосердия отослать прекрасную леди за ворота, когда она нуждается в еде и крове. Но пойдемте, сэр, если хотите, пойдемте, потому что нам осталось пройти еще почти лигу, а близится час ужина, о котором мое благочестивое животное прекрасно знает. Мне пришлось колотить его всю дорогу до Аэртрика, потому что он думал, что я должен был быть к вечерне в монастыре; и теперь он тащит меня почти три лиги в час, потому что знает, что я должен был вернуться. О, он так же заботится о моей совести, как отец-директор леди о своей. Пойдем, сын мой, если ты идешь", - и с этими словами он снова пустил своего осла быстрым шагом и свернул направо.

Немногим более чем через полчаса вся компания стояла перед воротами большого массивного здания, окруженного высокими стенами, расположенного недалеко от города Торут; и добрый монах, оставив своих новых друзей снаружи, вошел внутрь, чтобы поговорить с приором относительно их приема. Особых затруднений, по-видимому, не возникло, и сам приор, седобородый старик со свежим цветом лица, со слезящимися голубыми глазами, заплывшими жиром, вышел к двери, чтобы поприветствовать их. Вид у него был доброжелательный, а взгляд, хотя и несколько более радостный, чем, возможно, вполне гармонировал с его клятвами, ни в коем случае не был настолько необычным для его сословия, чтобы требовать какого-либо особого наблюдения со стороны молодого англичанина.

Далекий от того, чтобы проявлять какие-либо угрызения совести по поводу приема Эллы в этих святых стенах, он был первым, кто проявил себя занятым, возможно, несколько больше, чем требовалось, помогая ей спешиться. Было очевидно, что он был большим ценителем красоты противоположного пола; но были и другие предметы, к которым он питал крайнее уважение; и один из них, в виде монастырского ужина, уже был накрыт на стол в трапезной; так что ему не оставалось ничего другого, как поторопить всю компанию, чтобы принять участие в трапезе, задержавшись лишь для того, чтобы спросить Ричарда Вудвилльского, бросив взгляд на черную рясу из саржи и белый плат Эллы Брюн, не сестра ли она какого-нибудь английского ордена?

Вудвилл просто ответил, что это не она, а всего лишь молодая девушка, которую он поручил безопасно сопроводить в Перонн или, возможно, в Дижон, если она не найдет своих родственников, которые были прикреплены ко двору Бургундии, на прежнем месте.

Добрый приор был удовлетворен на этот раз и повел нас в трапезную, где собралось около двадцати братьев, ожидавших начала трапезы с таким нетерпением, словно они постились по меньшей мере двадцать четыре часа. Однако, судя по яствам, за которые они вскоре принялись, такое воздержание обычно не практиковалось; и каплуны, и косуля, и свинина из дикого кабана были в таком же изобилии на столе в трапезной, как и в зале знатного английского барона. Здесь также наблюдалось некоторое различие в ранге;[5] и слуги Ричарда Вудвилльского были оставлены ужинать со слугами монастыря, к некоторому их удивлению и неудовольствию. Монахи в целом казались веселым и довольным народом, любившим хорошее настроение и крепкое вино; и все, кроме одного или двух, казалось, соперничали друг с другом в проявлении очень вежливого внимания к бедной Элле Брюн, в чем особенно отличились сам приор и брат-советник, который был проводником Вудвилла туда.

Действительно, был один мрачный мужчина, сидевший в дальнем конце стола, склонив голову над тарелкой, который, казалось, не разделял веселья остальных. Время от времени он искоса поглядывал на Эллу, но в его взгляде явно не было любви или восхищения, и Ричард Вудвилльский легко мог предположить, что добрый брат был несколько шокирован присутствием женщины в монастыре. Однако он тихим голосом спросил советника, который сидел рядом с ним, кто был этот молчаливый брат; и монаху не потребовалось дополнительных объяснений, чтобы понять, кого он имел в виду.

"Он обожает Убивать, - ответил квестор с многозначительным видом, - но он не из наших, хотя и принадлежит к ордену из аббатства в Льеже. Хвала Господу, он скоро уходит, ибо с тех пор, как пришел сюда, он не сделал ничего, кроме порицания нас. Его настоятель отослал его с визитом — я полагаю, чтобы избавиться от него; потому что он и там был неуправляемым и заявил, что вдовцов нельзя есть даже в обычный постный день без греха, хотя мы все знаем обратное.

"По крайней мере, в этом он не ортодоксален", - с улыбкой ответил Ричард Вудвилльский. - Несомненно, он считает в высшей степени неприличным для леди иметь здесь приют.

- Именно по этой причине, - сказал советник тем же тихим тоном, каким до сих пор велся их разговор, - приору придется поселить вас в комнате для посетителей, которую вы видели сразу за воротами, ибо он опасается донесений брата Пола. В противном случае он поселил бы вас в комнатах заместителя приора, поскольку сам отсутствовал. Но посмотрите, теперь он сделал это сам, как брат Пол следит за каждым кусочком, который попадает в глотки другим!" Советник понизил голос до шепота, добавив торжественным тоном: "Он не пьет вина — только вода смачивает его губы! Разве это не грех?— пренебрежительное отношение к дарам Божьим?"

"Это, конечно, неразумное употребление, - ответил Ричард Вудвилльский. - и, мне кажется, в этих низменных землях чаша хорошего вина, подобного этому, должна быть даже более необходима преподобному монаху, который проводит половину своего времени в молитвах, чем занятому мирскому существу, у которого много физических упражнений, чтобы кровь текла быстрее".

"Безусловно, это так!" - ответил советник, который высоко оценил доктрину; и после этого он снова наполнил банку Вудвилла "Бенедиктином, благородный сэр".

Когда трапеза закончилась, молодой англичанин заметил, что этот мрачный брат Пол, о котором они говорили, воспользовался небольшим перерывом, который обычно следует за приятным занятием едой, чтобы отвести приора в сторону и несколько минут что-то шептать ему на ухо. Лицо последнего выразило нетерпение и неудовольствие, и он отвернулся от него с несколько насмешливым видом, сказав вслух: "Ты ошибаешься, брат мой, и не милосерден, как ты скоро увидишь. Слушайте! вот и колокол для панихиды. Вы присутствуете на службе, сэр?"

Последние слова были обращены к Ричарду Вудвилльскому, который склонил голову и ответил: "С радостью".

- О да! - воскликнула Элла с радостным видом. - Я была бы так рада, если бы мне дали место в часовне. У меня не было возможности послушать ни одной службы с тех пор, как я уехал из Лондона".

- Конечно, дочь моя! - сказал приор с милостивым видом. - часовня открыта для всех. У нас есть свое собственное место; но каждый день у нас есть жители деревни и горожане, которые могут услышать наше пение, которым мы несколько гордимся. Тебе покажут, как добраться до него вместе с твоими друзьями".

Монахи направились в часовню через отдельную дверь из трапезной, и брат-мирянин монастыря провел Ричарда Вудвилльского вместе с Эллой через двор. В часовне находились две или три женщины и один старик, и короткая вечерняя служба началась и закончилась, сладкий голос Эллы Брюн смешивался со звуками хора, который, насколько я знаю, здесь раньше слышали нечасто. Закончив, Ричард Вудвилльский направился к двери, но Элла попросила его задержаться на минутку и, подойдя к святилищу Богоматери, опустилась на колени и истово помолилась, держа четки в руке. Возможно, она могла бы попросить о благополучном путешествии и об избавлении от опасностей; или она могла бы умолять о поддержке и руководстве в начинании, которое занимало самые дорогие мысли восторженного сердца; и мало найдется тех, кто осудит ее, даже если более высокие устремления, более святые и чистые импульсы, которые отделяют дух от земли и ведут душу к Небесам, были смешаны со смертными привязанностями, которые окружают нас до конца, пока мы являемся глиняными рабами.

Пока она еще молилась и пока монахи удалялись через свой отдельный вход, старый приор подошел к Вудвиллу, стоявшему у двери, и заметил: "Наша прекрасная сестра, кажется, набожна и настроена католически. Настали плохие дни, и многие отклонились от истинной веры".

При этих словах Вудвилла осенило убеждение, очень близкое к истине, когда он вспомнил, что рассказала ему Элла о мнении старого Мердока Брюна и его родственников в Льеже, и соединил ее рассказ с перешептыванием брата Пола, монаха из этого самого города. Это была внезапная вспышка понимания, а не свет холодной рассудительности; и он ответил без малейшей паузы: "Она действительно искреннее и благочестивое дитя Святой Римско-Католической церкви; и она подверглась большим испытаниям, как вы бы вскоре поняли, преподобный сэр, если бы знали все; ибо у нее есть родственники, которые давно отказались от веры своих отцов и охотно убедили бы ее принять их собственные тщеславные и еретические взгляды; но она была тверда и постоянна, даже во вред себе, в их уважении, бедняжка!"

"Да, я так и думал, я так и думал!" - ответил толстый приор, потирая свои толстые белые руки. "Посмотри, как она молится Пресвятой Деве; и Царица Небесная услышит ее молитвы. У нее всегда особая милость к тем, кто преклоняет колени перед этим алтарем. Спокойной ночи, брат; — спокойной ночи! Советник и официант покажут вам ваше жилище и дадут вам снотворную чашу. Завтра я увижу вас перед отъездом. Да пребудет с тобой Божье благословение, дочь моя, - добавил он, когда Элла приблизилась. - Я должен идти, потому что отец Пол приглашает нас всех к заутрене.

Сказав это, старый монах удалился; а во дворе Вудвилл нашел своего друга квестора и еще одного брата, которые отвели его и его слуг в так называемое жилище для посетителей, где на более удобной кровати, чем прошлой ночью, он крепко спал, просыпаясь лишь на несколько мгновений, когда звонил утренний колокол, а затем снова засыпал, чтобы проснуться вскоре после рассвета и приготовиться к дальнейшему путешествию.

Однако, когда он собрался уходить, воспоминание о приятном вечере, проведенном им в монастыре, имело один недостаток. Во дворе был оседлан крепкий мул, и приор в вежливых выражениях попросил его предоставить возможность сопровождать отца Поля, который тоже собирался отправиться в Гент. Ричард Вудвилльский не мог отказать, хотя и не был особенно доволен, и, положив щедрую плату за свое угощение в монастырскую ложу, он отправился в путь, решив извлечь максимум пользы из общения, которого не мог избежать.


OceanofPDF.com

Глава XX - Новые знакомства

*

Когда Ричард Вудвилл и его свита въехали в старый добрый город Гент, в нем царила суета. Во все времена это было веселое и оживленное место; и даже сейчас, когда большая часть торговли ушла из него, какое веселое и оживленное зрелище представляет собой его рыночная площадь в летний день, с высокими домами, возвышающимися вокруг и преломляющими линию солнечного света в фантастические формы, и бесчисленными группами мужчин и женщин, стоящих, чтобы посплетничать или поторговаться, или расхаживающих в разноцветных одеждах! Однако в тот день к обычному веселью сцены и обычным муниципальным зрелищам того времени добавился военный парад. По улицам проезжали вооруженные всадники, то тут, то там виднелись копья, и вымпелы развевались на ветру, в то время как время от времени слуги в ярких одеждах, с гербами бургундии, вышитыми на груди и спине, проходили мимо с деловитым видом и важным видом.

Молодой англичанин направился под руководством брата Поля — который показал себя в пути более вежливым и разговорчивым, чем можно было ожидать, — к главной гостинице города; а в Генте в то время их было много; но он дважды был вынужден останавливаться из-за толпы, которая, казалось, не обращала внимания на него и его свиту, так как была полностью занята каким-то другим событием дня. Первое препятствие было вызвано длинной вереницей священников и монахов, направлявшихся в какую-то церковь, со всем великолепным сборищем римско-католического духовенства, сопровождаемых огромным количеством праздных зевак; и едва они прошли, как процессия ремесленников, шедшая пешком, с развернутыми знаменами, стражниками в доспехах и знаменами различных компаний, пересекла путь путешественников, заставив их остановиться на добрую четверть часа, в то время как длинная вереница медленно двигалась дальше.

- Сегодня какой-нибудь особенный праздник, брат Пол? - спросил Ричард Вудвилльский. - У добрых граждан Гента, похоже, каникулы.

"Насколько я знаю, нет, - ответил монах, - но я спрошу", - и, подтолкнув своего мула к одному из наиболее почтенных ремесленников, он поинтересовался причиной череды ремесел.

- Они собираются сделать комплимент графу де Шаролуа, - ответил мужчина, - и попросить его признать их хартии и привилегии. Он приехал только сегодня утром.

- Это счастье, Элла, - сказал Вудвилл, как только ему сообщили об этом ответе, - и для тебя, и для меня. Кузен вашего отца, скорее всего, будет с ним, и я сам ищу графа.

Брат Павел, казалось, внимательно прислушивался к тому, что говорили его спутники; но он ничего не сказал; и как только процессия проехала, они поехали дальше и вскоре были удобно размещены на ночь. Монах оставил их у дверей гостиницы, поблагодарив молодого английского джентльмена за сопровождение, и удалился в аббатство Святого Бейвона.

Час дня был несколько поздний для Ричарда Вудвилльского, чтобы предстать перед графом де Шаролуа, и он также рассудил, что, возможно, было бы благоразумнее в первую очередь навестить агента короля Англии — хорошо известного дипломата того времени сэра Филипа Моргана, или де Моргана, — если бы случайно оказалось, что он сопровождал графа в Гент. То, что он действительно так поступил, ни в коем случае не казалось невероятным, поскольку Вудвилл с момента своего прибытия во Фландрию узнал, что сам герцог Бургундский отсутствовал во французской столице и что главное правление его фламандской территорией было доверено его сыну. Хозяин гостиницы, однако, ничего не мог рассказать ему об этом; все, что он знал, это то, что граф неожиданно прибыл в то утро в сопровождении большой свиты и что вместо того, чтобы поселиться во дворе принцев, который в последние годы стал резиденцией графов Фландрии, он отправился в то, что называлось Vieux Bourg, или старый замок, фламандских принцев. Он предложил послать человека узнать, не находится ли в компании графа человек, носящий труднопроизносимое имя, которое произнес его английский гость; и Ричард Вудвилльский как раз закончил приготовления к первому прибытию и наскоро перекусывал, когда вернулся гонец с сообщением, что сэр Филип де Морган находится с графом и поселен в башне левых ворот, ведущей со двора.

- Я немедленно отправлюсь к нему, Элла, - сказал он, - и до моего возвращения тебе лучше подумать, какого курса ты будешь придерживаться на случай, если твоего родственника не окажется с графом. Я оставляю вас на время под присмотром Неда Дайрема, который проследит, чтобы с вами не случилось ничего плохого в этом незнакомом городе.

"О! для меня это не странно", - ответила Элла Брюн. - Однажды мы пробыли здесь месяц, благородный сэр; а что касается того, что я должен обдумать, то я уже обдумал, но не стану задерживать вас, чтобы поговорить об этом сейчас.

Сказав это, она позволила ему удалиться, не дав ему никакого поручения разузнать о ее родственнике, будучи, по правде говоря, более чем равнодушной к тому, нашел его Ричард Вудвилльский или нет. Когда молодой джентльмен удалился и трапеза была закончена, Нед Дайрем, хотя и постарался не выказать особого удовольствия от поручения, которое поручил ему хозяин, упросил свою прекрасную спутницу прогуляться с ним в город и продолжал настаивать, несмотря на то, что она сослалась на усталость, чтобы удалиться в свою комнату.

"Я хочу приобрести кое-какие товары, - сказал он, - и никогда не буду понятлив, прекрасная Элла, если со мной не будет тебя".

-О! - все в этом городе говорят по-французски, - ответила Элла Брюн. - С тех пор как страна перешла к одному из членов королевской семьи Франции, этот язык вошел в моду среди знати, и торговцы вынуждены изучать его, чтобы разговаривать с ними.

"Но я не должен уходить и оставлять вас, - ответил Нед Дайрем, - после того, как мой молодой господин возложил на меня такое поручение"; и поскольку он все еще настаивал, чтобы она сопровождала его, Элла, которая чувствовала, что должна быть ему благодарна за то, что он так далеко продвинул ее планы, наконец согласилась; и они вместе вышли на улицы Гента.

Как только они освободились от присутствия других сопровождающих Ричарда Вудвилльского, отношение ее спутницы к Элле стало совсем другим. В его тоне и словах была нежность, на лице - выражение восхищения, которого он тщательно избегал показывать перед другими; и бедная девушка почувствовала себя несколько опечаленной и раздраженной, хотя, поскольку в его поведении не было ничего грубого или фамильярного, она чувствовала, что не имеет права быть недовольной.

"Самый низкий может любить самого высокого, - подумала она, - и по положению он лучше меня. Почему же тогда я должна злиться?— И все же я хотел бы, чтобы этого не было; это может нарушить все мои планы. Как я могу это проверить? и если я это сделаю, не может ли он предугадать все остальное и в своем гневе сделать все возможное, чтобы помешать мне?—Я отнесусь к этому легкомысленно. Да простят меня Небеса, если я лукавлю!"

- О чем ты так глубоко задумалась, прекрасная девушка? - спросил Нед Дайрем, заметив, в какую задумчивость она погрузилась. - Кажется, ты не слушаешь, что я говорю.

- Столько, сколько это стоит, мастер Дайрам, - ответила Элла веселым тоном, - но я должна остановить вас; вы слишком быстры в своих сладких речах. Разве ты не знаешь, что тот, кто хочет стать верным слугой леди, должен обладать долгим терпением и незаметно приступать к работе? О! Меня завоевать не легче, чем тех, кто выше меня! Как бы я ни была бедна, я горда, как любая леди высокого положения, и мне придется долго ухаживать и скромно свататься, прежде чем я буду завоевана ".

- Ты получишь все, что пожелаешь, прекрасная Элла, - ответил Нед Дайрем, - если только улыбнешься моему ухаживанию!

- Улыбнись! - воскликнула Элла все с той же беспечностью. - Мечтал ли когда-нибудь человек о подобном так скоро? Да ведь вы можете считать себя в высшей степени облагодетельствованным, если в течение трех месяцев получите улыбку. Первая луна — сплошные вздохи, следующая — сплошные мольбы, следующая - надежда и страх; и тогда, возможно, появится улыбка, ободряющая надежду. Доброе слово может последовать в конце четвертого месяца и так далее. Но женщина, которую можно было полностью завоевать до трех лет, недостойна уважения. Однако, мастер Дайрам, - продолжила она более серьезным тоном, - вам следует поторопиться с покупкой того, что вы хотите, потому что я слишком устала идти дальше по этим грубым камням.

Как раз в тот момент, когда она говорила, мимо них прошел брат Пол в сопровождении светского священника; и, хотя он не обратил внимания на своих попутчиков, продолжая идти, как будто не видел их, быстрый глаз Неда Дайрэма с первого взгляда заметил, что священник и монах остановились и смотрят назад, серьезно разговаривая друг с другом.

- Этот тупица бреющий нас не любит, прекрасная Элла, - сказал Нед Дайрем. - Я бы сказал, он один из твоих ненавистников всех мужчин.

- Я где-то раньше видела его лицо, - ответила Элла Брюн, - но не очень хорошо помню, где. Зрелище, конечно, не из приятных, но, несмотря на все это, он, возможно, хороший человек. Ну же, мастер Дайрам, что вы хотите купить? Теперь вокруг нас достаточно прилавков, и, если вы не выберете их как можно скорее, мне придется вернуться в гостиницу и предоставить вам самим искать дорогу по Генту.

- Тогда, во-первых, - сказал Нед Дайрем, - я бы купил застежку, чтобы застегивать капюшон на вашем прекрасном лице.

- Что?! - воскликнула Элла с веселым гневом. - Примите подарок в течение недели после того, как мы впервые увидели вас! Нет, нет, слуга мой, ты не должен ожидать этой милости в ближайшие месяцы. Нет, если это все, чего ты хочешь, я поверну назад", - и она так и сделала; но Нед Дайрем выполнил ровно столько из своей задачи, сколько надеялся или ожидал, по крайней мере, в тот день. Он говорил о любви с Эллой Брюн; и, хотя то, что сказал великий провидец человеческого сердца, что "говорить о любви - не значит создавать ее", может быть правдой, все же это, несомненно, очень важный шаг к этому приятному завершению. Но Нед Дайрем сделал больше; он преодолел первый большой барьер, и теперь Элла знала, что он любит ее. В остальном он полагался на время и возможность; и он был не из тех, кто сомневался в своем умении извлекать наибольшую выгоду из того и другого.

Глупых и тупых часто обманывают другие; проницательных и сообразительных часто обманывают они сами. Без этого лучшего из всех качеств ума, сильного здравого смысла, выбирать между ними практически не приходится: ибо если тупому человеку в мире приходится бороться с тысячей мошенников, то расторопному человеку в его собственном сердце приходится бороться с тысячей страстей; и, возможно, домашние мошенники, в конце концов, самые опасные. На земле нет такого большого дурака, как умный человек, когда он один; и Нед Дайрем принадлежал к тому классу людей, которые так часто встречаются во все века, чьи способности иногда полезны другим, но редко, если вообще когда-либо, оказываются полезными для них самих.

Элла не прибегала к искусству по отношению к нему, но к тому, что все женщины используют или хотели бы использовать в подобных обстоятельствах. Ее первой великой мыслью было скрыть любовь, которую она испытывала; и где — когда это станет необходимо — найдется женщина, которая не найдет тысячи обличий, чтобы скрыть это от всех глаз? Но особенно она старалась не показывать ему своих душевных переживаний; ибо она быстро обнаружила, скорее благодаря интуиции, чем наблюдению, — или, возможно, благодаря быстроте восприятия мелких черт, которая часто кажется интуицией, — что он проницателен и хитер, чем кажется; и теперь у нее был двойной мотив спрятать все секреты глубоко в своем собственном сердце. На самом деле, она не планировала своего будущего поведения по отношению к нему; она не думала, что скажет или что сделает; и если впоследствии она применила что-то похожее на хитрость против его козней, то это было сделано под влиянием момента, а не по какому-то заранее установленному плану.

Нед Дайрем хорошо заметил поведение своего хозяина с тех пор, как Элла стала их компаньонкой; он увидел, что Вудвилл был искренен в высказанном им мнении, что для нее было бы лучше остаться в Англии; и то самое спокойное безразличие, которое он проявил, обнаружив ее с собой на корабле, доказало ему, что между ними никогда не было никаких любовных всплесков, как он предполагал, когда впервые был отправлен в Лондон, и, таким образом, не было никаких шансов, что добрая симпатия молодого джентльмена к прекрасной девушке, которую он защищал, перерастет в более теплое чувство. . Он правильно оценил искреннее поведение своего хозяина; но к поведению Эллы Брюн он был более слеп, отчасти потому, что был обманут собственными страстями, отчасти потому, что в данном случае ему предстояло прочесть гораздо более глубокую и менее разборчивую книгу — женское сердце; и, хотя от природы он обладал проницательным и даже подозрительным умом, он ни в малейшей степени не видел истинных побуждений, которыми она руководствовалась.

Довольный, таким образом, достигнутым успехом, он купил несколько небольших предметов в одной из лавок, мимо которых они проходили, и вернулся в гостиницу со своей прекрасной спутницей, которая сразу же отправилась в свою комнату и удалилась отдыхать, не дожидаясь возвращения Ричарда Вудвилльского. Затем, усевшись в темном углу зала, где несколько его товарищей играли за столами, а двое или трое других гостей слушали рассказ хозяина на чистом фламандском, Дайрам перебрал в уме все, что произошло между ним и Эллой, и, руководствуясь тщеславием, легко убедил себя, что его ухаживание найдет одобрение в ее глазах. Он действительно видел, что опрометчивые и распущенные мысли, которые он когда-то питал по отношению к ней, когда нашел ее бедной, одинокой и беззащитной в гостинице среди городских свобод, были вредны для нее; но поскольку его характер был одним из тех слишком заурядных и униженных, которые оценивают все вещи по труднодостижимости, он почувствовал более сильное желание искать ее и использовать любые средства, чтобы сделать ее своей, потому что он обнаружил, что заполучить ее не так легко, как ему казалось вначале.


OceanofPDF.com

Глава XXI - Изгнание

*

На одной стороне небольшой площади или открытого пространства в городе Гент возвышалось большое сооружение очень древней архитектуры, называемое Грэвенстин, на протяжении многих веков являвшееся резиденцией графов Фландрии. Занимая своими стенами и башнями обширную территорию, здание доходило почти до берегов реки Льев, через которую был переброшен мост, сообщавшийся с замком с одной стороны и пригородом - с другой. Впереди, по направлению к площади, далеко возвышаясь над остальной частью здания, находились массивные каменные ворота с зубчатыми зазубринами, по бокам от которых возвышались высокие башни, поднимающиеся на значительную высоту. Вид всего этого был мрачным и суровым; но веселая сцена перед воротами — стражники, слуги, пажи в ярких и великолепных костюмах, особенно понравившихся бургундскому дому, — смягчала отталкивающий вид темного портала, ярко, хотя и странно контрастируя с его мрачной, похожей на тюрьму атмосферой.

У маленькой легкой калитки, в виде балюстрады или ширмы из богато украшенного резьбой камня, отделявшей дворец от остальной площади, стояли два или три человека, некоторые с оружием в руках, другие в мирной одежде; и Ричард Вудвилльский со своим провожатым, подойдя к человеку, который, по-видимому, был привратником, спросил, можно ли поговорить с сэром Филиппом де Морганом?

"Проходите", — последовал краткий ответ: "дверь во дворе, слева от ворот"; и, пройдя дальше, они прошли под глубокой аркой и обнаружили в одной из башен маленькую низкую дверь из массивного дуба, обитую огромными железными выступами. За дверью никого не было, и, поскольку эта дверь была приоткрыта, Ричард из Вудвилла толкнул ее и велел проводнику подождать внизу, пока он будет подниматься по узкой лестнице, подножие которой было видно прямо перед ним. На первом этаже появилась еще одна открытая дверь, за которой виднелась небольшая приемная, где двое или трое слуг, сидя вокруг стола, играли в кросс и пайл - игру, которая к этому времени перешла от королей к лакеям. Войдя сразу, молодой джентльмен, пользуясь французским языком, потребовал разрешения поговорить с сэром Филипом де Морганом; но слуги продолжали свою игру с тем холодным безразличием, которое англичане низшего сословия во все века привыкли проявлять по отношению к иностранцам: один из них ответил на очень плохом французском, едва оторвав голову от игры: "С ним нельзя разговаривать — он занят!", добавив по-английски своему товарищу: "Играй дальше, Уилфред".

- Ну вот, негодяй! - воскликнул Ричард Вудвилльский на своем родном языке. - По-моему, ты дерзок! Встань сию же минуту и сообщи своему хозяину, что с ним желает говорить джентльмен от короля Англии.

Мужчина мгновенно встрепенулся, ответив: "Прошу прощения, сэр. Я вас не знал. Я думал, это кто-то из тех фламандских свиней, пришедших поговорить о пергаменте.

- Научитесь быть вежливыми со всеми людьми, сэр, - ответил Ричард Вудвилльский, - и помните, что слуга настолько же ниже честного торговца, насколько торговец ниже своего господина. Иди и делай, как я тебе сказал".

Лакей удалился через дверь напротив, вызвав улыбку на лицах своих товарищей по поводу прочитанной ему лекции; и, отсутствовав не более минуты, он снова открыл дверь, сказав: "Следуйте за мной, благородный сэр; сэр Филип примет вас".

Пройдя через другую маленькую комнату, в которой сидел бледный худощавый мужчина в черной мантии, с выбритой макушкой, деловито переписывающий какие-то бумаги, Ричард Вудвилльский был препровожден в большую комнату, бедно обставленную. За столом в центре сидел тучный человек средних лет с лицом, которое на первый взгляд казалось унылым и тяжелым. Нос, щеки, губы были толстыми и выступающими, а густые косматые брови нависали так низко над глазами, что почти скрывали их. Лоб, однако, был большим и изящным, несколько выступающим над бровью и над переносицей; и когда можно было разглядеть глаза, хотя они были маленькими и серыми, в них горел яркий и пронзительный свет, который часто сопутствует высокому интеллекту. Он был одет самым простым образом, в темных тонах, с накинутым на плечи меховым халатом и маленькой черной бархатной шапочкой на голове; любому человеку, не знакомому с его настоящим характером, было бы нелегко догадаться, что в этом грубом и несколько отталкивающем обличье находился один из величайших дипломатов своего времени.

Сэр Филип де Морган встал, как только Ричард Вудвилл вошел, учтиво склонил голову и предложил своему гостю сесть. Как только слуга закрыл дверь, он сам начал разговор, сказав: "Мой валет сказал мне, сэр, что вы пришли от короля. Возможно, было бы благоразумнее не говорить об этом".

- Честное слово, сэр Филип, - ответил Вудвилл, - не говоря уже об этом, у меня было мало шансов увидеть вас, потому что у вас здесь есть несколько дерзких негодяев, которые сочли нужным не обращать внимания на мои первые слова; и более того, поскольку у меня есть письма от короля для графа де Шаролуа, которые должны быть публично оглашены, от сокрытия было мало толку, и оно могло продлиться лишь короткое время.

"Это меняет дело", - ответил сэр Филип де Морган. — Что касается моих негодяев, их нужно научить пользоваться глазами, хотя небольшая дерзость не совсем нежелательна; но вы упомянули письма для графа - полагаю, у вас есть несколько для меня?

"У меня есть", - ответил Ричард Вудвилльский, засовывая руку в жибесьер, или кошель, который был перевязан вышитой лентой через его правое плечо и под левой рукой. - Это от короля, сэр. - и он вложил письмо Генриха в руку посланника.

Сэр Филип де Морган взял его, разрезал кинжалом шелк и вытащил два листка, которые были в нем. Первое, на которое он взглянул, было кратким; а второе, сложенное и запечатанное, с двумя словами, написанными в углу, он не стал вскрывать, а отложил в сторону.

- Итак, мастер Вудвилл, - сказал он после этого осмотра, - я обнаружил, что вы приехали, чтобы выиграть свои золотые шпоры в Бургундии. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Завтра я представлю вас графу де Шаролуа. Я был хорошо знаком с вашим добрым отцом, а также с вашей леди матерью. Насколько я помню, она была сестрой доброго рыцаря Данбери, очень благородного джентльмена"; а затем, сменив тему, он продолжил, задавая спокойные и, казалось бы, незначительные вопросы, чтобы получить от Ричарда Вудвилльского все, что только мог, об английском дворе, а также о характере, поведении и популярности молодого короля. Но его посетитель, как читатель, возможно, видел в предыдущих частях этой правдивой истории, хотя и был откровенен и раскован в своем собственном деле и там, где не затрагивались никакие глубокие интересы, был осторожен и настороже в вопросах более важных. Его послали туда не для того, чтобы он болтал о королевских делах; и хотя он действительно представлял своего Государя весьма популярным среди всех классов, и вполне заслуженно, сэр Филип де Морган получил от него мало дополнительной информации ни по одному из многих пунктов, в отношении которых дипломат хотел бы проникнуть в замыслы монарха прежде, чем тот счел нужным сообщить о них.

Высокие выражения, в которых Генри изволил отозваться о джентльмене, доставившем ему письмо, естественно, побудили посланника объяснить его молчание благоразумием, а не недостатком знаний; и он заметил, после того как его расспросы были неоднократно отклонены: "Я вижу, вы благоразумны и сдержанны в своих суждениях, мастер Вудвилл".

"Легко быть таким, прекрасный сэр, - ответил его посетитель, - когда тебе не о чем говорить. Несомненно, король рассказал вам все, не оставив мне для изложения ни одной части своего завещания. По крайней мере, если он и знал, то не сообщил мне об этом; и мне больше нечего рассказать".

- Как? ни слова о Франции? - с улыбкой спросил рыцарь.

- Ни одного! - спокойно ответил Вудвилл.

Посланник снова улыбнулся. "Что ж, - сказал он, - тогда завтра в полдень я пойду с вами к графу, если вы будете здесь. Несомненно, мы еще узнаем о вашем поручении из писем, которые вы принесли этому благородному принцу.

- Я не знаю, - ответил Вудвилл, вставая, - но в то же время я попросил бы вас послать кого-нибудь со мной, чтобы узнать, где живет некий сэр Джон Грей, если он сейчас в Генте.

- Сэр Джон Грей! - задумчиво произнес де Морган, как будто никогда раньше не слышал этого имени. "Я действительно не могу сказать вам, где найти такого человека: здесь нет ничего с таким именем. Он ваш собственный друг?"

"Нет!" - ответил Ричард Вудвилльский; "Я никогда его не видел".

- Тогда, я полагаю, у вас есть письма для него, - ответил другой. - Что написано сверху? Разве это не показывает вам более четко его место жительства? В этом городе много улиц и переулков. Я пробыл здесь всего восемь часов за последние несколько лет; и вполне возможно, что он где-то здесь, а я об этом не знаю".

Вудвилл вытащил королевское письмо и уставился на надпись на обороте, в то время как сэр Филип де Морган, который тоже поднялся, бесшумно обошел его и заглянул через плечо. "Ha! почерк самого короля, - сказал он. - Сэр Джон Грей! Я помню; кажется, есть наш старый соотечественник, живущий неподалеку от того, что называется Сас-де-Ганд, по фамилии Мортимер. Он работает здесь уже несколько лет, и если в Генте есть человек, который может сказать вам, где найти этого сэра Джона Грея, то это он. Нет, я думаю, вы вполне можете доверить доставку письма, которое находится в его руках. Останься, я пошлю с тобой одного из моих слуг, который хорошо знает язык и манеры этого народа.

"Благодарю вас, благородный сэр, — ответил его посетитель, - но меня ждет человек, который проводит меня, если вы только повторите направление, которое дали... Кажется, вы сказали, недалеко от Сас-де-Ганд?"

- Именно так, - сухо ответил сэр Филип де Морган, - но не совсем так далеко. Этот дом называется "дом Ваиршута", но уже становится поздно; меньше чем через час стемнеет. Вам лучше отложить свой визит до завтра, когда вы будете более уверены в приеме, потому что у него мрачная и несколько странная фантазия, и его не всегда можно увидеть.

"Я попытаюсь, во всяком случае, сегодня вечером", - ответил Ричард Вудвилльский. "Я могу вернуться только завтра, если у меня ничего не получится. Прощайте, сэр Филип, я буду у вас в полдень". — и после всех несколько формальных приветствий и прощаний этого дня он вышел из комнаты королевского посланника и отправился на поиски проводника, который проводил его туда.

Вскоре нашли этого человека, разговаривавшего с одним из младших слуг графа Шаролуа; и, отозвав его в сторону, Ричард Вудвилльский велел ему отвести его к дому, на который указал сэр Филип де Морган. Проводник ответил несколько недовольным тоном, что до этого еще далеко; но слова о награде вскоре ускорили его движения; и, миновав городские ворота, они направились по проселку через пригороды на северной стороне Лиса.

В то время за настоящими стенами Гента было построено несколько прекрасных домов, поскольку частые беспорядки, происходившие в городе, и небольшая церемония, с которой горожане привыкли лишать жизни любого, против кого возбуждался народный гнев, сделали целесообразным в глазах многих дворян Фландрии поселиться за опасными укреплениями, которые так же часто использовались для того, чтобы сдерживать врага, как и для того, чтобы не пускать его внутрь. Многие из них были современными зданиями, но другие были гораздо более древнего происхождения; и наконец, когда сгустились сумерки, проводник молодого англичанина остановился у ворот одного из самых старых домов, которые они когда-либо видели, и два или три раза сильно ударил в большую тяжелую дверь. Некоторое время в ответ не было слышно ничего, кроме глухого звука; и, подняв голову, Ричард Вудвилльский осмотрел особняк, который, казалось, быстро приходил в упадок. Когда-то это было одно из крепких, обнесенных зубцами жилищ какого-то феодала; а тяжелые башни и бесчисленные башенки, казалось, свидетельствовали о том, что дата его первого возведения восходит к тем временам, когда город Гент, замкнутый в своих собственных стенах, оставил дома, построенные за ними, окруженными только невозделанными полями и пастбищами, орошаемыми реками Шельд, Лис и Льев. Стены все еще оставались прочными, хотя острые очертания круглых арок заплесневели во влажной атмосфере; а окна наверху — поскольку снаружи на нижнем этаже их не было — во многих случаях были лишены даже маленьких ромбиков из стекла, которыми в те дни могли похвастаться даже княжеские особняки.

Прождав более разумного времени, проводник снова громко постучал и, оглядевшись в поисках колокольчика, наконец нашел веревку, свисавшую под аркой, за которую яростно потянул. Пока она все еще была у него в руке, появилась дородная фламандская девица и потребовала, чего им надо, что они так шумят? Ее слова, действительно, были непонятны молодому англичанину; но, догадавшись об их значении, он попросил гида спросить, не живет ли там англичанин по имени Мортимер? Кивок головы, сопровождавший ее ответ, показал ему, что он был утвердительным; и затем он тем же вмешательством велел ей передать своему хозяину, что его желает видеть джентльмен из Англии.

Девушка рассмеялась и покачала головой, сказав что-то, что, когда пришло время перевести, оказалось, что она знала, что он не увидит ничего подобного; но, хотя это было бесполезно, она пошла и спросила; и, следовательно, она побежала с добродушной скоростью, демонстрируя на ходу пару толстых белых ног, ничем не прикрытых, кроме того, чем снабдила их природа.

Через минуту она вернулась с удивленным видом и пригласила незнакомцев следовать за ней, что они и сделали, во двор. Там, однако, Вудвилл снова велел своей провожатой подождать и под руководством служанки-фламандки вступил в море коридоров, пока, наконец, фамильярно не взяв его за руку, чтобы вести в царившей внутри темноте, она не подвела его к лестничному пролету и не открыла дверь наверху. Перед ним была небольшая комната, украшенная богатой резьбой по дубу, линии и углы которой слабо отбрасывали свет, исходивший от лампы, стоявшей на столе; а посреди комнаты с выражением крайнего нетерпения на лице стоял мужчина, несколько преклонный перед жизнью, хотя и моложе, чем ожидал увидеть Вудвилл. Волосы его, правда, были седыми, и борода, которую он носил длинной, была почти такой же; но он держался прямо и казался крепким телом и мускулами.[6] На его лице тоже были морщины, но они казались скорее следами заботы и раздумий, чем возраста; а его глаза были ясными, не затуманенными и сверкающими.

- Ну, сэр! ну! - сказал он по-английски, как только Ричард из Вудвилла вошел. - Какие новости?— Почему она сама не пришла?"

- Боюсь, вы ошибаетесь, - ответил молодой англичанин. "Я пришел к вам за информацией, а не для того, чтобы давать какую—либо информацию".

Тот откинулся на спинку стула и закрыл глаза руками, пока Вудвилл говорил. В следующее мгновение он убрал руки, и все выражение его лица изменилось. На нем не появилось ничего, кроме выражения тупой и задумчивой сдержанности с легким оттенком разочарования.

Поскольку он ничего не сказал, Ричард Вудвилльский продолжил: "Сэр Филип де Морган направил меня, сэр..."

- Да!- он не спускает с меня глаз! - воскликнул другой, перебивая его. "Чего он добивается, в чем теперь можно обвинить?"

- Насколько мне известно, ничего подобного, - ответил Вудвилл. - Он направил меня сюда по моему личному делу, а не по вашему или своему.

- В самом деле! - сказал тот с смягченным видом. - И что же здесь для вашего удовольствия, сэр?

"Он сообщил мне, - ответил его посетитель, - что если в Генте и есть человек, то это вы, который может сказать мне, где найти некоего сэра Джона Грея, английского рыцаря, предположительно проживающего здесь".

- Могу я спросить, что у вас к нему за дело? - холодно осведомился Мортимер.

- Нет, - ответил Вудвилл, - это будет сообщено ему самому. Я не понимаю, как вам могло бы помочь узнать что-нибудь об этом".

- Нет! - ответил Мортимер. - но это могло бы ему пригодиться. Хороший друг, сэр, человеку, находящемуся в опасности, может стоять подобно барбакану, так сказать, перед крепостью, встречая первую атаку врага. Я не говорю, что знаю, где можно найти сэра Джона Грея; но я говорю, и сразу, что я бы не сказал, если бы знал, пока не услышал мотивы того, кто его разыскивает. Он был обиженным и преследуемым человеком, сэр, и уместно, чтобы никакая неосторожность не причинила ему еще большего вреда.

Вудвилл пристально вгляделся в лицо своего собеседника и после минутной паузы сказал уверенным тоном: "Я прямо сейчас разговариваю с сэром Джоном Греем. Скрывать бесполезно, сэр, ибо я всего лишь привез вам письмо от молодого короля Англии, которое я обещал доставить как можно скорее; и если все обстоит так, как я думаю, оно окажется не таким неблагодарным по отношению к вам, как вы можете ожидать. Разве я не прав? — ибо я должен получить ваше собственное признание, прежде чем отдам письмо".

- Письмо! - повторил тот, и снова на его лице появилось выражение нетерпения. - Значит, у вас письмо? Вы проницательны, молодой человек, - добавил он, - но все же выглядите честным.

- Уверяю вас, сэр, - ответил Вудвилл, - что у меня нет другой цели на свете, кроме как передать письмо, которое мне поручено передать самому сэру Джону Грею. Более того, я стремлюсь сделать это как можно скорее, ибо так мне было велено; и поэтому я пришел сегодня ночью, не дожидаясь отдыха. Если вы тот самый человек, в чем я уверен, можете смело сказать мне об этом и положиться на честь английского джентльмена.

- Честь! - сказал его спутник, печально и горько покачав головой. "У меня нет причин доверять чести: она стала всего лишь простым названием, значение которого давным-давно утрачено, и каждый человек интерпретирует его так, как ему больше нравится. В прежние времена честь была вещью столь же неизменной, как алмаз, которую ничто не могло изменить ни в какую другую форму. Это была правда, это было верно, это было чистое золото благородного сердца. Теперь, увы! люди изобрели сплав; и металл, будь то такой же низкопробный, как медь, пропускает ток по той стоимости, которая закреплена за ним обществом. Честь больше не зависит от воли человека; это то, что люди называют честью, и не более того. Лжец, который с невозмутимым видом обижает своего друга в самое уязвимое место, по-прежнему остается человеком чести в глазах всего мира; предатель, который предает свою страну или своего короля ради страсти, а не ради золота, по-прежнему остается человеком чести и перережет вам горло, если вы будете отрицать это; клеветник, который насмешкой порочит репутацию другого, по-прежнему остается человеком чести, если он храбр. Честь - это имя, которое меняет цвет, как индийский зверь, в зависимости от освещения, в котором на него смотрят. Теперь это храбрость; теперь это высокое положение; теперь это богатство; теперь это прекрасная одежда или напускной вид. Когда-то это была Правда, юный сэр.

- Так оно и есть на самом деле, - ответил Ричард Вудвилльский. - все остальное - подделки, которые проходят только у людей, не знающих ничего лучшего. Именно об этой чести я и говорю, сэр. Однако, поскольку вы меня не знаете, я не могу ожидать, что вы приписаете мне качества, которые действительно сейчас редки; и все же, считая себя связанным той самой честью, о которой мы говорим, передать письмо, которое я несу, только тому, кому оно было предназначено, если вы не скажете мне, что вы действительно тот человек, я должен забрать его с собой ".

- Останься! — Как тебя зовут? потребовал другой. — Это может дать мне свет.

"Меня зовут Ричард из Вудвилла", - ответил его посетитель.

"Ha! Ричард Вудвилльский! - воскликнул незнакомец с радостным видом, горячо пожимая ему руку. - Дай ее мне, дай ее мне, скорее! Я сэр Джон Грей. Как она?—где она?—почему она не пришла?"

- Я не знаю, о ком вы говорите, - ответил Вудвилл. - Это письмо от короля. - И, достав его, он вложил в руку своего спутника.

"От короля!" - воскликнул сэр Джон Грей. — "От короля!— Письмо мне!" — и, поднеся пакет к лампе, внимательно всмотрелся в надпись. "Правда, в самом деле?" сказал он наконец, разрезая шелк. "Наш верный и горячо любимый!" - стиля, которого я не слышал уже много лет." и, склонив голову над письмом, он внимательно прочитал содержание, которое было довольно длинным.

Вудвилл пристально смотрел на его лицо, пока тот читал, и отметил свет и тени множества разнообразных эмоций, отразившихся на нем. Вот глаза жадно вглядывались в первые строчки, а брови хмурились; вот гордая улыбка тронула губы; вот на веках показались слезы. Но вскоре, по мере того как он продолжал, всякая надменность исчезла из его взгляда — он поднял глаза к небу, как бы в знак благодарности; и в конце концов уронил газету на стол и, сложив руки вместе, воскликнул: "Хвала имени твоему, Всемилостивый! Темный час подошел к концу!"

Затем, протянув свои распростертые объятия Ричарду Вудвилльскому, он сказал: "Позволь мне принять тебя в свое сердце, вестник радости!— ты подарил мне жизнь!"

- Я очень рад быть этим посыльным, сэр Джон, - ответил Вудвилл, - но, по правде говоря, я не знал, что нес. Зная великую душу короля, я лишь догадывался, что он не стал бы так сильно желать, чтобы это письмо дошло до вас в ближайшее время, если бы содержащиеся в нем вести были дурными.

"Они являются домом для изгнанника, - ответил рыцарь, - богатством для нищего; милостью и положением для опозоренного и падшего; исправлением всех горьких поступков его отца; щедрым излиянием истинно королевского сердца!" Благородный, благородный принц! Бог воздаст мне вечными страданиями, если я не посвящу каждое мгновение, оставшееся от этой короткой жизни, служению тебе. И вы тоже, мой друг, — продолжал он, беря своего гостя за руку, — так вы тот человек, который, руководствуясь только сердцем, пренебрегая положением, богатством и именем, стремясь лишь к красоте и достоинству, добивался руки бедной и бездетной девушки - дочери объявленного вне закона и изгнанного беглеца?

- Честное слово, сэр Джон! - ответил молодой джентльмен, глядя на него с немалым удивлением и радостью. - Я начинаю видеть свет; но я так долго пробыл во тьме, что у меня ослепли глаза. Неужели я вижу отца моей прекрасной Мэри — отца Мэри Маркхэм — в сэре Джоне Грее?

Но внимание рыцаря было возвращено к письму с тем резким переходом, которому подвержен разум, когда его внезапно охватила радость, настолько неожиданная, что сама ее интенсивность вызывала сомнение. "Я не могу в это поверить, - сказал он, - но кто должен обманывать меня? Это тоже царственно, в каждом слове".

"Это написано собственной рукой короля, - ответил Ричард Вудвилльский. - и если в нем есть что—то возвышенное и великодушное, что-то, что говорит душа выше обычной толпы, что—то, что считается достойным короля, который ценит королевскую власть, но за расширенную власть творить добро и исправлять зло, — запишите это с полной уверенностью как доказательство того, что это принадлежит Генриху! Но вы так и не ответили мне относительно этой дорогой леди.

- Она мое дитя, Ричард, - сказал сэр Джон Грей, - и если ты достоин этого, как я тебе верю, она будет твоей женой. Ты выбрал ее в смирении и бедности; она будет твоей в богатстве и почестях. Но расскажи мне о ней побольше. Когда ты ее увидел? Почему она не пришла?"

— На последний вопрос я не могу ответить, - ответил Ричард Вудвилльский, - потому что, хотя я слышал, что ее отец посылал за ней, я не знал, кто этот отец и где; но...

- Значит, она тебе ничего не говорила? - спросил рыцарь.

- Никогда, - ответил Вудвилл, - и мой добрый дядя тоже; но я видел ее дней восемь или девять назад в Вестминстере здоровой и счастливой. Однако позже я услышал от слуги, которого я послал наверх, что она и сэр Филип спешно вернулись в Данбери, узнав о каких-то неожиданных новостях.

- Ага! — Значит, они упустили людей, которых я послал, - ответил сэр Джон Грей. "Я отправил слугу — единственного, кто у меня был — три недели назад вместе с несколькими купцами, которые собирались торговать в Лондоне и которые обещали по возвращении, которое должно было произойти без промедления, привезти ее с собой".

- Стойте! - воскликнул Вудвилл. - Разве у них не было груза бархата и золотых тканей?

"Тот самый", - ответил рыцарь. "Что с ними?"

"Они были захвачены пиратами в устье Темзы", - ответил Ричард Вудвилльский. - Я услышал эту новость в Винчестере, когда покупал упряжь для своих лошадей. Но не беспокойся за свое дорогое дитя. Она в безопасности. Я видел ее позже, и добрый сэр Филип, казалось, очень удивлялся, почему некоторые люди, которых он ожидал, еще не прибыли. Если бы он рассказал мне больше, я мог бы сообщить ему о них; успокойтесь на ее счет, потому что она все еще с сэром Филипом.

- Но этот бедняга, слуга! - печально ответил рыцарь. - Мое сердце не может успокоиться из-за него. Несчастье учит нас ценить вещи более справедливо, чем процветание. Настоящий и преданный друг, каким бы ни было его положение, - это настоящее сокровище, которое нельзя потерять без горькой боли. Я должна благодарить Бога за то, что мое дорогое дитя в безопасности, и все же я не могу забыть его".

"Они потребуют за него выкуп вместе с остальными", - ответил Ричард Вудвилльский. - Я слышал, что они перевезли купцов и их судно в какой-то порт на севере, и, несомненно, вы скоро услышите о нем. Я не узнал, что было совершено какое-либо насилие, потому что, хотя обычно это суровые и жестокие люди, они даже более алчны, чем кровожадны".

- Пошли это Бог! - воскликнул сэр Джон Грей. - Я удивляюсь, что твой благородный родственник, услышав, что ты собираешься пересечь море, не поручил тебе сопровождать Мэри сюда. Так было бы безопаснее.

- Но вы забываете, - возразил Вудвилл, - что я ничего не знал о ней. До последних десяти дней я думал, что она сирота — или, возможно, не в таком хорошем положении, как сейчас. Кроме того, мой дядя не одобрял нашу любовь; и, действительно, в этом была его причина; я помню, он сказал, что ему не хотелось бы, чтобы мы были такими глупцами, чтобы попадаться друг другу на глаза; это избавило бы его от многих затруднений.

Сэр Джон Грей улыбнулся и сказал— "Это именно тот человек, которого я оставил. Он уже тогда изжил воспоминания о своей юности, когда любовь к леди занимала все его мысли, кроме объятий, и смотрел на все, кроме той возвышенной и более призрачной преданности прекрасной, которая была душой древнего рыцарства, как на нечто немногим лучшее, чем юношеская праздность. Значит, он держал вас до последнего, ничего не зная о ее судьбе и истории? Он тоже поступил хорошо, потому что я так хотел; но сейчас я расскажу вам все; да и говорить, собственно, особо нечего. Я поднял свое копье вместе с остальными за моего государя, короля Ричарда; был схвачен и помилован, но не присягнул на верность тому, кого я не мог не считать узурпатором. Когда случай представился снова, я не замедлил сделать то же самое еще раз и вместе со своими друзьями участвовал в проигранной битве при Шрусбери. Моя жизнь была спасена бедным верным товарищем из нашей армии, который, боюсь, отдал свою собственную за мою; и, спасаясь бегством, к счастью, большему, чем у других, я добрался до этой земли. Вскоре я услышал, что меня объявили предателем, мое имущество конфисковали, мое имя опорочили, а моего ребенка хотели сделать опекуном короны и отдать ее и состояние, унаследованное ее матерью, какому-нибудь придворному фавориту. Она была тогда совсем ребенком, и благодаря доброй заботе вашего дяди ее сначала увезли в Уэльс, а оттуда привезли в его собственный дом, где он всегда относился к ней как к дочери. Из года в год я задерживался в этой и других странах, и было предпринято немало усилий, чтобы заманить меня в ловушку или загнать обратно в сеть. Короля Франции подстрекали изгнать меня из своих владений; герцог Бургундский был склонен последовать его примеру, но не стал бы так унижаться ни перед одним королем на земле. Но зачем мне рассказывать обо всем, что я выстрадал? Были пущены в ход все средства преследования, пока, наконец, укрывшись в этом городе Генте под вымышленным именем, я не познал короткий период спокойствия. Затем меня посетила мысль о моем ребенке: она росла, как жажда, пока я не смогла больше терпеть, и я послала за ней. Тогда я не знал, что покойный король умер, иначе я мог бы подождать, чтобы увидеть результат; ибо часто, когда этот принц был еще ребенком, я сажал его на колени; и я тоже учил его обращаться с луком, когда ему было семь лет; ибо, пока его отец не протянул руку к короне, он был моим другом; а Гарри Херефордский и Джон Грей были назваными братьями ".

"Чем крепче дружба, тем сильнее ненависть", - ответил Ричард Вудвилльский. - "Так поется в старой песне, благородный рыцарь; но теперь с этой враждой покончено, я надеюсь, навсегда. Граф Марч, единственное обоснованное препятствие на пути прав Генриха, полностью признает их".

- А если бы он этого не сделал, - ответил сэр Джон Грей, сурово сдвинув брови, - я бы никогда не обнажил ради него свой меч. Граф Марч — я имею в виду старого графа — покорным согласием на деяния Генриха Болинброка отказался от своего титула. Он не протянул руки, чтобы помочь своему падающему родственнику Ричарду; и если корона должна была быть передана, то именно пэры и палата общин Англии имели право отдать ее; и они справедливо отдавали ее храбрым и мудрым, а не слабым и робким. Моим королем был Ричард Плантагенет, а не граф Марч. Первому я присягнул на верность и был многим обязан; перед другим у меня не было никаких обязательств, и я ничего не был должен. Я не спорил, чей сын короля должен стать преемником, но я поддерживал монарха, который был на троне. Я также никогда, мой юный друг, не относился к герцогу Ланкастеру с личной неприязнью, как вы, кажется, думаете. Он был честолюбив; он узурпировал трон своего кузена; и я обнажил против него меч, потому что он это сделал; но я признаю, что если и был в Англии человек, достойный занять этот трон, то это был именно он. Он, напротив, ненавидел меня, потому что его собственное поведение превратило друга во врага; и так всегда бывает в этом мире. Но кто же так яростно звонит в колокол? Слушайте! возможно, это мой ребенок!" — и, открыв дверь, он нетерпеливо повернул голову, прислушиваясь к звукам, доносившимся снизу.

Ричард Вудвилльский тоже прислушался, ибо одного слова достаточно, чтобы надежды, какими бы невероятными они ни были, взошли подобно молодым росткам под весенним ливнем — по крайней мере, в наши первые дни. Но в следующее мгновение в коридоре послышались шаги двух человек, и появился один из слуг, которого Вудвилл видел в приемной сэра Филипа де Моргана, ведомый горничной-фламандкой.

"Мой хозяин сердечно приветствует вас, сэр, - сказал он, обращаясь к сэру Джону Грею, - и прислал вам, по приказу короля, часть принадлежащих вам денег для вашей нынешней нужды"; и с этими словами он положил на стол тяжелый мешочек с чем-то, по-видимому, монетами. "Он просил меня передать, - продолжал слуга, - что остальные деньги скоро поступят и что вам лучше появиться при дворе милорда графа как можно раньше, чтобы весь мир знал, что вы пользуетесь покровительством короля".

Сэр Джон Грей со скорбной улыбкой посмотрел на мешок с деньгами. - Какими готовыми бывают люди, - сказал он, - когда им улыбается удача! Как далеко и как долго я мог бы искать это, когда был в беде!" — и, развязав мешок, он достал большой кусок серебра, сказав слуге: "Вот, мой друг, щедрость. Скажи своему хозяину, что я последую совету. Он слышал об этом, Ричард; я полагаю, ты относил ему письма, — добавил он, когда мужчина вышел из комнаты, с благодарностью за его щедрость. "Что ж, бесполезно ожидать от людей большего, чем они считают своим долгом; и все же этот рыцарь был тем орудием, которое добровольно убедило герцога Бургундского изгнать меня из Дижона".


OceanofPDF.com

Глава XXII - Граф Шаролуа

*

Одетый в самое роскошное одеяние, которым он смог себя обеспечить, в облегающие штаны, выгодно подчеркивающие его изящные, но сильные конечности, в камзол из черного шелка, расшитый золотыми цветами, с широким вырезом, но собранный в многочисленные складки у воротника и талии и ограниченный богатым поясом, в то время как рукава, подогнанные по форме руки и застегнутые на запястье, подчеркивали сильные контуры накачанных мышц, Ричард Вудвилльский стоял перед дверью гостиницы, красивый и величественный мужчина в своем облике. внешний вид, как всегда, украшал королевский двор. На плечах у него была короткая мантия из вышитой ткани, отороченная дорогим мехом, рукава которой, по обычаю того времени, были разрезаны с внутренней стороны так, чтобы из них можно было высовывать руки, в то время как они, скорее для украшения, чем для пользы, свисали до сгиба колена. На ногах у него были сапоги для верховой езды того времени, доходившие до щиколоток; и — в соответствии с обычаем, тогда новым при дворах Франции и Бургундии, но который вскоре распространился и в Англию, — его тяжелый меч был отложен в сторону, и единственной рукой был кинжал с богатой рукоятью, подвешенный на золотом кольце к застежке пояса. Его голову покрывал небольшой чепец, или бархатная шапочка, украшенная единственным длинным белым пером, свидетельствовавшим о том, что он еще не достиг рыцарского звания; вокруг него густыми локонами вились его блестящие темно-каштановые волосы.

Подобным же образом, одетые со всем великолепием, какое позволил ему приобрести кошелек молодого джентльмена, шестеро его слуг стояли наготове рядом со своими лошадьми, чтобы сопровождать его до жилища графа Шаролуа; и они образовали сверкающий кортеж, вполне подходящий для того, чтобы сделать честь Старой Англии в глазах иностранного двора. Было достаточно очевидно, что все они были очень довольны собой; но их самодовольство носило холодный и надменный характер, столь характерный для наших соотечественников, и в нем было больше гордости, чем тщеславия. Они смотрели на других свысока больше, чем восхищались самими собой; и, в отличие от французов или бургундцев, казалось, мало заботились о том, что думают о них другие, — вполне довольные ощущением, что их одежда им идет и что, если понадобится, они могут ударить или отведать самое лучшее.

Привели лошадь Ричарда Вудвилльского — не ту, которая увезла его с побережья, а более красивое и могучее животное; и, повернувшись на мгновение к Элле Брюн, которая стояла с несколькими другими зрителями у дверей гостиницы, молодой англичанин сказал: "Сегодня я не буду таким беспечным и забывчивым, Элла, но привезу тебе новости о твоем родственнике без дальнейших нареканий".

Затем, вскочив на спину своего коня, он легко ускакал прочь, а бедная девушка смотрела ему вслед с глубоким вздохом, терзавшим ее сердце, и замирала от боли, когда она думала о множестве глаз вокруг нее.

У ворот Грейвенстина уже был отдан приказ пропустить молодого англичанина во внутренний двор; и, проехав верхом, Ричард Вудвилльский спешился у двери, ведущей в покои сэра Филипа де Моргана. Человек, ожидавший у подножия лестницы, взбежал по ней, как только увидел поезд, и прежде чем Вудвилл успел последовать за ним, вниз спустился посланник короля Англии в сопровождении пажа. Он приветствовал своего молодого соотечественника с подчеркнутой вежливостью, позволил своему взгляду с явным удовольствием задержаться на его великолепной свите, а затем, с улыбкой повернувшись к Вудвиллу, спросил: "Позолачивают ли сейчас в Англии удила и цепи своих лошадей?"

- Полагаю, это новый обычай, - ответил молодой джентльмен. "Я не придал этому особого значения, но велел людям давать мне те вещи, которые не дискредитировали бы мою расу и страну при Бургундском дворе".

- Что ж, давайте отправимся туда, - ответил сэр Филип, - или, по крайней мере, в ту его часть, которая находится здесь, в Генте. Я уже сообщил графу о вашем приезде, и он готов оказать вам всяческое расположение.

Посланник соответственно повел их через широкий двор, отделявший старые ворота с их мрачными башнями от суровой и еще более неприступной крепости древних графов Фландрии; и, пройдя сначала через узкую комнату, в которой сидело около полудюжины вооруженных стражников, а затем через широкий зал, где собралось большее количество джентльменов в своих мирных одеждах, два англичанина приблизились к лестнице в дальнем конце. Тут мужчина средних лет с золотой цепью на шее выступил вперед и, обращаясь к сэру Филиппу де Моргану, спросил, знает ли граф об их визите?

Дипломат ответил, что их ждут в этот час; а другой, толкнув дверь на верхней площадке лестницы, громко позвал слугу, чтобы тот проводил посетителей к его господину. После еще нескольких церемоний такого же рода Вудвилл и его спутница были введены в небольшой кабинет, в котором сидел граф Шаролуа. Он был не один, ибо два человека, имевшие вид людей некоторого положения, но обутые в сапоги и со шпорами, словно для путешествия, стояли перед ним, собираясь уходить; и Ричард Вудвилльский имел возможность бегло рассмотреть лицо принца, известного впоследствии как Филипп Добрый.

Он был тогда в расцвете ранней юности; и редко можно было увидеть лицо, более выразительное, чем красота, которой все люди соглашались восхищаться. Взятая по отдельности, возможно, ни одна из черт не была на самом деле прекрасной, за исключением глаз; но во взгляде сквозила щедрая доброта, мягкость, оттеняемая быстрым и умным взглядом, благожелательность, скорее усиливаемая, чем уменьшаемая определенной твердостью характера, во рту и подбородке, которые были невыразимо приятны глазу. Морщины глубокой задумчивости прослеживались и на лбу, который странно контрастировал с гладкой нежной кожей юности, с округлыми щеками без единой морщинки или впадинки, а веки были такими же безмятежными и полными, как в беззаботном младенчестве.

Граф, очевидно, говорил о серьезных вещах, потому что даже в его улыбке была серьезность, когда, на мгновение поднявшись, в то время как остальные поклонились и удалились, он пожелал им счастливого пути. Он был выше среднего роста, но не очень высок; и, хотя с годами он несколько располнел, сейчас он был очень худощав и грациозен в движениях, которые демонстрировали, даже в раннем семнадцатилетнем возрасте, это достоинство, никогда не утраченное, даже после того, как симметрия юности ушла.

Когда двое джентльменов, откланявшихся, выходили из комнаты, граф повернулся к сэру Филиппу де Моргану, довольно чопорно поклонившись и заметив Вудвилла легким наклоном головы.

- Полагаю, это тот джентльмен, о котором вы упоминали, сэр Филип, - сказал он, - который привез мне письма от моего кузена королевской крови Англии?

"То же самое, прекрасный сэр", - ответил посланник. - Позвольте мне представить вам мастера Ричарда Вудвилльского, состоящего в родстве с благородным семейством Бошан, одним из первых на нашем бедном острове.

"Добро пожаловать в Гент", - ответил граф. Но Вудвилл заметил, что он не требовал писем, которые имел при себе; и он колебался, предъявлять ли ему то, которое было адресовано ему, когда принц непринужденным тоном осведомился, благополучно ли он добрался до места; вслед за этим вопросом последовало так много других, не имеющих большого значения, что молодой англичанин решил, что в его нетерпеливом, но незначительном допросе было что-то наигранное.

На самом деле он не знал, каковы были мотивы этого поступка; но его собеседник, слишком хорошо привыкший к придворным порядкам, чтобы неправильно истолковать подобный намек, хотел он того или нет, воспользовался случаем, чтобы сказать при первой же паузе: "Теперь, имея честь представить вам этого молодого джентльмена, я оставлю его с вами, милорд граф, поскольку мне нужно написать важные письма по предмету нашего утреннего разговора".

- Сделайте это, сэр рыцарь, - ответил принц и сделал шаг к двери, словно отдавая честь своему уходящему гостю.

- А теперь, мастер Ричард из Вудвилля, - продолжил он, как только собеседник ушел, - давайте поговорим о вашем путешествии сюда; но сначала, если вам угодно, позвольте мне взглянуть на письмо, которое вы принесли и которое, возможно, сделает дальнейшие объяснения излишними.

Ричард Вудвилльский немедленно передал послание короля графу Шаролуа, который внимательно прочитал содержание, а затем пристально посмотрел на подателя письма. "Я слышал о вас раньше, сэр, - сказал он с любезной улыбкой, - и я очень хотел бы сохранить вас в Бургундии. Такое письмо, как это, от моего царственного кузена не могло быть написано в пользу того, кто не заслуживал высоких почестей; и, к несчастью, в наши дни слишком много случаев прославиться на воинском поприще. Могу я спросить, какую плату вы требуете за услуги себе и своим людям?

- Никаких, благородный принц, - ответил Ричард Вудвилльский. - Я пришел лишь искать почестей. Если мои услуги окажутся полезными, вы или ваш отец вознаградите их так, как сочтете нужным. А пока все, что мне нужно, - это развлечения для себя и своих сторонников при Бургундском дворе, где бы это ни находилось, и покрытие моих фактических расходов во время войны или когда я занят в любом предприятии, которое вы сочтете нужным мне доверить".

- Я вижу, сэр, что вы принадлежите к древнему рыцарству, - сказал граф, подавая ему руку. - С этой минуты ты слуга нашего дома, и я рад, - продолжал он, - что поговорил с тобой наедине, ибо добрый сэр Филип де Морган не любит, чтобы кто-нибудь приносил письма от своего короля, кроме него самого. Возможно, у меня скоро появится повод навестить тебя. Даже сейчас, конечно, — но о том, что будет потом. Сколько их у тебя с собой?

-Десять отважных лучников, - ответил молодой англичанин, - которые выполнят свой долг на любом поприще, к какому бы они ни были призваны, и я. Это мои единственные силы, но они могут далеко продвинуться, потому что мы хорошо конны и вооружены, и большинство из нас видели, как проливалась кровь на нашей собственной земле. Вы сказали, милорд граф, что даже сейчас может представиться случай — по крайней мере, так я вас понял. Теперь я несколько раздражен медлительностью фортуны и не хотел бы упустить ее милости, как только она раскроет свои карты".

Граф на мгновение задумался, а затем поднял глаза и рассмеялся. "Что ж, - сказал он, - возможно, моя мать назовет меня опрометчивым мальчишкой, раз я доверился такому новому знакомому; но все же я доверюсь вам, чтобы оправдать меня. Возможно, очень скоро представится случай; и если он представится, я позволю тебе сыграть свою роль. Я, увы! уезжать не следует; но, во всяком случае, приготовьте все, чтобы отправиться в путь в любой момент; и вам, возможно, удастся ускакать далеко еще до того, как пройдет много дней. Теперь давайте поговорим о других вещах ". И он продолжил задавать своему посетителю многочисленные вопросы об английском дворе — его привычках, обычаях и характерах главных вельмож, которые его отличали.

Ричард Вудвилльский отвечал на его расспросы более откровенно, чем на расспросы сэра Филипа де Моргана, и граф, казалось, был вполне доволен всем услышанным. Постепенно их беседа утратила натянутость первого знакомства, и молодой принц, отбросив сдержанность церемоний, уступил место искреннему духу юности, заговорил о своем собственном отце и о своем опасном положении при французском дворе, выразил страстное желание принимать активное участие в свершающихся делах, с некоторой горечью коснулся поведения дофина по отношению к своей сестре и добавил с покрасневшими щеками: "Если бы мой отец потерпел это, я заставил бы его, копье к копью, если не бросить свою раскрашенную любовницу, то по крайней мере оставить ее в покое". воздайте должное его заброшенной жене. Она красивее и сообразительнее любой французской шлюхи, и, должно быть, у него была продуманная цель оскорбить ее расу, раз он так с ней обращается".

- Возможно, что и нет, благородный граф, - ответил Ричард Вудвилльский. - На земле нет ничего более капризного, чем изнеженное сердце величия. Разве мы ежедневно не видим, как люди всех рангов отказываются от действительно ценных вещей, чтобы порадовать себя каким-нибудь пустяком? и вполне можно предположить, что избалованные дети удачи — я имею в виду принцев и королей — делают то же самое. Бог, когда он возлагает корону на их головы, предоставляет им обогатить ее драгоценностями, если они пожелают; но, увы! слишком часто они довольствуются более подлыми вещами и считают, что короны им достаточно".

Принц улыбнулся с задумчивым видом и мгновение смотрел в лицо Вудвиллу, прежде чем ответить. - Вы говорите на другом языке, чем сэр Филип де Морган, - сказал он наконец. - его речи всегда сводятся к оскорблениям Бургундского дома. Он не может найти оправдания Дому Валуа.

- Он говорит как политик, милорд граф, - ответил Вудвилл. - Если можно так выразиться, я говорю как друг, хотя и смелый. Я не знаю, каковы его взгляды и цели; но когда вы упоминаете о чем-либо при мне, я должен отвечать откровенно, если я вообще отвечу; и в этом случае я легко могу поверить, что дофин в пылу юности, возможно, воспитанный в пороке и распущенности и, во всяком случае, рано наученный думать, что его воля не должна подчиняться никакому контролю, может пренебречь милой дамой ради какого-то оборванца, не желая нанести никакого оскорбления вашему благородному роду. Каким бы плохим ни было такое поведение, было бы излишне усугублять его воображаемыми обидами".

Граф задумчиво опустил глаза, а затем, подняв голову с теплой улыбкой, ответил: "Вы говорите благородно, сэр, и вы можете назвать себя моим другом; ибо человек, который умерил бы страсть принца без каких-либо личных мотивов, вполне достоин описанного здесь персонажа". И он положил руку на письмо Генри, которое тот положил на стол.

"Я надеюсь, милорд граф, - ответил Вудвилл, - что у вас никогда не будет повода сказать, во всяком случае, там, где не касается моей верности моему собственному Суверену, что я не поддерживаю ваши действительные интересы так горячо, как я бы воспротивился любой страсти, даже вашей собственной, которая, по моему мнению, противоречит им. Я не придворный, прекрасный сэр, и могу выражаться несколько грубо, но я полагаюсь на вашу собственную проницательность, чтобы во всех случаях судить о мотивах, а не о манере.

"Я запомню больше из того, что вы сказали, чем вы, возможно, представляете", - ответил молодой граф. "Ты преподал мне урок, мой благородный друг — и отныне я буду называть тебя этим именем — в отношении этих избалованных детей удачи, как ты их называешь, принцев; и я постараюсь не позволить высокому положению побаловать меня поступками, подобными тем, которые я сам осуждаю. Но здесь, в славном городе Генте, есть много людей, с которыми я должен познакомить вас, поскольку они будут вашими товарищами на будущее; и до наступления ночи будут сделаны такие приготовления для вашего ночлега, которые позволят вам поселиться здесь, в старом замке. Я хочу предупредить вас только об одном, — продолжал он. - Сэр Филип де Морган - проницательный и умнейший человек, очень ревностный к делу своего короля, но несколько ревниво относящийся ко всему остальному влиянию. Мой отец высоко ценит его, хотя и не всегда готов следовать за тем, куда он поведет. Вам лучше быть его другом, чем врагом; и все же, когда нужно будет что-нибудь сделать, обращайтесь ко мне напрямую, а не через него.

- Я последую вашему совету, сэр, насколько это возможно, - ответил Вудвилл. - Но я не думаю, что у нас с сэром Филиппом де Морганом есть большая вероятность помешать друг другу. Я солдат; он государственный деятель. Я не буду вмешиваться в его ремесло, и я думаю, что он вряд ли позавидует моему. Я слышал, в молодости он был хорошим воином, но, думаю, ему нелегко будет снова оказаться в доспехах.

"Честное слово, - воскликнул молодой граф, смеясь, - его кираса должна быть сделана в форме лука и иметь столько же железа, сколько в великой ауденардской бомбарде, которую наши добрые жители Гента называют "Безумная Мег".[7] Нет, нет! Я не думаю, что он когда-нибудь снова возьмет в руки копье. Но пойдемте, мой друг, пройдемте в зал, где нас ждут несколько вельмож Бургундии и Фландрии. Потом мы поедем к моей матери, где я познакомлю тебя с ее прекрасными дамами. У меня больше нет дел на этот день, но все же я не должен отлучаться со своего поста, поскольку каждый час ожидаю известий, которые могут потребовать внезапного решения".

Затем принц провел гостя в большой зал, через который Ричард Вудвилльский прошел около получаса назад; и там его немедленно окружило несколько джентльменов, которым он представил своего нового слугу. Упоминалось много знатных имен, о которых молодой англичанин часто слышал: Круа, Ван Хейдес, Сент-Полс и Ройс, Лален и Линь; и от всех, как и следовало ожидать, при тех обстоятельствах, при которых он был им представлен, он получил учтивый прием. Однако нельзя отрицать, что, хотя рыцарские обычаи требовали дружеского приема каждого предприимчивого джентльмена, ищущего службы при иностранном дворе, человеческая природа, одинаковая во все века, оставляла место для ревности к любому, кто мог стремиться разделить благосклонность, которой каждый желал монополизировать. Таким образом, хотя все были, как я уже сказал, вежливы в обращении с Ричардом Вудвилльским, все было холодно и официально; и многочисленные замечания, высказанные шепотом по поводу его внешности и манер, акцента, с которым он говорил на этом языке, и небольшого отличия его одежды от одежды бургундского двора, свидетельствовали о готовности находить недостатки везде, где это было возможно. Со своей стороны, он мало обращал внимания на эти вещи, хорошо зная, чего ему следует ожидать; и понимая, что дружбу нельзя завоевать сразу, он относился ко всем с совершенным добродушием и вежливостью в надежде, что те, кто был достоин дальнейшего внимания, со временем научатся уважать его и отбросят всякую ненужную ревность.

Пробыв около получаса в зале, молодой граф отобрал пятерых или шестерых из присутствующих джентльменов, чтобы они сопровождали его в поездке к его матери, которая поселилась в новом дворце, называемом Дворцом принцев; и, как только его лошади были подведены, он спустился вместе с молодым англичанином и остальными во двор замка. Он на мгновение остановился и увидел рослых йоменов, выстроившихся в шеренгу по бокам их лошадей, которые сопровождали Ричарда Вудвилльского туда; и поскольку глазом, уже тогда не лишенным опыта в оценке мышц и сухожилий, он с одобрительной улыбкой отметил их легкие, но сильные конечности, он повернулся к своему новому другу, сказав вполголоса: "Не сомневаюсь, что в трудную минуту они пригодятся".

- Я очень надеюсь, что они окажутся правы, милорд, - ответил Вудвилл; и, подав им знак, все сразу вскочили в седла, за исключением того, который вывел вперед лошадь своего молодого господина и держал стремя, пока тот садился.

Когда веселая компания проезжала по улицам Гента, непостоянный народ, так часто открыто бунтующий против своих суверенов, громко приветствовал молодого и грациозного принца, который в ответ низко кланялся головой или фамильярно кивал тем, кого знал в толпе. Расстояние было небольшим, но граф воспользовался возможностью проехать по нескольким главным улицам города, чтобы показать молодому англичанину великолепие крупнейшего в то время промышленного города в мире; и часто он оборачивался и спрашивал его мнения о том или ином, когда они проезжали, или указывал ему на великолепные магазины и огромные ткани, выстроившиеся вдоль их дороги по обе стороны.

Здесь, безусловно, было чем восхищаться; и Ричард Вудвилльский, не безразличный к высокому значению искусства, восхвалял, возможно, с большей рассудительностью, чем проявила бы большая часть высокомерной знати того времени, признаки того высокого коммерческого процветания, к которому придворные относились с презрением. Однако он не упустил возможности узнать что-нибудь о родственнике Эллы Брюн; и, ответив на одно из замечаний принца, добавил— "Но когда я сегодня утром вышел из своей гостиницы, сэр, я заметил, что в добром городе Генте другие искусства подняты на заметную высоту, помимо ткацкого. Я проходил мимо множества прилавков с изделиями ювелиров, в которых, как мне показалось, было выставлено несколько произведений тонкой и любопытной работы".

-О! они у нас одни из лучших в мире, - ответил граф. - Хотя, по правде говоря, когда мы дали вам нескольких наших ткачей, чтобы они научили вас, англичан, этому искусству, мы взамен позаимствовали у вас большую часть нашего мастерства в обработке драгоценных металлов. Многие из наших лучших ювелиров даже сейчас либо англичане, либо потомки тех, кто приехал сюда первыми. У меня был один очень искусный мастер, который раньше жил в моем доме и который до сих пор является моим слугой; но духовник моей матери заподозрил его в склонности к ереси и потребовал, чтобы его выслали из замка. Это была всего лишь шутка над нашим добрым отцом папой римским; но бедняга Брюн усугубил ситуацию, сказав, когда его спросили, что, поскольку есть три папы, и все они живы, исповедник может возложить это на плечи того, кто ему нравится. Я заметил, что многие серьезные люди скорее потерпят что угодно, чем шутку; и отец Клод с этого момента не успокоился бы, пока Николас Брюн не ушел ".

"Бедняга! И что с ним стало?" - спросил Ричард из Вудвилла.; "Я знал кое-кого из его семьи в Англии".

"О, он работает в лавке на углу рынка, недалеко от ворот замка, - ответил принц, - и ведет процветающую торговлю; так что он выиграл от обмена — я надеюсь, и в кармане, и в благоразумии. В последнее время я не слышал никаких обвинений против него; и я действительно считаю, что это была всего лишь глупая шутка, на которую не отважился бы никто, кроме англичанина.

Ричард Вудвилльский улыбнулся, но ничего не ответил; и через несколько минут они достигли ворот дворца, откуда он последовал за графом Шаролуа прямо к Маргарите Баварской, герцогине Бургундской, которую они нашли во внутренних покоях в окружении небольшой группы молодых дам и пожилых рыцарей, сочинявших, как это называлось в те дни, какой-то девиз, который был им предложен.

Среди слабых следов того, что когда-то было великой красотой, на лице принцессы отразились глубокие мысли и тревога. Она ласково улыбнулась молодому незнакомцу и, как ему показалось, изучала его лицо с большим вниманием, чем это было обычно или, возможно, вообще приятно. Однако она ничего не сказала, но говорила об английском дворе с большей осведомленностью, чем показал ее сын, и, к некоторому удивлению молодого англичанина, продемонстрировала некоторое знание его собственной семьи и истории; ибо, хотя Бургундский двор в то время занимал то место, которое раньше занимал двор графа Фуа, и был центром всех новостей и, можно сказать, всех сплетен в Европе, хотя его герольды и менестрели днем и ночью занимались сбором всех историй, анекдотов и преданий о нем. , и по слухам обо всех выдающихся личностях во всем рыцарском мире, Ричард Вудвилл не знал, что когда—либо делал что-либо, заслуживающее такого внимания.

Вскоре разговор перешел на другие темы, и герцогиня как раз рассказывала сыну в шутливом тоне о посещениях, которые она совершила этим утром в нескольких религиозных учреждениях города, когда торопливо вошел паж с пакетом в руке. Подойдя прямо к графу Шаролуа, он преподнес его на коленях, сказав: "От моего господина герцога. Гонец в спешке разыскал вас в замке, сэр, а затем прибыл сюда.

Принц взял его с жадным и встревоженным видом, сорвал шелк и печать, не останавливаясь, чтобы перерезать шнурок, которым оно было перевязано, а затем прочитал содержимое с выражением лица, которое выражало скорее предвзятое опасение, чем волнение, вызванное информацией, содержащейся в депеше. Герцогиня Бургундская осталась сидеть, но смотрела на лицо своего сына скорее с грустью, чем с тревогой; и Ричарду Вудвилльскому показалось, что в глубине души она размышляла о будущем пути этого прекрасного и благородного юноши среди всех многочисленных опасностей, забот и горестей, которые окружали в те дни пути принцев, даже не о нынешних опасностях, которые могли коснуться ее мужа.

В любви женщины к своему потомству есть нежная робость, которая не порождается никакими другими отношениями в жизни. Муж, или брат, или отец — это ее опора, он всегда рядом, чтобы защищать; и хотя она может трепетать перед лицом опасности или оплакивать его несчастье, в страхе и печали может быть и часто бывает некоторый оттенок эгоистичного чувства. С ребенком дело обстоит иначе: она боится за него, а не за себя, — всецело за него, с чистыми эмоциями, с беспримесной преданностью. Чтобы спасти любого другого дорогого человека, она могла бы с готовностью пожертвовать жизнью — из чувства долга, из энтузиазма, из любви. Но это все равно было бы жертвой, в любом другом случае, кроме случая с ее ребенком: спасти его было бы импульсивно.

Герцогиня вглядывалась в лицо молодого графа со спокойной, но печальной задумчивостью; и, возможно, ее собственные воспоминания слишком обильно давали воображению материал, чтобы без посторонней помощи создать печальную модель будущего. Она знала, что честь, или доброта, или даже мужество не могут принести безопасности; что невинность не может избежать злого умысла; что добродетель не может обеспечить мир; что богатство, власть и высокое имя - всего лишь мишени, на которые нацелены стрелы мира; и она боялась за своего сына, видя пророческим оком жизнь, полную беспорядков, раздоров и опасностей, которая предстояла ему.

Как только граф прочитал письмо, он опустил руку и минуту или две задумчиво смотрел вверх; затем, грациозно повернувшись к своей матери, он взял ее за руку с улыбкой, из которой исчезли все следы мыслей, которыми он не хотел делиться с окружающими, и, сказав: "Дорогая леди мать, нам нужно посоветоваться", — он повел ее прочь через дверь, которая, как знали те, кто был знаком с дворцом, должна была вести их в личный кабинет герцогини.

Оставшаяся позади компания вскоре разделилась на разные группы: некоторые из молодых дворян, сопровождавших графа, воспользовались отсутствием лиц, которым они были обязаны наибольшим почтением, с целью обменяться любезностями шепотом с прекрасными дамами Двора; некоторые собрались вместе, чтобы расспросить друг друга и высказать предположения между собой, какова могла быть природа полученных известий; а двое или трое других, более добрых или уступчивых по характеру, чем остальные, воспользовались возможностью завязать дружбу с молодым англичанином. Однако на эти занятия было потрачено не так уж много времени, потому что не прошло герцогини и ее сына и пяти минут, как граф вернулся и, оглядев собравшихся, сказал: "Плохие новости рассеивают хорошую компанию, милорды. Я должен этой же ночью отправиться в Лилль. Мы не станем лишать здешний двор нашей матери всех ее доблестных рыцарей и джентльменов, особенно в этом мудром, но несколько неспокойном городе Генте. Поэтому я умоляю вас, милорды Крой, Жуаньи, Сент-Джордж, Тьян и Вержье, с наиболее готовыми людьми из вашей свиты составить мне вашу прекрасную компанию до четырех часов; а вас, мастер Ричард Вудвилльский, мой добрый друг, если вы так настроены, поторопитесь с приготовлениями и присоединитесь ко мне в замке к этому часу. Возможно, вам представится случай, - продолжал он вполголоса, беря молодого англичанина за руку, - выиграть "Золотые шпоры", в которых, как мы слышали, вы потерпели поражение не по своей вине в битве при Брэмхэм-Мур. Мы вернемся в Гент до конца недели, так что вы можете оставить свой багаж здесь, если вам так угодно. Тогда в путь, благородные лорды!прочь! — ибо нам предстоит долгий переход и, возможно, завтрашний день будет трудным".

В одно мгновение все погрузилось в суету и неразбериху отъезда. Сказав это, молодой граф повернулся и вернулся в кабинет своей матери; фрейлины герцогини встали; и, хотя некоторые из них на мгновение задержались, чтобы перекинуться парой слов наедине с теми, кто собирался покинуть их, они удалились одна за другой. Старые рыцари и те, кому предстояло остаться в Генте, вышли посмотреть, как их друзья и товарищи садятся в седло; и менее чем через пять минут зал был очищен, а двор почти пуст.


OceanofPDF.com

Глава XXIII - Отъезд

*

- Нам нужно без промедления садиться на коней, Нед, - сказал Ричард из Вудвилла, входя в гостиницу.

- Да ведь вы уже были на скачках, мой хозяин, - ответил Нед Дайрем несколько угрюмым тоном.

- И мне придется снова сесть в седло, не пройдет и двух часов, - возразил Вудвилл. - Но где и как я могу оставить багаж?

"Да, кто может это сказать?" - сказал другой. "Посмотри, что значит идти, нагруженный, как вьючная лошадь перевозчика, с таким количеством вещей, что ты не можешь унести!"— Значит, вы скоро возвращаетесь в Гент?"

- Не пройдет и недели, - ответил его светлость, - так мне сказал граф.

- Прошу вас, сэр, не обращайте внимания на то, что говорят вам цифры, - воскликнул Нед Дайрем. - Обращайте внимание на то, что говорят вам ваши собственные чувства. Если ты знаешь, куда направляешься, ты можешь судить не хуже короля, когда вернешься".

- Но этого я не знаю, - несколько нетерпеливо ответил Вудвилл. - Больше ни слова, мастер Дайрам, но соберите все в одной комнате, и я поговорю с хозяином о ее сохранности.

- Невелика безопасность багажа путешественника в иностранном отеле, - возразил Нед Дайрем, - если только кто-нибудь не останется присматривать за ним.

"Тогда, клянусь честью, ты будешь тем человеком, который сделает это", - воскликнул его хозяин, думая, что, оставив его позади, когда перед ним были дела и предприимчивость, он в достаточной мере накажет его за дерзкий тон.

Но Нед Дайрем, казалось, нисколько не был разочарован и ответил с безразличным видом: "Я очень хочу остаться. Я из тех, кто не любит путешествий, не знаю куда, и экспедиций, не знаю для чего".

"Что ж, тогда ты остаешься", - ответил его хозяин. - Соберите вещи, как я уже сказал, и вас оставят, как поденщицу торговца, присматривать за товаром. Где Элла Брюн?

- Полагаю, в своей комнате, - ответил Нед Дайрем. - Она заперлась там, как монахиня, с тех пор как ты уехал.

- Позовите ее сюда, в столовую, - был ответ его господина, и Нед Дайрем поспешил прочь.

Белокурая девушка не заставила своего юного покровителя долго ждать; и прежде чем он закончил давать указания своему поезду приготовить все к немедленному отъезду, она была рядом с ним. Ласково взяв ее за руку, он повел ее в общий зал гостиницы и рассказал, что узнал о ее родственнике, добавив, что, поскольку через несколько часов он собирается отправиться в путь с молодым графом де Шаролуа, он немедленно сопроводит ее в дом Николаса Брюна, чтобы выяснить, сможет ли она найти там приют и защиту.

"Я не знаю, моя бедная Элла, - сказал он, - сможешь ли ты надолго остаться в этом доме в безопасности и счастье; ибо этот добрый человек был несколько опрометчив в своих словах и находится под подозрением в склонности к тем еретическим представлениям, которые так распространены; но я вернусь через неделю или меньше; и тогда ты сможешь сказать мне все, что ты думаешь по этому поводу. Я знаю, ты бы не захотел оставаться с людьми, которые попытались бы отвратить тебя от истинной католической веры".

"А вы уверены, что вернетесь через неделю?" - спросила бедная девушка, и ее щеки, которые до этого были несколько бледными, снова приобрели теплый оттенок.

- Так уверяет меня граф, - ответил Вудвилл. - и я в этом не сомневаюсь, Элла, но, во всяком случае, я позабочусь о тебе, будь уверена, бедняжка.

- Вы велите мне поместить весь багаж в одну комнату, - сказал Нед Дайрем, просовывая голову. - а матросы говорят мне, что у каждого должна быть своя упряжь, а у вас - ваша. Два противоположных приказа, мой повелитель! Которому следует подчиниться?

- Твое остроумие сейчас странно ослабевает, Нед, - ответил его хозяин. - Отнесите все, кроме того, что я приказал отнести, в комнату и проследите, чтобы все было приготовлено должным образом и быстро. А теперь, Элла, накинь что-нибудь на голову и пойдем со мной в лавку твоего родственника. Чего ты ждешь, сэр?

- Чтобы узнать, какой костюм вам больше нравится, - ответил Нед Дайрем, в то время как Элла прошла мимо него, чтобы найти платок, который она оставила в доме.

"Я отдал приказы на этот счет другим", - ответил его хозяин; и когда человек удалился, он пробормотал себе под нос: "Мне придется отослать этого парня обратно к королю. Он мне не нравится".

Как только Элла присоединилась к нему, Ричард Вудвилль быстрым шагом направился к широкому открытому пространству, которое тогда и с тех пор использовалось как рынок, перед старым замком графов Фландрских; и, поскольку ни на одной из лавок или прилавков не было написано имен их хозяев, он зашел в первое попавшееся и спросил, где находится дом Николаса Брюна?

"Его дом, - ответил человек, к которому он обратился по-французски, - находится на другом конце города; но его лавка вон там", - и он указал рукой от двери на один из выступающих шкафов, покрытых сеткой из железной проволоки, под которой ювелиры Гента в то время выставляли на продажу некоторые из своих более крупных товаров. "Предпоследний прилавок", - добавил торговец, и Вудвилл со своей прекрасной спутницей поспешили к тому месту.

У незастекленного окна, за этой будкой, стоял мужчина средних лет, седовласый, но со свежим и жизнерадостным выражением лица, который, как только увидел приближающихся двоих, потребовал, в обычных для того времени выражениях, того, чего они добиваются в его ремесле. Однако в следующее мгновение его взгляд остановился на лице Эллы, на котором играла слабая улыбка, и он воскликнул на своем родном языке: "Месонтер! если бы не моя кузина Элла! Как поживаешь, девочка? Добро пожаловать в Гент! Какие новости о добром старике? Моя дама будет очень рада снова видеть вас обоих.

- Она больше никогда его не увидит, - печально ответила Элла Брюн. - но об этом я расскажу тебе позже, родственник, потому что я не должна оставаться с этим благородным джентльменом, который подружился со мной по дороге. Что я хочу знать, так это то, сможете ли вы приютить меня в своем доме на неделю, пока я не смогу осмотреться? Я заплачу за свое пребывание здесь, Николас, - добавила она, возможно, зная, что ее кузен, торговавший золотом, питал слишком большую любовь к чистому металлу.

Но Николас Брюн был в великодушном настроении; и он ответил: "Ты получишь кров, прекрасная Элла, мясо и питье, по доброй воле, на неделю и один день, без каких-либо затрат или оплаты. Если ты пробудешь у нас дольше, если Бог пошлет, мы поговорим о поставках. Тем временем я поблагодарю этого джентльмена за его доброту к тебе. Клянусь щипцами, мне кажется, я видел его сегодня утром верхом с моим благородным господином, графом.

- Скорее всего, так и было, - ответил Ричард Вудвилльский, - потому что мы проезжали мимо вашей двери; но сегодня ночью мне нужно ехать дальше, мастер Николас; и теперь, убедившись, что эта прекрасная девушка в безопасности под вашей защитой, я оставлю ее здесь. Но тебе лучше поскорее послать кого-нибудь из своих парней в мою гостиницу за сундуком, который мы привезли, так как, возможно, Нед Дайрем не отдаст его тебе, Элла, когда меня не будет.

Элла Брюн улыбнулась, стараясь сохранить легкую жизнерадостность, которую она недавно приобрела, и ответила: "Я думаю, благородный сэр, что мастер Дайрам не такой карл, чтобы отказывать мне во всем, о чем я его попрошу; но все же, если мой родственник может выделить мальчика, ему лучше уйти немедленно".

"Я скоро найду такую", - ответил дородный ювелир и, повернувшись к печи, которая находилась за его лавкой, позвал одного из своих людей и приказал ему следовать за джентльменом обратно.

Затем произошло расставание между Эллой Брюн и Ричардом Вудвилльским; и горьким был этот момент для бедной девушки-менестреля. Она познала мир новых ощущений с тех пор, как впервые увидела его; — эту цепкую привязанность, которая заставляла ее никогда не расставаться с ним на целый день; это нежное отношение, которое заставляло ее бояться увидеть, как он уходит, чтобы по дороге с ним не случилось несчастья; ту любовь, полную страхов за любимого, которую мы никогда не испытываем к себе. Но никто не мог бы сказать, что в ее груди были какие-то эмоции, кроме уважения и благодарности, если бы не мимолетное выражение глубокой скорби, промелькнувшее на ее лице, когда она склонила голову, чтобы поцеловать руку, которую он протянул ей. Оно исчезло, как только она снова подняла глаза; и лицо ее было ясным и жизнерадостным, когда он сказал:

"Опять же, моя воля, хотя я и изменяю,

Я не могу вечно пребывать здесь,

Ибо всему придет конец,

А друзей здесь нет:"

и, сведущая во всех старинных балладах почти так же хорошо, как и он сам, она сразу же ответила из той прекрасной песни времен Черного принца:

"За дружбу и добрые подарки,

За еду и выпивку, так что, грете пленти,

Тот лорд, который был на крыше,

Он был приятной компанией.

"На море или суше, где бы вы ни были,

Он управляет вами без оглядки;

Вы меня так хорошо развеселили, что

Снова моя воля, я беру свое слово".

И, еще раз поцеловав ему руку, она позволила ему уйти, с большим усилием сдерживая слезы, которые так и норовили навернуться ей на глаза. Но она ни за что на свете не допустила бы, чтобы хоть одно слабое чувство проявилось перед ее родственником, характер которого она хорошо знала и на которого сразу же намеревалась оказать влияние, которого можно было добиться только проявлением твердого и возвышенного ума.

- И кто же этот молодой лорд, прелестная Элла? - спросил Николас Брюн. - Кажется, он очень заботится о тебе, дорогая родственница, и, очевидно, слишком высокая птица, чтобы спариваться с одним из наших перьев.

"Стань моей женой!" - ответила Элла презрительным тоном. "О нет! моя кузина. Вскоре он женится на одной из самых милых леди на берегах веселой Англии, которая тоже была очень добра ко мне. Он друг короля; и когда бедный старый Мердок Брюн, мой дед и твой дядя, был убит придворным дьяволом, затоптавшим его под копытами своей лошади, этот джентльмен, видевший это дело, сбросил чудовище с лошади, а затем представил мое дело королю, который наказал убийцу и прислал мне пятьдесят полубельмож.

Слова Эллы произвели на Николаса Брюна двоякое впечатление. "Мой дядя убит придворным!" сначала он воскликнул, и в его глазах вспыхнул огонь. — Как его звали, мэйден, как его звали?

"Сэр Симеон из Ройдона", - ответила Элла Брюн; и, взяв клочок пергамента и тростниковое перо, ювелир записал имя, словно для того, чтобы оно не ускользнуло из его памяти. Но через мгновение его мысли вернулись к другой части речи Эллы. "Пятьдесят полуборонов!" воскликнул он, доставая из ящика стола золотую монету и рассматривая ее. - Это был поистине королевский подарок, Элла, и ты должна быть очень благодарна молодому джентльмену за то, что он достал его для тебя.

- Я обязана ему и его прекрасной возлюбленной больше, чем когда-либо смогу отплатить, за многие поступки, - ответила Элла Брюн. - Но я твердо решила, мой добрый родственник, если не полностью, то хотя бы частично исполнить долг благодарности. У меня в голове есть план, кузен, — у меня есть план, но я не знаю, расскажу я тебе о нем или нет.

"Посоветуйся!— всегда советуйся!" - ответил ювелир.

- Мне ничего не нужно, прекрасный родственник, - ответила Элла. - Я не нуждаюсь ни в совете, ни в помощи. Мой собственный ум будет моим советчиком, а поскольку я теперь богат, я всегда могу получить помощь, когда она мне понадобится".

- Богат! — воскликнул Николас. - Как, с пятьюдесятью полублагородцами, хорошенькая девушка? Это действительно крупная сумма, но она скоро будет потрачена.

- Если бы это было все, - возразила Элла, - я бы не считала себя очень богатой; но у меня есть больше, кузина, — достаточно, чтобы дать приданое самому веселому гражданину в Генте. Но вот, кажется, несколько кавалеров собираются у ворот Грэвенстина. Я вернусь в дальнюю часть магазина, и мы поговорим подробнее позже.

Пока между Николасом и Эллой Брюн продолжался этот разговор, Ричард Вудвилльский в сопровождении слуги ювелира поспешил обратно в гостиницу и велел Неду Дайрему передать сундук, принадлежавший девушке-менестрелю, который был не без некоторых неудобств доставлен на спине одного из мулов, везших его собственный багаж. Молодой джентльмен не обратил внимания на то, что, выполняя это распоряжение, Нед Дайрем хитро расспрашивал юношу; и, занятый, мягко говоря, выплатой счета хозяину и последними приготовлениями к отъезду, он на время забыл о своей прекрасной спутнице по дороге, вполне довольный тем, что ей было безопасно и уютно под кровом ее родственника.

Незадолго до назначенного часа Вудвилл появился во дворе старого замка в сопровождении вооруженных и верховых своих людей, одетых совсем не так, как утром. Он удовлетворился тем, что послал пажа сообщить графу, что готов, и остался стоять рядом с его лошадью; в то время как несколько человек из тех, кого молодой бургундский принц выбрал себе в спутники, вошли через старые ворота и остановились, чтобы, открыв глаза, полюбоваться великолепным строем английского отряда, каждый был вооружен доспехами новейшей и наиболее одобренной формы, соответственно своему рангу, и каждый нес через плечо зеленый колчан, наполненный роковыми английскими стрелами, которые в старину так часто меняли ход сражений.

Прождав около десяти минут, паж, которого прислал Вудвилл, вернулся и провел его в замок, где в анфиладе комнат, занимавших цокольный этаж одной из башен, он нашел молодого графа, вооруженного и готового сесть в седло. - Вот ваше жилище после нашего возвращения, - быстро сказал принц. - Я хотел показать его вам до того, как мы отправимся в путь: эти четыре комнаты и одна наверху. Ваши лошади должны быть размещены. А теперь, мойдруг, поднимемся в седла: остальные, я думаю, уже пришли. И, промчавшись по коридорам во внутренний двор, он грациозно приветствовал собравшихся джентльменов, вскочил на спину лошади и, сопровождаемый своей свитой, выехал по частному мосту, принадлежащему замку, на дорогу, ведущую к французской границе.

Сам граф и сопровождавший его небольшой отряд, насчитывавший в общей сложности около сотни человек, были вооружены по моде тех дней; и каждый из нескольких отрядов, из которых состоял отряд, имел при себе одну или двух ведомых лошадей или мулов, нагруженных запасным оружием и одеждой. Учитывая вес и обременительность, они продвигались вперед с очень большой скоростью — определенно не менее семи миль в час; и нигде не останавливаясь, кроме как для того, чтобы напоить лошадей, они продвинулись почти на восемь лиг вперед до наступления темноты. Несколько минут спустя, в слабых сумерках, которые еще оставались на небе, Ричард Вудвилльский различил несколько шпилей и башен, возвышавшихся на небольшом расстоянии над равниной перед ними; и когда он спросил одного из джентльменов, с которым он много беседовал во время их путешествия, к какому городу они приближаются, ответом было: "Кортрей".

Здесь граф Шаролуа остановился примерно на час; но, пока лошадям и большинству его слуг удавалось раздобыть вполне сносную пищу, молодой принц не ел и не пил; но с явно встревоженным видом расхаживал взад и вперед по залу, время от времени разговаривая с Ричардом Вудвилльским, единственным, кто соблюдал такое же воздержание, но никогда не упоминал ни о цели их путешествия.

Вскоре после восьми часов вся компания снова была в седлах, и, судя по направлению, которое они взяли, выехав из ворот Куртрэ, джентльмен, который был главным спутником молодого англичанина в дороге, сообщил ему, что они, должно быть, направляются в Лилль. Еще примерно через два с половиной часа этот город был виден при свете луны; и, приказав открыть ворота, граф направился по улицам, но не направился к замку, в котором обычно жили фламандские графы. Выйдя у главной гостиницы этого места, он повернулся к джентльменам, которые последовали за ним, сказав: "Здесь мы должны дождаться первых новостей, которые может принести завтрашний день. Располагайтесь, благородные лорды. Я устал и хочу лечь спать.

Без дальнейших объяснений он сразу же удалился со своими личными слугами, а его последователи продолжили развлекаться, как могли. Ричард из Вудвилла оставался со своими товарищами по дороге около часа, и за это время большая часть грубой резкости нового знакомства была стерта. Затем он последовал примеру молодого графа, чтобы на следующее утро встать отдохнувшим.


OceanofPDF.com

Глава XXIV - Те , кто остался Позади

*

Утро после отъезда Ричарда Вудвилльского выдалось ясным и безоблачным для города Гента; и ровно в семь часов небольшая компания собралась в опрятном деревянном домике, расположенном недалеко от Брабантских ворот, за веселым завтраком. С кинжалом в руке и искренней доброжелательностью Николас Брюн разделывал огромного каплуна, который вместе с маринованной кабаньей головой был основным блюдом ужина, угощая свою добрую пышнотелую даму и Эллу Брюн отборными кусочками, которые он считал отборными, и восхваляя угощение скорее с избытком, чем скромно, учитывая, что он был хозяином застолья.

Мадам Брюн, как мы называли бы ее в наши дни, но известная в Генте под более домашним именем, которое можно перевести как "Жена Брюн", была уроженкой этого славного города; и благодаря женитьбе на ней Николас не только получил значительную сумму денег, но и различные преимущества, которые поставили его почти, если не совсем, в один ряд с прирожденными горожанами; так что к своей прекрасной половине он питал большое уважение и преданность, как и подобает по долгу службы. К Элле его благоговение значительно возросло, когда он обнаружил, что она наделена качеством, по его мнению, весьма привлекательным, а именно богатством; ибо сумма, которой она обладала, хотя и незначительная в наших глазах, была в те дни немалым состоянием, как я уже позволил себе намекнуть.

Я не должен, однако, несправедливо относиться к достойному ювелиру и позволять читателю поверить, что, если бы Элла выглядела бедной и лишенной друзей, какой он видел ее в последний раз, Николас Брюн проявил бы к ней что-либо, кроме доброты; ибо он был добросердечным и здравомыслящим человеком; но не стоит приписывать слишком много влиянию драгоценных металлов, с которыми он работал, признать, что, безусловно, он всегда принимал их в расчет при расчете степени уважения, которое он был обязан оказывать другим. Он не совершил бы никакого нечестного или злого поступка, чтобы заполучить целую перуанскую шахту, если бы такая вещь была в сфере его воображения; но все же обладание такой шахтой значительно повысило бы в глазах Николаса Брюна качества любого человека, которому посчастливилось бы стать ее владельцем. Единственное, что действительно озадачивало его в данном случае, было то, как его старый дядя мог облачиться в одежду бродячего и не пользующегося всеобщим уважением народа, когда у него была при себе сумма, которая ставила его выше всякой возможности оказаться в нужде. Сначала ему показалось, что мотивом могла быть любовь старика к музыке — которая была для него, не отличавшего одну ноту от другой, отдельным чудом, — господствующая страсть, сильная в смерти. Но потом он подумал, что старый добрый Мердок мог бы с таким же успехом исполнять сладкую мелодию в своем собственном доме, как и странствуя от двора ко двору и от ярмарки к ярмарке; но сразу же после этого, вспомнив своеобразные религиозные представления старика, с которыми тот был хорошо знаком, он пришел к выводу, что рвение, которому он мог полностью сочувствовать, должно было быть причиной поведения, казавшегося таким странным. Это было побуждение, которое он мог понять; ибо, хотя ни в чем другом он не отличался энтузиазмом и неистовством, все же он был таким в вопросах веры; и если бы он мог решиться на какую-либо смерть, то это была бы смерть мученика; но, по правде говоря, он не мог заставить себя предпочесть какой-либо способ ухода из мира и считал один столь же неприятным, как и другой. Таким образом, он пришел к выводу, что его дядя был совершенно прав, используя любые средства, чтобы скрыть как свое богатство, так и свою религию.

Однако, как я уже сказал, он отнесся к Элле с очень миролюбивым выражением лица, пригласил ее поесть и выпить; и когда его мысли вернулись к тому, что она сказала относительно оплаты ее еды и ночлега, он отнесся к этому со смесью шутки и аргументации, что показало ей, что он получит что—то, хотя и не слишком много.

- Что ж, моя прекрасная кузина, - сказал он, когда она вернулась к этой теме, - в этом добром городе Генте все продается по такой низкой цене, что люди живут задаром и должны продавать свои товары задаром, вот что я тебе скажу. А теперь взгляните на этого каплуна: более толстый никогда не таскал своими длинными ногами по стогу кукурузы, и все же он стоил всего шесть лиардов. В Лондоне за такой вы заплатили бы фунт стерлингов, а может быть, и два, а здесь вы могли бы нанять такого же толстого священника, который отслужил бы мессу за те же деньги. Боже, помоги ряженым!"

Элла, однако, ответила, что уладит свою долю с его супругой на то время, пока та остается, и уже собиралась посвятить свою добродушную кузину в некоторые свои взгляды и намерения, предвидя, что ей могут понадобиться его поддержка, когда открылась наружная дверь и, после стука в дверь комнаты, в которой они сидели, вошел Нед Дайрем, чтобы осведомиться о своей прекрасной спутнице дороги. Элла не знала, радоваться ей или огорчаться, увидев его, но удивлена она была определенно, потому что думала, что он был далеко от Гента со своим господином. Причина этих противоположных эмоций заключалась просто в том, что она испытывала мало удовольствия от общества этого мужчины и еще меньше от любви, в которой он признавался ей, и все же, решив воспользоваться страстью, которую он испытывал или изображал, для достижения своих собственных целей, она увидела, что его пребывание в Генте могло бы значительно облегчить ее взгляды. Но игра, в которую ей предстояло играть, была деликатной, поскольку она решила ни с какой целью не поощрять его ухаживания, а скорее предоставить ему самому угадывать ее желания и, если захочет, способствовать им, чем просить чего-либо у него.

Хотя ее поддерживал тот пылкий и восторженный дух, который дольше сохраняется в груди женщины, чем в груди мужчины, из которого, действительно, все в жизни стремится изгнать его — его собственные изматывающие страсти, его привычки потакать своим желаниям, суровые уроки опыта и проверки повторяющимися разочарованиями, — все же она чувствовала некоторую тревогу перед новым курсом, который ей предстоял. Возможно, она была не совсем уверена, хотя цель, которую всегда преследовали, была высокой и благородной, самоотверженной и великодушной, что средства были правильными. Последовать за Ричардом Вудвилльским по миру — присматривать за ним как дух—хранитель - пожертвовать ради него и его счастья всем, чем угодно, миром, безопасностью, комфортом и даже своей собственной славой — я не говорю о своей собственной чести - она бы не колебалась; но в тот момент она могла спросить себя, правильно ли это — забавляться любовью другого— использовать ее в своих целях, даже страдать от нее, когда она знала, что ее никогда нельзя вернуть. И все же женский глаз очень зоркий; и этот эгоизм, который часто составляет такую большую долю мужской любви, был настолько очевиден для ее взгляда во всех действиях Дайрама, что она не могла не испытывать меньших угрызений совести за то, что позволила ему тешить себя надеждами, чем если бы он был более благородной и возвышенной натурой.

Какие бы мысли ни приходили ей в голову и ни заставляли ее на мгновение замолчать, они быстро улетучились; и когда ее кузен, с минуту посмотрев на незваного гостя, спросил, кто он такой и чего ему нужно, она ответила за него веселым тоном, изображая кокетливость, тогда очень распространенную в высшем обществе: "О! он мой слуга, Николас, — поклялся я на кончике пальца. Я не намерена когда-либо обладать им; но если бедное создание решило вздыхать у моих ног, я должна позволить ему это. Прошу тебя, окажи ему радушный прием. Какие новости, слуга? Как же так получилось, что ты не последовал за своим господом?"

- Потому что, - ответил Нед Дайрем, - мне больше всего нравилось оставаться с миледи.

- Нет, - ответила Элла Брюн, - не называй меня своей леди. Ты моя служанка, но я вовсе не твоя, ни как госпожа, ни как служанка. Ты еще не заслужила такой милости".

В этом легком и шутливом тоне она продолжала обращаться с ним; и хотя, возможно, такое поведение могло бы оттолкнуть более чувствительного и деликатного любовника, в случае с Недом Дайремом это лишь подлило масла в огонь. Каждый день он приходил в гости — каждый день возвращался с еще большей страстью в сердце. Действительно, шутка, которая была далека от естественности для ее характера или ее чувств в то время, Элле не всегда удавалась сдержаться: хотя великая и суровая решимость часто является источником определенного горького веселья по пустякам. Но в каждую более серьезную минуту она говорила Дайрему о Ричарде Вудвилльском и о Мэри Маркхэм, потому что пока не знала ее под другим именем. Она делала это так старательно и в то же время так спокойно и легко, что ни малейшее подозрение об истинных чувствах в ее сердце никогда не приходило в голову ее слушателю. О Мэри она рассказала ему гораздо больше, чем он до сих пор слышал от своих спутников в свите Вудвилла, и долго останавливалась на ее красоте, ее мягкости, ее доброте. Внимательно следя за своей целью, она даже нашла способ однажды намекнуть, что сожалеет о том, что ей не разрешили сопровождать молодого англичанина в его экспедиции.

"Что бы я отдала, - сказала она, - чтобы у тебя был шанс поехать с ним; и все же ты предпочла остаться!"

- В самом деле, прекрасная Элла! - воскликнул он. - Почему тебе так захотелось уехать?

- Нет, - ответила девушка с таинственным видом, - ты ждешь, что я открою тебе свои секреты, смельчак? Однако я бы отдал золотую цепь за возможность следовать за твоим учителем по всему миру всего двенадцать месяцев, если бы это можно было сделать, не рискуя собственной незаурядной славой. О, для одного из тех волшебных поясов, которые делают владельца невидимым!"

- Мне кажется, вы любите его, мистрис Элла, - ответил Нед Дайрем, скорее от досады, чем из подозрительности.

Но Элла ответила смело и сразу, хотя он несколько грубо прикоснулся к ране.

- Да, я очень люблю его! - ответила она. - и у меня есть на то причина, слуга мой. Но дело не в этом. У меня есть обет; у меня есть цель; и хотя они должны быть выполнены, я не очень хорошо знаю, как это сделать. Мне не следовало оставлять его даже сейчас.

"Осмелюсь сказать, он взял бы вас, если бы вы попросили его!" - ответил мужчина.

- А что сказали бы мужчины? спросила Элла. - Что бы ты подумала сама - что мог бы подумать твой молодой господин, — хотя он и не так глуп, как ты? Скорее всего, вы все причинили бы мне зло в своих фантазиях. Нет, нет! — если я уйду, то тайно. Но ладно, проваливай; я больше ничего тебе не скажу.

- Нет, рассказывай дальше, милая Элла! - воскликнул Нед Дайрем. - и, возможно, я смогу тебе помочь.

"Убирайся, я говорю!" - ответила Элла Брюн. "Я больше ничего тебе не скажу, по крайней мере сейчас. Ты поможешь мне!— Почему, если бы я мог положиться на вашу помощь в таком деле, как это, разве я не должен был бы полностью отдать себя в вашу власть?"

- Но я бы никогда не злоупотребил этим, Элла, - ответил Нед Дайрем.

"Нет, нет! - воскликнула она. - Я никогда не отдам себя во власть ни одного мужчины, пока не позволю ему надеть кольцо мне на палец; и тогда, конечно, я такая же его рабыня, как если бы у него было кольцо у меня на шее. Ну, оставь меня! оставь меня! Можешь прийти завтра и посмотреть, будет ли у меня настроение получше. Я сегодня сердит.

Нед Дайрам удалился; но ему было суждено вернуться до конца дня и принести ей новости, которые, какими бы неприятными они ни были сами по себе, сделали его приезд желанным. Когда он возвращался в гостиницу, расположенную на углу рыночной площади Вендреди, он встретил группу путешественников и услышал английскую речь; но он не обратил на это внимания, потому что его мысли были заняты Эллой Брюн; и он проехал половину площади, когда один из всадников прискакал за ним и сказал, что его господин желает поговорить с ним. Нед Дайрем поднял глаза и сразу вспомнил лицо этого человека. Однако по своим собственным причинам он не допустил, чтобы на его лице появилось ни малейшего признака узнавания. Когда всадник заговорил по-английски, он ответил на том же языке, спрашивая, кто его хозяин и чего он хочет?

"Он английский рыцарь, - ответил слуга, - и то, что ему нужно, он скажет вам сам".

- Но я не люблю вверять себя в руки английских рыцарей, - ответил Нед Дайрем. - Они иногда плохо обращаются с одним из них, так что назовите мне его имя, или я не пойду.

"Его зовут сэр Симеон из Ройдона", - ответил мужчина. - "Очень хорошее имя, не правда ли?"

- О да! Я пойду к нему, - ответил Нед Дайрем. - Раньше он был при Дворе, когда я был более великим человеком, чем сейчас. - и он направился прямо к тому месту, где сэр Симеон Ройдонский остановил свою лошадь, и, приближаясь, скромно приподнял шляпу.

"Мой слуга сказал мне, - сказал рыцарь, - что ты слуга короля. Это так?"

- Когда-то так и было, сэр, - ответил Нед Дайрем, а затем добавил, обернувшись к слуге, который последовал за ним. - Итак, это он сказал вам: я его не помню!

- Может быть, и нет, - ответил рыцарь, - но однажды вы встретились с ним, когда он преследовал молодую женщину, к которой я проявляю некоторый интерес. Ты знаешь, где она сейчас?

- Может быть, и так, - ответил Нед Дайрем, - но я не говорю о таких вещах на улице, добрый сэр.

Симеон Ройдонский помолчал и задумался, пристально глядя в лицо мужчины. - Кому ты теперь служишь? - спросил я. - потребовал он, наконец.

- Ну, в настоящее время я ни у кого не работаю, - сказал Нед Дайрем, не то чтобы говоря неправду, но подразумевая ее.

- Что ж, тогда приходите ко мне сегодня вечером, как-нибудь после захода солнца, - ответил сэр Симеон, - и мы еще поговорим. Вы знаете доминиканский монастырь; я должен поселиться там, потому что приор - мой двоюродный брат. Спросите сэра Симеона Ройдонского или английского рыцаря, и привратник покажет вам мое жилище.

— К доминиканцам! - воскликнул Нед Дайрем. - Но вы же туда сейчас не пойдете - по крайней мере, это не тот путь.

- Не так ли? - воскликнул рыцарь. - Почему этот парень согласился проводить меня? - и он указал на мужчину в одежде крестьянина, который сопровождал их.

"Тогда он ведет вас неправильно", - ответил Нед Дайрем. "Идите прямо по этой улице, следуйте по течению реки налево, а когда проедете второй мост, поверните направо, пересеките Лис, и вы увидите доминиканцев прямо перед собой. Он вел тебя к кармелиткам.

"Что ж, приезжайте непременно", - ответил сэр Симеон из Ройдона; и затем он поехал дальше, осыпая не очень сдержанными оскорблениями голову своего проводника.

Как только он ушел, Дайрам поспешил обратно к Элле Брюн; и между ними завязался долгий и оживленный разговор, совсем не похожий по тону и характеру на все, что происходило раньше. Элла была вынуждена доверять ему и довериться ему, рассказать о причинах своего отвращения и отвращения к тому, кого ее злая судьба, казалось, постоянно ставила на ее пути, и посоветоваться с ним о средствах, которые можно использовать для того, чтобы скрыть свое присутствие в Генте от глаз Ройдона и выяснить, какая случайность привела его в тот же город так скоро после нее.

Пожалуй, ничто не могло бы доставить Дайраму большего удовлетворения, чем этот результат. Новые отношения— которые это установило между ним и Эллой, возможности, которые это сулило служить ей, помогать и возлагать на нее обязательства, постоянный предлог, который это давало для того, чтобы видеться с ней и консультироваться по вопросам, представляющим для нее глубокий интерес, — все это доставляло ему большое удовлетворение. Но это было еще не все: ему казалось, что он видит способ получить над ней власть — как приказ, так и влияние. В его голове возникли смутные планы опутать ее цепью, которую она не могла разорвать, привязать ее к себе узами, от которых она не могла избавиться, и использовать надменного и порочного рыцаря, характер которого он легко оценил, исходя из информации, предоставленной ему Эллой, как инструмент для достижения своих собственных целей. Я уже говорил, что эти планы были расплывчатыми; и, возможно, они никогда бы не приняли более определенной формы, если бы не произошли другие события, которые вынудили его осуществить их почти против его собственной воли. Человек, оказавшийся в гуще обстоятельств, подобен человеку в дедалианском лабиринте, где тысяча путей готовы сбить его с толку, тысяча поворотов могут привести его к тому же концу, и это приведет к разочарованию; в то время как только один из всех многих путей может привести к успеху.

В ту ночь, вскоре после захода солнца, Дайрам стоял перед воротами доминиканского монастыря и, позвонив в колокольчик, спросил привратника, где находится жилье сэра Симеона Ройдонского. Ему было очевидно, что был отдан приказ о его допуске, поскольку без каких-либо расспросов его немедленно провели в небольшую комнату, где он застал рыцаря одного. Последовало любопытное состязание умов, ибо рыцарь был проницателен и решил, если это будет в пределах возможности, получить от Неда Дайрэма всю информацию, какую только сможет себе позволить; а Дайрэм, напротив, решил сообщить только то, что соответствовало его цели. Оба были проницательными и хитрыми людьми; ни один из них не отличался особой щепетильностью; каждый в высшей степени эгоистичен, хотя и в несколько ином направлении; и оба были нетерпеливы и пламенны в достижении своих целей.

Первый вопрос рыцаря к Неду Дайрему был: что привело его в Гент?

"Я пришел сюда, - сразу же ответил он, - с мастером Ричардом Вудвилльским".

Чело рыцаря внезапно омрачилось, и он спросил резким тоном: "Он сейчас здесь?"— Значит, вы его слуга?"

- Его сейчас здесь нет, - ответил мужчина. - он уехал с графом де Шаролуа и не счел нужным брать меня с собой дальше.

"Значит, у тебя нет работы?" - спросил рыцарь.

- Пока да, - ответил Нед Дайрем, - но скоро я найду столько, сколько захочу. Я никогда не теряюсь в догадках, сэр рыцарь.

"Это тебе повезло", - ответил Симеон Ройдонский, а затем резко добавил: "Ты поступишь ко мне на службу?"

"Нет!" - прямо ответил Дайрам. "Я больше ни к кому не пойду на службу. Я не был создан для служанки. Я могу заниматься делами получше, чем быть слугой какого-нибудь рыцаря или дворянина.

- Что ты можешь сделать? - спросил Ройдон с несколько саркастической улыбкой.

"Чего я не могу?" - воскликнул Дайрам. "Я умею читать лучше, чем священник, и писать лучше, чем клерк. Я могу говорить на языках, от которых у вас зазвенит в ушах, не понимая того, что вы услышали. Я могу приготовить все эссенции и снадобья; я могу работать с золотом, серебром или железом; и я знаю некоторые секреты, которые почти воскресили бы мертвых ".

"В самом деле!" - сказал рыцарь. "Тогда ты, должно быть, монах или доктор Оксфорда".

"Ни то, ни другое", - ответил мужчина. - "Но я вижу, ты мне не веришь. Должен ли я дать тебе доказательство того, что я могу сделать?"

"Да", - ответил сэр Симеон; "Я хотел бы увидеть некоторые проявления вашего мастерства".

- Каким образом это должно быть? - спросил Нед Дайрем. "Если вы закажете немного древесного угля, с помощью этого маленького инструмента и этих щипчиков я сделаю вам цепочку на запястье из благородного золота; или, если в монастыре найдется греческая книга, я прочитаю вам страницу из нее и объясню ее в присутствии кого угодно, как судья; ибо я прекрасно знаю, что вы сами ничего об этом не знаете".

- И не желаю знать, - ответил рыцарь, - но я не потерплю ни того, ни другого эксперимента; один был бы слишком долгим, другой - слишком утомительным. Ты сказал, что у тебя есть секреты, которые почти воскрешают мертвых. Я слышал о таких вещах и хотел бы посмотреть, как их будут судить.

- А ты бы не испугался? - спросил Нед Дайрем.

"Нет!— Почему?" - ответил сэр Симеон Ройдонский. "Мертвые не могут причинить мне вреда".

- Конечно, - сказал Нед Дайрем, - но все же, когда мы зовем тех, кто лежит в могилах, мы никогда не можем с уверенностью сказать, кто может прийти. Не всегда дух, которого мы желаем, откликается на наш голос; и сердце человека, который в дни пылкой юности не совершил по отношению к безмолвным и холодным ничего такого, что могло бы заставить его содрогнуться, увидев, как они поднимаются со своего унылого ложа земли и снова смотрят ему в лицо, должно быть необычайно свободным ".

- Я не боюсь, - сказал Ройдон после минутного раздумья. - Сделай это, если сможешь.

- Нет, я сказал, что у меня есть секреты, которые почти воскрешают мертвых, - ответил Нед Дайрем. "Я не говорил тебе, что они это сделают, и что я не был готов".

"Ha! мне кажется, ты хвастун, мой добрый друг, - воскликнул рыцарь с насмешкой. - Ты можешь что-нибудь сделать в этом роде или нет?

- Я не хвастун, гордый рыцарь, - сердито ответил Нед Дайрем, - и я говорю только то, что в состоянии исполнить. Это ты делаешь больше, чем я когда-либо говорил; но если ты хочешь знать, на что я способен, я говорю тебе, что могу воскрешать мертвых ради своего собственного глаза, хотя и не ради твоего. Эту последнюю великую тайну я еще не разгадал, но надеюсь, что вскоре сделаю это; и поскольку вы недоверчивы, как и все другие невежественные люди, я дам вам доказательство этой самой ночью ".

- Но как я узнаю, если сам не вижу очертаний? - спросил сэр Симеон из Ройдона.

"Я расскажу вам, что я вижу, - ответил мужчина, - и вы должны судить сами. Все те, кого я вызову, будут иметь какое-то отношение к вам. У тебя там есть зеркало?"

"Да", - ответил рыцарь; и пока он поднимался, чтобы найти один, Дайрам высыпал на стол несколько маленьких круглых шариков, угольно-черного цвета и, по-видимому, мягких. Рыцарь принес одно из маленьких, круглых, отполированных зеркал того времени, которые обычно составляли часть дорожных приспособлений обоих полов высшего сословия; и, установив его вертикально, Дайрам на одно мгновение поднес каждый из маленьких шариков к пламени лампы и положил их перед зеркалом. Тонкий белый дымок со слабым, но тонким запахом мгновенно поднялся вверх и распространился по комнате, вызывая чувство истомы у тех, кто вдыхал этот аромат, и придавая призрачное сходство всему окружающему; и, опустившись на колени перед столом, Нед Дайрем уставился в бокал, произнеся несколько слов на незнакомом рыцарю языке, непонятном для него. Мгновение спустя его глаза широко раскрылись и, казалось, чуть не вылезли из орбит, и рыцарь нетерпеливо воскликнул: "Что это ты видишь?"

"Я вижу, - ответил мужчина, - джентльмена в черной мантии, сидящего за столом, и вид у него очень печальный. Он тоже молод и красив, у него угольно-черные волосы, вьющиеся вокруг лба.

"Нет ли у него какой-нибудь приметы, по которой я мог бы его отличить?" - спросил рыцарь.

- Да, - ответил Дайрам, - но для него это не имеет значения, поскольку я вижу, что он среди живых. Обычно первыми приходят отсутствующие, а затем мертвые. Однако вот шрам на его правой щеке, как будто от старой раны.

-Сэр Генри Дэйкр! - пробормотал Ройдон. "Попробуй еще раз, парень, попробуй еще раз, и пусть на этот раз это будут мертвецы".

Дайрам произнес еще несколько слов, очевидно, на том же языке; затем на его лице появилась улыбка. "Милая и прекрасная леди!" - сказал он. - Как гордо она шагает, как будто земля недостаточно хороша, чтобы вынести ее! Ha! как это?" — и, пока он говорил, на его лице отразился ужас: губы задрожали, глаза вытаращились, а лицо сэра Симеона Ройдонского смертельно побледнело.

- Что ты видишь? Спросил рыцарь едва слышным голосом. - Что ты видишь?

- Она идет вдоль ручья! - ужасным тоном воскликнул Дайрам. - а солнце стоит прямо за горизонтом. Кто-то встречает ее, и они разговаривают. Он хватает ее за горло!—она вырывается —он крепко держит —он швыряет ее в реку! Послушайте, как она визжит! Она тонет— она поднимается — она снова визжит! О Боже! кто—нибудь, помогите ей! - она умерла!"

На минуту в комнате воцарилась тишина, и Нед Дайрем, вытирая лоб, словно оправляясь от какого-то сильного волнения, огляделся при свете лампы. Симеон Ройдонский откинулся на спинку стула, и лицо его было таким пепельно-бледным, а веки так плотно сомкнуты, что на мгновение его спутнику показалось, что он потерял сознание. Однако мгновением позже он пробормотал: "Ах! некромант!" а затем, вскочив, воскликнул: "Что это за ужасное видение? Кого это ты видел?"

- Нет, я не знаю, - ответил Нед Дайрем. - Откуда мне знать? Они не разговаривали; это было всего лишь зрелище. Но одно можно сказать наверняка: либо этот мужчина, либо эта женщина каким-то образом тесно связаны с вами.

- Каким он был? резко спросил рыцарь.

"Когда он пришел, было так темно, что я не смог его хорошо разглядеть", - ответил Дайрам. "Он был высоким, светловолосым мужчиной; но это все, что я увидел. Леди была видна более отчетливо, потому что, когда она появилась, на небе был мягкий вечерний свет".

- Глупец, уже два часа как стемнело! - воскликнул рыцарь.

"Не в этом стакане", - ответил другой. "Когда она появилась впервые, был спокойный закат, и я хорошо ее видел; но быстро стемнело, и тогда я не мог различить ничего, кроме ее фигуры, сначала борющейся со своим убийцей, а затем с глубокими водами".

- Ее убийца! - повторил Симеон Ройдонский. — Ее убийца! Какой она была?

— Тщеславная и надменная красавица, я бы сказал, - ответил мужчина. - с темными волосами и глазами, кажущимися темными, гордыми и изогнутыми губами и...

- Довольно, довольно! - ответил Симеон Ройдонский, вновь обретя самообладание. "Я знаю ее по вашему описанию и фактам; но в этом человеке вы ошибаетесь — он был темным человеком, который совершил это деяние, или подозрение опровергает его".

- Я видел, что это был красивый человек, - ответил Дайрам решительным тоном. - По крайней мере, в этом я уверен, хотя тени были слишком глубокими, чтобы я мог отчетливо разглядеть его лицо. Должен ли я взглянуть еще раз, чтобы увидеть что-нибудь еще, сэр рыцарь?

- Нет, нет, этого достаточно! - несколько резко воскликнул Симеон Ройдонский. - Я вижу, вы не преувеличили своих возможностей. Послушай меня; я дам тебе работу по—твоему - много или мало, как тебе заблагорассудится. Я бы хотел побольше услышать об этой девушке, Элле Брюн — о том, где она, что делает. Я бы хотел найти ее, поговорить с ней; но сегодня вечером я расстроен. Эта дама, которую вы только что видели, была мне очень дорога; ее печальная судьба глубоко трогает меня даже сейчас. Посмотрите, как я потрясен этими воспоминаниями!" И в самом деле, его рука, которую он протянул, чтобы положить зеркало плашмя на стол, дрожала так, что он чуть не уронил его. "Но что касается этой девушки, Эллы Брюн, — продолжил он, - вы давно ее знаете? - знаете ли вы, где она сейчас?"

- Нет, меня послали только передать ей письмо от Ричарда Вудвилльского и посоветовать ей отправиться в Йорк, - ответил Дайрам. "Тогда, что касается того, где она, я не могу сказать точно — то есть не до конца; но я могу скоро узнать, если меня хорошо попросят и мне хорошо заплатят!"

- Так и будет, - ответил рыцарь. - Приходи ко мне завтра пораньше, и мы еще поговорим. Сегодня я не в состоянии. Вот тебе немного золота за то, что ты сделал. Спокойной ночи, спокойной ночи!"


OceanofPDF.com

Глава XXV - Предприятие

*

Молодой граф Шаролуа стоял во дворе гостиницы около девяти часов утра, сразу после своего прибытия в Лилль, с письмом в руке и не совсем довольным выражением лица. Рядом с ним был джентльмен, несколько преклонных лет, с рыцарскими шпорами на каблуках и вооруженный со всех сторон, кроме головы, седые волосы которой были частично прикрыты маленькой бархатной шапочкой, и принц оживленно заговорил с ним; в то время как различные лица, сопровождавшие его из Гента, стояли на почтительном расстоянии, ожидая его указаний относительно их дальнейших действий. Ричард Вудвилльский раньше не замечал старого рыцаря с оркестром; и, повернувшись к одному из молодых дворян, с которым он немного познакомился, он спросил, кто он такой.

- Как, ты не знаешь? - воскликнул его спутник. - Это сэр Уолтер, лорд Рук, один из наших самых известных лидеров. Говорят, он только что прибыл из Дуэ, но граф, кажется, разгневан письмом, которое доставил ему курьер из Парижа. Сомневаюсь, что дела там идут плохо, и скоро у нас будет набор войск. Этот двор полон мошенников и предателей — урожай плохой кукурузы, которую хотят проредить бургундские руки".

- Я надеюсь, вы позволите бедному англичанину пустить в ход серп, - сказал Вудвилл, смеясь, - или, по крайней мере, собрать урожай с поля.

- О! охотно, охотно! - ответил молодой лорд с большим остроумием, чем можно было ожидать. "Я не могу не думать, что ваши добрые монархи в Англии просто медлили, пока другие войска не приступят к уборке урожая, чтобы полностью собрать урожай с этой бедной земли, но смотрите, граф оглядывается на нас".

- Слушайте, милорды, - сказал граф. - Воля моего отца состоит в том, чтобы я оставался в Лилле, пока этот благородный рыцарь отправляется в опасное путешествие на сторону Турне. Он говорит, что у лорда Рука достаточно людей для того, что требуется, и что некоторые из вас должны остаться здесь со мной; но все же я позволю уйти любым джентльменам, которые пожелают этого, при условии, что определенное количество останется со мной; так что выбирайте сами.

Молодые бургундские дворяне редко отказывались выходить на поле боя; но в данном случае было два или три мотива, которые заставили их в целом принять решение остаться с графом Шаролуа. Во-первых, они не знали ни о каком предприятии, которое могло бы быть осуществлено на стороне Турне и которое сулило бы славу или прибыль. В этом квартале было несколько банд взбунтовавшихся крестьян и разбойников, которых граф угрожал подавить; но такая задача была им несколько неприятна. Во-вторых, они не остались равнодушны к тому факту, что, решив остаться с принцем, они сделали ему косвенный комплимент, что было особенно желательно в тот момент, когда он, казалось, злился из-за того, что ему не разрешили руководить ими самому; и, в-третьих, сеньор де Рук был ниже по званию большинства из них, хотя и превосходил их военной репутацией; и, кроме того, он был известен как несколько строгий приверженец дисциплины, качество, никоим образом не устраивающее ни французских, ни бургундских джентльменов.

- Я пришел служить под вашим началом, милорд граф, - сказал молодой Ингрэм де Крой. - и если вы не уйдете, а мне будет позволено выбирать, где вам остановиться, я останусь.

Старый лорд де Рук холодно посмотрел на него, но ничего не заметил; и такое же чувство охватило всех, пока граф с улыбкой не повернулся к Ричарду Вудвилльскому, спрашивая его о выборе.

"Что ж, мой благородный господин, - ответил молодой англичанин, - если бы я мог служить вам здесь, я бы охотно остался; но поскольку это не так, мне лучше служить вам в другом месте; и куда бы ни отправился этот добрый рыцарь, несомненно, под его знаменем можно будет добиться некоторой чести".

Вальтер де Рук по-прежнему хранил молчание, но он не забыл о готовности иностранного джентльмена; и один очень молодой бургундский дворянин, которому еще предстояло разбогатеть и прославиться, осмелев от слов Вудвилла, предложил поехать с ним.

- Со мной мало людей, милорд граф, - сказал он со скромностью, которая была напускной, если не чувствовалась всеми молодыми людьми в рыцарские времена, - и, как вы знаете, у меня мало опыта; желая приобрести его, я, с вашего позволения, буду служить здесь под началом лорда Вудвилла, который, как вы, кажется, сказали, уже побывал на нескольких тяжелых полях сражений и был товарищем благородного короля Англии.

"Король Генрих называет его своим другом, месье де Ленс, в своем письме ко мне, - ответил граф. - и я знаю, что он проиграл в нескольких сражениях, хотя мне говорили, что он разочаровался в своих шпорах при Брэмхэм-Мур (он не очень точно произнес это слово); потому что его благоразумию было оказано такое доверие, что его послали к покойному королю прямо перед битвой, когда больше никому нельзя было доверять".

И снова Ричард Вудвилльский удивился, обнаружив, что вся его история так хорошо известна; но граф немедленно добавил к отряду молодого англичанина десять своих собственных латников. "Я думаю, вы, месье де Ленс, привели семерых", - сказал он, - "так что это будет небольшим подкреплением для вашей команды, милорд де Рук"; и, отведя этого джентльмена в сторону, принц что-то прошептал ему на ухо.

"Охотно, охотно, прекрасный сэр", - ответил старый рыцарь на то, что он сказал. "Боже упаси меня оставаться благородным джентльменом, стремящимся совершать доблестные поступки. Он получит все самое лучшее, и ему придется туго, если я не дам ему средств выиграть "Шпоры". Месье де Вудвилл, я выезжаю через полчаса. Я только съем немного хлеба и выпью чашу вина, а потом буду готов к твоему приятному обществу.

Но подготовка не требовала особых усилий, поскольку все было готово отправиться в путь в любой момент. Тем не менее, в результате небольших приготовлений, имевших место перед их отъездом, между Ричардом Вудвилльским и лордом Лензским возникло то, что можно назвать близостью обстоятельств. Молодой бургундец, хотя и был храбр и хорошо владел оружием, по неопытности стеснялся более активных и опасных сцен, чем тентная площадка отцовского замка или рыцарские турниры в соседнем городке; и он был вполне доволен тем, что оказался под непосредственным руководством человека, который, подобно Ричарду Вудвилльскому, участвовал в генеральных сражениях и служил в регулярной армии. Он также испытывал некоторый страх перед лордом Рука; но, присоединив свой отряд к отряду английского джентльмена, он поставил еще один отряд между собой и суровым старым солдатом, так что надеялся избежать резких слов, которые их командир не имел обыкновения употреблять. Затем он обратился к Вудвиллу за информацией относительно каждой детали своего поведения: как ему разместить своих людей, куда ехать самому, и тысячи других подробностей, заставляя своего спутника иногда улыбаться робости, которой он лично никогда не испытывал, поскольку даже в детстве привык к беспокойным временам и постоянным опасностям, последовавшим за узурпацией трона первым представителем Ланкастерского дома.

Пока они обсуждали эти вопросы, один из пажей графа Шаролуа вышел к ним из гостиницы и попросил английского джентльмена следовать за ним к принцу. Граф был один в маленькой спальне наверху, и временная досада, которую некоторое время назад выражало его лицо, теперь совершенно прошла. Он встретил Ричарда со смеющимся выражением лица и, протянув ему руку, воскликнул, обращаясь к нему по имени, которым называл его с момента их первой встречи: "Да поможет тебе Бог, мой друг. Эти наши опрометчивые дворяне взяли себя в руки; и хотя суровый старый Де Рук не желает, чтобы упоминалось о том, что он отправляется с таким поручением, я хотел бы, чтобы вы знали об этом, чтобы вы могли воспользоваться случаем. Я люблю тебя больше за то, что ты поехала с ним, чем осталась со мной, как ты можешь судить, когда я говорю тебе, что его цель - встретиться с моим отцом и охранять его от Парижа до Лилля, если герцогу удастся сбежать от французского двора. Мой отец не захотел, чтобы я приезжал, потому что, похоже, его будут преследовать; и в своем письме он пишет, что, если с ним случится несчастье, пока я остаюсь в Лилле, герцог Бургундский все еще сможет раздавить этот рой арманьяковых пчел, даже если они ужалят его до смерти. Однако вы не должны говорить де Руку, что я сообщила вам такие новости, потому что, если бы он узнал об этом, он отругал бы меня, как ньюпорскую рыбачку, с таким же почтением, с каким обращался бы к мальчишке-наезднику.

"Я буду осторожен, милорд, - ответил Ричард Вудвилльский, - но если так, то не лучше ли нам взять с собой побольше людей?" Шесть или двадцать семь человек - всего лишь небольшой отряд против всего рыцарства Франции.

- О! у него за воротами двести железных молодцов, - ответил принц. - Но послушайте! вот и его голос. Скорее! быстрее! вы не должны оставаться!" - и, поспешив на маленькую площадь перед гостиницей, молодой англичанин увидел, что люди выстроились, а лорд Рук с пажом придерживают его лошадь, вставив ногу в стремя.

- А! вы длинноваты, сэр, - сказал старый рыцарь, медленно взбираясь в седло. Тем не менее Ричард Вудвилльский был на коне впереди него; положив руку на плечо своего коня, он сразу же вскочил, вооруженный со всех сторон, в седло и в следующее мгновение оказался во главе своих людей.

- Мальчишеская уловка! - сказал старый солдат с улыбкой. "Никогда не думайте, молодой джентльмен, что вы можете компенсировать нынешнюю задержку дальнейшим занятием: это опасная фантазия".

"Я знаю это, милорд, - ответил Ричард Вудвилльский, - но мне нужно было поговорить с милордом графом перед отъездом".

"Хорошо, сэр, хорошо", - ответил лорд Рук; и, развернув свою лошадь, он оглядел маленький отряд, с явным удовлетворением отметив прекрасную военную внешность, крепкие конечности и могучих лошадей английских лучников. "Ах! - сказал он. - Отличная штука, отличная штука! Они видели обслуживание?"

"Большинство из них", - ответил Ричард Вудвилльский.

- Я надеюсь, они увидят больше, прежде чем я покончу с ними, - ответил старый рыцарь. - Ну, пойдем. Марш!" — и, прокладывая путь по улицам Лилля, немного опережая остальную часть отряда, в то время как Ричард Вудвилльский и молодой лорд Ленский следовали бок о бок во главе своих людей, он вскоре достиг городских ворот, ни с кем не обменявшись по дороге ни словом.

- Это странно, - тихо сказал лорд Ленский своему спутнику, когда они свернули в сторону Дуэ, вместо того чтобы ехать по дороге в Турне. "Это не тот марш, который, по словам графа, был запланирован для нас. Старик, я полагаю, знает дорогу?"

"Не бойся этого, - ответил Ричард из Вудвилла. - Наше дело, товарищ, следовать за нами и не задавать вопросов. Возможно, нам повезло больше, чем мы ожидали. Командиры не всегда говорят своим солдатам, к чему они их ведут". и, повернув голову, когда они выехали на широкую открытую дорогу, которая тянулась к Перонне через многочисленные укрепленные города, в то время входившие во фламандские владения Бургундского дома, он отдал приказ своим людям построиться в другом порядке — по девять человек в ряд. При выполнении этого маневра проявилась некоторая неловкость, и ему пришлось несколько раз объяснять и направлять, прежде чем он был выполнен к его удовлетворению.

Лорд Рук огляделся и проследил за всем происходящим, но ничего не заметил; и, пройдя еще около двух миль, Вудвилл снова изменил порядок своих людей, когда старый командир внезапно спросил: "Зачем вы разыгрываете такие фокусы?"

"По уважительной причине, сэр", - ответил Ричард Вудвилльский; - Под моим началом люди, которые никогда не привыкли действовать сообща — мои собственные люди, люди этого молодого лорда и воины милорда графа. Я не знаю, как скоро вы сможете обратиться к нам за помощью или в чем эта услуга может заключаться; и им необходимо иметь некоторую практику, чтобы они могли быть бдительны в своей работе. Я понял, что в трудную минуту не стоит терять ни минуты на построение".

"Да, вы, англичане, - ответил старый лорд, - всегда были осведомлены об этом факте лучше, чем мы. Никогда бы не было Кресси, если бы французы подчинились дисциплине. Они будут сражаться как дьяволы; но у каждого человека такое мнение о себе, что он будет сражаться по-своему, забывая, что один хорошо обученный человек, который быстро выполняет приказы, лучше сотни, которые делают только то, что им самим нравится. Подъезжайте и поговорите со мной, молодые люди; я не вижу, почему бы нам не стать друзьями, хотя эти атласные куртки в Лилле не захотели выступить в поход со старым Вальтером де Рукком. Поговорив с некоторой горечью о буйном духе и неподчинении, которые существовали во всех континентальных армиях, лорд Рук перевел разговор на военное положение Англии и, в частности, поинтересовался методом не только обучения солдат этой страны, но и обучения молодежи по всей стране раннему обращению с оружием, что, как он слышал, было там обычным делом.

"Да, вот в чем разница между вами и нами, — сказал он, когда Вудвилл объяснил ему факты. - вы все солдаты; и ваши йомены, как вы их называете, так же полезны, как ваши рыцари и джентльмены. У нас кому придет в голову оторвать хама от плуга, чтобы сделать из него воина? Никто не осмелится надеть ему на голову стальной колпак, если только в его жилах не течет немного благородной крови, пусть даже всего пол-капли, и тогда он так кичится этим, как будто он потомок Карла Великого. Мне поручено предоставить вам, сэр, наилучшие возможности, - продолжал он, по-прежнему обращаясь к Вудвиллу, - и я не подведу, ибо вижу, что вы знаете, что делаете, и не хотите меня дискредитировать.

- Умоляю вас, милостивый государь, позвольте мне разделить их с ним, - сказал г-н де Ланс. - Я стремлюсь к славе, как только может стремиться человек.

- Вы, конечно, разделите их с ним, как член его отряда, - ответил старый солдат, - и я не сомневаюсь, молодой джентльмен, что у вас все получится. Я не откажу в почести тому, кто ее завоюет". И, беседуя таким образом, они доехали до Понт-а-Марка, где нашли большой отряд латников, ожидавших старого сеньора Рука.

Ричард Вудвилльский заметил, что в большинстве своем это были мужчины средних лет с жесткими и обветренными лицами, которые, очевидно, немало повидали на службе; но он заметил также, что — вероятно, из—за нежелания бургундской знати подчиняться чему-либо, похожему на строгую дисциплину, - в отряде, казалось, было мало выдающихся личностей, и ни одного рыцаря, кроме самого старого лорда. Без всякой передышки весь отряд двинулся к Дуэ, молодой англичанин не упускал возможности потренировать своих людей в таких упражнениях, какие позволяла местность, и многие старые солдаты Де Рука молча, но с вниманием наблюдали за его действиями.

В Дуэ они остановились на полтора часа, чтобы покормить своих лошадей и немного подкрепиться; а затем двинулись дальше, не натягивая поводьев до тех пор, пока в поле зрения не показался Камбрэ. Здесь весь отряд рассчитывал остаться на ночь; ибо Камбре, как хорошо известно читателю, находится в добром дневном переходе от Лилля, особенно для людей, облаченных в тяжелые доспехи, и для лошадей, которым приходилось нести не только тяжесть своих хозяев и их сбруи, но и собственные стальные манеферы, тестьеры и шанфроны. Приказ командира, однако, показал им, прежде чем они вошли в ворота, что такой покой не выпадет на их долю, ибо он велел им не искать ночлега, а расквартироваться, не разделяясь, на рыночной площади и там пасти свой скот.

"Сегодня прекрасный вечер, - сказал он, - и у вас будет вдоволь еды и вина; но мы должны идти дальше час или два ночью, чтобы завтра успеть вовремя. Если утром у нас будет более чем достаточно места, то кони будут еще свежее".

Никто не осмелился что-либо ответить, хотя воины графа Шаролуа были несколько утомлены своим непривычным напряжением и охотно убедили бы себя, что их животные не смогут идти дальше этой ночью. Их предводитель, или вингтнер, который в наши дни носил звание сержанта и обычно командовал двадцатью солдатами, зашел так далеко, что намекнул Ричарду Вудвилльскому о своем мнении по этому поводу; но молодой англичанин мгновенно остановил его, холодно ответив: "Если ваши лошади сломаются, мы найдем вам других. Нам ничего не остается, как повиноваться".

Однако молодой англичанин позаботился о том, чтобы у всадников всего его отряда было все, что могло их подкрепить, и он не жалел своего кошелька, чтобы раздобыть для них пищу, отличную от той, которая была предоставлена остальным. Мякиш хлеба, размоченный в воде, был любимым средством у англичан того времени, как и сейчас у немцев, для восстановления сил усталой лошади; и он осмелился макать хлеб в вино, которое, по-видимому, производило очень сильное действие на тех животных, которые его ели.

После двухчасовой остановки марш возобновился; медленно продвигаясь вперед, они достигли маленького городка — ибо тогда это был город - Гонлье, преодолев расстояние почти в восемнадцать лье. Когда они прибыли, до полуночи оставалось полчаса, и добрых местных жителей пришлось поднять с постелей, чтобы предоставить им кров; но отряду из двухсот латников в тот день нельзя было отказать ни в чем, что они могли бы счесть нужным потребовать; и в конце концов все они были размещены в разных домах и конюшнях города с удобствами.

Ричард Вудвилльский был не из тех людей, которым требуется долгий сон, чтобы освежиться после обычной усталости; и хотя с заботой и вниманием араба он потратил целый час, проверяя, как обращаются со своими лошадьми, прежде чем лечь отдыхать, все же после спокойного отдыха, длившегося около четырех с половиной часов, он проснулся и мгновенно вскочил с приготовленного для него тюфяка. Затем он немедленно разбудил молодого лорда Ленса, который вместе с пятью или шестью другими спал в той же комнате; но бедный юноша дико озирался по сторонам, поначалу, казалось, забыв, где находится; и потребовался намек от его английского друга, что старому лорду Руку, вероятно, придется рано вставать, прежде чем он сможет решиться подняться.

Вудвилл и его спутник пробыли в конюшне около пяти минут и как раз приступали к работе с полусонными конюхами, когда у открытой двери послышался голос, говоривший: "Это хорошо! - Так и должно быть!" - и, обернувшись, они увидели фигуру старого рыцаря, медленно удаляющегося в сторону другого отряда.

Еще через час они снова были в пути; но в этот день их переход был менее утомительным; и Вудвилл заметил, что их опытный предводитель, по-видимому, ожидал каких-то сведений из страны, в которую они продвигались; ибо на каждом привале он наводил справки о гонцах, разыскивавших его, и не раз останавливал крестьян на дороге, строго допрашивая их, хотя, казалось, никто толком не понимал, к чему он клонит. Он, казалось, тоже был в некоторой нерешительности относительно своего пути и поговаривал о том, чтобы отправиться в Орвиллерс или, по крайней мере, в Кончи; однако он остановился на ночь в Тиллолое и расквартировал своих людей в этой деревне и Сен-Никезе.

Вудвилл и его спутники разместились в последней, где также спал старый командир; но около трех часов ночи молодого англичанина разбудили голоса, за которыми последовал стук в соседнюю дверь; и, приподнявшись на локте, он прислушивался, чтобы выяснить, если возможно, в чем причина нарушения их покоя, когда дверь комнаты открылась, насколько позволяло тело одного из английских йоменов, который спал поперек нее.

- Привет! Мастер Вудвилл, - раздался голос лорда Рукка. — Встать и сесть на лошадей - надеюсь, ваши животные не сломались?

- У них было время отдохнуть с шести часов вчерашнего вечера, - ответил Вудвилл, - и их найдут такими же свежими, как всегда, потому что они хорошо питаются.

"Как все истинные англичане", - ответил старый солдат. - Присоединяйся ко мне внизу через минуту; я должен тебе кое-что сказать.

Одевшись и отдав поспешные распоряжения накормить и вывести лошадей, молодой англичанин спустился на первый этаж, где уже царила суета и, возможно, некоторый беспорядок. Лорд Рук был окружен несколькими своими офицерами и отдавал им приказы резким тоном нетерпения и спешки.

"Ha! Сэр англичанин, - воскликнул он, увидев Вудвилла, - сколько времени вам потребуется, чтобы удержаться в седле?

- Полчаса, - ответил Ричард Вудвилльский.

- И этим людям нужно два часа! - воскликнул старый предводитель. "Ну, слушайте же!" — и, отведя Вудвилла в сторону, он прошептал: "Так оно и есть: ревности не будет. Выводите своих лошадей как можно быстрее, и вы получите все самое лучшее, как я и обещал молодому графу. Вы должны знать, что я обязательно встречусь с нашим добрым герцогом в Пон-Сен-Максенс. Сегодня утром он совершает побег из Парижа, и поскольку он привел с собой всего четырех человек, я боюсь, что найдутся те, кто попытается остановить его. Его план состоит в том, чтобы отправиться с королем на охоту в лес Халлат, и там его встретит кто-нибудь, кто привезет ему письма, как будто из Фландрии, требующие его скорейшего возвращения. Затем он вежливо попрощается с королем и уедет. Я надеялся, что у меня было достаточно времени, чтобы быть поблизости со всеми моими силами, чтобы оказать ему помощь, если они будут преследовать его или остановят, хотя в только что полученной посылке он велел мне встретиться с ним в Пон-Сен-Максенс. Однако хорошо, что кто-то должен продвинуться дальше; и если вы сможете опередить нас, вы можете воспользоваться случаем ".

"Я не пропущу этого, — ответил Вудвилл, - но могут понадобиться две вещи: во-первых, письмо герцогу, а во-вторых, кто-нибудь, кто знает дорогу и лес".

- Какого рода письмо? резко спросил Де Рук. - Для чего это письмо?

- Чтобы призвать герцога обратно во Фландрию, - ответил Ричард Вудвилльский. "Я буду тем человеком, который доставит это, если понадобится".

"Да, это было бы неплохо, - ответил старый рыцарь, - хотя, без сомнения, он уже договорился с кем-нибудь встретиться с ним; но от двоих вреда не будет. Оно будет написано так, как если бы другие были отправлены раньше. Я позову своего секретаря, поскольку в письменности я ничего не смыслю".

"Тем временем я поищу проводника", - ответил Вудвилл и, выйдя вперед, осведомился у слуг молодого лорда Ленса и латников графа Шаролуа, нет ли кого-нибудь, кто был бы знаком с лесом Халлейт. Один из последних бывал там в прежние времена и кое-что помнил о дорогах, и Ричард из Вудвилла был вынужден довольствоваться этим объемом информации, надеясь встретиться на месте с каким-нибудь крестьянином, который мог бы лучше его ориентировать. Затем он отдал приказ без дальнейших промедлений вывести лошадей и снабдить каждое седло двумя порциями кукурузы; вернувшись к лорду Рукка, он застал его диктующим при свете лампы письмо человеку с выбритой макушкой. Не успел он договорить, поскольку речь доброго рыцаря не отличалась беглостью, как перед гостиницей послышался звон оружия и топот лошадиных копыт; и, оглянувшись с довольной улыбкой, старый солдат воскликнул: "Ха! это хорошо!— Это способ победить в Лос-Анджелесе. Вот, этого достаточно, мастер Питер; сложите и запечатайте. Потом за надписью, как ты умеешь".

Однако около пяти минут ушло на то, чтобы разогреть воск, завязать пакет и написать адрес, и все это время Ричард из Вудвилла наблюдал за происходящим с немалым нетерпением, опасаясь, что другие могут помешать ему выполнить задание, обещавшее некоторые отличия. Наконец все было готово; и, нетерпеливо схватив письмо, он выбежал из дома и вскочил в седло.

Лорд де Рук, сделав несколько предостережений и указаний, некоторое время шел рядом с лошадью молодого англичанина через деревню; но в конце концов он оставил его; и, ускорив шаг своего отряда, Вудвилл поскакал по направлению к мосту Сен-Максенс.


OceanofPDF.com

Глава XXVI - Достижение

*

Лес Халлат, от которого великий лес Шантийи, как его называют, на самом деле является лишь незначительным остатком, был во времена Филиппа Валуа одним из самых великолепных лесов того времени в Европе, давшим название целому району, посреди которого располагались прекрасный старый дворец и аббатство Святого Христофора, или Сен—Кристофль-ан-Халлат, место совершения многих важнейших сделок в истории Франции. Я не нахожу, чтобы дворцом часто пользовались в царствование Карла VI.; и весьма возможно, что он приходил в упадок, хотя пристроенное к нему аббатство все еще принадлежало его монахам, а лес по-прежнему служил местом охоты для французских монархов и их двора, поскольку был полон волков, оленей, кабанов и даже медведей (если мы можем верить рассказам того времени), которые охранялись с большей тщательностью, ото всех, кроме королевских, чем даже подданные Государя.

Огромное разнообразие местности — холмов, долин, источников, утесов, которые представлял этот район, — рек, пересекавших его, глубоких полян и диких саванн самого леса, деревень, городков, часовен, монастырей, которые как бы примостились в его недрах, — глубокое уединение одних частей, напряженная обработка других, пустынная безлюдность определенных мест и мягкое, спокойное однообразие, казалось бы, бесконечных деревьев, которые можно было встретить в разных урочищах, — придавали лесу неповторимый вид. Представьте себе одну из самых интересных и изменчивых сцен, по которым могла пройти нога человека. Искал ли он город или уединение, могилу или веселье, солнце или тень, здесь он мог выбирать по своему вкусу; и изменения неба зимой, летом, утром, вечером, при солнечном свете или в облаках вносили новые изменения в каждое отдельное место и еще больше разнообразили картину, которая сама по себе казалась бесконечной в своем разнообразии.

Около трех часов дня в начале мая, когда воздух был наполнен прохладным ветром и по небу плыли легкие облачка, джентльмен, полностью вооруженный, за исключением головы, с копьем на плече и пажом, несущим его шлем за спиной, медленно въехал в одну из широких саванн, следуя за крестьянином с посохом в руке, который, казалось, показывал ему дорогу. На его лошади были явные признаки того, что в тот день она долго скакала верхом, и у конюхов было мало времени, чтобы разгладить ее темно-коричневую шерсть; но, тем не менее, хотя она была несколько грубой и пыльной, крепкое животное, казалось, нисколько не устало; и, судя по его быстрому взгляду, изогнутому гребню и нетерпеливой округлости колен, словно ему не терпелось прибавить ходу, можно было предположить, что он отдохнул с дороги и отведал свою порцию кукурузы.

"Да, в охоте есть пикантность", - сказал джентльмен, заметив взглядом человека, одетого в зелено-коричневое, который стоял, держа в руках пару высоких собак, на углу одной из дорог, ведущих в самую гущу леса. - Ты правильно повел нас, добрый парень. Вот твой гердон.

Крестьянин взял деньги и, поскольку они были несколько больше, чем было обещано, отвесил низкий грубый поклон и заковылял прочь; а джентльмен, повернувшись к своему пажу, поманил его к себе.

- Как ты думаешь, Уилл, достаточно ли ты владеешь французским, - спросил он по-английски, когда мальчик оказался рядом с ним, - чтобы сказать им, где мы находимся и что делать?

"О, я заставлю их понять", - ответил паж со всей уверенностью юности. "Я выучил несколько слов в Генте и еще несколько по пути; и то, чего не может сделать язык, должны сделать руки и голова".

- Что ж, дай мне шлем, - сказал его хозяин, - а ты возьми мою заколку. - и, взяв из рук мальчика шапель де фер, он надел ее себе на голову, поднял забрало так, чтобы оно уперлось в гребень, и медленно поехал к сопровождающему погоню, который со всем рвением охотника внимательно наблюдал за аллеей.

- Доброе утро, друг мой, - поздоровался джентльмен по-французски.

- Добрый день, сэр, - ответил пикантер, ибо простолюдины всегда очень стараются соблюдать точность в отношении времени суток. Однако он не оглянулся, и незнакомец продолжал расспрашивать, не охотился ли король в лесу.

Мужчина повернулся и посмотрел на спрашивающего. Его великолепные руки свидетельствовали о том, что он джентльмен; и он был один, так что о какой-либо измене не могло быть и речи. - Да, сэр, - ответил пикерист. - Я жду его с минуты на минуту. Вы хотите его видеть?

- Ну, не совсем, - ответил незнакомец. - Кое-кто из людей сказал мне, что с ним был добрый герцог Бургундский, и, поскольку я хочу поговорить именно с ним, если их слухи верны, это может сэкономить мне дорогу в Париж.

"Добрый герцог с королем, — возразил человек, - но я не знаю, долго ли он протянет в жизни: говорят, фортуна изменяет благосклонность, и в последнее время времена изменились - хотя это не мое дело, и поэтому я ничего не говорю; но герцог всегда был другом Палаты общин и горожан Парижа больше, чем кто-либо другой".

- Хорошо ли они сегодня повеселились? - спросил Ричард из Вудвилля, ибо, несомненно, читатель уже узнал одного из собеседников в этом диалоге. - Уже несколько поздно в этом году, не так ли, пикер?

"Да, для разных видов дичи, - ответил человек, - но одни еще не вышли, а другие только что появились; и мы вынуждены позаботиться о здоровье бедного старого короля. Он только что освободился от своей черной болезни, и провел бы этот день великолепно, если бы Ахилл, субвентор, который всегда ошибается и всегда знает лучше, чем кто-либо другой, не ошибся, в какой стороне лежала трасса. Но послушайте! они возвещают смерть: зверь убит, и не дальше этого пути, погубите его. Мои собаки сегодня не могли отдышаться".

- Тогда, я полагаю, они сюда не придут? - спросил Ричард Вудвилльский.

"О да! тысяча шансов из одного, что они это сделают", - ответил мужчина. "Если они загонят еще одно животное, они должны покинуть эту территорию и перейти дорогу в Санлис; и если они вернутся с тем, что у них есть, они должны пойти по парижскому проспекту, так что в любом случае они придут сюда".

Пока он говорил, в некотором отдалении послышался громкий собачий вой и звуки рогов; и Вудвилл, доверившись проницательности пикера в отношении направления, которое примет Суд, терпеливо подождал, пока стихнут звуки, сопровождавшие кюре, а затем окинул взглядом аллею. Минут через десять на дороге начали появляться всадники, а затем из одного из боковых переулков выехала великолепная компания, за которой следовала растерянная толпа людей, лошадей и собак. Они двинулись вперед легким шагом, и Ричард Вудвилльский спросил своего спутника, который был герцогом Бургундским.

- Как, вы его не знаете? - спросил мужчина с некоторым удивлением. "Хорошо, держись подальше, и я скажу тебе, когда они будут рядом".

Молодой англичанин, не отвечая, отвел свою лошадь на шаг или два назад, чтобы занять позицию за выступающим углом леса; и, пока пикерист продолжал смотреть вниз по аллее, все еще держа своих собак на поводке, Вудвилл быстро оглянулся назад, чтобы посмотреть, не сможет ли он разглядеть что-нибудь о своем паже. Мальчик был ближе, чем он думал, но благоразумно обошел саванну сзади, где дерн был мягким и несколько влажным, так что его приближение ускользнуло как от глаз, так и от ушей королевского слуги, пока, подойдя к своему господину, он не сказал что-то, что, хотя и было произнесено вполголоса, заставило мужчину обернуться. Однако в тот же момент первые два всадника свернули с дороги на открытое пространство, и сразу же после этого появилась основная группа.

Во главе его, на шаг впереди всех остальных, шел мужчина, на вид далеко за пределами среднего возраста, с седыми волосами и благородной осанкой, но с ввалившимися и увядшими щеками, скорее от болезни и забот, чем от прожитых лет. Его глаза были необычайно ясными и тонкими, и в них не было видно ни следа той смертельной болезни, которая поглотила более половины его дней. Внешность его действительно выдавала человека высокого интеллекта; и хотя плечи его были несколько сутуловаты, а сидение на лошади не очень прочным, в нем сохранились те прекрасные формы и достоинство осанки, которые отличали несчастного Карла в прежние дни.

Вплотную за королем ехал юноша лет восемнадцати-девятнадцати с красивым, но несколько свирепым и надменным выражением лица, бесцветными и голыми щеками и яркими, но измученными глазами; а рядом с ним ехал юноша несколько моложе, с более свежим и здоровым цветом лица, на губах которого то и дело играла веселая и распутная улыбка. Почти вровень с ними стояли три или четыре джентльмена, один далеко преклонных лет, а другой очень молодой; в то время как персонаж, ближайший к тому месту, где сидел Ричард Вудвилльский, казался все еще в расцвете сил, крепкий, но не толстый, широкий в плечах, с длинными конечностями, хотя и ненамного выше среднего роста. Он был одет в высокие сапоги и длинные полосатые чулки синего и красного цветов с плотно облегающей горловиной синего цвета, а также длинную мантию с отороченными мехом рукавами, свисавшую до самых стремян. На голове у него была шапочка из тонкой ткани, по форме напоминающая индийский тюрбан, с большим и великолепным рубином спереди и пером, свисающим над левым ухом. Его осанка была царственной и открытой, взгляд ясным и пристальным, а в уголках губ застыло твердое и решительное выражение, которое хорошо подходило к лицу человека, получившего имя Джон Смелый.

- Если это не герцог Бургундский, - тихо сказал Ричард Вудвилльскому пикировщику, когда группа приблизилась, - то я сильно ошибаюсь.

"Да, да, - ответил мужчина, кивая головой, - это он, благослови его Господь! — а это герцог Аквитанский, сын короля, прямо перед ним. Кроме того, на другой стороне есть герцог Баварский...

Молодой англичанин не стал дожидаться перечисления имен всех особ королевской свиты, но, как только сам король проехал, сразу же подъехал к герцогу Бургундскому, который обернулся и посмотрел на него с некоторым удивлением, в то время как молодой бледный герцог Аквитанский нахмурился, устремив на него вопросительный, но недовольный взгляд.

"Милорд герцог, - сказал Вудвилл, протягивая письмо, полученное им от Де Рука, - я привез вам это из Фландрии".

Герцог взял его и, не останавливая лошадь, а просто перекинув уздечку через руку, развернул письмо и просмотрел содержимое. "Ха!" - воскликнул он, прочитав— "Ха! Благодарю вас, сэр. - и, сделав знак Ричарду и его пажу следовать за ним, он пришпорил коня и, обогнав двух юных принцев, встал рядом с королем.

"Этот джентльмен, сир, - сказал он, показывая письмо, - привез мне тревожные вести из моего бедного графства Фландрия, которые требуют моего немедленного присутствия; и поэтому, хотя мне и не хочется покидать вас, царственный господин, в то время, когда мои враги сильны в вашей столице и при дворе, я вынужден даже поспешно откланяться; но я вернусь со всей возможной скоростью".

Король натянул уздечку и, обернувшись, нерешительно перевел взгляд с герцога на Ричарда Вудвилльского; но после минутной паузы он ответил с холодным и натянутым видом: "Что ж, герцог Бургундский, если так нужно, уезжай. Счастливого пути тебе, кузен. - и, не прощаясь, он бросил взгляд на своих сыновей и поехал дальше.

Герцог Бургундский низко поклонился и придержал коня, пока королевская свита проезжала дальше, обменявшись не слишком умиротворяющими взглядами с молодым герцогом Аквитанским, своим зятем, и подав знак четырем или пяти джентльменам, которые следовали в арьергарде, но тут же отделились от процессии и выстроились вокруг него.

- Кто вы такой, сэр? - спросил я. - потребовал принц, поворачиваясь к Вудвиллу, в то время как король и его двор медленно продвигались к отдаленной части саванны, и, судя по движениям разных джентльменов вокруг герцога Аквитанского, там, казалось, шло какое-то торопливое совещание.

- Английский джентльмен, милорд, служащий графу, вашему сыну, - ответил Вудвилл без дальнейших объяснений; но, увидев, что несколько полностью вооруженных людей, следовавших за основной группой придворных, были подозваны, он добавил: "Мне кажется, прекрасный сэр, нельзя терять много времени. Вон тот путь — я не один. Не ответив, герцог бросил быстрый взгляд в сторону королевской свиты, пришпорил коня и быстро поскакал по дороге, на которую указал Вудвилл. Однако едва он покинул саванну и вступил на длинную широкую аллею, как позади послышался топот копыт скачущей галопом лошади и чей-то голос воскликнул: "Милорд, милорд герцог! у короля есть несколько слов для твоих ушей.

Приближался один всадник, но чуткий слух Ричарда Вудвилльского уловил топот другой лошади, следовавшей за ним, хотя угол леса закрывал вид на королевский кортеж.

- Честное слово, - ответил герцог, поворачивая голову к посыльному, но не останавливаясь, - они должны быть задержаны еще на минуту. Мое дело не терпит отлагательств. Но, даже говоря это, он заметил несколько вооруженных людей, следовавших за первым и как раз входивших в переулок беспорядочной и разрозненной линией.

"Но вы должны, милорд!" - воскликнул джентльмен, который только что подошел. "У меня приказ применить силу".

Герцог и его приближенные схватились за мечи, но Вудвилл высоко поднял свое копье над головой и потряс им в воздухе, крича: "Эй, вот оно!—Хо! Скачите, милорд, скачите! Я остановлю их.

- А теперь золотые шпоры вместо хорошего копья! - воскликнул герцог бургундский. - Но я не позволю тебе сражаться одному, друг мой! - и, развернув коня, он выстроил свой маленький отряд поперек дороги.

- Эй, там! Эй! - снова крикнул Вудвилл; и тотчас же он услышал ответный звук рога из леса. "Первый человек мой, милорд", - крикнул он, вставляя свое копье в остальных и опуская забрало. "Отступайте к нашим друзьям сзади: вы безоружны!" - и, пришпорив своего скакуна во весь опор, он обогнал королевского гонца (который был одет только в охотничью одежду) и направился к латнику, который мчался во весь опор примерно в пятидесяти ярдах впереди отряда, посланного арестовать герцога. Его противник немедленно тоже атаковал своим копьем; никаких объяснений не требовалось, и два кавалера встретились в полном замешательстве между сторонами. Копье француза ударило прямо в кирасу Вудвилла и разнесло ее в щепки; но наконечник копья молодого англичанина задел горжетку его противника, и, не дрогнув в седле, он повалил его обратно через круп на землю. Затем, быстро развернувшись, он поскакал обратно к герцогу; в то время как быстрым шагом, но в идеальном порядке его отряд поравнялся с молодым лордом Ленсом; и английские лучники, спрыгнув на землю, вложили стрелы в тетивы и натянули луки до ушей, ожидая сигнала выпустить безошибочную стрелу.

- Стойте! стойте! - закричал герцог. — Доблестно сделано, благородный сэр! - Вы спасли меня; но давайте не будем проливать кровь без необходимости. - и, окинув взглядом отряд Вудвилла, он добавил: - Мы намного превосходим их численностью; они никогда не посмеют напасть на нас.

Пока он говорил, французские воины приостановили свое наступление, и некоторые из передних, спешившись с лошадей, подняли поверженного кавалера с земли, и было видно, как они расшнуровывают его шлем. В то же время джентльмен, который первым последовал за герцогом Бургундским, начал тихо отступать к своим друзьям, и хотя герцог громко приказал ему остановиться, он не выказал ни малейшего желания подчиняться.

"Должен ли я вернуть его, благородный герцог?" воскликнул молодой лорд Ленс, стремясь снискать хоть какую-то славу.

- Да, скачи за ним, юный сэр, - сказал Джон Смелый.

- Помните, он безоружен! - воскликнул Ричард Вудвилльский, увидев, что юноша обнажил копье, и испугавшись, как бы тот в своем энтузиазме не забыл о военном обычае.

- У вас поистине рыцарский дух, сэр, - сказал герцог, поворачиваясь к молодому англичанину. - Знаете ли вы, милорд Вьефвильский, кто этот джентльмен, которого он только что выбил из седла?

- Я думаю, граф де Водемон, - ответил дворянин, к которому он обращался. - Я видел его во главе латников в лесу.

"О, да, это он", - подтвердил другой. "Разве вы не видели крестовины на его корпусе?"

"Добрый рыцарь и отважный кавалерист, как никогда, держал копье", - заметил герцог Бургундский. "Молодая пустельга поймала ястреба", - продолжал он, когда лорд Ленс, подъехав к тому, за кем он гнался, с явной неохотой вернул его обратно к бургундскому отряду.

"Ах! мой добрый лорд из Вертуса, - воскликнул Джон Смелый, - ты вернулся с половиной своего послания. Тьфу! никогда не бледней, парень! Мы не причиним вам вреда, хотя среди нас есть сильные руки, в чем вы только что убедились. Передайте королю мой скромный долг и скажите ему, что я должен был немедленно выполнить его королевский приказ и вернуться, но у меня очень срочные дела, и я не знаю, как долго меня могут задержать, чтобы выслушать его королевскую волю ".

- А что я должен сказать господину нашему? - спросил граф де Вертюс. - Ибо господин де Водемон, закадычный друг его сына, свергнут вашим народом и, боюсь, едва не убит?

- Моя дочь должна быть закадычным другом его сына, - резко ответил герцог, - но, похоже, она им не является; а что касается господина де Водемона, то, возможно, вам лучше сказать королю, что он ехал слишком быстро и упал: это сделает ему больше чести, чем если вы скажете, что он встретил бургундского оруженосца на честном и ровном пути и был выбит из седла, как неуклюжий паж; а теперь, милорд де Вертюс, желаю вам доброго времени суток. Ты только что сказал что-то о силе, но, мне кажется, ты забудешь это, и я тоже.

Сказав это, герцог повернул коня и поскакал прочь по аллее; английские лучники снова вскочили на коней; и Ричард Вудвилльский, сделав знак молодому лорду Ленскому остановиться, заставил весь свой отряд выстроиться перед ним, а затем со своим спутником замыкали шествие. Несколько французских латников следовали за ними на почтительном расстоянии, пока отряд не достиг деревни Флерин в лесу; но там, убедившись, что поблизости нет большего отряда бургундцев, что могло бы сделать возвращение короля в Париж несколько опасным, они остановились и отступили.

Герцог не раз оборачивался, чтобы понаблюдать за их действиями; и больше он не обращал внимания на Ричарда Вудвилльского, пока французский отряд не скрылся из виду. Однако, когда они скрылись из виду, он подозвал его к себе и расспросил о нем самом.

"Я не помню, чтобы вы говорили о моем сыне, прекрасный сэр, - сказал он, - и я не из тех, кто забывает людей, которые поступают так, как вы сегодня".

"Я пробыл в ваших владениях, милорд герцог, совсем недолго", - ответил Ричард Вудвилльский. "Поскольку я прибыл в поисках почетных случаев к самому рыцарскому двору в Европе и поскольку я был снабжен письмами от моего Государя к вам и к вашему сыну, в которых милостиво ручался за мою верность, граф был любезен предоставить мне участие во всем, что должно было быть сделано сегодня. Так случилось, что этим утром я был в седле несколько раньше остального отряда лорда Рука, а мои лошади были несколько посвежее, и добрый старый рыцарь отправил меня вперед, полагая, что вам может понадобиться помощь до того, как вы доберетесь до назначенного вами места встречи.

- Да, он рассудил правильно, - ответил герцог. - и если бы я знал это, когда писал ему, как узнал вчера, я бы схватил его у ворот Парижа, потому что мое спасение вообще было чудом. Они только отложили арест или заколачивание меня в моем отеле до возвращения короля с охоты, чтобы уберечься от восстания горожан. У вас есть это письмо от короля Генриха, касающееся вас?

- Оно у моего пажа в кошельке, благородный герцог, - ответил молодой англичанин. - Не соблаговолите ли вы взглянуть на него?

Джон кивнул головой, и, подозвав мальчика, Ричард Вудвилльский взял у него письмо и вложил его в руки принцу. Герцог с улыбкой вскрыл и прочел его; затем, повернувшись к Вудвиллу, сказал: "Вы оправдываете похвалы в адрес вашего короля, и я выполню его просьбу, как обязан. Люди смотрят на него, сэр, глазами ожидания и предвидят грядущие великие свершения. Мне дорога его дружба, и каждый, кого ему будет угодно послать, удостоится чести от моих рук ради него. Ах, вот и мост Сен-Максенс и светлая Уаза. Де Рук, вероятно, к этому времени уже там.

- Я в этом не сомневаюсь, милорд, - ответил Ричард Вудвилльский. - он не мог сильно отстать.

- Кто этот юноша, - спросил герцог, - который, кажется, ваш второй в оркестре?

- Один из ваших собственных вассалов, благородный сэр, - ответил английский джентльмен, - исполненный чести и рвения к вашей службе, который когда-нибудь станет отличным солдатом. Он - молодой лорд Ленса.

- Ах! - печально произнес герцог. - У меня для него плохие новости. Его дядя Шарль - пленник в Париже, его увезли прямо из моего дома на моих глазах; и я сильно сомневаюсь, что они доведут его до смерти. Сообщите ему об этом спокойно сегодня вечером, сэр. Но смотрите! вот несколько человек из отряда старого доброго Де Рука, которые присматривают за нами. Думаю, он не услышал бы дурных вестей о своем герцоге, не поскакав ему на выручку.

Сказав это, он пришпорил коня и, прежде чем достиг моста Сен-Максенс, встретил одну или две небольшие группы латников, которые приветствовали его, когда он проезжал мимо, крича: "Бургундия! Бургундское!" - и пристроился позади отряда Ричарда Вудвилльского. Единственная улица маленького городка была запружена народом; и перед дверями двух постоялых дворов, которыми тогда владело это место, был замечен отряд сеньора Рука: люди спешились, кормили своих лошадей, но все были вооружены и готовы вскочить в седло по первому требованию.

Приближение герцога было встречено громкими приветственными криками — не только его собственных солдат, но и жителей города; ибо в северных и восточных провинциях Франции, а также в столице Иоанн Смелый был самым популярным принцем того времени. Де Рук немедленно подошел пешком, чтобы придержать ему стремя, но его господин схватил его за руку и сильно сжал ее, сказав: "Видишь, старый друг, я в безопасности — благодаря твоей заботе и поведению этого молодого джентльмена".

"Да, я думал, у него все получится, - ответил старый солдат, - потому что утром он встает рано".

- Он молодец, - сказал герцог, спешиваясь, и, повернувшись к Вудвиллу, который спрыгнул с лошади, сказал: - Вы по праву заслуживаете некоторой чести от моих рук. Хотя у нас нет готовых шпор, я назову тебя сейчас, а вооружать тебя мы будем потом, в Лилле. Преклони колени".

Ричард Вудвилльский преклонил колено перед собравшейся вокруг толпой; и, обнажив свой меч, герцог Бургундский обратился к нему, как обычно, с короткой речью об обязанностях рыцаря, завершив ее словами: "итак, помните, что эта честь является не только наградой за прошлые деяния, но и поощрением к деяниям в будущем. Это узы, а также отличие, благодаря которым вы обязаны исправлять обиженных — защищать угнетенных — управлять собой незаметно - служить своему Суверенному Господину — и быть другом и защитником женщин, детей, слабых и бессильных. Пусть твое копье будет первым в битве; пусть твой кошелек будет открыт для бедных и нуждающихся; пусть твой щит будет убежищем вдовы и сироты; и пусть твой меч всегда будет обнажен во имя твоего короля, твоей страны и твоей религии. Во имя Господа, святого Михаила и святого Георгия, я нарекаю тебя рыцарем. Будь верным, правдивым и доблестным".

При каждом из последних слов он наносил ему легкий удар лезвием своего меча по шее; и толпа вокруг, весьма довольная каждым представлением, издавала громкие возгласы одобрения, когда молодой рыцарь вставал; и герцог заключил его в объятия и горячо обнял. Старый де Рук и дворяне, сопровождавшие Джона Смелого из леса, один за другим пожали молодому англичанину руку, а герцог, повернувшись к лорду Ленскому, добавил с милостивой улыбкой: "Я надеюсь вскоре сделать то же самое для вас, молодой сэр. А пока, чтобы у тебя был случай заслужить рыцарское звание, я назначаю тебя одним из моих оруженосцев, и, по милости Божьей, тебе недолго придется бездельничать.

Юноша радостно поцеловал ему руку, и герцог удалился в гостиницу. Ричард Вудвилльский остановился на мгновение, чтобы раздать несколько пригоршней денег толпе, которая вокруг выкрикивала "Щедрость", а затем последовал за старым лордом де Рук, чтобы сообщить ему обо всем, что произошло в лесу Халлат, прежде чем они вместе отправились получать дальнейшие приказы герцога Бургундского.[8]


OceanofPDF.com

Глава XXVII - Краткое содержание

*

После возвращения Иоанна Смелого из Парижа во Фландрии и Бургундии царили суета и оживление. Днем и ночью гонцы пересекали страну от одного города к другому, и в каждом замке страны собирались латники и лучники; в то время как через границу из Франции прибывали толпы недовольных вассалов Карла VI, стекавшихся предложить услуги или совет великому феодалу, который теперь был почти в открытой войне, если не против своего Государя, то по крайней мере против фракции, в руки которой этот Государь (снова впавший в маразм) попал. Однако если страна в целом была взбудоражена, то в гораздо большей степени это касалось города Лилля, где герцог продлил свое пребывание на несколько недель. Там, день за днем, в замке проводились советы; и день за днем не только со всех концов обширных территорий герцога, но и из соседних государств прибывали толпы его друзей и союзников. Жители Гента, Брюгге и Ипра прислали своих депутатов; герцог Брабантский, епископ Льежский, граф Клевский явились собственной персоной; и даже коннетабль Франции Валеран, граф Сен-Поль, занял свое место за столом герцога Бургундского и смело отказался отдать свой посох посланцам, присланным из Парижа с требованием об этом. Облако войны, очевидно, сгущалось, и иностранные принцы с нетерпением ожидали, как и когда начнется борьба; но взоры обеих противоборствующих сторон были с тревогой обращены к одному из соседних государей, которому, как все предвидели, суждено было сыграть важную роль во внутренних распрях Франции. К Генриху Английскому обращались оба, и каждый изо всех сил старался не только умилостивить монарха, но и заручиться доброй волей нации. За всеми англичанами, как во Франции, так и в Бургундии, ухаживали высокопоставленные лица; и Ричард Вудвилл теперь был особенно отмечен почетом как герцогом Бургундским, так и молодым графом Шаролуа. Последний открыл свое искреннее и великодушное сердце человеку, всем поведением которого он был поражен и доволен с самого начала; и та близость, которая так быстро нарастает в трудные времена, легко переросла в дружбу в повседневном общении, которое имело место между ними. Они были постоянными спутниками; и не раз после наступления темноты принц приводил Ричарда в личный кабинет своего отца, где между ними проводились консультации не только по вопросам войны и военной дисциплины, за которые молодой английский рыцарь приобрел высокую репутацию, по донесениям старого лорда Рука, но и по вопросам, связанным с политикой английского двора, относительно которых герцог стремился получить от откровенного характера Вудвилла больше информации, чем он мог получить где—либо еще. Но, как мы показали, Ричард Вудвилльский мог быть как осторожным, так и откровенным; и на все открытые вопросы он сдержанно отвечал, что ему ничего не известно о взглядах или намерениях своего Государя; но что ему хорошо известно, что Генрих Английский высоко ценит и любит своего двоюродного брата Бургундского и никогда не откажет ему, когда потребуется, в дружеских действиях. Далее, сказал он, герцог должен обратиться к доброму сэру Филипу де Моргану, человеку, который, как он полагал, хорошо осведомлен обо всех целях короля.

И граф Шаролуа, и его отец улыбнулись этому ответу и многозначительно переглянулись.

- Вы показали мне, сэр Ричард, - сказал герцог, - что на самом деле не знаете, что думает король по таким вопросам. Сэр Филип де Морган был самым доверенным посланником своего отца; но разве его собственный посланник не самый доверенный? Поведение вашего монарха в некоторых вещах странно. Он добавил к своим агентам при нашем бедном дворе благородного и мудрого человека, которого ненавидел его отец.

- Потому что, мой преосвященный господин, - ответил молодой рыцарь, - он судит иначе и находится в ином положении, чем его отец. Генрих IV, как всем известно, отнял корону у слабого и порочного короля, но обнаружил, что те, кто когда-то были ему равными, не желают быть его подданными. Хотя он был могущественным, мудрым и политичным правителем, его жизнь была борьбой, в которой он действительно мог одерживать победы и покорять врагов на поле боя, но он вырастил новых предателей в своем собственном сердце, новых врагов внутри себя — я имею в виду, милорд, зависть и вражду. Наш нынешний король вступает на престол по наследству, и его отец оставил ему корону, наполовину лишенную шипов. Его воспитание тоже было иным: он никогда не страдал от угнетения, ему не на что было мстить; никогда не боролся с врагами, он не боится вражды. В моей стране говорят, что один человек строит дом, а другой живет в нем. Так происходит с каждым, кто завоевывает трон; он должен поднять и укрепить структуру своей власти только для того, чтобы оставить совершенную структуру другому ".

Герцог подпер голову рукой и глубоко задумался. Честолюбивые замыслы, часто пробуждавшиеся при одном имени Генриха IV, были отвергнуты моралью его жизни; и хотя Джон Смелый не мог расстаться с ними, он направил свои мысли в другое русло и стремился узнать у Ричарда Вудвилльского характер и склонности английского монарха, если не о его намерениях и замыслах. В этих вопросах молодой рыцарь был более открытым и безоговорочным. Он изобразил монарха таким, каким он был на самом деле, рассмеялся, когда принц заговорил о его юношеской необузданности, и сказал: "Это была всего лишь маска, благородный герцог, надетая ради забавы и, подобно визирю актера, снятой в тот момент, когда ему было удобно снова появиться. Те, кто судит о короле по подобным чертам характера, окажутся прискорбно обманутыми ". И он продолжил описывать энергию ума Генриха в выражениях, которые — хотя герцог мог бы приписать часть похвал молодому энтузиазму — все же оставляли в сознании слушателя совершенно иное впечатление относительно реального характера английского короля.

Я уже говорил, что эти свидания происходили не раз, а также что обычно они происходили наедине; ибо герцог не хотел возбуждать зависть в своих бургундских подданных; но не раз при них присутствовали несколько иностранных дворян, прибывших ко двору Лилля, и между графом Сен-Полем и Вудвиллом быстро установилась некоторая близость. Граф, раздраженный тем, что он считал несправедливым, разработал множество планов дерзкого сопротивления французскому двору. Он думал о том, чтобы собрать людей и, как союзник Бургундии, выступить с оружием в руках против группировки арманьяков и дофина; он думал о том, чтобы посетить Англию и, со своей стороны, вести переговоры с Генрихом V; и от молодого английского рыцаря он стремился получить как информацию, так и помощь. В этом выдающемся дворянине было много качеств, заслуживающих уважения, и Вудвилл охотно давал ему все, что мог, советы; и все же он пытался отговорить его от того, чтобы первым поднимать знамя восстания, указывая, что, хотя состояние ума короля Франции и отсутствие всякой законной власти у тех, кто правил, могли оправдать принца, столь близкого к королевской семье, как герцог Бургундский, в борьбе за долю той власти, которой, по его мнению, злоупотребляли, тем более что он был суверенным принцем, хотя и враждующим за некоторые из своих территорий к короне Франции , однако низший человек вряд ли мог сам взяться за оружие, не навлекая на себя обвинения в государственной измене, которые могли тяжким грузом пасть на его голову, если бы герцог в конечном счете нашел причину воздержаться от войны.

Граф выслушал его доводы и, казалось, задумался над ними; и хотя никто не любит, когда его отговаривают от пути, к которому толкает страсть, он был достаточно опытен, чтобы хорошо подумать о том, кто дал бы такой совет, каким бы неприятным он ни был в данный момент.

Так прошел почти месяц с того дня, как молодой англичанин покинул Гент; и так переменчивы и неопределенны были события того времени, что он не решался отлучиться от Бургундского двора даже на час, чтобы не упустить возможность добиться продвижения по службе и славы. Однако за это время он многого добился. Он больше не был чужаком. Пути и привычки Двора были ему знакомы; он был товарищем всех и другом многих, которые при его первом появлении смотрели на него недобрыми глазами; и в истории молодого рыцаря произошло много событий, незначительных по сравнению с великими интересами, которые происходили вокруг, но важных для него самого. Церемония посвящения в рыцари была должным образом совершена, герцог выполнил свое обещание в первый раз и завершил то, что было только начато в Пон-Сен-Максенс. И все же сам этот поступок, каким бы приятным он ни был для человека, жаждущего чести, не мог не вызвать некоторого беспокойства в душе молодого англичанина. Подобные мероприятия сопровождались большим количеством зрелищ и сопровождались значительными расходами. До сих пор все свои расходы он нес сам, и он увидел, что его состояние уменьшается гораздо быстрее, чем он ожидал. Хотя ему были отведены апартаменты в Грэвенстине в Генте, в Лилльском замке ему не предоставили ни одной; и не было упомянуто о возмещении ему того, что он заплатил.

Однако однажды, в начале июня, его вызвали к герцогу, и он застал его только что вернувшимся с совещания с депутатами от добрых городов Фландрии. Лицо принца было веселым и улыбающимся; и когда он проходил по галерее к своим личным покоям, он воскликнул, обращаясь к некоторым из своих советников: "Пусть никто не говорит, что у меня нет хороших и великодушных подданных. Ha! Сэр Ричард, — продолжал он, когда его взгляд упал на молодого англичанина, - ступайте в комнату моего сына - он хочет вам кое-что сказать.

Ричард Вудвилльский поспешил повиноваться, но графа де Шаролуа не было в его апартаментах, когда он прибыл, и прошло несколько минут, прежде чем появился молодой принц. Однако, когда он наконец появился, за ним последовали трое или четверо его людей с какими-то большими сумками, по-видимому, с деньгами, которые были положены на стол в приемной.

- Ступайте, мальчики, - сказал граф, обращаясь к своим пажам. - а ты, Годфри, проследи, чтобы все было готово к полудню. А теперь, друг мой, - продолжил он, как только комната опустела, - у меня есть для тебя новости, и, надеюсь, тоже приятные. Во-первых, я еду в Гент, и вы можете составить мне компанию, если хотите.

- С превеликим удовольствием, милорд граф, - ответил Ричард Вудвилльский, - ибо, по правде говоря, почти весь мой багаж все еще там, и у меня почти нет одежды, в которой я мог бы прилично появиться при дворе вашего отца. У меня есть и другие дела, которыми я хотел бы заняться в Генте.

- Ручаюсь, какая-нибудь прекрасная дама, - ответил граф, смеясь. - Я заметил кольцо с рубином в вашем бус-тете; но, поверьте, у нас на руках дела посерьезнее, чем изысканные наряды или прекрасные дамы. Я иду набирать людей, сэр рыцарь, и тебе поручено делать то же самое. Мой отец хотел бы, чтобы ты увеличил свой отряд до пятидесяти лучников, обучаемых и дисциплинируемых твоими собственными людьми. Чем больше англичан вы сможете привлечь, тем лучше, потому что, похоже, в вашей стране вы славитесь своим луком; но и наши достойные граждане Брюгге не лишены мастерства ".

"Честное слово, милорд, - ответил Ричард Вудвилльский, - я не очень хорошо знаю, как повиноваться приказу благородного герцога, ибо мои богатства весьма скудны, и это все, что я могу сделать, чтобы содержать свой отряд в том виде, в каком он есть".

"Ha! ты здесь, мой друг? - спросил молодой принц с улыбкой. - Что ж, вы долго и терпеливо терпели нашу бедность; но теперь добрые города пришли нам на помощь, и мы вернем наш долг. Один из этих мешочков предназначен для вас, и вы обнаружите, что в нем достаточно средств, чтобы выплатить вам то, что вы потратили, вознаградить ваших лучников по английскому тарифу, который, я полагаю, составляет шесть фунтов стерлингов в день за прошедший месяц, — платить им в течение трех месяцев вперед и увеличить ваш отряд, как я уже сказал, до пятидесяти человек. Вы найдете там тысячу лилий из золота, или, как мы их называем, франков, каждая из которых стоит около сорока ваших стерлингов.

"Тогда их гораздо больше, чем нужно, мой добрый господин", - ответил молодой рыцарь. - Половины этой суммы было бы достаточно.

- Совершенно верно, - ответил граф, - но никто не служит бургундскому дому должным образом без гердона, моего доброго друга. Мой отец посвятил тебя в рыцари, потому что ты хорошо проявил себя с оружием в руках, как в Англии, так и в его присутствии; но рыцарство - слишком высокая и священная вещь, чтобы быть наградой за какую-либо личную выгоду, оказанную принцу. Мой отец подумал бы, что он унизил этот высокий орден, если бы присвоил его даже за то, что спас его от смерти или плена, как это удалось сделать вам. Поэтому за это доброе дело он дает тебе остальное; и я верю, что вскоре у тебя появятся средства выиграть еще больше ".

Ричард Вудвилльский выразил свою благодарность, хотя с обычным для того времени рыцарским жеманством отрицал всякую заслугу в том, что он сделал, и придавал этому как можно меньше значения. Однако была одна трудность в увеличении его отряда, которую он должен был объяснить молодому графу и которая проистекала из обещания, данного им своему собственному Государю, быть готовым присоединиться к нему по первому зову. Но это было быстро устранено, поскольку было решено, что в случае, если его услуги потребуются королю Генриху, он должен быть волен удалиться с йоменами, которые тогда сопровождали его, и что остальная часть войска, которое вот-вот будет набрано, в этом случае должна быть передана под командование любого офицера, которого назначит герцог.

Как это было принято в то время, был вызван писарь и составлен контракт, в котором указывались условия, на которых молодой рыцарь должен был служить в бургундских войсках, количество латников и лучников, которых он должен был вывести на поле боя, жалованье, которое они должны были получать, оружие и лошади, с которыми они должны были появляться, и даже бургундские плащи, которые они должны были носить. Каждая сторона сняла по копии и подписала; и Ричарду Вудвилльскому повезло, что молодой граф предложил эту предосторожность. Были добавлены обычные пункты, касающиеся пленных, исключающие особ королей и принцев крови из числа тех, кого молодой рыцарь мог выставить для выкупа в качестве своих законных пленников; но граф специально отказался от своего права на треть выигрыша в войне, которое, как правило, принадлежало великому вождю, у которого служил любой рыцарь или оруженосец.

Уладив все эти вопросы, Ричард Вудвилльский поспешил обратно в гостиницу под названием "Щит Бургундии", где он и его люди остановились, и приготовился сопровождать графа в Гент. Когда он вернулся в замок со своими людьми, оседлавшими коней и вооруженными, он обнаружил, что двор полон рыцарей, дворян и солдат, готовых выступить в назначенный час; и на какое-то время ему показалось, что молодой принц, возможно, направляется в Гент с большим войском, чем добропорядочные горожане, ревниво относящиеся к своим привилегиям, были бы очень рады принять; но как только зазвучала труба и все войско двинулось по подъемному мосту на улицы Лилля, семьсот или восемьсот человек, из которых состоял отряд, разделились на разные отряды и отправились в путь. каждый шел своей дорогой. Один продолжал свой путь к Амьену, другой - к Турне, третий - к Касселю, третий - к Бетюну, третий - к Дуэ; а граф и его свита, численностью около ста человек, поехали в направлении Гента, которого они достигли около четырех часов следующего дня.

За исключением лорда де Кроя, между которым и молодым англичанином установились довольно близкие отношения, графа де Шаролуа сопровождал не кто иной, как Ричард Вудвилл, джентльмен рыцарского звания; и, поскольку это высокое военное положение ставило его в один ряд с принцами, эти два джентльмена были главными спутниками молодого графа по дороге в Гент и получили от него более полное представление о замыслах его отца, чем было сообщено им до того, как они покинули Лилль. Казалось, все улыбались судьбе Ричарда Вудвилльского; перед ним был открыт путь к богатству и славе, и его можно было простить за то, что он уступил всем светлым мечтам и сияющим ожиданиям юности.


OceanofPDF.com

Глава XXVIII - Отчужденный друг

*

На улицах Гента звучали трубы и тимпаны; люди в праздничных костюмах заполонили мосты и рыночную площадь; снова началось шествие ремесленников с развернутыми знаменами; духовенство спешило туда и сюда с крестом, посохом и всеми эмблемами Римской церкви. Это был великий праздник; ибо молодой граф сразу по прибытии уведомил, что он будет готов за час до повечерия, которое можно считать примерно шестью часами вечера, принять достопочтенный корпус доброго города, чтобы от имени своего отца отблагодарить их за щедрую помощь, которую они оказали ему в трудную минуту; и, преисполненные преданности своему принцу — ну, я понимаю, несколько необычный случай — и с полным сознанием своих собственных достойных жертв, каждый мужчина страстно желал стать одним из депутатов, которые были приглашены на богослужение. прислуживать графу, а если этого не удастся, то дойти, по крайней мере, до ворот дворца с теми, кого следовало впустить.

Вся знать, сопровождавшая графа из Лилля, присутствовала в большом зале Кур-де-Пренс, где должен был состояться прием, за исключением, конечно, Ричарда Вудвилльского. Вскоре после прибытия он попросил у графа извинения за то, что отлучился из своей свиты, и, поспешив на постоялый двор, где оставил Неда Дайрема с его лошадьми и багажом, спешился со своего коня и сбросил доспехи.

На его расспросы о своем слуге хозяин ответил, что тот не появлялся там с утра и, по правде говоря, редко появлялся там весь день; но Вудвилл, казалось, не обратил особого внимания на этот ответ; и, просто смыв пыль с лица и шеи, быстрым шагом отправился пешком.

Он думал, что хорошо знает дорогу к месту, которое намеревался посетить, хотя и следовал по ней всего один раз; и, пройдя дальше, вскоре оказался вне потока людей, который все еще направлялся ко дворцу. Но он обнаружил, что ошибался относительно своей памяти; вокруг него простирались длинные извилистые улицы, совершенно пустынные на то время; высокие дома, в основном построенные из дерева, возвышались со всех сторон, отбрасывая фантастические тени на яркий солнечный свет, исходящий от заходящего солнца; и когда он, наконец, остановил рабочего, чтобы спросить дорогу, тот говорил только по-фламандски, и всего, что Вудвилл узнал об этом языке, было недостаточно, чтобы заставить ремесленника понять, что имеется в виду.

Оставив его, молодой рыцарь пошел дальше, руководствуясь тем, что он помнил о направлении, в котором находился дом сэра Джона Грея; вряд ли нужно говорить читателю, что именно туда направлялись его шаги, как вдруг появилась кавалькада из пяти или шести всадников, медленно приближавшихся по улице; и во главе их показалась высокая грациозная фигура мужчины несколько старше средних лет, но, очевидно, знатного происхождения. Одежда была изменена; весь облик и манеры поведения были другими; но еще до того, как Ричард Вудвилльский смог разглядеть черты лица, он узнал того самого человека, которого искал, и, поспешив ему навстречу, подошел к его лошади.

Однако сэр Джон Грей холодно посмотрел на него, как будто никогда раньше его не видел; и Вудвилл почувствовал себя несколько удивленным и оскорбленным, не вполне понимая, действительно ли память старого рыцаря была намного короче его собственной, или же судьба с отцом Мэри обладала властью, которую она имеет над столь многими, изменять облик окружающих вещей и стирать любовь и благодарность прежних дней, как вещи, недостойные воспоминаний.

- Вы что, не узнаете меня, сэр Джон Грей? он спросил: "Если так, позвольте мне вспомнить вашего доброго друга Ричарда Вудвилльского, который привез вам вести от короля, а также некоторые новости о вашей милой дочери".

- Я хорошо знаю вас, сэр, - ответил рыцарь. - Хотел бы я знать меньше. Я слышал, вы приобрели честь и прославились в бою. Бог дарует тебе благодать, чтобы ты заслуживал большего. Боюсь, я должен ехать дальше ".

Его манеры были холодными и отстраненными, лоб серьезным и суровым; но Вудвилл был не из тех, кто переносит такую перемену совершенно спокойно, хотя ради своей милой Мэри он наложил на себя строгие ограничения.

"Я не знаю, сэр Джон Грей, - сказал он, — что вызвало столь странную перемену в человеке, которого я считал стойким и непоколебимым: то ли более спокойные мысли и более высокое состояние, чем те, в которых я впервые нашел вас, возможно, породили более возвышенные взгляды, то ли вновь пробудили дремлющее честолюбие, так что вы сожалеете о некоторых словах, сказанных вами в момент первой щедрой радости нового процветания; но..."

- Прекратите, сэр, прекратите! - воскликнул старый рыцарь. - Я бы действительно пожалел об этих словах, если бы они были обязательны в подобном случае. Я непоколебим и непреклонен, и вы найдете меня таким; но не более возвышенные взгляды или вновь пробудившиеся амбиции привели к перемене, а лучшее знание человека, которому я доверял с виду. Но такие вещи не следует обсуждать здесь, на улице, в присутствии слуг и мальчиков-наездников. Ты знаешь свое сердце — ты знаешь свои поступки; и если они не заставят тебя уклониться от обсуждения того, что может быть между тобой и мной...

"Струсите! - яростно воскликнул Ричард Вудвилльский. - Почему я должен струсить? струсите обсуждать все, что я сделал. Нет, клянусь моим рыцарством! не перед всем миром, перед простолюдинами или наездниками, принцами или пэрами: мне все равно, кто услышит, что каждый мой поступок отмечен гербом дня ".

— Но я делаю это, сэр, - ответил сэр Джон Грей. - ради тех, кто дорог нам обоим - ради вашего доброго дяди и моего ребенка.

- Вы полны сострадания, сэр Джон! - с горечью сказал Вудвилл, но затем добавил: - И все же нет; вы обмануты. Я не знаю, как или кем, но здесь есть какая-то ошибка, это совершенно очевидно. Я должен просить позволения сказать, что я не боюсь осуждения смертного человека за все, что я сделал. Грехи есть у всех нас перед Богом; но я бросаю вызов миру, говоря, что я не оправдал чести одного человека на земле ".

- Согласно тому мирскому кодексу чести, о котором мы когда-то говорили, возможно, и нет, - ответил сэр Джон Грей.

"В соответствии с тем, насколько вы пожелаете придерживаться строгих правил", - ответил молодой рыцарь. "Я стою здесь и желаю, сэр Джон Грей, чтобы каждое слово или поступок были просеяны, как пшеница перед дверью коттеджа. Я не знаю ни вашего обвинения, ни того, кто его выдвигает; но я опровергну его, каким бы оно ни было, когда оно будет ясно изложено, и запихну ему ложь в глотку всякий раз, когда узнаю имя того, кто это выдвигает ".

- Ха, сэр! Вы говорите обо мне? - несколько резко спросил рыцарь.

"Нет, сэр Джон, - ответил Вудвилл, - судить будете вы, ибо вам, - добавил он с печальной улыбкой, - принадлежит главный приз. Но это тот, кто подло оклеветал меня перед вами; ибо я ясно вижу, что кто—то это сделал; и я хотел бы знать обвинение и обвинителя — здесь, сейчас, на этом месте, - ибо я не из тех, кто остается под подозрением даже на час.

- Вы говорите смело, сэр Ричард Вудвилльский, - ответил сэр Джон Грей, - и, несомненно, думаете, что вы правы, хотя я, возможно, и не прав; ибо я из тех, кто долгое время жил в уединении, размышляя о человеческих поступках и взвешивая их на более точных весах, чем те, которыми привык пользоваться мир. Однако, как я уже говорил ранее, здесь не место обсуждать подобные вещи; но поскольку это правильно, что у каждого человека должна быть возможность защитить себя, я встречусь с вами, где вы пожелаете, и когда, чтобы рассказать вам, какие люди возлагают на вас ответственность. Если вы сможете это отрицать и опровергнуть, что ж. Я не буду здесь больше говорить. Смотрите! кое-кто добивается вашего внимания".

- В чем бы ни обвинял меня любой человек на земле, - ответил молодой рыцарь, не обратив внимания на последние слова сэра Джона Грея, - я готов всегда идти навстречу смело, ибо мое сердце свободно. Поскольку ты не дашь мне облегчения, о котором я прошу, даже сейчас, это не может быть слишком скоро. Я либо сразу же поеду с тобой в твой собственный дом...

- Нет, этого не должно быть! - поспешно воскликнул другой.

- Или же, - продолжал Вудвилл, - я встречусь с тобой через два часа, в гостинице под названием "Гирлянда", на рыночной площади. Что бы ты хотел, негодяй? - добавил он, внезапно поворачиваясь к кому-то, кто не раз дергал его сзади за рукав, и созерцая Неда Дайрема.

- Я хотел бы немедленно поговорить с тобой, сэр рыцарь, - ответил Дайрам, - по вопросу жизни и смерти.

- Так ли это, сэр? - спросил я. Ричард Вудвилльский продолжил, снова взглянув на сэра Джона Грея, который задумчиво повторил: "Через два часа..."

"Сэр, вы выслушаете меня?" воскликнул Дайрам в сильном волнении. "Конечно, вы должны. Нельзя терять ни минуты. Говорю вам, это не терпит отлагательств. Если вы хотите спасти ей жизнь, вы должны прийти немедленно.

- Ее жизнь! - воскликнул Вудвилл в великом изумлении. - Чья жизнь? О ком ты говоришь, человек?

- О ком? конечно, об Элле Брюн, - ответил Дайрам. "Если ты будешь продолжать говорить дольше, ты оставишь ее умирать".

Сэр Джон Грей с горькой улыбкой тряхнул уздечкой и, ударив пяткой в бок своей лошади, поехал дальше.


OceanofPDF.com

Глава XXIX - Предатель

*

Автор должен на некоторое время вернуться к своим действиям, чтобы показать события, произошедшие в городе Гент с тех пор, как Нед Дайрам и сэр Симеон Ройдонский в последний раз появлялись на сцене. Сочтет ли читатель нужным сделать это или нет, должно зависеть от него самого. Все, что автор может пообещать, это то, что он будет краток и просто обрисует поведение оставшихся позади персонажей, пока не расскажет о них вместе с остальными.

Прибытие сэра Симеона Ройдонского в Гент вселило в сердце бедняжки Эллы Брюн такой же ужас, какой появление ястреба вселяет в пернатых певчих птиц в кустах или облаках. Будь рядом Ричард Вудвилльский, она бы не испытывала никаких опасений; ибо к нему она привыкла обращаться за защитой и опорой с той надежной уверенностью, с тем доверием к его силе, его мудрости и его доброте, которые, возможно, никогда не должны проявляться в человеке и которые проявляются только в сердце, где присутствует любовь. Если бы она была даже в Лондоне, ее ужас был бы меньше; ибо даже в те дни — хотя они были темными и варварскими, хотя беспорядки и бунты, гражданские распри и раздоры, несправедливость и предосудительность имели место, как мы все знаем, в каждой стране — особый характер английского народа, домашнее чувство справедливости, которое было их главной чертой во все века, было достаточно сильным, чтобы сделать этот остров сравнительно безопасной страной. Хотя там могли быть люди, которых можно было угнетать и обижать, все же, как правило, находилось несколько добрых сердец и великодушных душ, которых можно было поддержать и защитить; и, короче говоря, там было больше защитных сооружений для тех, кто нуждался в защите, чем в любом государстве Европы.

Однако в Генте все обстояло совсем по-другому, особенно для незнакомого человека; и Элла Брюн хорошо знала, что это так. Она сознавала, что там можно смело и открыто совершать поступки, которые в Англии потребовали бы хитрого сокрытия и изощренных ухищрений даже для того, чтобы иметь шанс на успех; и следствием этого было то, что она заперлась в стенах жилища своей кузины, никогда не выходя наружу, даже чтобы подышать свежим воздухом, кроме как ночью, и стараясь сделать так, чтобы ее общество днем было как можно приятнее для достойной дамы Николаса Брюна. Ей и ему она сообщила причину своих опасений; и будет только справедливо по отношению к добрым людям сказать, что они с теплотой отнеслись к ее чувствам и сделали все, что могли, чтобы смягчить ее тревогу и ободрить. Но Элла Брюн в ответ на все заверения в безопасности постоянно отвечала, что она никогда не почувствует себя в безопасности, пока Ричард Вудвилльский не вернется; и поскольку срок, в который он обещал вернуться, уже истек, она каждый день ожидала его появления.

Из-за таких тем между ней и ее добрым кузеном возникло множество споров о ее будущем поведении. "Знаешь, моя прелестная Элла, - говорил он, - ты не могла бы отправиться бродяжничать за этим веселым молодым джентльменом по всему миру; будь уверена, из этого вышло бы что-нибудь плохое. Мужчинам нельзя доверять, равно как и хорошеньким девушкам. У всех нас бывают моменты слабости; и если с тобой ничего не случится, пострадает твоя незаурядная слава. Мужчины назвали бы тебя его леман.

- Да, именно этого я и боюсь, - ответила Элла Брюн, - и только этого, потому что, хотя большинству мужчин доверять нельзя, ему можно. Но в любом случае, - продолжала она, желая мягко устранить все возражения против плана, который она твердо намеревалась осуществить, - он мог бы благополучно доставить меня с собой в Бургундию или Льеж, как привез меня сюда.

Николас Брюн покачал головой; и Элла больше ничего не сказала; но постепенно она выдвинула идею устранить все трудности и возражения, приняв какую-нибудь маскировку; и ее добрая кузина поразмыслила над этим, решив, что это более осуществимый план, чем любой другой, хотя и видела много трудностей.

"В качестве кого ты мог бы пойти?" - спросил он. "Если это вообще возможно, то должно быть в мужском обличье; и хотя из тебя получился бы достаточно симпатичный мальчик, я сомневаюсь, что они узнают тебя, прекрасная Элла".

- Почему бы не стать послушником Черных монахов? - потребовала мадам Брюн, которая отнеслась к планам девушки с большей теплотой и энтузиазмом, чем ее благоразумный муж; "тогда у нее были бы одежды длиннее, чем у нее самой, чтобы прикрыть ее маленькие ручки и ножки, и капюшон, чтобы прикрыть голову. Также нет наказания за то, что ты надеваешь мантию послушника".

"Тогда, поскольку этот человек Дайрам должен быть посвящен в тайну, - добавила Элла Брюн, - он мог бы оказать мне помощь и защиту в случае необходимости".

- Ах, ха! ты здесь? - воскликнул Николас, смеясь. Но Элла покачала головой, ничуть не смутившись, ответив: "Ты ошибаешься, моя кузина; но, возможно, ты настолько уважаешь этих святых людей, монахов, что будешь возражать против того, чтобы такая нечестивая девушка, как я, надевала на себя их одеяние?"

- Выходите на них, ленивых трутней, - крикнул Николас Брюн. - За это вы можете делать с ними все, что вам заблагорассудится. Будь моя воля, я бы отправил их всех на каторжные работы на плотинах". И он разразился длинной бранью по адресу всех монашеских орденов в выражениях, несколько грубоватых для современных ушей, не пощадив даже Святую Римско-католическую церковь; но закончив еще одним мудрым покачиванием головой и выражением своей твердой веры в то, что этот план никуда не годится.

Тем не менее, Элла Брюн и его добрая дама теперь были полностью согласны по этому вопросу и усердно работали вместе, готовя все необходимое для переодевания Эллы, в то время как Нед Дайрем ежедневно сообщал им о действиях сэра Симеона Ройдонского и заставлял их улыбаться, слушая, как он обманул рыцаря, заставив его поверить, что Элла находится далеко от Гента.

"Но если он узнает правду, - сказала Элла Брюн, действительно озабоченная тем, чтобы никто не пострадал из-за нее, - не сможет ли он отомстить вам, если вы дадите ему такую возможность, ходя каждый день и работая с золотом и серебром у него на глазах?" Я умоляю вас, мастер Дайрам, не рискуйте из-за меня. Я лучше сам перенесу оскорбление или увечье, чем позволю вам подвергнуться опасности.

Сердце Неда Дайрема учащенно забилось, хотя Элла сказала ему не больше, чем сказала бы любому другому в подобных обстоятельствах; но он с торжествующим видом покачал головой и ответил: "Он не посмеет пальцем тронуть меня".

Больше он ничего не добавил, но перешел к вопросу о переодевании Эллы, поскольку до этого был ознакомлен с ее проектом и, более того, горел желанием поддержать его, поскольку перспектива оставить ее в Генте, если его молодого хозяина призовут в какую-нибудь более отдаленную экспедицию, часто приходила ему в голову, вызывая очень неприятные ощущения. Однако день за днем он навещал Симеона из Ройдона и обычно заставал его одного. Ему было предоставлено много работы, а оплата была быстрой и крупной. Теперь ему предстояло изготовить узорчатую уздечку, инкрустированную со всех сторон причудливой серебряной работой — теперь тестьер или арабеску пуатраля с золотыми линиями. Иногда он готовил духи или эссенции, иногда иллюстрировал книгу песнопений, которую рыцарь намеревался подарить монастырю.

Однако однажды утром, выйдя несколько раньше обычного, он встретил монаха, брата Павла, спускавшегося по лестнице из апартаментов рыцаря. Кенобит мрачно улыбнулся ему, но просто добавил свой бенедикт и прошел дальше. Нед Дайрем остановился и задумался, прежде чем войти. Не раз он спрашивал себя, что же так долго задерживало сэра Симеона Ройдонского в Генте. Придворных не было — смотреть было не на что, и еще меньше пользы; а визит отца Поля дал ему новую пищу для размышлений. Но Нед Дайрем был из тех, кто, судя по незначительным признакам, всегда готовился к вероятным результатам; и теперь он догадывался, что открытие правды в отношении Эллы, возможно, не за горами.

Войдя, он не обнаружил никаких изменений в Симеоне Ройдонском, и утро прошло как обычно; но на следующий день рыцарь встретил его с улыбкой, настолько неоднозначной, что Дайрам потрогал рукоять своего шнурка и ответил ему таким же недоверчивым взглядом.

- Закройте дверь, мастер Дайрам, - сказал сэр Симеон из Ройдона.

Человек повиновался без малейших колебаний, и рыцарь продолжил: "Думаешь ли ты, парень, что хитрить и обольщать разумно и достойно?"

- В надлежащих случаях и с надлежащими людьми, - спокойно ответил Нед Дайрем.

- Ах, это ты? - вскричал рыцарь, нахмурив брови. - Тогда позволь мне сказать тебе, что ты больше не будешь меня обманывать.

- Это зависит от обстоятельств и возможности, - ответил Нед Дайрем с тем же невозмутимым высокомерием, что и раньше. - Осмелюсь предположить, что вы не дадите мне средств, если сможете этого избежать.

"А что, если я лишу вас возможности снова кого-нибудь обмануть?" - воскликнул сэр Симеон Ройдонский. - Что, если, как ты того заслуживаешь, я позову своих людей и прикажу им избавиться от тебя, как они умеют?

"Ты не сделаешь этого", - ответил Дайрам без тени эмоций.

"Почему я не должен?" яростно потребовал рыцарь. "Что должно остановить меня? За пределами этих стен вряд ли найдутся секреты. Почему бы и нет, я спрашиваю?"

"Потому что, - сказал Дайрам холодным тоном, - в этом городе есть определенный мост через реку Лис, где вы, возможно, видели, проходя мимо, глупую фигуру, отлитую из бронзы, изображающую двух мужчин, один из которых, по-видимому, собирается отрубить другому голову. Они изображают сына, который предложил казнить своего отца, когда, как гласят старые легенды — но я им не верю, — меч разлетелся в щепки в руке отцеубийцы. Однако, как я вижу, вы понимаете, это не имеет большого отношения к делу; но факт в том, что этот мост называется Мостом Обезглавливания — не из-за этих двух статуй, как думают многие, а потому, что именно там у жителей этого доброго города существует благочестивый обычай предавать смерти рыцарей и дворян, имевших несчастье стать убийцами. Теперь вы не должны считать меня настолько тупым человеком, чтобы прийти навестить сэра Симеона Ройдонского при таких необычных обстоятельствах, не сообщив тем людям, где я нахожусь, которые могут поинтересоваться обо мне, если я не появлюсь снова. Я всегда готов к таким случаям, благородный рыцарь, и, по правде говоря, меня мало волнует, когда я ухожу из мира, так что в пути у меня будет спутник; и его, по крайней мере, в этом случае я обеспечил. Поэтому, я говорю, ты оставишь такие тщетные мысли".

Сэр Симеон Ройдонский мгновение смотрел на него с выражением дьявола, но внезапно выражение его лица изменилось, и он погрузился в глубокую задумчивость.

Какие раздоры происходят на этом вечном поле битвы, в человеческом сердце! Каких только раздоров не было в нем с тех пор, как первая низменная страсть вошла в грудь человека со словами змея—искусителя - да, со словами искусителя; ибо человек пал прежде, чем поел! Но, возможно, нет ничего более частого, чем борьба между страстью и политикой в среде неистовых и коварных, — и ничего более ужасного; ибо тот, кто одерживает верх, разоряет страну вокруг.

В поведении Дайрама было что-то такое, что хорошо соответствовало характеру того, с кем он разговаривал. Противостояние ему сначала возбудило гнев; но все же чей-то голос шептал, что такой человек мог бы стать наиболее полезным для его целей, если бы его только удалось завоевать; и когда гнев рыцаря утих, возник вопрос, как его можно завоевать? Что касается Эллы Брюн, Ройдон был осведомлен о многом, что произошло, но не обо всем; в противном случае его курс был бы вскоре определен. К этому времени он узнал, что Элла отправилась из Англии в свите Ричарда Вудвилльского; он знал, что Дайрам остался — не прогнанный своим хозяином, как намекал этот человек, но оставленный присматривать за его багажом; и Симеон Ройдонский подозревал, судя по другим по себе, что он также был оставлен присматривать за Эллой ее любовником. Но о любви Дайрама к ней у него не было и намека, хотя в его голове могло возникнуть смутное предположение, что такая привязанность действительно существовала, исходя из того факта, что брат Пол обнаружил и сообщил, что Дайрам навещал ее по крайней мере один раз в день.

Этого предположения, однако, было достаточно, чтобы каким-то образом направить его, и после паузы и размышлений, пока молчание не стало неприятным, он сказал: "Возможно, мой добрый друг, вы ошибаетесь в том, что вам кажется. Никакие опасения перед результатами, о которых вы говорите, не остановили бы меня, будь я так настроен. Те, у кого есть хорошие друзья, не боятся врагов."

- Именно это я и говорю, сэр, - ответил Нед Дайрем тем же тоном. - У меня нет никаких опасений, потому что я знаю, что есть те, кто позаботится обо мне или отомстит за меня.

"Вам ничего не нужно, - ответил сэр Симеон из Ройдона, - но не по этой причине. Есть и другие соображения, которые могли бы меня удержать. Ты обманул меня, это правда; но ты не можешь обманывать меня больше; и теперь, когда я знаю твои мотивы и твое поведение, я думаю, что наши цели, возможно, не так уж различаются, как ты воображаешь, и как я тоже воображал вначале.

- В самом деле! - сказал Нед Дайрем с саркастической улыбкой. - Я не знаю, каковы ваши цели или что вы думаете, что знаете. Знание - странная вещь, благородный рыцарь, и те, кто воображает, что знает много, часто знают мало.

"Верно, ученый учитель, — ответил Симеон из Ройдона. - Но вы услышите то, что знаю я, - я не хочу этого скрывать. Ваш молодой господин привез эту прекрасную девушку в Гент; затем, будучи призван служить герцогу Бургундскому, оставил своего милого лемана— - он сделал паузу на этом слове и увидел, как вспыхнуло лицо его спутника; но Дайрам ничего не сказал, и рыцарь продолжил: - — оставил своего милого лемана вместе с прочим багажом под вашей тщательной охраной. Сейчас она живет в доме некоего Николаса Брюна; и вы видите ее ежедневно. Вы любите ее; и, полагая, что я ищу ее по любви, хотели бы скрыть от меня, где она. То, что ты видишь, тщеславно; и я покажу тебе также, что то, что ты думаешь обо мне, ложно. Мне нет дела до этой девушки, хотя, возможно, в прежние дни я и думал бы побаловаться с ней часок. Но я скажу тебе больше, Дайрам: я не люблю твоего господа и верю, что ты тоже не испытываешь к нему особой доброты. Не так ли?"

- Все вместе неправильно, могущественный рыцарь, - со смехом ответил Нед Дайрем. - Она не приверженка Ричарда Вудвилльского — сэра Ричарда, клянусь мессой! я слышал, что сегодня его посвятили в рыцари. Нет, даже больше; он заботится о ней не больше, чем мальчик, спасший птицу от ястреба или ворона, любит кормить и ласкать ее".

- Возможно, - ответил сэр Симеон, к которому теперь вернулось все его хладнокровие. - вы знаете о его поступках больше, чем я. Но в одном мы оба уверены: она любит его, и только его юмор сделает ее своей. У меня было достаточно доказательств этого еще до того, как я пересек море.

Нед Дайрем поморщился, но смело ответил: "Потому что она холодно смотрела на тебя".

- Нет, это не так, - сказал рыцарь, - но из-за знаков нельзя ошибиться. Однако, если, как ты думаешь, он ее не любит, мой план рушится.

- И что же это было, осмелюсь спросить? - спросил Нед Дайрем.

"Я не обращаю внимания на тех, кто об этом знает", - сразу же ответил Ройдон. "Я жажду мести и думал осуществить это, забрав у него эту девушку. Что касается того, что последует дальше, меня это не волнует. Я никогда не стремился видеть ее больше; женил бы ее на лани или на ком угодно другом. Но если вы судите справедливо, и он ее не любит, я разочарован этим и должен искать другие средства".

Последовала пауза в несколько минут; и оба глубоко задумались, или казалось, что задумались. С Дайремом действительно было так; хотя более проницательный и мудрый из них двоих, он позволил словам Ройдона коснуться опасной слабости его груди, подобно искре в какой-то горючей массе; и сомнение, подозрительность, ревность - все это пылало внутри. И все же он обладал достаточной властью над собой, чтобы искусно скрывать свои чувства, и стремился, больше ничего не признавая и не отрицая, побудить рыцаря говорить о своих намерениях более откровенно. Но Симеон Ройдонский видел, что идет борьба, и этого было достаточно для его цели, не понимая ясно, в чем она заключалась. Тогда он заговорил более откровенно и многими искусными намеками и многими обещаниями попытался заманить Дайрема помочь разлучить Эллу Брюн с тем, кто мог ее защитить; тщательно скрывая, что именно ею жаждал утолить свою жажду мести, хотя Ричард Вудвилльский тоже не был забыт; и перед тем, как они расстались, он думал, что почти добился от него исполнения своих желаний. Этот человек действительно колебался; но искры лучшего чувства, которые, как я уже говорил, у него были, вспыхнули еще до окончания их разговора; и сомнение, которое даже в разгар страсти зарождается в умах хитрых и лживых людей, что у других могут быть плутовские намерения, заставило его захотеть яснее видеть свой путь.

Все, чего рыцарь мог добиться, - это обещания, что тот обдумает его намеки; и Дайрам покинул его, решив любыми средствами добиться от Эллы Брюн сведений о ее истинных чувствах к его господину и следить за каждым движением Симеона Ройдонского с такой тщательностью, чтобы ни одна мелочь не ускользнула.

В первом объекте он, как и прежде, был разочарован, ибо холодное отчаяние любви Эллы, ее полное бескорыстие, ее возвышенная натура были завесой на ее сердце, сквозь которую глаза человека, столь полного человеческих страстей, как он сам, не могли проникнуть никаким искусством. Но во втором он добился большего успеха — с хитростью змеи, с настойчивостью хорька он исследовал, он наблюдал, он преследовал свою цель. Он уже втерся в доверие к нескольким слугам рыцаря; и теперь он использовал все средства, чтобы хоть как-то повлиять на них, что было на самом деле нетрудно, учитывая характер людей, которых выбрал Ройдон. Он также не прекратил полностью своих визитов к их хозяину, но в течение многих дней заставлял его вести переговоры о цене своих услуг; и, хотя он не мог точно предугадать, какую цель тот себе предложил, он узнал достаточно, чтобы показать ему, что Ройдон был искренен, когда заверил его, что никакая любовь к Элле не повлияла на его стремление лишить ее защиты Ричарда Вудвилльского. Затем он признался, что сам любит ее, чтобы посмотреть, что предложит рыцарь; и был немало удивлен, обнаружив, с каким рвением Ройдон ухватился за этот факт, как за средство достижения своих собственных целей.

- Тогда она может быть твоей по одному слову, - воскликнул Ройдон, хватая его за руку, как равного. - Но помоги мне смело и умело в том, чего я добиваюсь, и она будет полностью в твоих руках — на твоей милости — делай с ней, что пожелаешь. Тогда, если ты не воспользуешься своим преимуществом, как мудрый и решительный человек, это будет твоя собственная вина".

Дайрам задумался: такая перспектива соблазняла его: сильные страсти его натуры бушевали и подгоняли его; он не мог им противиться; но все же, хитрый и осторожный, он решил обезопасить свое собственное положение и ответил: "Сначала я должен узнать твои мотивы, благородный рыцарь. Мужчины не проявляют такого рвения без какой-либо цели. В чем дело?"

"Месть!" - яростно ответил сэр Симеон из Ройдона, и он сказал правду; но затем добавил более спокойно: "Я все еще не убежден в том, что вы сказали относительно чувств вашего хозяина. Хотя он может искать себе в жены леди более высокого ранга — а я действительно знаю, что он это делает, — все же он любит эту девушку и будет искать ее par amours, как только добьется с ней достаточных успехов; ибо я не настаиваю на том, что она его возлюбленная. Я знаком с ним дольше, чем вы, — с его детства, и он не может прятаться от меня, как от других. Во всяком случае, это мое дело: я хочу отомстить, говорю вам; и если я думаю, что нанесу ему тяжелый удар, сделав эту девушку вашей любовницей, и ошибаюсь, ошибка падет на меня. Ты добьешься своих целей, если я не добьюсь своих".

- Моя возлюбленная! - задумчиво произнес Нед Дайрем.

- Да — или ваша жена, если хотите, - ответил рыцарь. - Но, может быть, она не согласится стать вашей женой, пока ее не вынудят— Вы понимаете меня. Я дам тебе все гарантии, какие ты можешь потребовать, что она останется полностью в твоей власти. Курс, которому ты последуешь впоследствии, должен быть твоим собственным выбором ".

Сам великий искуситель не смог бы подобрать лучших слов для достижения своей цели. Казалось, как бы инстинктивно, что один низменный человек обращался ко всему, что было слабого в натуре другого; и между людьми со схожими характерами существует своего рода предсказание, которое приводит их к тому, что они с почти безошибочной уверенностью предвидят воздействие определенных стимулов на своих собратьев.

Постепенно Дайрам уступал все больше и больше, твердо решив все это время ничего не делать, ни в чем не помогать, не гарантируя, что его собственные цели также будут достигнуты; но при осуществлении таких планов всегда случаются небольшие оплошности. Страсть так часто мешает благоразумию — поток становится настолько сильнее по мере того, как нас торопят, что едва ли возможно остановиться, когда мы этого хотим; и когда однажды плут или дурак передает власть в руки другого, его собственное течение настолько же выходит за рамки его направления, как у возничего, который управляет дикими лошадьми с помощью вьючной веревки. Как странно — возможно, это самое замечательное из всех моральных явлений, — что один человек доверяет другому в совершении дурного поступка!

Спор между сэром Симеоном Ройдонским и его более скромным товарищем быстро свелся к тому, как отделить Эллу Брюн от тех, кто мог обеспечить ее защиту; но рыцарь вскоре указал средство, проинструктированный другим, который держался в неведении.

- Известно, что эти люди, - сказал он, - с которыми она проживает, являются последователями новой секты еретиков, возникшей в отдаленной части Германии и похожей на наших собственных Лоллардов, только их апостола зовут Гус, а не Уиклиф. Саму девушку более чем подозревают в том, что она поддерживает эти ложные доктрины. Подобные вещи не имеют значения ни в ваших, ни в моих глазах; но ревностное духовенство, опасающееся за свою пошатнувшуюся власть, решительно отвергает подобные богохульные представления; и, если вы только сможете узнать, когда эти брюны отправятся на одно из своих собраний, которые держатся в строжайшем секрете, мы сможем гарантировать, что они будут арестованы. Девушка, после чего ее оставят в покое, будет предоставлена в ваше распоряжение. Если она улетит с вами из Гента, опасаясь быть замешанной, что ж. Если нет, то после того, как вы сообщите мне эту информацию, у вас будет достаточная сумма денег, чтобы нанять недобросовестных друзей и перевезти ее, куда пожелаете.

- Но если она пойдет с ними на собрание, - сразу же сказал Нед Дайрем, - как я смогу гарантировать, что ее не бросят в тюрьму, не подвергнут пыткам, возможно, не сожгут на костре? Нет, нет, так не пойдет!"

"Все эти "если" могут быть легко выполнены", - ответил Симеон Ройдонский. — Прежде чем вы дадите какую-либо информацию, вы можете потребовать обещания от брата Пола...

- Обещание брата Поля! - воскликнул Дайрем с издевательским смехом. - Как? поверьте обещанию монаха! Вы шутите, сэр рыцарь. Было ли когда-нибудь столь священное обещание, данное у алтаря на теле нашего Господа, чтобы они не нашли оправдания для нарушения или средств уклонения? Ты считаешь меня дураком, сэр Симеон из Ройдона?

- Нет, - возразил рыцарь, - опасность не грозила мне, но теперь я вижу ее. Этого нужно избежать, иначе я не могу ожидать, что ты согласишься со мной. И все же — дай мне подумать — мне кажется, от этого было легко защититься. Возможно, она может и не пойти; но, если она пойдет, ты можешь пойти с отрядом, взять с собой столько мужчин, сколько захочешь, и в неразберихе, которая должна возникнуть, спасти свою прекрасную девушку. Ворота в это время ночи закрываются не раньше десяти; лошади могут быть готовы; и примерно в пяти лье отсюда, по дороге в Брюгге, есть замок, который я увидел и продал три дня назад, как место жительства во время моего изгнания. Сейчас там пусто: вы можете отнести ее туда. Завтра ты сможешь сам поговорить с отцом Полем и выдвинуть свои условия относительно того, чтобы привести его к месту их встречи, если узнаешь об этом.

"Нет, - ответил Нед Дайрем, - нет! Я не пойду с ним. Я буду на их встрече с людьми, которым могу доверять; поэтому я могу быть уверен, что буду рядом, чтобы охранять ее. Я также добьюсь, чтобы он разрешил мне отправиться туда; или, возможно, они могут сжечь и меня".

- Ты слишком подозрителен, мой добрый друг! - воскликнул рыцарь со смехом, который прозвучал не так весело, как мог бы.

- Монах! монах! - ответил Дайрам. - В монахе никогда нельзя слишком сомневаться. Я получу желаемые сведения, сэр рыцарь; но я оставляю вас подготовить этого брата Поля к тому, чтобы он предоставил мне всю безопасность, о которой я прошу, иначе он не услышит от меня ни слова; итак, спокойной ночи! — вы скоро получите новости обо мне". и, сказав это, он ушел.

Симеон Ройдонский опустил голову и несколько минут думал; но наконец он воскликнул, закусив губу: "Он сократит мою месть наполовину - и все же, возможно, это будет так же горько, как смерть. Быть прислужницей негодяя!— Это будет более яростный, хотя и медленный огонь, чем огонь хвороста и кола.


OceanofPDF.com

Глава XXX - Гуситы

*

В большом старом доме, построенном почти полностью из дерева и расположенном в одном из пригородов Гента, вдали от шума и суеты наиболее посещаемых частей этого оживленного города, находился большой старый зал, который в прежние годы использовался как место собраний ткачей льна; но который в то время, о котором я рассказываю, давно не использовался для этой цели, когда торговля стала более процветающей, и ее последователи построили себе более великолепное сооружение в центре города.

В этом зале в поздний час дня собралось около пятидесяти человек обоего пола и, по-видимому, различных сословий и профессий. Некоторые были одеты в довольно яркие одежды, некоторые - в строгие костюмы, но при этом изысканные и дорогие, а некоторые - в одеяния простых ремесленников. Однако большая часть, по-видимому, принадлежала к богатому классу; но все, казалось, знали друг друга; и богатый горожанин по-братски разговаривал с бедным механиком, а хорошо одетая жена бюргера дружески кивала дочери рабочего своего мужа. Действительно, в одной части зала на мгновение возникла суматоха, вызванная красивой девушкой в траурном наряде несколько иностранной моды, выразившей, по-видимому, желание покинуть зал; но вскоре все стихло; и минуту или две спустя высокий пожилой мужчина с седыми волосами встал из-за конца длинного стола, на котором было разложено несколько книг, в то время как остальные члены собрания расселись на скамьях вокруг, на некотором расстоянии, оставив свободное место посередине.

Помолчав минуту или две, пока все стихло, старик заговорил, обращаясь к своим товарищам прекрасным, сочным тоном и с мягким, убедительным видом.

-Братья мои! - воскликнул я. он сказал по-фламандски: "Хотя я невежественный человек и не имею права касаться таких высоких материй, вы позволили мне изложить вам мнения более мудрых людей, чем я, и особенно достопочтенного Яна Гуса, о вещах, которые почти касаются спасения всех; и в предыдущих случаях я давал вам повод увидеть, что очень много разврата и мерзости из-за нечестия людей было принесено в Церковь Христову. Среди других пунктов, по которым мы все согласились, есть следующие основные; что слово Божье, впервые проповедуемое простыми и смиренномудрыми бедным и невежественным, должно быть открыто для всех людей и вверено их личному хранению, не для того, чтобы класть его под кровать или прятать в бушель, но чтобы быть светом, сияющим во тьме и ведущим каждого на путь спасения; что Библия является книгой священников не больше, чем книгой народа, но достоянием всех для безопасности их душ. Во-вторых, мы согласились, что есть только один посредник с Богом Отцом, Иисусом Христом, нашим Господом; и что поклоняться, или взывать, или преклонять колени даже перед усопшими хорошими и святыми людьми, которых мы привыкли называть святыми, - это грубое идолопоклонство, так же как поклонение статуям, фигуркам или крестам из дерева и камня; поскольку ничто не может спасти нас, кроме веры в нашего Искупителя, и нет другого заступничества, кроме его; ибо, конечно, глупо предполагать, что люди, которые были такими же грешниками, как и мы, обладают силой помочь или спасти другие, когда они нуждаются в едином искуплении для своего собственного спасения. В-третьих, мы считали, что в мессе нет жертвы, поскольку Христос вошел в нее раз и навсегда; и что предполагать, что какой-либо человек с помощью рук епископа получает власть превращать простые хлеб и вино в субстанцию тела и крови нашего Господа, - это любвеобильное и глупое воображение, придуманное нечестивыми священниками в своих собственных целях. Таковы были вопросы, затронутые при нашей последней встрече; и теперь, прежде чем мы продолжим, давайте помолимся о том, чтобы благодать помогла нам в нашем исследовании ".

Сказав это, он опустился на колени в конце стола - и все остальные, кроме одного, последовали его примеру, повернувшись и преклонив колено у скамеек вокруг. Гуситский учитель поднял глаза и руки к небу, а затем громким голосом произнес довольно длинную молитву, сопровождаемую голосами его небольшой паствы.

К этому времени уже сгущались сумерки, поскольку солнце, должно быть, наполовину скрылось за горизонтом; а окна зала были узкими и располагались далеко вверху; но тем не менее, когда коленопреклоненные снова поднялись по окончании молитвы и повернулись к учителю, взгляды всех были устремлены в одну точку в конце стола, и всеобщий крик сорвался с губ каждого. Некоторым это показалось криком ужаса, другим - ярости и удивления; и что ж, действительно, они могли испытывать изумление, потому что там, прямо напротив старика, который руководил их молитвой, стояла страшная на вид фигура, покрытая длинными черными лохматыми волосами, с двумя большими рогами на голове, парой крыльев за плечами, смуглая и ребристая, как у летучей мыши, и с лицом, по-видимому, негра.[9]

Едва успели они оправиться от своего удивления и спросить себя, что означало видение, которое они увидели, как двери зала распахнулись, и внутрь ворвалась разношерстная толпа, состоящая из монахов и священников, а также целой свиты слуг, которые в те дни были прикреплены к монастырям, капитулам и другим религиозным учреждениям в больших городах. Посохов и мечей среди них было предостаточно; и с громкими криками "Ах, еретики! Ах, богохульники! Ах, поклоняющиеся сатане!" - они бросились на несчастных гуситов, превосходя их числом. Никакого сопротивления оказано не было; в смятении и тревоге несчастные искатели более чистой веры бросились к дверям и даже окнам в надежде спастись бегством. Но попытка была тщетной; один за другим они были схвачены своими разъяренными врагами, в то время как крики триумфа и дикого удовлетворения раздавались с разных концов зала, когда пленника за пленником хватали и связывали.

"Мы поймали вас на этом факте", - воскликнул один из них.

"Ты больше не будешь богохульствовать!" - крикнул другой.

"Я увидел среди них заклятого врага!" - добавил третий.

"Они совершали акт поклонения дьяволу!" - сказал брат Пол.

- На кол вместе с ними, на кол вместе с ними! - взревел босоногий монах.

"Ты видишь, что ты наделал", - сказала Элла Брюн своему кузену, который стоял рядом со связанными руками. - Это было очень нехорошо с твоей стороны, Николас.

"Так оно и было, - печально ответил Николас Брюн, - но они не могут причинить вам вреда, потому что я и другие можем засвидетельствовать, что вы пришли, сами не зная куда, и оставили бы нас, если бы мы вам позволили".

- Они поверят вашим показаниям? - спросила Элла тоном глубокого отчаяния.

Прежде чем он успел ответить, подошел брат Павел и, глядя на прекрасную несчастную девушку со злобной улыбкой, сказал: "Ах, ах, прекрасная девушка, я знал, что твое лицемерие в конце концов будет обнаружено. Я не забыл, что видел тебя с еретиками в Льеже.

Однако, пока он говорил, в дверях поднялась суматоха; и, к удивлению всех присутствующих в зале, появилось несколько человек в полном вооружении, во главе которых стоял джентльмен в обычном костюме для верховой езды, с рыцарскими шпорами на сапогах и двумя длинными перьями на шляпе.

"Стойте там, - сказал он громким голосом, обращаясь к мужчинам, которые последовали за ним, - и никого не выпускайте". Затем, шагая через зал в сопровождении множества священников и монахов, расступавшихся перед ним, он продвигался вперед, оглядываясь справа налево, пока не достиг того места, где стояла Элла Брюн. Тихий шепот радости сорвался с губ бедной девушки, когда Ричард из Вудвилла приблизился; и она охотно протянула бы к нему руки, но ее изящные запястья были связаны жесткой веревкой.

Ричард Вудвилльский перевел взгляд с нее на отца Пола, который стоял рядом с ней, нахмурив брови, а затем тихим, но угрожающим голосом воскликнул: "Развяжи эту веревку, грязный монах!"

- Я не буду, - угрюмо ответил отец Павел. "Кто ты такой, чтобы вмешиваться в ход правосудия и спасать богохульствующего еретика от костра?"

"Ты лжешь, негодяй!" - ответил Ричард Вудвилльский. - Она лучшая католичка, чем ты, со всеми твоими лицемерными гримасами. - и, вытащив кинжал, он перерезал веревку на запястье Эллы и освободил ее.

- Ах, он замахивается на нас ножом! - воскликнул отец Пол. - На него! Разрубите его на куски. Неужели здесь нет храбрецов?

Тотчас же на Ричарда Вудвилльского бросились; и один человек с гизармом преградил ему путь; но, громко смеясь, молодой рыцарь обнажил свой длинный тяжелый меч и взмахнул им над головой, схватив Эллу за руку и воскликнув по-английски: "Вперед, мои люди! вперед! откройте проход, там!"

Все, кроме самых решительных его противников, разбежались с его пути; и его отважные последователи протиснулись вперед, в зал, выказывая некоторое почтение к священникам и монахам, это правда; но нанося варлетам и слугам разные тяжелые удары рукоятями мечей, забыть которые нелегко. Последовала сцена неописуемого смятения; темнота в зале становилась с каждой минутой все гуще — нескольким гуситам удалось спастись бегством и развязать других; тем временем Ричард Вудвилльский медленно продвигался сквозь толпу к двери и, выбив гизарму из рук одного из мужчин, который, казалось, был наиболее решительно настроен воспротивиться его прохождению, приставил острие шпаги к его горлу, воскликнув: "Назад или умри!"

Крепкий негодяй положил руку на свой кинжал, но в тот же миг один из английских лучников, оказавшийся сбоку от него, ударил его в челюсть своей стальной перчаткой и отбросил назад, в толпу. Ускорив шаг, Ричард из Вудвилла поспешил дальше, все еще держа Эллу за руку, и вскоре добрался до верха узкой лестницы. Остановившись у двери, он пересчитал количество своих людей, которые сомкнулись за ним, чтобы убедиться, что никого не осталось, а затем поспешил вниз со своим честным подопечным на улицу, мимо него прошли еще несколько беглых гуситов, убегавших со всей быстротой ужаса.

Как только они вышли на открытую дорогу, молодой англичанин повернулся к своим спутникам и приказал троим из них держаться на шаг или два позади, чтобы убедиться, что их не застанут врасплох, и дать знать, если их будут преследовать. Но группа священников-фанатиков внутри была достаточно занята дикой буйной сценой, представшей перед залом, теперь почти в полной темноте, и часто принимала одного человека за другого, пытаясь обезопасить пленников, которые все еще оставались в их руках. Таким образом, Вудвиллу и его спутникам было позволено беспрепятственно продолжать свой путь по многочисленным длинным и узким улицам, пока они не достигли гостиницы, где они впервые остановились по прибытии в Гент.

- Быстрее! - крикнул Ричард Вудвилльский одному из своих слуг. - Оседлайте четырех лошадей и мула, а вы с Питером и Альфредом будьте готовы отправиться в путь. Ты должна как можно скорее покинуть Гент, моя бедная Элла, - продолжал он, ведя ее в гостиницу. "Я не могу пойти с тобой сам, но ты скоро получишь от меня известие, и мужчины позаботятся о тебе".

- Сначала я должна заехать в дом моей кузины, - нетерпеливо сказала Элла. - Мне не потребуется много времени, чтобы сбегать туда и вернуться. Есть много вещей, которые я должен взять с собой".

- Вы можете пройти туда по пути, - ответил Вудвилл. - Так мы потеряем меньше времени, да и лишнего нет. Сюда, хозяин, - крикнул он. "Хозяин, я говорю!" Но хозяина нигде не было видно, и один из камергеров, подбежав к молодому рыцарю и его спутникам, стоявшим под аркой, спросил: "Какова ваша воля, сэр?"

"В какое время закрываются городские ворота?" - спросил Ричард из Вудвилла. - Я должен набрать людей в Брюгге на службу герцогу и должен отправить часть своих людей сегодня вечером.

- В это мирное время они не закрываются до десяти, сэр, - ответил камергер, - так что у вас есть больше часа, но даже после этого они откроются по приказу синдика.

- Этого достаточно, - ответил Ричард Вудвилльский. - они должны немедленно отправиться в путь.

Мгновение спустя привели лошадей и мула, на котором приехала Элла Брюн из Ньюпора, и, осторожно усадив ее на седло, молодой рыцарь вполголоса отдал несколько приказаний своим людям, добавил немного денег на их расходы и, любезно попрощавшись с Эллой, проводил их до отъезда. Затем он приказал двум своим лучникам проследить за немедленной доставкой его багажа в отведенные ему апартаменты в Грэвенстине, позаботиться о лошадях и вернуться к нему, не теряя времени. После чего, сопровождаемый остальными своими слугами, он отправился обратно в старый замок графов Фландрских и отыскал комнату в подвале одной из башен, на которую ему указал граф Шаролуа.

У двери стоял рослый воин, которого Вудвилл поместил туда в ту ночь после своей встречи с сэром Джоном Греем; возможно, здесь необходимо упомянуть то, на что мы не обратили внимания раньше, а именно, что молодой рыцарь вернулся с Дайремом в Грейвенстин в поисках своих людей, как только услышал об опасности, угрожавшей бедной Элле Брюн.

Открыв дверь комнаты, Ричард Вудвилльский вошел и обнаружил Дайрема сидящим за столом, подперев голову руками. Он лишь слегка пошевелился, когда вошел его хозяин, и Вудвилл, опустившись в кресло напротив, некоторое время смотрел на него, сурово и сердито сдвинув брови.

- Послушайте, сэр, - сказал он наконец, - в вашем ужасе и спешке исправить причиненное вами зло вы сказали слишком много, чтобы не говорить больше. Когда-то ты хвастался, что говоришь правду. Скажи это сейчас, как единственное средство избежать наказания.

- Она спасена? - спросил Нед Дайрем, поднимая голову и с тревогой глядя в лицо своему молодому хозяину. - Она спасена? Меня больше ничего не волнует.

- Да, она спасена, - ответил Ричард Вудвилльский, - но с опасностью для нее и для меня. Я нашел ее со связанными руками; и каков может быть результат, пока никто не может сказать. И, значит, ты любишь ее! - продолжал он, задумчиво глядя на него. "Поистине великолепное средство доказать свою любовь!"

"Я был обманут, - сказал Дайрам. - негодяй обманул меня. Он пообещал, что она будет моей; и когда я сказал ему о дне и часе, когда должно было состояться собрание, думая, что я держу власть в своих руках, пока не упомяну, где они должны были встретиться, они высмеяли меня до глубины души и сказали, что больше ничего не хотят знать ".

- Они! - воскликнул Ричард Вудвилльский. - Они! кого вы имеете в виду?

—Брат Пол, — поколебавшись, ответил Дайрам, —брат Пол и ... Ну, это не имеет значения, если ты научишься не у меня, ты научишься у других; поэтому я скажу это первым сам - брат Пол и Симеон из Ройдона.

- Симеон Ройдонский! - воскликнул молодой рыцарь, вскакивая и занося руку, словно собираясь ударить его. - Неужели ты был таким негодяем и предателем, что отдал эту бедную девушку в руки этого низкого и жалкого негодяя? Клянусь живым Господом, я намерен пронести тебя бичеванием по улицам Гента в назидание всем вероломным негодяям.

Дайрам нахмурил брови, глядя на него с дерзким видом, отвечая тихим бормотанием: "Ты не посмеешь!"

Едва эти слова слетели с его губ, как Ричард Вудвилльский ударом сбоку по голове повалил его на землю. Человек вскочил и наполовину вытащил свой кинжал из ножен; но его хозяин, который оправился от гнева в тот момент, когда был нанесен удар, по крайней мере настолько, что пожалел, что его вообще нанесли, посмотрел на него с улыбкой холодного презрения и, повысив голос, воскликнул: "Вон там, снаружи!"

Лучник мгновенно появился в дверях; и, указав на Дайрема, молодой рыцарь сказал: "Уведите этого негодяя и выставьте его вон из замка и из шайки. Он не из моего народа и не годится быть с ними. Он низкий и бесчестный предатель, который предает оказанное ему доверие. Долой его!"

Дайрам мгновение смотрел на него, не двигаясь, затем сунул кинжал обратно в ножны, поднял руку с оттопыренным пальцем правой руки и погрозил им Ричарду Вудвилльскому, крепко стиснув зубы и многозначительно нахмурив брови. Затем, повернувшись к двери, он прошел мимо лучника, сказав угрожающим тоном: "Не прикасайся ко мне", - и вышел из комнаты.


OceanofPDF.com

Глава XXXI - Результат

*

"Возможно, я был слишком суров", - подумал Ричард из Вудвилла, когда Дайрам ушел и он остался один в своей комнате. "Несомненно, совесть этого негодяя должна быть достаточным наказанием. Каково это - думать, что мы предали друга, обманули доверие, ранили того, кто доверился нам! Может ли сам Ад позволить себе наказание более ужасное, чем такое воспоминание? Мне кажется, этого было достаточно для худшего из людей, чтобы память о нем стала вечной!"

И он был прав — несомненно, он был прав. В этом мире мы ткут ткань нашего наказания из наших грехов.

Однако, пока молодой рыцарь продолжал размышлять, его мысли переключились с Дайрама на сэра Симеона Ройдонского; и внезапно его озарил свет. — Должно быть, так! - воскликнул он. - Этот человек настроил против меня разум сэра Джона Грея. Но это легко поправимо".

В следующее мгновение он внезапно вспомнил о наполовину назначенной встрече с отцом Мэри, которая во всей суматохе и волнении сцен, через которые он недавно прошел, до этого момента ускользала из его памяти; и он вскочил, воскликнув: "Это действительно прискорбно!— Возможно, еще есть время — я пойду! Но когда он повернулся к двери, пробили часы на замке. С назначенного срока прошел почти час, ибо незаметный ход Времени всегда бежит быстрее, когда мы могли бы пожелать, чтобы он остался. Тем не менее Ричард Вудвилльский вышел вперед, получил пароль стражи и поспешил в гостиницу, чтобы узнать, приходил ли старый рыцарь во время его отсутствия. У него была некоторая надежда, что, возможно, это не так, потому что отец Мэри внезапно уехал, не сказав, согласен он на это назначение или нет. Но когда Вудвилл добрался до гостиницы, он, к своему огорчению, обнаружил, что сэр Джон Грей не только был там, но и некоторое время ждал его возвращения и ушел, как сообщил ему хозяин, мрачно нахмурив брови.

Печальный и подавленный, когда все светлые надежды, сопровождавшие его в Генте, угасли, он направился обратно в Грейвенстин и прошел через двор в свои апартаменты, отметив, что там, по-видимому, ожидало множество людей и царила большая суматоха, необычная в столь поздний час; но мысли его были заняты его собственным положением; и он без расспросов направился в темноте в свою комнату. Там, подперев голову рукой при свете лампы, он предался горьким размышлениям, думая о том, как печально, что счастье человека, его имя, слава, цели, способности, добродетели должны быть полностью во власти обстоятельств — камней, из которых судьба возводит тюремные стены многих возвышенных духом людей.

Пока он размышлял таким образом, в дверь его комнаты постучали и пригласили претендента войти, в следующий момент он увидел входящего молодого лорда Ленса. Лицо юноши выражало поспешность и возбуждение, и, осторожно закрыв дверь, он сказал: "Граф только что шепнул мне, чтобы я зашел и предупредил тебя, добрый рыцарь, чтобы ты не покидал своих покоев, пока он не придет к тебе".

"Каким образом?" - спросил Вудвилл, отчасти догадываясь о причине этого судебного запрета. - Вы хотите сказать, мой юный друг, что я пленник?

"О нет! - ответил другой. - Это для вашей же безопасности. В замке есть твои враги, и, возможно, если бы они увидели тебя, то схватили бы даже здесь. Вы не знаете отваги этих людей из Гента и того, как, когда ими движет страсть, они сводят на нет весь авторитет. Они арестовали бы вас в самом присутствии принца, если бы сочли нужным; и они даже сейчас изливают свои жалобы на ухо графу. К счастью, однако, они не знают, что вы находитесь в Грэвенстине; и, демонстрируя верноподданническое послушание, которого у них в душе очень мало, они делают вид, что просят разрешения, поскольку вы один из его рыцарей, разыскать вас завтра в городе и задержать за то, что вы совершили сегодня вечером довольно опрометчивый поступок.

- Я не сделал ничего опрометчивого, друг мой, - серьезно ответил Вудвилл, - но только то, что я сделал бы снова завтра, если бы того потребовали обстоятельства, — фактически только то, чего требовала моя рыцарская клятва: я всего лишь спас беззащитную женщину от несправедливости и угнетения. Я легко могу оправдаться перед графом или любым другим благородным человеком.

- Что ж, подождите, пока он не придет, - ответил молодой дворянин, - ибо, хотя вы, возможно, и смогли бы наконец исправиться, все же я уверен, что вы не вынесли бы тюремного заключения; и, возможно, даже граф не смог бы спасти вас из рук этих людей, если бы вас нашли прямо сейчас. Это разъяренная и неуправляемая компания, а на стороне священников синдики и магистраты всех мастей".

"Я слышал рассказы об их деяниях, - ответил Ричард Вудвилльский, - но я не могу заставить себя бояться их. Однако я, конечно, подчинюсь приказу графа и буду ждать здесь, пока ему не будет угодно послать за мной.

"Я составлю вам компанию, - ответил молодой лорд Ленс, - ибо мне не нравится присутствие этих грязных горожан; и одному богу известно, как долго они могут продолжать свои речи, длинные и плоские, как один из их собственных кусков ткани".

По правде говоря, Ричард Вудвилльский предпочел бы побыть один; но он не стал обижать добродушного молодого лорда, давая ему понять, что его присутствие стесняет его; и, иногда в серьезной беседе, иногда при свете, они провели почти час; наконец многочисленные звуки, доносившиеся со двора, возвестили, что депутация добропорядочных граждан отправляется в путь. Они прождали еще полчаса, ожидая скорого прибытия какого-нибудь гонца от графа де Шаролуа, но никто не появился; и наконец Ричард Вудвилльский попросил своего спутника разузнать что-нибудь. Молодой дворянин с готовностью взялся за это дело и открыл дверь, чтобы выйти, но на самом пороге был встречен самим графом, за которым следовал лорд Крой. Выражение лица принца было серьезным и озабоченным; усевшись, он сделал знак остальным сделать то же самое, а затем, посмотрев на Вудвилла с озабоченной и осторожной улыбкой, сказал: "Это неловкое дело, мой друг".

- Если говорить правду, то это очень просто, милорд граф, - ответил рыцарь.

"Это может быть просто, но привести к очень опасным результатам", - серьезно сказал молодой принц. - С этими людьми из Гента нельзя шутить, и, хотя их наглость когда—нибудь должна быть обуздана - и будет обуздана, — все же сейчас не время для этого. Судя по их рассказу, вы привезли с собой сюда из Англии хорошенькую беззаботную девушку; и что она была найдена вместе с рядом других еретиков, поклоняющихся, как они утверждают, самому дьяволу, которого видели среди них в надлежащем виде (Вудвилл улыбнулся); "вы освободили ее сильной рукой от людей, посланных схватить весь отряд. Что заставляет вас смеяться, сэр Ричард?

"Потому что, милостивый государь, - ответил молодой рыцарь, - вы, здесь, во Фландрии, по-видимому, не так хорошо понимаете монахов и священников, как мы в Англии. Они сочинили из этого правдивую историю, которая почти полностью лжива. Я такой же хороший католик, как и любой из них, хотя и не брил голову. Я верю всему, что говорит мне Церковь, ибо не сомневаюсь, что Церкви виднее, но я не могу не видеть, что среди ее служителей очень много негодяев".

- Но в чем же правда этой истории, сэр рыцарь? - спросил лорд Крой. "Я сказал графу, что уверен, что они сделали из мухи слона".

- Благодарю вас, милорд, - ответил Вудвилл. - Истина проста: бедная девушка - добрая и искренняя католичка, и ее подвергли жестоким испытаниям; ибо многие из ее родственников - те, кого мы называем лоллардами, своего рода еретики вроде ваших гуситов, и она стойко сопротивлялась всем их ложным представлениям. Она подверглась преследованиям и жестокому обращению в Англии со стороны низкого и недостойного человека — рыцаря, боже упаси! — некоего сэра Симеона Ройдонского, ныне изгнанного из английского двора за жестокое обращение с ней. Она, имея родственников в этой стране — среди прочих Николаса Брюна, вашего ювелира, сэр, — покинула Лондон, чтобы присоединиться к ним. Я нашел ее на том же корабле, который привез меня сюда, и из христианского милосердия и обычной вежливости защитил ее в пути. Она не легкомысленна, милорд, но добрая и честная девушка; и я был бы последним, кто запятнал бы ее чистоту словом или делом. Как только я добрался до Гента и узнал, где живет ее кузен, я благополучно поместил ее под его крышей и, больше не думая о ней, поехал с вами в Лилль. Однако слуга, которого я оставил со своим багажом и несколькими запасными лошадьми здесь, в Генте, — ловкий плут, но отъявленный плут - по дороге, похоже, был сражен ее красотой и часто навещал ее. По возвращении, когда я разговаривал на улице с сэром Джоном Греем, этот человек настойчиво подошел ко мне и сказал, что, если я не спасу ее, она погибнет. Поспешив вместе с ним собрать своих людей, я обнаружил, что некий монах по имени брат Павел объединился с другими, одним из которых, как я впоследствии выяснил, был Симеон Ройдонский, чтобы схватить бедную девушку со всей компанией ее друзей на собрании еретиков в Доме старых льноткачей. В ответ на их обещание отдать ее ему, этот негодяй, мой слуга Дайрам, выдал хитрым монахам, в котором часу должно было состояться собрание; но когда он попросил обещанные ими гарантии, что она будет передана в его руки, они подняли его на смех. Однако он упорный мошенник и, тем или иным способом, узнал обо всех их действиях и намерениях и обнаружил, что они нарядили одного из своих негодяев заклятым врагом, накинув на него шкуру черной коровы и приделав ему на голову рога. Этого бормотуна следовало поместить под стол в зале — несомненно, так оно и было, потому что я кое-что видел в этой фигуре, когда вошел, — и, как только стемнеет, он должен был подняться среди еретиков, подав знак остальным врываться внутрь. Зная, что девушка, как я уже сказал, католичка и свободна от всякого налета этой ереси...

- Тогда зачем она отправилась туда? спросил граф де Шаролуа.

"Впоследствии она рассказала мне, милорд, - ответил молодой англичанин, - что ее кузен Николас и его жена обманули ее и, желая обратить или извратить в соответствии со своими собственными представлениями, привезли ее в это место, не сообщив, куда она направляется. Она говорит, что они сами это признают, если их допросят, а также что она пыталась уйти, когда узнала, где находится, но они помешали ей. Однако, зная, что она добрая католичка, и уверенный, что все это дело было подстроено из какого-то злого умысла по отношению к ней, я без колебаний поспешил к ее освобождению. Я не применил насилия дальше, чем было необходимо, чтобы освободить ее, не принимал участия в освобождении остальных, о религиозных представлениях которых я ничего не знал, и...

- Похоже, большая часть из них сбежала, - сказал лорд Кроя.

"К этому я не имею никакого отношения", - ответил Ричард Вудвилльский. "Я удовлетворился тем, что перерезал веревки, которыми они обвязали запястья бедной девушки, и вышел с ней из зала, предоставив монахам и их слугам решать этот вопрос с остальными, как они сочтут нужным".

- А где сейчас девушка, друг мой? - спросил граф де Шаролуа.

"Я немедленно отправил ее из города с тремя моими людьми", - ответил Ричард Вудвилльский. "Я подумал, что это самый верный путь".

Граф посмотрел на лорда де Кроя, как бы ожидая, что тот заговорит; и молодой английский рыцарь, несколько поспешно заключив, что они сомневаются в его словах, воскликнул после минутной паузы: "Надеюсь, вы не сомневаетесь в моих словах, сэр? Вы же не думаете, что английский джентльмен с хорошей репутацией сказал бы вам неправду в таком вопросе, как этот?

- Нет, нет, друг мой, нет, нет, - ответил граф, - я ни на минуту в вас не сомневаюсь. Я обращаюсь только к нашему хорошему товарищу, чтобы он сказал то, что мне очень неприятно говорить. Право, я не знаю, как вам это объяснить, потому что вы, естественно, подумаете, что власти моего отца должно быть достаточно, чтобы защитить одного из его собственных рыцарей от его собственного народа.

- Правда в том, сэр Ричард, - сказал лорд Крой, - что жители Гента - народ неуправляемый, и если вы однажды попадете к ним в руки, они могут плохо с вами обойтись. Если бы милорд граф оказал им сопротивление, неизвестно, что бы они могли сделать. В таком случае я бы не поручился, что мы не увидим их с оружием в руках у ворот замка до завтрашнего полудня.

- Этого никогда не будет из-за меня, благородный принц, - ответил рыцарь, поворачиваясь к графу. - Но при таких обстоятельствах с моей стороны было мудро покинуть город Гент.

- Именно это я и хотел сказать, - ответил принц. - но, по правде говоря, с моей стороны кажется крайне неблагодарным предлагать вам подобное, мой друг. Несомненно, если вы не захотите уезжать, я буду защищать вас здесь, насколько это в моих силах; и мой отец вскоре окажет нам помощь, в случае необходимости; но мне нет нужды говорить вам, что повторное восстание в Генте, как раз накануне новой войны с арманьяками во Франции, могло бы разрушить все его планы и стать фатальным для его политики. Более того, если бы они обвинили его здесь в поощрении ереси, это нанесло бы ему горький ущерб, поскольку люди в Париже только что заявили, что проповедь, произнесенная одним из его врачей, Жаном Пети, является еретической ".

"Что ж, - ответил Ричард Вудвилльский, - я могу отправиться в Брюгге, милорд, где, как вы сказали, я найду хороших лучников, и могу набрать там рекрутов".

Граф покачал головой, сказав: "Это не будет безопасным местом. Эти добрые люди из Гента и Брюгге, так часто пребывавшие в смертельной вражде, теперь стали заклятыми друзьями, и бругуа выдали бы вас, не задумываясь. Нет, я хочу предложить вот что: за час или два до рассвета вы должны отправиться к моему кузену Уолерану де Сен-Полю, который сейчас собирает войска на Маасе. Мне тоже придется проехать туда, потому что мой отец отправляет меня в Бургундию, а я не могу проехать через Францию. Если вы подождете меня между Шимэ и Динаном, я присоединюсь к вам через десять дней, и мы отправимся на запад и соберем в Безансоне столько людей, сколько сможем.

- Пусть будет так, мой благородный лорд, - ответил Ричард Вудвилльский. - но где мне найти графа?

"Вы найдете его в Шиме", - ответил молодой принц. "У него замок в двух лье оттуда, по дороге в Динан. Ты получишь известие от меня до того, как я приеду. Я встречу тебя где-нибудь в Арденнах. Побыстрее делайте все приготовления, а я тем временем напишу письма моим дядьям в Брабанте и Льеже, чтобы вы могли рассчитывать на благосклонность и защиту, когда будете проезжать мимо.

Ричард Вудвилльский поблагодарил его за доброту в надлежащих выражениях и, как только молодой граф вместе с лордами Кроя и Ленса покинули его, позвал своих слуг и приказал еще раз приготовиться к их немедленному отъезду. К счастью, случилось так, что он распорядился принести весь свой багаж из гостиницы, так что мы не теряли много времени, и примерно через час все было готово к отправлению. Письма молодого графа, однако, не пришли, и Ричард Вудвилльский ждал, с некоторой тревогой размышляя над единственной трудностью, которая возникла у него в голове, а именно, как ему вспомнить людей, которых он отправил с Эллой Брюн на сторону Брюгге, не лишая ее помощи и защиты в тот момент, когда она больше всего в этом нуждалась. Это правда, думал он, что у нее нет на него реальных прав; это правда, что он уже сделал для нее больше, чем можно было ожидать от него, без каких-либо мотивов, кроме сострадания; но все же он чувствовал, что было бы жестоко, в высшей степени жестоко оставить ее в час опасности беззащитной и одинокой. "Мы берем сухую ветку и сажаем ее в землю, - говорит Стерн, - а затем поливаем, потому что мы ее посадили"; и Ричард из Вудвилла был одним из тех, кто чувствовал, что проявленная им доброта дает ей право ожидать большего.

Сначала он подумал было приказать своим людям присоединиться к нему и привести ее с собой; но затем взгляд, который сэр Джон Грей бросил на него при упоминании ее имени, вспомнился ему, и он сказал: "Нет, этого не должно быть. Ради нее и моего собственного блага она не должна идти со мной дальше. Если бы она пошла, мужчины вполне могли бы подумать, что между нами были другие узы, чем есть на самом деле. Я прикажу им отвезти ее в Англию или поместить куда-нибудь в безопасное место, а потом приеду. Я должна написать сэру Джону Грею — и моей милой Мэри тоже. Надеюсь, я вполне могу довериться ей в том, что она вступится за меня и отвергнет обвинения, выдвинутые этим подлым негодяем. И все же очень прискорбно, что это событие произошло в такой момент".

Он все еще глубоко размышлял над этими вопросами, когда дверь отворилась и появился молодой граф Шаролуа в одиночестве. "Вот письма, мой друг", - сказал он. - Я приказал нескольким моим людям пройти с вами милю или две за ворота, чтобы обеспечить вам безопасный проход. Могу ли я что-нибудь сделать для вас, пока вас нет?"

- Одно, мой благородный господин, — ответил молодой рыцарь, внезапно осенив себя мыслью, - если вы будете любезны выступить моим защитником перед человеком, чье доброе мнение для меня не имеет значения. Вы должны знать, что у сэра Джона Грея — столь долгого изгнанника во владениях вашего отца, но теперь король Генрих уполномочил его лечить вместе с сэром Филиппом де Морганом при Бургундском дворе — есть дочь, отданная мне по давней любви, согласно ее собственным обещаниям, а также обещаниям ее отца; но какой—то негодяй — тот самый, я искренне верю, кто устроил все это безобразие, — я имею в виду сэра Симеона Ройдонского - выдвинул против меня обвинения перед этим добрым рыцарем, которые изменили его отношение ко мне. Внезапно вызванный, я не могу ничего объяснить; и я оставляю свое имя запятнанным в его мнении. Обвинение, я полагаю, относится к этой бедной девушке, Элле Брюн; но вы можете сказать сэру Джону, и я даю вам свое рыцарское слово, что вы скажете ему правду, что между ней и мной нет ничего, кроме доброты, оказанной с моей стороны женщине, попавшей в беду, и благодарности с ее стороны тому, кто ее защитил.

"Я не подведу, - ответил молодой принц, подавая ему руку, - и не стану терять времени, прежде чем объясню все, насколько мне известно". Сказав это, он вышел с Вудвиллом во двор, где стояли приготовленные лошади; и через несколько минут молодой странник снова был в пути.


OceanofPDF.com

Глава XXXII - Защита истинной любви

*

В одном из лучших домов лучшей части Гента, в комнате, увешанной великолепными гобеленами и украшенной богатой резьбой из темного дуба, сидела прекрасная дама с ясным и счастливым лицом — округлый подбородок с маленькой ямочкой покоился на руке, белой, как мрамор, и мягкой, как атлас. Темно-карие глаза, полные веселого света, были устремлены к позолоченным розам на потолке, словно считая их; но мысли Мэри Маркхэм, или, как мы должны отныне называть ее, Мэри Грей, были заняты другим; и если она что-то и считала, так это минуты до возвращения ее отца с бульвара Пренс и сообщения ей, кто вернулся в Гент с молодым графом Шаролуа. Как известно читателю, она была полна надежд, обладала самым светлым и благословенным настроением духа, облегчала мирские труды, сглаживала суровые жизненные пути; и Мэри уже надеялась, что, возможно, когда дверь отворилась и показалась фигура ее отца, рядом с ним окажется другой человек, тоже всеми любимый; ибо в ее первый приезд сэр Джон Грей много говорил ей о Ричарде Вудвилльском, хвалил его, а она гордилась тем, что его хвалили, и улыбался, видя, как румянец заливает ее щеки, потому что в первый раз, когда она приехала, сэр Джон Грей много говорил ей о Ричарде Вудвилльском. как будто он хотел сказать: "Не бойся, ты будешь принадлежать ему".

Правда, последние два дня он не упоминал своего имени; но это, подумала она, могло быть случайностью; и теперь ее отец не приехал так скоро, как обещал; но, с другой стороны, она предположила, что эта придворная церемония могла быть долгой и утомительной или что другие дела могли задержать его после окончания приема.

Однако проходила минута за минутой, час сменял другой, день бежал, и наступила ночь, и, понаблюдав некоторое время за мерцающим огнем в широком очаге, поскольку вечер был несколько прохладным, хотя весна почти уступила место лету, Мэри позвонила в маленький серебряный колокольчик, стоявший перед ней, и велела служанке принести ей фонарь для работы.

Мужчина повиновался; и когда зажгли канделябр, длинным позолоченным рычагом выступавший из-за гобелена, она спросила: "Разве мой отец не лонг?"

- Он вернулся, леди, - ответил мужчина, - но не спешился, а только отдал какие-то распоряжения Хью и сказал, что, если сэр Филип де Морган приедет, передать ему, что он будет здесь примерно через два часа.

"Как давно это было?" спросила Мэри Грей. Мужчина ответил: "Больше часа". И, получив это сообщение, она была вынуждена успокоиться. Вскоре после этого она услышала шаги, и ее сердце забилось; но, внимательно прислушавшись, она поняла, что звук не дает никакой надежды на то, что приближаются два человека; и со вздохом она взялась за иглу. В следующее мгновение вошел ее отец, и, хотя он поцеловал ее нежно, с давно отрицаемой привязанностью, она увидела, что его лицо омрачилось и стало несколько суровым.

- Я задержал тебя от ужина, мое милое дитя, - сказал он, - но у меня были дела, которые заставили меня уехать после визита к принцу.

- Боюсь, дело не из приятных, благородный отец, - ответила Мэри, повиснув у него на руке, - потому что ты выглядишь печальным.

Сэр Джон Грей мгновение или два смотрел на нее с выражением меланхолического интереса и привязанности. Она никогда раньше не видела такого выражения на его лице, но когда он простился с ней, чтобы покинуть свою родину в изгнании, оно показалось ей предзнаменованием несчастья. "Что случилось, мой дорогой отец?" - воскликнула она. - "Постигло ли тебя какое-нибудь новое несчастье?"

"Нет, - ответил сэр Джон Грей, - и все же я должен сказать "да", потому что то, что печально для тебя, должно быть печально и для меня, Мэри".

- Он мертв! он убит! - воскликнула Мэри Грей, и ее загорелые щеки смертельно побледнели, но отец поспешил успокоить ее на этот счет.

"Нет, Мэри, - серьезно сказал он, - он не умер, но он недостоин".

Кровь снова бросилась ей в лицо, как будто кто-то обвинил ее в преступлении; но в следующее мгновение она рассмеялась и весело ответила: "Нет, отец мой, нет! Кто-то обманул тебя. Это невозможно. Ричард Вудвилльский не может быть недостойным".

"Увы! - мое милое дитя, это ты обманываешь себя, - ответил рыцарь. - доверие любви проявляется раньше, чем ты узнаешь факты.

"Я знаю один факт, отец мой, - ответила Мэри, - которому никто не может противоречить и который является моим ответом на все, что можно сказать. Я знаю его много долгих лет. В юности и возмужании я хорошо наблюдал за ним: и на земле нет более верного сердца. Если кто-то скажет, что его мужество изменило в час опасности, это ложь, отец мой. Если кто-то скажет, что он предал своего друга, это ложь. Если кто-то скажет, что он обманул, даже словом, мужчину или женщину, высокого или низкого, это ложь. Если кто-то скажет, что он забыл свой долг, нарушил данное слово, причинил зло своему королю, своей стране, вам или мне, не верьте этому, ибо это ложь, отец мой".

- Это слова любви, моя Мэри, - ответил сэр Джон Грей. - но хотя я бы с радостью всю жизнь оберегал эту дорогую грудь от любых горестей, боли и разочарований, все же, мое милое дитя, я предпочел бы видеть, как ты страдаешь, какими бы горькими они ни были, чем относиться к тому, что я должен рассказать тебе об этом юноше, с тем легким безразличием, которое некоторые могли бы проявить. Он покинул свою родину, Мэри, поклялся тебе; сказал, что отправился искать почестей ради тебя; и все же он привел сюда с собой прекрасную леманку, чтобы та скрашивала его праздные часы песнями и развлечениями. Было ли это достойно, Мэри? Нет, не сомневайся в этом, ибо я знаю это из трех разных источников; и его собственное поведение по отношению ко мне подтверждает эту историю.

Он думал увидеть слезы или, по крайней мере, задумчивые взгляды; но Мэри снова весело рассмеялась и, взяв отца за руку своей прекрасной ручкой, весело посмотрела ему в лицо. "Увы! - сказала она, - как мужчины любят проказничать! и какой шанс может быть у бедной беззащитной женщины избежать скандала, когда вы, могущественные властители земли, так клевещете друг на друга?" Прости меня, мой дорогой отец, но я, должно быть, смеюсь при мысли, что кто-то здесь, в чужой стране, из чистой злобы к моему бедному рыцарю прилагает усилия, пытаясь таким глупым образом нарушить покой Мэри Грей, настраивая ее родителей против ее возлюбленного. Бедная Элла Брюн! ни она, ни я, когда прогонял ее, не думали о том, какое зло может быть причинено ее доброму и щедрому благодетелю, если она поедет с ним. У меня есть противоядие от этого яда, мой дорогой отец; и благодаря той великодушной откровенности, которая побудила тебя снизойти до того, чтобы сказать своему ребенку всю чистую правду, я могу применить его. Я знаю эту девушку, моего отца - я знаю всю историю. Я даже искусство и причастен к преступлению; или, скорее, это мое, а не его. Она моя возлюбленная, а не Ричарда." И Мэри ярко покраснела, в то время как даже в ее смеющихся глазах блеснула капелька волнения, когда она защищала того, кого любила.

"Твои слова странны, дорогая, - сказал рыцарь, - но позволь мне услышать больше. Расскажи мне все, дитя мое".

- Я так и сделаю, - ответила Мэри. - Я расскажу тебе всю историю после ужина, и она очень печальная. Но сначала, чтобы окончательно успокоить вас, позвольте мне сказать, что единственным дурным поступком Ричарда во всем этом деле было проявление некоторой невежливости по отношению к самой бедной девушке; ибо когда, получив от него добрую и великодушную защиту в час своего горя и опасности, она решила отправиться к своим друзьям в Бургундию под защитой его маленького отряда, Ричард, слишком опасаясь того, что могут сказать люди, или, возможно, вообразив, что Мэри может ревновать, жестоко отказался взять ее с собой; и это я уговорила ее поехать и пообещала, что она будет счастлива. ей, что со свободным сердцем я позволил бы всем праздным фантазиям пролететь мимо меня, как вечернему ветру".

- Твоя любовь очень доверчива, мое милое дитя, - ответил рыцарь.

-И с ним никогда не поступят несправедливо, - тепло сказала Мэри. "Я бы не отдал его, отец, тому, кто недостоин такого доверия; и когда доверие закончится, любовь закончится вместе с ним. Но этого никогда не будет".

— Однако, мое дорогое дитя, - серьезно ответил рыцарь, - как я уже говорил тебе, я с самого начала получил намек на этот факт от какой-то неизвестной руки, а затем...

- Какой-нибудь праздный озорник, - воскликнула Мэри, - который случайно увидел их на дороге и в своем воображении сотворил зло, которое он приписал бы Ричарду.

"Но затем появляется другой, недавно прибывший из Англии, - продолжал сэр Джон Грей, - джентльмен с хорошей репутацией, который рассказывает ту же историю со странной точностью, даже если она лжива; а затем, когда я спрашиваю его, сэр Филип де Морган говорит, со светским смехом над безрассудствами молодых людей, что он что-то слышал об этом".

- Но кто был этот человек из Англии? - нетерпеливо спросила Мэри. - Этот джентльмен с хорошей репутацией?— Сомневаюсь, отец мой! Сомневаюсь!— Думаю, я мог бы назвать его сразу".

"Тогда сделай это, - ответил ее отец. - Я скажу тебе, права ли ты".

- Симеон Ройдонский, - представилась его дочь, и рыцарь кивнул в знак согласия. - Джентльмен с хорошей репутацией! - воскликнула Мэри. - Лживый и клятвопреступный мошенник, мой отец! Тот, кто уже подло оклеветал бедного Гарри Дэйкра, но с трусливой осторожностью удержался от острия копья; тот, кто не осмеливается в лицо Ричарду Вудвилльскому сказать что—либо, кроме того, что он слышал подобные слухи - что он не ручается за них — что он упомянул о них по легкомыслию. Убирайся на дно, неблагодарный пес! Да ведь этот самый человек за свое бесстыдное преследование этой бедной девушки и по дерзкому обвинению доброго сэра Филипа Бошана, моего второго отца, изгнан из Англии на два года и поклялся отомстить ей и всем нам. Если бы не присутствие короля, я думаю, благородный сэр Филип раздавил бы его, как уховертку или осу.

"И это так?" воскликнул сэр Джон Грей. - Это действительно большая перемена, дитя мое; ибо, если рассказчик истории злодей, мы вполне можем судить, что его история будет иметь какую-то подлую цель. Я также не сомневаюсь, - продолжал он с улыбкой, - что эта бедная девушка, о которой так много говорилось, не та, за кого ее называют; ибо, хотя твои глаза могут быть ослеплены любовью, дорогая девочка, мой благородный друг сэр Филип вряд ли поддастся какому-либо нежному самообману.

Мэри весело рассмеялась. - Это не так, - сказала она. - Нет, с ним любовь, отец мой, но это другое название безумия. Разве я не правильно сказал вам, что тот, кто посягнул на имя Ричарда Вудвилльского, лжец?

"Я верю, что это так, - ответил ее отец. - но все же, дорогая Мэри, мы не должны забывать, что задолго до того, как этот сэр Симеон из Ройдона произнес хоть слово, кто-то неизвестный написал мне ту же самую историю".

- Это был он сам или кто-то, похожий на него, - ответила Мэри Грей.

- Это не мог быть он сам, - возразил рыцарь, - потому что его еще не было во Фландрии, когда пришло письмо.

- Есть ли на свете хоть один клеветник, дорогой отец? - ответила белокурая девушка, почти с упреком поднимая глаза на лицо своего родителя. - и должны ли мы даже сомневаться в поведении того, кто на наших глазах много долгих лет ходил в истине и чести, из-за того, что какой-то безымянный клеветник распространяет против него сплетни?

- Мы не должны этого делать, - твердо ответил сэр Джон Грей. - но такова мировая справедливость, дитя мое, и, боюсь, таково сердце человека — готовое сомневаться, склонное подозревать и руководствующееся собственной слабостью в слабостях других. Однако ты хорошо защищала интересы своего возлюбленного, моя Мэри; и он будет полностью и терпеливо выслушан, чтобы объяснить все, что еще остается неясным.

- Есть что-нибудь неясное? - спросила Мэри Грей. "Мне все его поведение кажется, как и всегда, легким, как день".

- Да, — ответил рыцарь, - но все же, Мэри, даже когда я разговаривал с ним сегодня вечером...

- Как, он здесь? - воскликнула Мэри Грей, перебивая его и радостно всплеснув руками. - и вы видели его — говорили с ним?— Как он выглядел, мой отец?— Хорошо, но, осмелюсь сказать, не слишком счастливым, когда он был вдали от меня.

"Ну, он определенно казался каким угодно, - с улыбкой ответил ее отец, - но только не счастливым, мое дорогое дитя; но, как я собирался добавить, даже когда я обсуждал с ним эти самые серьезные обвинения, подошел мужчина и дернул его за рукав, умоляя подойти к Элле Брюн. При упоминании этого имени все его лицо изменилось, и, хотя он условился встретиться со мной в течение двух часов, он не явился на назначенную встречу. Я ждал его столько, сколько он мог ожидать, а затем пришел сюда, больше не сомневаясь в том, что эта история была правдой.

Мэри задумчиво помолчала и опустила глаза; но затем, мгновение спустя, снова подняла их с выражением облегчения на лице, как будто она сама все уладила. "Я могу поручиться, - сказала она, - что какая-то великая опасность подстерегла нашу бедную Эллу и что он отправился спасать ее: скорее всего, ненавистное преследование со стороны того же самого подлого человека. Ничто другое — ничто, я знаю, не удержало бы Ричарда Вудвилльского вдали от Мэри Грей, — если бы он действительно знал, что я здесь.

- Нет, я должен отдать ему справедливость, - ответил рыцарь. - он не знал этого, Мэри; и, возможно, так оно и есть, потому что человек действительно упоминал что-то об опасности и умолял его спасти ее. Мы рассмотрим это как можно более объективно, и я пошлю к нему рано утром, чтобы попросить его прийти сюда и все объяснить. Тогда у него будет два защитника вместо одного, дитя мое; и я очень готов к тому, чтобы меня убедили, потому что люблю его за его любовь к тебе".

- А ты не можешь прислать сегодня вечером? прошептала Мэри Грей, положив руки на плечо отца.

"Нет, нет", - ответил рыцарь, ласково улыбаясь ей. "Сегодня уже поздняя ночь, дорогая девочка. Хватит и завтрашнего дня.

Подходит ли когда-нибудь "завтра"? Но редко; ибо тот час, который наступит, мы можем назвать только своим собственным. Все, что грядет, находится в руках той мрачной таинственной судьбы, которая, безмолвно и незримо управляя действиями и волей людей, приберегает для себя, в своем собственном тусклом зале совета, каждую невыполненную цель, каждое принятое и неисполненное решение; забавляется случайностями и надеждами, растаптывает в пыль ожидания и замыслы и оставляет человеку только прошлое для его наставлений и настоящее для его энергии. Слово "завтра" должно быть вычеркнуто из каталога. Это то, чего никогда не существует в том виде, в каком мы предполагаем его найти; так было и с сэром Джоном Греем. Когда наступило утро, он коротко написал Ричарду Вудвилльскому, прося его приехать к нему, и сделал тон своего послания более доброжелательным, чем его слова накануне вечером; но оно вернулось нераспечатанным из Грэвенстина с известием, что молодой рыцарь и весь его отряд отправились в какую-то экспедицию через несколько часов после полуночи. Услышав ответ, веселые и счастливые глаза Мэри Грей наполнились слезами, а ее отец, глядя на нее, упрекал себя за то, что упустил момент, который принадлежал им.


OceanofPDF.com

Глава XXXIII - Спасение

*

Было душное летнее утро в середине июля, и в воздухе висела унылая гнетущая тяжесть, хотя ни тумана, ни облачка не повисало на ленивых крыльях южного ветра, когда вооруженный отряд проезжал через густой лес Овийе, часть древних Арденн. Дороги, собственно так называемой, там не было; но все же путь, хотя и несколько трудноуловимый для тех, кто не привык ко всем хитросплетениям леса, пройти было нетрудно; потому что не было предпринято никаких усилий по посадке новых деревьев там, где старые были повалены ударом времени или топора; все было предоставлено природе; и таким образом, среди густых перелесков и высоких рощ из старых деревьев тут и там простирались широкие открытые пространства и длинные непокрытые участки, по мягкому дерну которых было удобно ступать человеку или животному. Правда, вся местность была скалистой и гористой, и без проводника страннику могло показаться утомительным путешествие в знойный день, когда приходилось взбираться на высокий холм в одном месте или петлять туда-сюда, чтобы избежать длинных выступающих утесов из сланцевого камня в другом. Но для того, кого направляли люди, хорошо знакомые с дорогой, путешествие было гораздо легче; и, выбирая подходящие прогалины в лесу и длинные промежутки, лежащие на полпути к холмам, он мог проехать много миль, не поднимаясь ни на одну гору и не отклоняясь очень сильно от прямого курса ни из-за леса, ни из-за камней.

Таков был курс, которого придерживалась партия, о которой я говорю, под руководством высокого сильного человека, закованного с головы до пят в сталь; ибо в те времена и в той части страны люди высокого положения не могли путешествовать в безопасности, не имея при себе надежного оружия. Валеран де Сен-Поль, действительно, мог бы лучше рискнуть своей жизнью со скудным вооружением и небольшим количеством слуг, чем любой другой дворянин того времени в этом районе, ибо он был хорошо известен и в целом любим окружающими мелкими лордами; и его грозное имя делало несколько опасной задачу сражаться с ним, даже если его застали врасплох; но это все равно был бы опасный эксперимент, поскольку в этих отдаленных и необработанных местностях, граничащих с несколькими великими штатами, и очень неуверенных в своей привязанности к кому-либо, укрылись многочисленные банды диких и беззаконных людей, и, защищенный от руки правосудия, жил жизнью грабежа и угнетения, разнообразимой лишь имитацией охоты. Ни у кого из знати по соседству, обычно вовлеченной в гражданские распри и непрекращающиеся разборки в своих собственных странах, не было времени подавить их, даже если бы у них было такое желание. Но вполне можно усомниться в том, что они вообще были расположены подавить сильной рукой отряды бродячих грабителей, которые в то время наводняли обширные леса, простиравшиеся по берегам Мааса и Мозеля; ибо в этих самых отрядах они часто находили своего рода убежище для храбрых и решительных последователей, из которых в любой момент можно было набрать их силы на короткий промежуток времени. Более того, шепчутся, что во многих случаях наиболее цивилизованные и вежливые из окрестных могущественных баронов имели обыкновение требовать определенную долю добычи со своих соседей-мародеров в качестве платы за терпимость; и лорды низшего ранга иногда разделяли опасность так же, как и добычу; и принимали как желанных гостей в своих крепких замках главарей флибустьеров, когда какой-нибудь случайный поворот судьбы делал зеленый лес более небезопасным пристанищем.

Таково было состояние земель, по которым теперь проезжал лорд Сен-Поль, все еще с мечом в руке, если не с должностью коннетабля Франции, с Ричардом Вудвиллом рядом с ним и свитой примерно из сорока латников позади них; так что ни о какой опасности со стороны их несколько жадных соседей из Арденн они не думали; и красота пейзажа, дневная жара, их приближающаяся встреча с молодым графом Шаролуа, состояние Франции и вероятность скорого применения оружия были предметами их беспокойства. разговор.

Пейзажи, действительно, были прекрасны по мере того, как они продвигались вперед. Внизу, слева, спускался склон холма, кое-где покрытый зеленым лесом, кое-где изрезанный дикими и неровными скалами; но везде он был настолько ниже их, что глаз обычно мог уловить сверкающее течение Мааса, бредущее тысячей извилин, а затем мог свободно бродить по обширной и разнообразной местности на другом берегу, иногда достигая отдаленных поселков за много лиг отсюда, иногда останавливаемый отвесной горой неподалеку. Выше поднимались холмы в их лесистом наряде, от которых часто начинался высокий серый утес из холодного сланцевого камня, отвесный и отвесный, как стена; или в другое время поднимался конический пик, гладкий с боков или разбитый на острия; и во многих ущельях, которые они проезжали, на отдельных холмах, казавшихся неприступными, виднелись башни и стены какой-нибудь суровой феодальной крепости, хмуро взиравшей на долину, словно предвещая горе путешественнику, который отважится отправиться туда в одиночку.

О каждом из этих замков у лорда Сент-Пола была какая-нибудь история или анекдот; и он по пути любезно старался развлечь своего юного спутника; но хотя Вудвилл слушал со всей подобающей вежливостью, восхищался красотой местности и отвечал спокойно и живо, все же было очевидно, что его жизнерадостная веселость исчезла, по крайней мере на время, и что мысли его были заняты более печальными темами, которые лишь на мгновение отвлекли его внимание, чтобы ответить на обращенные к нему слова, а затем немедленно вернули их к себе. сам.

- Вы, кажется, опечалены, сэр рыцарь, - сказал наконец лорд Сент-Поль. - Надеюсь, что вместе с письмами благородного графа, которые показались мне полными радости, вы не получили никаких дурных вестей?

"Новости в высшей степени странные, мой грозный лорд",[10] ответил Ричард Вудвилльский; "ибо, в то время как граф весело говорит об устранении всех причин разногласий между мной и благородным джентльменом сэром Джоном Греем, на которого возлагаются мои лучшие надежды, письма от самого этого рыцаря полны незаслуженных мною упреков и отказываются от каких-либо объяснений или аргументов".

"Это действительно странно, - сказал граф. - Какие даты? Возможно, одна была написана раньше другой".

"Даты совпадают, - ответил Ричард Вудвилльский, - и письма сэра Джона Грея, доставленные тем же посыльным, что и письма графа, могли быть легко изъяты, если бы объяснение было дано после того, как они были написаны. Темную и туманную жизнь мы ведем в этом мире; и все же, когда мы думаем, что все ясно и ярко, как это было со мной, когда я вернулся из Лилля в Гент, какой-то густой туман окутывает все, скрывая это от наших глаз, подобно облаку, которое сейчас клубится над краем замка на том высоком скалистом обрыве ".

"У нас будет дождь, - заметил лорд Сент-Пол, - и когда он начнется, это будет настоящий поток. Послушай, старина Карломан, - продолжал он, обращаясь к одному из своих латников, - что означает это облако? и где нам лучше всего подождать благородного принца, графа Шаролуа, который должен встретить нас у Мельничного моста?

"Облако означает сильную бурю, мой господин", - ответил старик, выезжая вперед. "Разве ты не видишь, как земля разверзается перед ним? Но, я думаю, он не сможет поглотить все, что выпадет. За эти два месяца у нас не было ни капли дождя и очень мало росы, так что все пересохло, как пульс. Что же касается ожидания принца, то луга у реки были бы лучшим местом, если бы не это облако.

"О, мы не возражаем против небольшого дождичка, - ответил граф де Сен-Поль. - Он только заставит пальцы оружейников ломить от необходимости счищать ржавчину сегодня вечером".

- Да, я думаю не о дожде, - сказал старик, - но луга - ненадежное место для отдыха, когда над ними бушуют бури. Вода скапливается в оврагах и стекает в Сормонну до тех пор, пока старый дурак не выдыхается, и тогда вся долина покрывается водой".

"О, но в таком случае мы легко можем ускакать повыше", - ответил граф. "Нет ничего постыдного в том, чтобы убегать от потока, старина Карломан. Это не то же самое, что поворачиваться спиной к врагу.

"Вера - это враг, который скачет быстрее, чем ты можешь", - ответил воин. - Луг такой узкий, а берег такой высокий, что вы не сможете перебраться через него; так что вам лучше остановиться наверху, в том месте, которое мы называем Скальным Замком, откуда вы сможете увидеть местность внизу, Мельничный мост и все остальное, не попадая в воду. Могу вам сказать, что старый Сормонн - лев, когда он сердит, и ничто не делает его таким свирепым, как буря в горах.

"Что ж, пусть будет так, - ответил его господин. - ты будешь нашим губернатором, добрый Карломан".

"Тогда держитесь повыше, грозный сэр", - ответил воин. "Смотри, - добавил он, когда они проезжали мимо маленького ручейка, который сбегал по узкому оврагу, весь беспокойный и красный, - он уже начался дальше на восток; и он движется против ветра. Это признак того, что он будет яростным, хотя и недолговечным".

Граф и его спутники поехали дальше, несколько ускорив шаг; и хотя время от времени они слышали отдаленный рев, свидетельствовавший о том, что где-то гремит гром, молнии видно не было, а ветер все еще продолжал слабо дуть с юго-запада. Облака, однако, ползли по небу, приближаясь к солнцу своими жесткими свинцовыми краями, а также на север и восток, покрывая все пространство глубокой черной стеной, изломанной и неровной на вершине, как будто более высокие холмы и скалы из сланца и мрамора поднимались из недр горного пейзажа в небеса над головой. Над густой завесой пара, действительно, тут и там плавали отдельные небольшие, более бледные облачка; а другие, казалось, спешили с юга, где до сих пор все было ясно, словно влекомые какой-то непреодолимой силой к похожей на адамант массе на северо-востоке. С одной из них, когда они пролетали над головой, упало несколько тяжелых капель, но затем прекратилось; и все еще сияло солнце, словно в насмешку над черным врагом, который возвышался над ним. Однако на сцену опустилась глубокая тишина. Обычно в восходящий день слышен ничем не примечательный, но всепроникающий звук напряженной жизни, состоящий из множества различных звуков, смешанных в воздухе. Конечно, это зависит от времени года и часа суток. Иногда он полон пения птиц, голосов скота, жужжания насекомых, журчания ручьев, шепота ветра, шелеста деревьев и тысячи других неразличимых звуков, на которые ухо не обращает внимания. Но когда все они или большинство из них прекращаются, странно, как нам не хватает шума творения — какая нужда, какой пустотой это кажется! Так было и сейчас; и, повернувшись к Ричарду Вудвилльскому, лорд Сент-Пол заметил: "Как все затихло!"

"Обычно так бывает перед грозой", - ответил молодой рыцарь. "В моей стране мы судим о том, будет ли это просто дождь или что-то большее, по поведению скота. Если после засухи у нас собирается освежающий ливень, овцы и быки, кажется, приветствуют его своими голосами; но если приближается молния, все замолкает ".

Почти сразу после того, как он произнес эти слова, произошла яркая вспышка, не очень близкая, но ослепительная; упало несколько капель, а гром последовал с большим интервалом. Пришпорив коня, они поскакали вперед еще примерно на две мили; и по мере того, как они ехали, из каждого небольшого ущелья и лощины низвергался небольшой поток, густой и бурный, хотя дождь там, где находились граф и его спутники, не стал более сильным, он медленно барабанил по их рукам и корпусам и оставлял на лоснящейся шкуре лошадей отметины, похожие на дамасскую резьбу. Река, к которой они теперь подходили ближе, вздувалась и пенилась в своем русле, ее переполненные воды закручивались в миниатюрные водовороты вдоль края и поднимались все выше и выше по берегу, поскольку бесчисленные притоки, стекающие с гор, непрерывно присоединялись к паводку.

Наконец старый воин воскликнул: "Направо, милорд", - и, пройдя через узкий проход между обширной полосой леса и небольшим обособленным участком, тянувшимся дальше вниз по склону, они вошли в нечто вроде естественного амфитеатра, увенчанного старыми соснами и устланного у подножия скал мягким зеленым дерном, расстеленным по неровной и волнистой поверхности земли. Однако многочисленные огромные массивы скал, оторвавшиеся от холмов наверху и скатившиеся вниз в давно прошедшие времена, начинались из зелени голыми и серыми; и тут и там поднимались группы старых дубов или буков, в то время как на самих каменистых обломках часто возвышались ясени или ели, похожие на плюмаж на шлеме рыцаря.

Перед этим амфитеатром деревья отлогались как вправо, так и влево, оставляя широкое открытое пространство, постепенно спускающееся с холма, так что с большей части Скального замка, как его называли, была видна значительная часть русла Сормоны, причем ближайшая точка находилась чуть менее чем в четверти мили. Прямо перед ними был двойной деревянный мост, перекинутый через ручей, который там был разделен низким островом очень небольшой протяженности, служившим лишь опорой для свай двух мостов и для мельницы, давшей название этому конкретному месту. Дальше, на противоположном берегу реки, простиралась холмистая равнина протяженностью в несколько миль, со всех сторон ограниченная холмами, но открытая взору святого Павла и его спутников, когда они стояли посреди амфитеатра.

"Разве сейчас это не лучшее место, милорд?" - спросил старый Карломан. - Здесь вы можете не только видеть, но и найти укрытие, и вам не нужно будет натирать руки или мочить лошадей, если только вы не захотите. Там, под скалой, над которой он нависает, вы можете разместить две трети людей; и поскольку шторм идет в другую сторону, до них не долетит ни капли. Тогда, что касается остальных, они могут забраться под эту скалу впереди, где им будет совсем сухо, если они будут держаться поближе.

"Я останусь здесь", - ответил граф де Сен-Поль. "Размести остальных, Карломан".

- Я составлю вам компанию, милорд, - сказал Ричард Вудвилльский, - а если мы спешимся, то сможем лучше укрыть лошадей.

Таков был план, и весь отряд, люди и лошади, оказались в укрытии до того, как буря стала яростной. И в самом деле, гром никогда не достигал той грандиозной и ужасающей высоты, которой он часто достигает в покрытых лесом горах: дождь, казалось, заглушал его; но потоп, который вскоре обрушился с неба, был ужасающим. Длинными полосами черного и серого он лился прямо вниз, смешиваясь с градом и время от времени пересекаемый слабым отблеском молнии. Далекая местность была скрыта пеленой тумана, и даже видневшиеся ближе мост и мельница, единственное жилище в округе, становились нечеткими.

Лорд Сент-Пол и Ричард Вудвилль тщетно пытались разглядеть равнину на противоположном берегу реки, ожидая увидеть кортеж графа Шаролуа, идущий со стороны Авенна. Они ничего не могли различить дальше ста ярдов от противоположного берега и взаимно выразили надежду, что принц, возможно, задержался в более возделанной местности к западу, где он найдет убежище от бури.

"Он, конечно, не может быть уже на мельнице?" сказал граф: "Кажется, очень много людей стоят у этого окна и смотрят вверх по ручью. Сколько человек, по его словам, он приведет с собой, сэр Ричард?

- Двести всадников, - ответил Ричард Вудвилльский. - Его там быть не может, милорд, но, кажется, там еще несколько голов. Боже милостивый! как поднимается ручей! Он почти дошел до проезжей части моста".

- Прежде чем это будет сделано, она станет еще выше, сэр рыцарь, - заметил один из латников. - С тех пор как я был мальчиком, я дважды видел, как уносят мост.

"Вот по течению плывет лодка", - сказал Ричард из Вудвилла.

"Да, мы встретили один из них чуть дальше, - ответил тот же человек, который говорил раньше. - Я полагаю, он откололся".

- Это не лодка, - воскликнул лорд Сент-Пол, с минуту вглядываясь, - это соломенная крыша коттеджа. Да смилуется Небо над бедными людьми!" - и, поднеся крестовину своего меча к губам, он поцеловал ее и пробормотал молитву.

В тот же миг несколько человек, некоторые явно низшего звания, а некоторые в одежде, выдававшей более высокое положение, выбежали из мельницы; и тогда Вудвилл смог разглядеть, что почти у самой двери, между зданием и мостом, вода поднялась над низким берегом островка так, что тем, кто выходил, было по колено. Сначала ему показалось, что они собираются бежать по мосту, но он увидел, что некоторые из них были вооружены длинными шестами; и, повернувшись к воину, который, казалось, хорошо знал местность, он спросил, что они собираются делать.

- Полагаю, чтобы вытащить сломанную крышу коттеджа на берег, сэр рыцарь, - ответил другой, - чтобы она не повредила мост.

- Смотрите, вон спускается бык! - воскликнул граф. - Как яростно он борется с потоком. — Ха! они зацепились крюками за крышу. У них это есть — нет!"

Им действительно удалось на мгновение ухватиться за тяжелую массу бревен и соломы, которая неслась вниз, и потащить ее к маленькому островку; но поток увеличивался так быстро и заливал землю, где они стояли, таким количеством воды, что один из мужчин поскользнулся и выпустил свой шест, радуясь, что те, кто шел сзади, вытащили его из водоворота.

Крыша в тот же миг повернулась и отделилась. Бык, все еще борющийся с потоком, был отброшен к мосту и отшатнулся. Тяжелая масса соломы и деревянных конструкций обрушилась на него со всей силой потока и зажала его между собой и опорами. Пронзительный и ужасный крик — что-то среднее между ревом и визгом, вырвался из неистового рева захлестывающих вод; вся масса плавучей крыши была яростно брошена на более слабую часть моста в центре, уже сотрясаемую потоком; и с ужасным треском вся конструкция рухнула и была унесена вниз по течению кусками.

- Наводнение достигло мельницы, - сказал граф Сен-Поль, поворачиваясь к воину. - Нет ли опасности, что и ее унесет?

- Мельник не сказал бы вам, никто, мой грозный господин, - ответил солдат, - но каждый день не похож на сегодняшний, и то, что случилось однажды, может случиться снова. Он всегда говорит, что опасности нет, так как он повесил над дверью образ Пресвятой Девы; но я помню, когда я был маленьким мальчиком и жил в Гивете, этот остров был на глубине шести футов под водой, и там, где утром была мельница, ночью можно было переплыть на лодке. Они все утонули, дядя этого человека и все остальные.

- Зачем вы снимаете шлем и камилавку, сэр Ричард? - спросил граф.

- Потому что, я полагаю, им скоро понадобится помощь, мой добрый господин, - ответил молодой рыцарь.

"Безумие! - воскликнул лорд Сент-Пол. - ни один человек не смог бы переплыть такой поток".

- Я этого не знаю, благородный сэр, - ответил Ричард Вудвилльский. - В моей стране мы отличные пловцы и привыкли бороться с волнами. Но выше есть лодка. Сначала я попробую ее, и если она затонет, плавание должно послужить мне на пользу ".

"Я этого не потерплю! - воскликнул граф. - ни лодка, ни человек не смогли бы выжить в таком стремительном потоке".

- В самом деле, милорд, вы должны, - серьезно ответил молодой рыцарь. "Моя жизнь сейчас не представляет большой ценности ни для меня, ни для кого-либо другого; и, хотя я не знаю, кто эти добрые люди, они не пропадут у меня на глазах без усилий с моей стороны освободить их. Смотрите, смотрите! - закричал он. - Кто-то машет нам из окна!" и, сбросив с себя корсет и все свои тяжелые доспехи, он поспешил вниз. Но граф с пылающими щеками схватил его за руку и сказал: "Останься, останься, еще немного. Им пока ничего не угрожает. Поток может и не подняться выше.

"Но если это произойдет, они пропали", - ответил Вудвилл, мягко высвобождая свою руку.

- Тогда я пойду с вами, - сказал граф.

"Нет, нет, милорд!" - ответил молодой рыцарь. - "Вы бы только наполнили лодку, она и так маленькая. Там лучше один человек, чем тысяча. Если я умру, разделите мое добро между моими людьми, отошлите мое кольцо моей милой леди и прощайте.

Сказав это, он подбежал к самому краю воды, которая, вместо того чтобы убывать, все еще быстро поднималась. Там он попытался заставить людей с мельницы услышать его, и они закричали в ответ из окна, но рев потока заглушил их слова; и, поспешив к тому месту, где он видел пришвартованную лодку, он обнаружил, что она теперь находится далеко от самого края ручья и раскачивается взад-вперед вместе с водоворотами. Верх столба, к которому она была прикреплена цепью и который час назад находился в нескольких ярдах от берега, теперь едва виднелся над бурлящими водами; но, войдя вброд, молодой рыцарь ухватился за цепь и подтянул лодку к себе.

К счастью, она была плоской и несколько тяжелой по конструкции, так что ему удалось забраться внутрь, не опрокинув ее, но и не без труда. Однако единственными орудиями, которые он нашел, чтобы направлять ее течение, были одно весло и большой шест с железным крюком, такие же он видел в руках работников мельницы. Но он не колебался, не испытывал страха; и, отвязав цепь, он направил лодку на середину ручья, где, хотя течение было сильнее, водовороты встречались реже. Там она со страшной быстротой понеслась вперед, к тому, что раньше было островом, но ее больше нельзя было отличить от остальной части потока, кроме пенистой ряби по обоим берегам и мельницы, возвышающейся посреди.

Берег реки на восточной стороне был запружен его личной свитой и последователями графа Сен-Поля; в окнах мельницы и на небольшой площадке с перилами над колесом виднелось множество встревоженных лиц. Никто не произнес ни слова, никто, однако, не пошевелился, кроме двух дородных англичан, которых видели на берегу, снимающими с себя оружие и одежду; в то время как бревна мельницы, столбы и подпорки платформы дрожали и тряслись от ревущего прилива, когда он, красный и яростный, проносился мимо них, задерживаясь в закручивающемся вихре, словно не желая мчаться дальше, не унося с собой все препятствия.

Ричард Вудвилльский не поднимал глаз, чтобы взглянуть на тех, кто висел между смертью и жизнью; он не поворачивался, чтобы взглянуть на своих товарищей на берегу: он знал, что для достижения великой цели требуется каждая энергия, каждая мысль; и если он позволял своему разуму хотя бы на одно мгновение отвлечься от других вещей, то только для того, чтобы подумать: "Я покажу тем, кто лгал мне, что я могу рисковать жизнью даже ради существ, которых я не знаю!" Его взгляд был прикован к одному месту, где бурление прилива свидетельствовало о том, что земля приближалась к поверхности; и там он решил сначала проверить бешеную скорость, с которой его несло вниз по течению. Чуть дальше виднелись прочные штандарты и скобки мельницы тех дней; и он подумал, что, если ему удастся остановить первый натиск лодки на отмели, ему будет легче подвести ее к окнам и платформе.

То управляя веслом, то поднимаясь, чтобы удержать лодочную щуку, он стремглав несся к отмели; но, отбиваясь, пока скорость лодки не уменьшилась, и она не развернулась вместе с потоком и не поплыла медленнее, он зацепился крюком за толстые стойки мельницы — промахнулся мимо первой — ухватился за вторую; и, хотя от толчка его чуть не опрокинуло, держался крепко, пока лодка сильно не развернулась и не ударилась бортом о постройку. Сверху немедленно была брошена веревка; и, крепко привязав ее к кольцу, которое в те дни можно было найти на носу всех лодок, он ослабил хватку за деревянную конструкцию, и ялик поплыл дальше.

Тогда он впервые поднял глаза, и тогда им овладело чувство смертельного ужаса. Его щеки побледнели, губы побелели, и, протянув руки, он воскликнул: "О, Мария! — о, моя возлюбленная! это вам грозит такая опасность? — Скорее, скорее! - продолжал он, - не теряйте ни минуты. Поток становится все сильнее — здание не может устоять. Опустите ее скорее, сэр Джон.

"Пу! здание простоит достаточно хорошо", - сказал мужчина на грубом французском жаргоне. "Дело всего лишь в том, что люди боятся".

- Дурак! - воскликнул Ричард Вудвилльский, увидев, что бревна задрожали, словно сотрясаемые смертельной агонией. - Если хочешь спасти свою жизнь, спускайся вместе с остальными.

- Не я, - со смехом ответил мельник. - Я и раньше видел такие сильные наводнения. Сюда, леди, сюда — поставьте ногу на колесо; оно закреплено и не может сдвинуться с места. Ловите ее, юный джентльмен. — Нет, не так далеко, иначе вы опрокинете лодку — этого достаточно, — вот она. - и Ричард Вудвилльский, взяв Мэри Грей на руки, усадил ее на корму лодки и снова двинулся вперед, чтобы помочь ее женщинам и старому рыцарю спуститься. Две белокурые девушки, молодой клерк в черном платье и трое вооруженных слуг составляли процессию, и они первыми укрылись в лодке, оставив своих лошадей позади себя. Наверху оставались еще трое мужчин, которые слегка посмеялись при мысли об опасности; но у одного молодого парня пятнадцати лет от роду, хотя он тоже сказал, что останется, были белые щеки и блуждающий взгляд.

"По крайней мере, пришлите сюда мальчика", - крикнул Ричард Вудвилльский мельнику. - "Хотя вы, может быть, и безмозглый, но нет необходимости жертвовать его жизнью".

- Ступай, ступай, Эдме, - сказал мельник, - тебе и там хорошо, как и здесь. Ты нам ничем не поможешь.

Мальчик колебался, но увеличивающийся напор воды заставил мельницу задрожать сильнее, чем когда-либо; и, поспешив дальше, он прыгнул в лодку.

"Всем лечь и не двигаться!" - крикнул Ричард Вудвилльский, не обменявшись ни словом с теми, кто был ему дороже всего; и, бросив веревку, он направил весло так хорошо, как только позволяло весло, к берегу. Но, быстро мчась вниз по течению, почти не ориентируясь в направлении, он увидел, что хрупкая лодка, должно быть, миновала разрушенный мост. Это был момент ужасной тревоги, потому что водовороты свидетельствовали о том, что фундаменты пирсов остались под водой. Повинуясь импульсу, инстинкту большой опасности, он направил лодку через самый сильный порыв потока, между двумя наполовину остановленными водоворотами; и она стремительно понеслась вниз, попав в другой водоворот внизу, который дважды перевернул ее, а затем, сломанный лезвием весла, позволил ей уплыть в поток.

Весь отряд графа Сен-Поля бежал по берегу реки, и, когда течение лодки стало более устойчивым, Ричард Вудвилльский обратил свой взор в их сторону. В руках у них было что-то похожее на веревку, и время от времени один из его собственных лучников поднимал ее и делал знаки, как будто бросил бы, будь они поближе.

- Кто-нибудь, будьте готовы ухватиться за канат! - крикнул Вудвилл. - Я не могу бросить руль! - и он мягко и постепенно направил лодку к берегу. Молодой клерк тут же вскочил на нос корабля; женщины сидели неподвижно, затаив дыхание в ожидании. Сэр Джон Грей медленно и неуклонно продвигался на помощь юноше; и когда на расстоянии нескольких ярдов на борт была брошена перевязь, образованная из туго связанных ремней с мечами солдат, молодой человек и старый рыцарь подхватили ее, но от удара упали на землю. Кое-кто из других помогал крепко удерживать ее, но, несмотря на все усилия Вудвилла, лодка развернулась, сильно ударилась о скалистый берег и начала наполняться водой.

Однако теперь на помощь пришли многие: одного за другим доставляли на берег; и Ричард Вудвилльский, выскочив последним, прижал к сердцу свою милую Мэри и благословил Бога всех милостей за то, что он спас ее в этот час опасности.

В этот момент до его слуха донесся слабый и отдаленный крик и стремительный звук, отличающийся — очень отличающийся - либо от рева ручья, либо от раскатов грома. Все обернулись к мельнице и уставились на нее. Она исчезла!черная масса плыла по течению, ударялась о затонувшие опоры рухнувшего моста, на мгновение загораживала поток, который мгновенно обрушивался на нее белым водопадом, а затем, разбившись на бесчисленные осколки, проносился мимо, затемняя красные воды. Вудвилл подбежал к краю и всмотрелся, но никаких следов опрометчивых людей, решивших остаться, не появилось, и их тела не находили в течение многих дней, когда их вынесло на берег далеко вниз по тогда еще спавшему течению.


OceanofPDF.com

Глава XXXIV - Воздаяние

*

О, что это был за момент, когда, увидев проплывающие мимо обломки мельницы, Ричард Вудвилльский снова прижал Мэри Грей к своему сердцу! Его не волновало, кто был свидетелем его эмоций, он не думал о толпе вокруг, он не думал о присутствии ее отца или о письме, которое он получил накануне вечером. Все, что он помнил, все, что он чувствовал, - это то, что она была спасена; и осознание ужасной смерти, которая только что настигла тех, кто погиб из-за собственного упрямства, усиливало радость от этого всепоглощающего чувства, несмотря на ужас их судьбы.

Скорее поддерживая, чем ведя, ее возлюбленный отвел Мэри под прикрытие деревьев; ибо, хотя буря несколько утихла, дождь все еще лил проливным дождем; и там, пока слезы лились из ее прекрасных глаз, один или двое отважных английских лучников, которые хорошо знали ее по Данбери, тихо подошли и поцеловали ей руку. Граф Сент-Пол и его люди стояли и смотрели; сэр Джон Грей с безмолвной улыбкой взирал на влюбленных и даму; а сами они несколько минут не произносили ни слова, настолько сильны были чувства в их сердцах.

Наконец, однако, после нескольких негромких объяснений с графом Сент-Полем старый рыцарь подошел к Вудвиллу и, взяв его за руку, сказал: "Что, ни слова мне, Ричард?"

Молодой рыцарь приложил руку ко лбу и с удивлением посмотрел на отца Мэри, настолько непохожим казался его тон на тон письма, которое он получил.

"Удивление видеть вас здесь, благородный рыцарь, — ответил он смущенно. - Радость от того, что мне, так сказать, самой рукой Небес было дано спасти эту дорогую леди, когда я меньше всего ожидал встречи с ней, - все это сбивает меня с толку и лишает меня дара речи".

- Удивлены, увидев нас! - повторил сэр Джон Грей с оттенком изумления. - Когда вы меньше всего ожидали встретиться с ней!Разве вы не получили моего письма с почтой графа Шаролуа?"

- Одно письмо, сэр рыцарь, я действительно получил, - ответил Вудвилл, - но я и не думал, что увижу вас здесь.

Рыцарь мгновение смотрел на него взглядом, который, казалось, выражал сомнение и удивление. "Здесь какая-то ошибка", - сказал он. - Надеюсь, мой юный друг, эта катастрофа не потрясла ваш разум. Но одно письмо я уже написал, и в нем я умоляю вас встретиться с нами в Гиве или в Динане".

Ричард Вудвилльский ничего не ответил, но подозвал своего пажа и, когда мальчик поспешно подошел, взял у него жибесьер, висевший у него через плечо. Торопливой и взволнованной рукой он расстегнул три пуговицы и петли, закрывавшие его, вытащил бумагу и молча вложил ее в руки сэра Джона Грея.

Рыцарь взял его, взглянул на надпись, изучил печать, а затем обратился к содержимому; но, прочитав, тут же воскликнул: "Это не мое! Это мошенничество! Я никогда не писал этих слов. Внешняя сторона написана моей рукой; печать тоже, по-видимому, моя собственная; но я не произнес ни одного из этих резких выражений".

"Тогда я благодарю Бога!" - ответил Ричард Вудвилльский, горячо пожимая ему руку. - Нет, более того, я благодарю человека, написавшего это, хотя это может показаться странным, благородный рыцарь. Но, возможно, если бы не это и не то отчаяние, которое оно принесло с собой, я, возможно, прислушался бы к добрым друзьям, которые с радостью убедили бы меня не рисковать своей жизнью или, как они думали, не терять ее из-за незнакомых мне людей ".

- Что же тогда? - воскликнула Мэри, поднимаясь с земли, на которой сидела. - Вы нас не узнали?

"Когда я покидал берег, - ответил Ричард Вудвилльский, - я не знал, что на этом жалком островке есть хоть одно существо, которого я когда-либо видел прежде. Я не заслуживаю гердона, дорогая, за то, что спас тебя, потому что я не знал, что делал.

- Тысяча и тысяча благодарностей, Ричард, - ответила она, кладя свою прекрасную руку ему на плечо. - и я благодарю тебя гораздо больше, чем если бы ты сознательно рисковал больше, спасая меня; ибо таким поступком, совершенным ради совершенно незнакомого человека, ты показываешь моему отцу, что его дочь не говорила о тебе ложно.

- Нет, дорогая Мэри, я в этом не сомневаюсь, - ответил сэр Джон Грей. - клеветой и злобой все люди могут быть на время введены в заблуждение; но отныне, дитя мое, никто не воздаст ему большей справедливости, чем я. Ты судил по поступкам, которые часто видел и знал; у меня не было ничего подобного, по чему можно было бы судить. Но если ему понадобится защита в дальнейшем, пусть обратится ко мне. Это, должно быть, покажется вам странным, милостивый государь, - продолжал он, обращаясь к графу Сен-Полю, - но мы объясним все это позже. По крайней мере, все, что мы можем объяснить, поскольку здесь есть кое-что, что мы должны исследовать как можно лучше. Это письмо было подделано с какой-то низменной целью, но кем или для чего, остается загадкой, хотя, возможно, мы все можем подозревать".

- Все остальное кажется достаточно ясным, - сказал граф с улыбкой. - Хотя я понял только половину из того, что вы сказали, все же я полагаю, что здесь была любовь, и, как это часто бывает с любовью, любовные приключения; и, в конце концов, счастливая минута, которая сопутствует должному рыцарскому служению прекрасной даме. Как только появится мой благородный кузен, хотя, клянусь вам, он несколько задержится с приездом...

"Я вижу его шлейф, милорд, или я слеп", - сказал старик по имени Карломан. "Разве ты не видишь длинную черную линию, извивающуюся там, спускающуюся с холмов, примерно в лиге от нас, похожую на тощую змею?"

- Не слишком удачное сравнение для свиты принца, - воскликнул граф де Сен-Поль, смеясь. - Но, честное слово, я этого не вижу. Ах, да, теперь я понимаю. Это он, несомненно, это он. Затем, когда он прибудет, сэр рыцарь, мы отправимся в Шарлевиль, где, высушив промокшую одежду, за приятным ужином расскажем историю о сегодняшнем приключении и расспросим, как произошел этот обман. Разве этот юный послушник не имеет к этому никакого отношения? он продолжил, понизив голос: "Он держится отчужденно, и хотя время от времени кажется, что он что-то бормочет себе под нос, все же, честно говоря, я мало верю в честность бормочущих монахов".

"Нет, нет, - с улыбкой ответила Мэри Грей, - я отвечу за него".

- Ах, ха! - воскликнул граф, громко расхохотавшись с обычной для того времени грубой шутливостью. - присмотрите за своей дамой, сэр Ричард, или вы еще можете ее потерять. Она отвечает за честность монаха! Клянусь честью, милая леди, я бы предпочел сразиться с Джоном Смелым в его доме в Дижоне, чем совершить столь опрометчивый поступок.

- Но я могу ответить и за него, - серьезно ответил сэр Джон Грей, - потому что, хотя он теперь мой клерк, его там не было со мной, и поэтому у него не было повода обманывать меня, даже если бы он был расположен. Но вон там, несомненно, идет граф. Сквозь тусклый ливень я вижу знамена; но как мы поедем с вами дальше в Шарлевиль, я едва ли знаю, милорд: все, кроме того, что мы взяли с собой в наших сумках, — лошадей, одежду, оружие и множество безделушек, - пошло прахом на этой бедной мельнице.

- Я не видел лошадей в ручье, - сказал Вудвилл.

"Они были во дворе с другой стороны, - ответил один из людей сэра Джона Грея, - и там была каменная стена. Когда мы добрались до второго этажа, вода доходила нам до пояса, и я увидел, как мое бедное животное, наклонив голову и раздув ноздри, нюхает волну, которая поднималась, кружась вокруг него. Боюсь, он вскоре утонул.

- До Шарлевиля всего одна лига, или немногим больше, - сказал граф, отвечая английскому рыцарю. - Мы снимем с коней кое-кого из наших людей и соорудим носилки для леди и ее служанок. Послушай, Питеркин, возвращайся со скоростью света в замок. Во флорентийской палате ты найдешь вещи своей дамы. Моей доброй жены здесь нет, сэр рыцарь, но она оставила большую часть своей одежды, которая, хотя она и несколько полнее этой прекрасной дамы, Бог свидетель, послужит ей одеждой на время. Скачи скорее, мальчик; доставь это в Шарлевиль и не теряй времени. Теперь соорудим носилки. Копья могут служить не только для одной цели, но и для занавесок, а зеленые ветки - для балдахинов. Быстрее, мои люди, быстрее; давайте посмотрим, насколько вы искусны в таких делах.

Примерно через полчаса передовой отряд графа Шаролуа приблизился к берегу реки; но она все еще была такой разлившейся, что, хотя граф Сен-Поль и два английских рыцаря спустились вниз, насколько могли, а дождь к этому времени почти прекратился, расстояние на другой стороне и рев потока не позволяли расслышать их голоса на другом берегу. Пока они все еще пытались втолковать людям, что мост снесен и что они должны ехать дальше вниз по реке, появились сам молодой граф и лорд Крой с несколькими другими рыцарями и дворянами; и знаками, поскольку слова были бесполезны, лорд Сент-Пол объяснил им, что он имел в виду. Сам он со своей свитой ждал еще около четверти часа, пока для Мэри Грей наскоро приготовили носилки; а затем, кто пешком, а кто верхом, они двинулись к месту встречи в Шарлевиле.

Это был счастливый вечер, который они провели в Шарлевиле, ибо ничто так не усиливает остроту удовольствия, как воспоминание о боли; ничто так не усиливает чувство безопасности, как минувшая опасность. В маленьком городке, который тогда еще не был укреплен, царили суета и смятение; каждая гостиница была полна, каждый дом занят; но это была добровольная суета и веселое замешательство. Из одной гостиницы в другую ежеминутно переходили вечеринки, и дверь той, где поселился молодой граф Шаролуа, осаждали как горожане, так и его собственные друзья и последователи. Историю о разлившемся потоке и унесенной мельнице благородному принцу рассказали лорд Сент-Пол и сэр Джон Грей; и когда появился Ричард Вудвилльский, который немного задержался с Мэри Грей, граф пожал ему руку с щедрой теплотой, что было очень подкупающе для человека столь высокого положения, часто называя его своим другом; а затем, повернувшись к сэру Джону Грею, он спросил: "Разве я не говорил, благородный рыцарь, из какого материала он сделан?"

- Вы поступили с ним справедливо, мой добрый господин, - ответил рыцарь, - и я теперь поступаю с ним вполне справедливо. Он добился руки своей дамы и получит ее".

- Пойдемте! - воскликнул принц, вскакивая. - Я тоже пойду выразить ей свое почтение. Но почему бы нам не посмотреть на свадьбу, прежде чем мы расстанемся, сэр Джон?

- Нет, нет, милорд, - ответил английский рыцарь; "Я возгордился восстановленным процветанием, и мой ребенок должен пойти к алтарю на моей собственной земле, в окружении моих старых последователей".

О, медлительный возраст, как неохотно уступать нетерпеливой спешке юности! Но сэр Джон Грей добавил слова, еще менее приятные для слуха Ричарда Вудвилльского. "Когда я вернусь от Двора императора, мой благородный принц, - продолжал он, - я сразу же отправлюсь обратно в Вестминстер. Я надеюсь, что на этом ваша экспедиция закончится, и сэр Ричард сможет следовать за мной со всей возможной скоростью. Оказавшись там, я не заставлю его ждать.

Таков был первый намек Вудвилла на то, что предстояло ему и сэру Джону Грею; предыдущие минуты прошли в нежных словах с любимой женщиной и в долгих, но небезынтересных объяснениях с ее отцом. Он надеялся, что их пути будут лежать вместе; и, не задаваясь вопросом, какие мотивы привели сэра Джона Грея с графом Шаролуа в герцогство Бургундское, он пришел к выводу, что шаги рыцаря вели туда так же, как и его собственные. Это было горькое разочарование, ибо воображение в таких случаях всегда служит опорой надежде; и Ричард Вудвилльский воображал, что в ходе предстоящего им долгого путешествия должно представиться немало возможностей убедить сэра Джона Грея просить руки Мэри. Теперь, однако, они снова были близки к разлуке, между ними были обширные земли, и с уверенностью можно было сказать, что пройдут месяцы, возможно, годы, прежде чем они встретятся снова.

Странно, это очень странно и едва ли поддается объяснению, что люди, преуспевшие в жизни и испытавшие на себе всю неопределенность жизненных благ, кажется, обладают уверенностью в будущем, которой нет у молодежи. Они медлят, они откладывают без страха или опасений; они как будто с уверенностью рассчитывают на грядущее время; в то время как нетерпеливая молодежь, напротив, при самом названии промедления вызывает в воображении каждую трудность и препятствие, каждое изменение и шанс, не только в пределах вероятности, но и в пределах досягаемости судьбы. Возможно, дело в том, что старики более справедливо оценили все земные радости; возможно, дело в том, что острота предвкушения притупилась в них самих, и они не могут понять нетерпения других: зная, как мало на самом деле стоит любое земное удовлетворение, они считают, что это всего лишь мелочь, не заслуживающая особого размышления, выхватит ли рука будущего у нас желанный предмет или нет, поймает ли бабочку, наслаждение, мальчик, который гонится за ней, или сбежит.

Однако так оно и есть: сэр Джон Грей, казалось, даже не понимал боли, которую причинял возлюбленному; и поскольку Вудвилл знал, что спорить бесполезно, он решил наслаждаться настоящим настолько, насколько это возможно, а затем, благодаря любви Мэри к его руководству и поддержке, стремиться к почестям и продвижению на открывшихся перед ним поприщах.

Обменявшись еще несколькими словами, он сопроводил графа Шаролуа с главными вельможами его свиты и сэром Джоном Греем в гостиницу, где поселился английский рыцарь; но, когда они вошли, взгляд Ричарда Вудвилльского упал на фигуру бедного, безутешного на вид мальчика, который стоял рядом, скрестив руки на груди и опустив глаза в землю, ни разу не подняв их на веселую и блестящую группу, входившую внутрь; и, указав на него лорду Сент-Пола, молодой рыцарь сказал: "Он бедный мальчик". был одним из тех, кто спасся с мельницы, милорд; и, если я не ошибаюсь, он приходится родственником некоторым погибшим.

- Подойди-ка сюда, мальчик, - позвал констебль. - кто ты такой?

- Я Эдме Марк, милорд, - ответил мальчик, глядя на него полными слез глазами. - и все мои друзья мертвы.

"Значит, вы сын мельника?" - спросил лорд Сент-Пол.

- Нет, сэр, его племянник, - ответил мальчик на жаргоне своей страны.

- Тогда, право же, мы должны что-нибудь для вас сделать, - возразил дворянин. - Ты поедешь со мной и будешь моим помощникомили с этим рыцарем?

- Я бы предпочел пойти с ним, - воскликнул мальчик, указывая на молодого англичанина, - потому что он спас мне жизнь.

- Что ж, тогда возьмите его с собой, сэр Ричард, - сказал лорд Сент-Пол. - Вы хотите увеличить свой отряд.

- Честное слово, я в этом нуждаюсь, милорд, - ответил Ричард Вудвилльский, - потому что трое мужчин, которых я оставил здесь, когда возвращался из Гента, так и не вернулись ко мне.

"Я видел нескольких англичан со свитой графа во дворе его общежития", - ответил лорд Сент-Пол. - Я узнал их по плоским кирасам и длинным стрелам.

"Ах, я их не пометил, - ответил Ричард Вудвилльский, - но я пойду и посмотрю. — Пойдем со мной, мальчик", - продолжал он и, сопровождаемый мальчиком, поспешил к гостинице, где нашел графа. Во дворе он не увидел никого, кроме фламандцев и бургундцев; но в конюшнях, ухаживая за их лошадьми, он нашел троих мужчин, которых искал и которые теперь сообщили ему короткими и скупыми словами английского крестьянина, что они сопроводили Эллу Брюн в Брюгге и там оставили ее, поскольку она заверила их, что находится в безопасности и больше не нуждается в их защите. Затем они немедленно вернулись в Гент, поскольку так и не получили письменного приказа, который прислал им их предводитель; и, добившись речи графа Шаролуа, сопровождали его в его экспедиции, согласно его приказам. Ричард Вудвилльский несколько минут размышлял над этим известием, а затем, передав мальчика Эдме в их руки с приказом заботиться о нем, он поспешил обратно к той, кого любил.

В течение трех или четырех дней сэр Джон Грей пользовался эскортом графа Шаролуа по пути к Императорскому двору, покупая лошадей и одежду там, где мог их найти, чтобы заменить тех, кто потерялся в потоке. В течение этого времени, как можно предположить, Ричард Вудвилльский постоянно находился рядом с Мэри, и это проходило счастливо для обоих: здесь не произошло ни одного инцидента, достойного упоминания, пока они не добрались до городка Бар, где им суждено было расстаться. Последний разговор, который состоялся между ними перед тем, как они расстались, был об Элле Брюн, вызванный полушутливым вопросом, адресованным Мэри ее возлюбленным, действительно ли она никогда не испытывала ревности или сомнений, когда так много подозревали.

- Ни то, ни другое, Ричард, - ответила она. - Я не мог заподозрить тебя; и, кроме того, я сам сказал этой бедной девушке, что никогда не буду сомневаться или ревновать; и я обвинил тебя перед ней, Ричард, за то, что ты не взял ее с собой, когда она сначала хотела уехать.

- Похоже, она обладает даром завоевывать доверие, моя Мария, - ответил молодой рыцарь, - и это благословенный дар.

- Этого можно добиться, только заслужив это, Ричард, и то не всегда, - ответила Мэри Маркхэм. - Но и сомневаться в ней тоже нельзя. Когда кто-то видит чистый поток, текущий в изобилии, мы судим о том, что источник чист; и все ее мысли так прозрачно изливаются из сердца, что мы не можем сомневаться в том, что это сердце тоже незагрязнено".

- Если бы мы знали, где она, моя Мэри, - задумчиво произнес Ричард Вудвилльский. - Я очень боюсь за нее, оставшуюся на одной земле с этим подлым негодяем, который так преследовал ее и чьим темным козням, кажется, нет конца.

- Она в безопасности, она в безопасности! - воскликнула дама. - Я слышала о ней с тех пор, как она уехала. Я знаю, что она в безопасности, и у нее есть друзья, способные и желающие защитить ее; но я действительно боюсь, что то, что вы говорите, верно в отношении этого предателя, Симеона Ройдонского. Ты сомневаешься, Ричард, что это поддельное письмо от моего отца было какой-то его выдумкой?

"И все же, - ответил Вудвилл, - мы никоим образом не можем вывести это на него. Посыльный заявляет, что доставил посылку так, как получил ее. Граф говорит, что сложил вещи вашего отца и свои собственные вместе и отдал их своему пажу, который, в свою очередь, клянется, что отнес их прямо посыльному.

- Это действительно странно, - сказала Мэри, - но что касается бедняжки Эллы, то она в безопасности, и где бы я ни была, я сделаю все возможное, чтобы подружиться с ней, Ричард.

Они были одни; и он прижал ее к своему сердцу с чувствами гораздо более яркими, гораздо более нежными, чем простая страсть; ибо красота - это всего лишь выражение совершенства; и когда мы находим суть, о, насколько сильнее мы любим ее, чем картину! Прекраснейшие черты, когда-либо выточенные рукой природы, нежнейшие формы, когда-либо будившие в груди дикие эмоции, никогда не смогли бы вызвать в сердце Ричарда Вудвилльского тех чувств, которые он тогда испытывал к Мэри Грей.

Вскоре они расстались; и пока она со своим отцом направлялась ко двору императора — сэра Джона Грея, выступавшего в качестве своего рода предшественника более блестящего посольства, вскоре после этого отправленного Генрихом V. — молодой рыцарь последовал за графом Шаролуа в Дижон и Безансон и помог собрать те силы, с которыми Иоанн Смелый вскоре выступил против соперничающей фракции арманьяков, тогда всемогущих при французском дворе.


OceanofPDF.com

Глава XXXV - Разочарование

*

Прошли месяцы. Звуки труб и тимпанов звучали под стенами Парижа с утра и почти до вечерни, и чистое голубое деревенское небо сияло последними лучами солнца перед его заходом. Но все же непоколебимое рыцарство Бургундии, со сверкающим оружием и в королевском великолепии, стояло на замерзшей земле перед воротами, башни которых были переполнены вооруженными людьми, которые не осмеливались выйти навстречу своим врагам в поле, не столько потому, что сомневались в собственных силах — ибо их было по меньшей мере втрое больше, — сколько потому, что знали, что в этом городе сердца людей сильно бьются, желая принять участие в отважном герцоге Иоанне, "друге народа".

У него было много недостатков; он совершил преступления темной окраски; кровь герцога Орлеанского была свежа на его руке; но его королевское великодушие, его дерзкая отвага и, более всего, его любовь к Народному собранию, органу, который повсюду приобрел уже ужасающее значение, стерли все пятна в глазах граждан Парижа; и они страстно желали еще раз укрепить основу его власти на разорении тех гордых дворян, которые, все еще будучи привержены чисто феодальным установлениям, смотрели на ремесленника и торговца как на немногим более чем половину населения. освобожденные крепостные.

Задолго до этого периода мощь средних классов превратилась в двигатель, которым можно было управлять, но которому нельзя было противостоять без опасности. В Англии его влияние впервые было признано великим Де Монфором, который мудро попытался направить его молодую энергию в справедливое и благотворное русло, за что страна, в которой мы живем, — более того, возможно, весь мир — до сих пор в глубоком долгу перед ним. Под влиянием характера нации ее прогресс в этой стране был отмечен медленным, но неуклонным ростом силы; и она продолжала набирать новую силу, скорее благодаря естественному результату соперничества между различными институтами, которые ей было суждено вытеснить, чем благодаря собственным усилиям расширить сферу своей деятельности. Мятежная знать обращалась к нему за помощью; короли добивались его поддержки; узурпаторы предъявляли более или менее свои притязания на его одобрение; и от всех без исключения он добивался уступок. Редко встречая какие—либо серьезные препятствия - пока спустя много лет не была предпринята фатальная попытка воздвигнуть против него насыпь, когда он наводнением перехлестывал все препятствия, — в ранний период нашей истории он распространялся спокойно, больше похожий на тихое разливание оплодотворяющего ручейка, чем на стремительную и разрушительную вспышку сдерживаемого потока. Но во Франции этого не было, и веками продолжалась борьба за сопротивление этому; в то время как, участвуя в яростной, но беспорядочной и неуправляемой деятельности народа, оно иногда вспыхивало, иногда отбрасывалось назад, пока, наконец, не пробил его час, и оно сметало все перед собой, смывая семена добра и зла одинаково и оставляя после себя новую почву для пахоты, трудную для обработки и плодородную как терновником, так и зеленью.

В те средние века, о которых я пишу, немногие были достаточно мудры, чтобы увидеть существование и постичь неизбежный ход великого скрытого принципа, которому было суждено занять место всех остальных. Факт — истина, — что вся власть исходит от народа, и что мудрость — это штурвал, который должен направлять ее, был открытием более поздних времен; и, более того, был настолько противен духу феодальной системы — этому странному, но великому идеалу, - что в стране, где феодальные институты были наиболее совершенными, люди, которые были обязаны им всем, никогда не мечтали, что их может смыть кажущееся слабым и обыденное влияние, которое они привыкли использовать по своему желанию: так же, как наши предки, не так много лет назад, мало представляли, что пар, поднимающийся от феодальной системы, - это странный, но великий идеал. кипящий чайник крестьянина или механика однажды поведет флот через океан и сведет пространство к нулю.

Если и были на этой земле Франции люди, которые, не предвидя того, что должно было произойти, просто признавали существование великой народной силы, то лишь для того, чтобы использовать ее в своих собственных целях, всегда готовые остановить ее в тот момент, когда она послужит их цели. Некоторые, действительно, по складу ума и нраву были способны заручиться его поддержкой своим поведением, и в первую очередь таковым был Иоанн Смелый. Странно также сказать, что тот самый рыцарский дух, который характеризовал столь многие его поступки, привлек на его сторону значительную часть знати, не оттолкнув средние и низшие классы; но дело было в том, что он был скорее рыцарем, чем феодальным бароном, — скорее сувереном, чем великим лордом. Рассматривая историю тех времен, никогда не следует забывать, что первоначальной целью института рыцарства было исправление пороков феодальной системы; выбивать розгу из рук угнетателя, защищать беззащитных и исправлять обиженных; и если бы рыцарство оставалось в своей чистоте, оно могло бы надолго предотвратить падение системы, с которой оно было связано. Народ любил истинного рыцаря так же сильно, как ненавидел феодала; и долгое время после упадка ордена даже демонстрация его высших качеств завоевывала уважение низших классов и вызывала восхищение всех тех, кто был выше их, кто сохранил какие-то искры духа, которые когда-то оживляли его.

Таким образом, герцог Бургундский, хотя и был окружен многими высокопоставленными лицами страны и пользовался их необычайной привязанностью, пользовался популярностью у торговца в его лавке и крестьянина в его хижине. Город за городом открывали перед ним свои ворота по мере того, как он приближался; и теперь он стоял перед воротами Парижа, надеясь, что горожане встанут и пропустят его. Но любовь, с которой к нему относились в народе, была так же хорошо известна другим, как и ему самому, и всякая возможность демонстрации в его пользу оберегалась с самой скрупулезной тщательностью. Дофин, герцог Аквитанский, вольно или невольно, трудно сказать, прошел маршем по улицам столицы в окружении орлеанской семьи и партизан Арманьяка, сопровождаемый не менее чем одиннадцатью тысячами латников, голосом герольда призывая население во всех кварталах сохранять спокойствие и не поддаваться внушениям агентов бургундской фракции: "и таким образом, - говорит один из историков того времени, - они так хорошо обеспечивали городскую охрану, что не причиняли никаких неудобств". произошло".

Стены и ворота были окружены солдатами; герольдам и посланцам герцога не разрешалось приближаться, хотя их слова были мирными; а некоторые бургундские дворяне, которые осмеливались подходить слишком близко, чтобы поговорить с теми, кого они считали лично дружественными, были отброшены назад стрелами и перестрелками. Даже королям оружия грозила смерть, если они приблизятся на расстояние выстрела из лука; и, хотя один из них оказался достаточно смелым, чтобы прикрепить буквы, которые он носил, к копью перед воротами Святого Антония, а другие ухитрились тайно проникнуть в город, распространить среди народа воззвание герцога и даже прикрепить копии к воротам церквей и дворцов, за гражданами следили так строго, что восстание было невозможно.

Разочарованный и разгневанный, но с явным презрением, герцог, у которого не было достаточных сил, чтобы добиться успеха в атаке на стену, даже если бы это было сделано политически, с наступлением темноты отступил к Сен-Дени; и грозный строй исчез из виду Парижа, как завершившееся представление. Предводители бургундских войск, отделенные от войск Фландрии и Артуа, разместились там, где были расквартированы утром, в гостинице под названием "Копье", почти напротив аббатства; и пока герцог несколько часов оставался наедине со своими старейшими советниками, лорд Крой отвел Ричарда Вудвилльского в сторону от остальных и прошептал, что желает поговорить с ним наедине в его комнате.

Молодой рыцарь немедленно последовал за ним, ибо близость, возникшая между ними в Лилле и по дороге в Гент, переросла в дружбу во время их долгого похода в Бургундию; и без предисловий благородный бургундец воскликнул, как только дверь закрылась: "Так дальше не пойдет, Вудвилл. Герцог, каким бы смелым он ни был, не нанесет удара по королевской столице, когда там находится король. Я это хорошо понимаю, и с этим предприятием исчезает моя надежда освободить моего бедного мальчика Джона, который, как вы знаете, находится в плену в Монл'Херри, если я не смогу обратиться к нему за помощью ".

- Нет, милостивый государь, - ответил Ричард с улыбкой, - несомненно, вы уже посоветовались, и все, что я могу сказать, это то, что, если я смогу помочь вам, моя рука готова. Разве ты не можешь отправиться в Монтл'Херри и освободить его? В стране нет людей, ибо все, кто способен нести оружие на стороне врага, собраны в Париже".

- Я думал об этом, Вудвилл, - ответил лорд Крой, - но большой отряд, двигающийся через страну, вскоре вызвал бы врага в большом количестве; и, более того, милорд герцог вряд ли сможет выделить столько людей, сколько унесет ваш и мой отряд. Но я бы отдал свою землю Нуранвиль любому, кто поведет небольшой отряд в Монл'Херри и освободит мальчика, как я и планировал.

"Ах, милорд, я думал, ваш план уже составлен", - сказал молодой рыцарь, смеясь над тем, как уклончиво его друг изложил свои пожелания. - Дайте мне знать, в чем дело, и, как я уже говорил, если я смогу помочь вашему сыну, я готов.

- По правде говоря, мальчик сам придумал это, - ответил бургундец. - он подружился с капелланом в замке, где его держат, и через руки этого доброго человека я получаю от него письма. Он говорит мне, что, если бы небольшая группа решительных джентльменов, о которых не очень хорошо известно, что они принадлежат к нашей партии, смогла войти в город и продержаться там спокойно один день, он мог бы найти способ пойти к мессе и скрыться под их конвоем. Я отобрал двадцать самых надежных моих людей; но так как было необходимо, чтобы они сошли за сторонников герцога Орлеанского, я не мог послать командовать ими никого, кто приобрел большую известность во Франции, чтобы его не узнали. Таким образом, им нужен лидер; а где я могу найти человека с достаточным опытом, но при этом вряд ли получившего признание, если вы мне откажете?"

- Этого я не сделаю, милорд, - ответил Ричард Вудвилльский, - но я должен получить разрешение герцога. Кто те люди, которые пойдут со мной? Я знаю большинство из тех, кто стоит под вашим знаменем.

- Ламон де Лонуа, - ответил бургундец, - Виллемон де Монтебар, которых вы хорошо знаете, и Жан Руссель среди них. Что же касается разрешения герцога, то оно уже получено; я разговаривал с ним, когда мы возвращались вечером; и он сам предложил тебе возглавить отряд, потому что ты хорошо говоришь по-французски, и все же твое лицо неизвестно во Франции.

- Дело чести и дружбы никогда не застанет меня в прошлом, милорд, - ответил молодой рыцарь. - и я буду готов сесть в седло за час до рассвета, но я должен получить полное командование, милорд. Некоторые из ваших людей буйствуют; так что хорошенько приучите их к повиновению, а я тем временем отправлю одно-два письма, потому что хорошие и дурные вести дошли до меня одновременно.

- Могу предположить, что добро от вашей прекрасной леди, - сказал лорд Крой, - поскольку я слышал сегодня о возвращении ее отца через Гент в Англию. Надеюсь, это зло не остается неизлечимым?

- Надеюсь, что нет, - ответил Вудвилл. - Письмо пришло от моего дорогого друга, сэра Генри Дэйкра, который сообщает, что кто-то причинил мне вред по мнению короля, и говорит о письмах, отправленных его Высочеством давным-давно с требованием моего возвращения, которые, несомненно, были доставлены, но все же остались незамеченными и без ответа. Так вот, ни одно из таких писем никогда не доходило до моих рук; и я не могу представить, кто мог бы посметь обидеть меня перед королем Генрихом, ибо единственный, кто склонен к этому, - изгнанный человек ".

- С тех пор как мы были в Шарлевиле, я трижды замечал чужака среди ваших людей, - ответил сеньор де Круа. - Один раз это было в Безансоне, другой раз в Туле и на днях снова в Компьене. Его лицо мне незнакомо, и все же он весело разговаривал с вашей группой, как будто был одним из них; но он оставался недолго; в этот последний раз я видел его, когда проходил через двор гостиницы, и когда я вернулся, его уже не было.

"Это будет расследовано", - ответил Ричард Вудвилльский. - Но сейчас я должен прочитать эти письма, милорд, а завтра, за час до рассвета, я буду в седле. Молите Бога, чтобы он даровал нам успех и чтобы я смог вернуть вашего сына в ваши руки".

Лорд Крой поблагодарил его, как только мог заслужить столь быструю доброту, и откланялся; но как только он ушел, Ричард Вудвилльский в задумчивости подпер голову рукой и, нахмурив несколько темное чело, несколько минут пребывал в раздумье.

"Что же меня так огорчает?" он спросил себя: "Это не может быть пустая злоба какого-нибудь недостойного глупца, чью клевету я могу развеять в одно мгновение и чьи ухищрения я могу опровергнуть словом простой правды. Король не верит, что я пренебрегу его приказами — в глубине души он этого не делает, я уверен! И все же я чувствую, что какое-то великое несчастье нависло над крыльями грядущих часов! Возможно, я могу пасть в этом самом предприятии. Кто может сказать? Многие люди находят свою судьбу в какой-нибудь мелкой стычке, которые прошли через пораженные поля невредимыми. Сам Ричард с львиным сердцем благополучно покинул Палестину и тысячи великолепных полей - избежал всевозможных опасностей, страданий и заточения, чтобы потерять свою жизнь у стен жалкого замка, едва ли большего, чем коттедж. Что ж, чему быть, то будет; но я должен подготовиться на всякий случай". и, позвав нескольких своих людей, чтобы поговорить с ним, он сказал им, что собирается отсутствовать три дня, не взяв с собой никого, кроме своего пажа. Затем он дал им указания, на случай какого-либо несчастья, постигшего его, либо найти дорогу обратно в Англию, либо продолжать служить в отряде лорда Кроя; но, во всяком случае, если только король Англии специально не призовет их, не покидать герцога, пока он остается на поле боя. Покончив с этим, он вернулся к своим письмам и продолжал писать до поздней ночи.


OceanofPDF.com

Глава XXXVI - Катастрофа

*

На площади красивого городка Монл'Херри, почти напротив церкви, под величественными стенами замка, стояли две гостиницы, одна называлась "Пшеничный лист", а другая "Виноградная гроздь"; ибо в те дни, как и в настоящее время, домов общественных приемов во Франции было не только больше, чем в какой-либо другой стране мира, но и они были украшены табличками, снятыми почти со всех предметов, попадавших под солнце, и с очень многих, на которые никогда не падал солнечный свет. Как всем известно, маленький городок Монл'Эрри расположен на высоком уединенном и живописном холме; и вниз по одной из улиц, идущих от Площади, в то время можно было увидеть плодородную равнину, простирающуюся от Лонпона до Плесси-Сен-Пер, с многочисленными дорогами, пересекающими ее в разных направлениях к Эпине, Виль-о-Буа и другим маленьким городкам, а также шоссе на Париж.

Утром холодного, но ясного дня, ближе к концу февраля, перед этими двумя постоялыми дворами собралось около двадцати латников, которые ночевали там со вчерашнего вечера и, казалось, теперь готовились отправиться в дальнейший путь, после того как следовало обсудить утреннюю трапезу, тогда называвшуюся ужином. Тем временем они подвергались своего рода проверке со стороны своего лидера, молодого человека высокого и мощного телосложения, с красивым и располагающим лицом, загорелым на солнце и отмеченным шрамом на лбу. Хотя он двигался легко и грациозно под тяжестью груза, он был покрыт полными доспехами от шеи до пят, на которых виднелись рыцарские шпоры. Его шлем лежал на скамье у дверей "Пшеничного снопа", а к стене постоялого двора были небрежно прислонены копья латников, каждый из которых стоял рядом со своим конем, в то время как рыцарь переходил от одного к другому, делая каждому какое-нибудь замечание, иногда с упреком, иногда со словами похвалы. Хозяин одной из гостиниц стоял у своей двери, наблюдая за их действиями, а с полдюжины маленьких мальчиков бездельничали, глазея на сверкающих солдат.

Над ними возвышался древний замок, удерживаемый партизанами орлеанской или арманьякской фракции; и если вспомнить, что внизу были солдаты Бургундского дома, а молодым рыцарем во главе их был Ричард Вудвилл, то следует признать, что это была несколько смелая уловка - выставить напоказ отряд вражеских войск посреди вражеского города. Молодой предводитель, однако, хорошо знал, что ничто, кроме предположения о полной непринужденности и безопасности, не может избежать подозрений и подтвердить историю, которую рассказывали о том, что его отряд был отрядом орлеанцев.

Ворот замка он видеть не мог; но время от времени, переходя от одного человека к другому, он оглядывался на дверь церкви, и вскоре, когда пробили часы, он поднял вверх пальцы, говоря: "Который час?" а затем, считая, он несколько резко повернулся к хозяину, воскликнув: "Клянусь Господом, вы так задержали нас на обеде, что у нас не будет времени ничего съесть. Принесите людям вина. Быстрее, мои люди, быстрее. Беритесь за свои бацинеты!

Хозяин заверил его, что обед будет подан через минуту; но рыцарь ответил: "Через минуту! Разве ты не говорил мне об этом полчаса назад? Быстрее, неси вино, или нам придется уйти без него. Как ты думаешь, что скажет наш господин, если мы подождем, пока ты освободишь минутку? и пока хозяин удалился, чтобы принести вино, мужчины надели свои каски, и Ричард Вудвилльский прошептал тому, кто казался выше остальных— "Он в церкви. Я видел, как он вошел со священником.

"Я тоже, - ответил другой, - но с ним был охранник".

- Мы не должны обращать на это внимания, - ответил Вудвилл. - мы их немного побеспокоим, потому что все они будут ужинать в замке — без оседланных лошадей и доспехов. Садитесь, мои люди, садитесь. Можете пить, стоя в стременах. А теперь, мальчик, отдай мне мой шлем.

Сбегал паж и принес бачинет; хозяин вернулся с вином; каждый сделал большой глоток и передал кубок и кружку своему соседу. Затем Ричард Вудвилльский вскочил в седло, его паж вскочил на коня и, взяв под уздцы запасную лошадь, которую в то время обычно вели за командиром отряда, последовал за своим господином, когда он с копьем в руке возглавил свой маленький отряд и направился через Площадь, громко произнося на ходу: "Одна молитва Богоматери, и я с вами".

Хозяин проводил их взглядом до дверей церкви, но не счел ничего необычного в том, что молодой рыцарь следует столь распространенному и похвальному обычаю, как начинать путешествие с прошения о защите. Поэтому, когда Ричард Вудвилльский спешился с двумя своими людьми и вошел в священное здание, он снова вернулся в свой собственный дом и занялся другими делами. Тем временем рыцарь зашагал по нефу, оглядываясь по сторонам, в то время как двое его спутников следовали за ним по пятам.

поначалу видно было только с полдюжины женщин, в основном низших сословий; но в одной из маленьких часовен, откуда доносились звуки голоса, певшего мессу, вскоре они заметили молодого джентльмена в мирном одеянии, стоявшего на коленях на небольшом расстоянии от алтаря, перед которым стоял священник в рясе, исполнявший свои служебные обязанности.

"Это он", - прошептал один из бургундцев Ричарду Вудвилльскому, и, подойдя прямо к молодому лорду де Крою, рыцарь взял его за руку, сказав вполголоса: "Тебя разыскивают, Джон де Крой. Где охранник, который был с вами?

- Где-то в церкви, разговаривал с женщиной, которая должна была встретиться с ним здесь, - сказал молодой лорд, вставая. - Может быть, нам удастся выбраться так, чтобы он нас не заметил.

"Ничего страшного, если он это сделает, - сказал Ричард Вудвилльский. - Мы будем уже далеко в пути, прежде чем они сядут в седла", - и, поспешив дальше в сопровождении молодого лорда Кроя, он беспрепятственно достиг дверей церкви. Священник не мог не видеть всего происходящего, но не обратил на это внимания, благочестиво продолжая службу.

Однако лязг шагов вооруженных людей привлек внимание другого человека; и как раз в тот момент, когда молодой лорд Крой выходил, послышался голос, воскликнувший: "Куда вы направляетесь, молодой сэр?"

Ричард Вудвилльский повернул голову и ответил: "Домой!" - а затем вышел, закрыл дверь и вонзил свой кинжал в скобу, удерживающую большой тяжелый засов. Лошадь, которую вел паж, была совсем рядом, и Джон Кройский со своими избавителями вскочил в седло и во весь опор выехал из Монл'Херри.[11]

Предосторожность английского рыцаря, запиравшего дверь, оказалась, однако, менее полезной, чем он надеялся; ибо, когда они проходили по улице, он обернулся и увидел человека, которого послали охранять пленника, который, найдя выход каким—то другим способом, бежал так быстро, как только мог, к замку; и когда они достигли подножия холма, раздался звук трубы, принесенный ветром сверху.

Однако маленький отряд спешил все дальше и дальше; и они уже продвинулись так далеко, что перед ними, казалось, открылись все возможности для побега. Но, к несчастью, никто не был хорошо знаком с дорогой: Ричард Вудвилльский и его отряд нашли дорогу туда, насколько могли; а молодой лорд Крой, шедший во главе отряда, в то время как Вудвилл замыкал тыл, свернул в лесу близ Лонгпонта на ложную тропу, так что было потеряно некоторое время, прежде чем они снова выбрались на дорогу. Они как раз выезжали на дорогу, ведущую влево от Лонжюмо, когда до слуха донесся шум погони, и в тот же миг лошадь пажа споткнулась и упала.

- Вставай, вставай, мальчик! - крикнул Ричард Вудвилльский, натягивая поводья, так как он чуть не растоптал бедного юношу под ногами своей лошади, а затем добавил к предыдущим: - Скачи дальше! скачи дальше!" он наклонился и протянул руку парню, который, пошатываясь, поднялся, сбитый с толку и наполовину оглушенный падением. Прежде чем лошадь была взнуздана, а юный скакун выехал из-за угла леса более коротким путем, появились преследователи из Монл'Херри. Бургундцы последовали приказу продолжать путь, который, будь это личный отряд молодого рыцаря, они, возможно, при сложившихся обстоятельствах не выполнили бы. Вудвилл посмотрел им вслед, перевел взгляд на врага — передний из которых находился не более чем в сотне ярдов от них, — на мгновение задумался, а затем, вложив свое копье в ножны, пришпорил коня и поскакал навстречу врагу. Мужчина встретил его во весь опор, но, не готовый к такой внезапной встрече, в одно мгновение был выбит из седла, а двое или трое следовавших за ним натянули поводья. Цель молодого рыцаря была достигнута, их преследование остановлено, и преимущество даже в несколько минут стало решающим для молодого лорда Кроя.

"Сдавайтесь, рыцарь, сдавайтесь!" - раздался голос одного из противников; но Вудвилл, хотя и хорошо знал, что в конце концов таков должен быть результат, решил бороться за дальнейшую отсрочку и, воскликнув: "Что? с полудюжиной оруженосцев? Никогда! никогда!" он придержал коня, словно собираясь начать новую карьеру, и снова атаковал свое копье, которое так и осталось нетронутым, в то время как его паж подъехал сзади, спрашивая: "Могу я тоже сражаться, благородный сэр?"

"Нет, мальчик, нет! Назад! - крикнул рыцарь, и в тот же миг на помощь арманьякам выступил более многочисленный отряд, возглавляемый знаменем барона. Они неслись прямо на него, кто-то все еще призывал его сдаться; и, видя, что дальнейшее сопротивление тщетно, Вудвилл поднял копье и снял латную перчатку в знак того, что он сдается.

- За ними, как молния! - раздался голос джентльмена в костюме из богато украшенной стали. "Рыцарь — хороший обмен на оруженосца; но мы не должны позволить другому сбежать. - Итак, прекрасный сэр, вы сдаетесь, спасете или не спасете?"

"Да, - ответил молодой рыцарь. - Вот моя перчатка, и я доверяю тебе".

- Прошу вас, позвольте нам увидеть ваше лицо, - продолжал дворянин, поднимая забрало, в то время как большая часть его отряда поскакала дальше вслед за молодым лордом Кроем. Ричард Вудвилльский последовал его примеру; но ни тот, ни другой не были знакомы, хотя, как впоследствии выяснилось, они когда-то встречались раньше.

- Могу я узнать ваше имя, прекрасный сэр? - спросил похититель вежливым тоном, который тогда использовался между противниками.

- Ричард Вудвилльский, - ответил молодой рыцарь, и улыбка мгновенно появилась на лице его собеседника, который ответил: "приверженец бургундии, или я ошибаюсь. Я сожалею, что не встал раньше, добрый рыцарь; ибо, если герольды назвали меня настоящим именем, я обязан тебе падением. Когда мы встретились в последний раз, я не был ни на коне, ни вооружен должным образом для боя. На этот раз шанс мог быть другим.

- Возможно, милорд граф, - ответил Вудвилл. - состояние принадлежит одному человеку сегодня, завтра - другому. На моей стороне неудача, иначе я не был бы здесь пленником.

- Я не держу зла, сэр, - ответил лорд Водемон, - но, если вам угодно, мы поедем обратно в Монл'Херри. - и, следуя приглашению, которое теперь превратилось в приказ, молодой рыцарь последовал за своим похитителем, говоря себе: "Я чувствовал, что это предприятие плохо кончится, по крайней мере для меня".

Он не знал, как далеко простирается зло.


OceanofPDF.com

Глава XXXVII - Пленение

*

О, долгие и томительные часы заключения! как они отягощают самое стойкое сердце! Как душа и разум кажутся скованными так же, как и тело; и как тяжелеет цепь с каждым часом, когда мы носим ее! Проходили дни и недели, недели и месяцы пролетали незаметно, а Ричард Вудвилл, строго ограниченный одной маленькой комнатой в замке Монл'Херри, оставался пленником.

Граф Водемон, учтивый на словах, показал себя далеко не учтивым на деле. Пока он жил в замке, каждый тон был рыцарским и великодушным, но никаких результатов не последовало. Он никогда не назначит выкуп за своего пленника; у него никогда не было никаких надежд на свободу; и вскоре он отбыл в Париж, оставив Вудвилл в руках местного шатлена, которого сурово обвинили в побеге молодого лорда де Кроя и который отомстил ему, с чьей помощью это было совершено. В этой единственной маленькой комнате, расположенной высоко в замке, Вудвилл был ограничен; ему не разрешалось никаких физических упражнений, кроме расхаживания взад и вперед по ее узким рамам: никакого отдыха, кроме как напевать отрывки старых баллад, которые он так любил, или смотреть из-под стрельчатой арки окна на меняющуюся внизу сцену. Никому не разрешалось видеться с ним, кроме его собственного пажа, попавшего в плен вместе с ним, и одного из солдат замка; в стенах замка не было ни одной книги, а письменные принадлежности, с трудом приобретенные в городе, были предоставлены ему только для того, чтобы написать сеньору Водемону о его выкупе.

Сначала он мягко протестовал; но когда не последовало другого ответа, кроме того, что граф подумает об этом, он перешел на другой тон, упрекнул его в недостатке вежливости и напомнил ему, что, несмотря на то, что он отказался от спасения или его не было, отказ от разумного выкупа оправдывает его побег при любой возможности.

Ответ графа состоял всего из четырех слов: "Спасайся, если сможешь", и с этого часа охрана, приставленная к нему, стала еще строже, чем прежде. Томительные часы тяжело тянулись. Лето сменилось весной, а осень - летом, и не произошло ничего, что могло бы скрасить одинокую пустоту его заключения, кроме случайных слухов, приносимых пажом или солдатом, исполнявшим обязанности тюремщика, либо о великих событиях, которые тогда волновали Европу, либо об усилиях, предпринимаемых для его собственного освобождения. Однако все сообщения были расплывчатыми и неопределенными. Он слышал о войне между Францией и Бургундией, но с трудом мог получить какие-либо сведения о том, какая сторона одержала верх. Затем он услышал о новом мире, таком же пустом, как и те, что предшествовали ему; и вместе с этим известием пришли вести, которые паж узнал от солдат гарнизона, что за него был предложен большой выкуп; но был ли это сам герцог Бургундский или лорд Крой, он не мог точно установить. Затем прошел слух о разногласиях между Францией и Англией и о возможной войне; но никаких подробностей узнать не удалось, за исключением того, что требования Генриха Пятого были, по мнению французов, экстравагантными и что большая часть нации с восторгом ожидала возможности смыть позор Кресси и Пуатье и навсегда перечеркнуть Бретиньи.

О, что бы он тогда отдал за свою свободу! Все его стремления к славе и прославлению, все его надежды заслужить похвалу и продвижение по службе, все мечты молодого честолюбца, все яркие фантазии о любви воскресли перед ним как воспоминания об умерших. Эти тюремные стены были их холодной могилой, эта одинокая камера - могилой всех энергий внутри него. Он был близок к безумию от разочарования, но успешно боролся с отчаянием собственных мыслей, как это сделал бы каждый человек с действительно сильным умом. Никто не может полностью овладеть умами других, не овладев полностью своим собственным. Он не позволял своему воображению зацикливаться на грустных вещах; он стремился создавать для себя интересные объекты; и из арочного окна он знакомился как друг с каждым предметом в широко раскинувшейся перед его глазами сцене. Каждый церковный шпиль, каждая замковая башня, каждая лесополоса, каждый ручей и каждая дорога, каждая деревушка и каждый дом на многие мили вокруг были описаны и помечены так, как будто он составлял карту страны в своем собственном воображении. Но дело было всего лишь в том, что он искал интересные объекты; и он нашел их; и разнообразие тоже он нашел; ибо каждый час и каждое время года приносили свои перемены. Меняющиеся тени по мере восхода или заката дня; различные оттенки лета и зимы, осени и весны; переменчивый вид апрельского дня; хмурое величие грозы; холодный, суровый, унылый мрак зимнего воздуха - все это давало пищу для воображения, из которой он черпал мысли и занятие.

Кроме того, у него была одна великая поддержка и утешение: лучшее после голоса религии - совесть, чистая от оскорблений. Он мог бы оглянуться на прошлое и сказать: "Я преуспел". В нем не было упрека за упущенные возможности, упущенные преимущества или совершенные дурные поступки; и часто-часто он думал о первой песне, которую спела ему бедная Элла Брюн, и о той строфе, в которой она сказала:

"В часы боли и горя,

Если таковое тебе придется вынести,

Твоя грудь познает облегчение

В испытанной и чистой чести;

Истинному и доброму сердцу

воздастся;

Заслужит похвалу,

золотые дни,

И будет жить во многих сказках".

Между тем, в разное время его лечение сильно варьировалось. Иногда Шатлен был резок и суров, отказывая ему почти во всем, что было необходимо для его утешения; в другие дни, с капризом, который так распространен среди грубых и нецивилизованных людей, он казался веселым и добродушным: навещал своего пленника, разговаривал с ним и посылал ему блюда со своего стола, позволяя многим немного облегчить его горе, в чем раньше он отказывал. В одном из таких счастливых настроений он позволил пажу купить своему хозяину цитру, которая оказалась одним из величайших утешений и ресурсов узника; и вскоре после этого, летом 1415 года, по отношению к нему произошла еще большая перемена в поведении. Его стол был накрыт с царственной щедростью; перед ним ежедневно ставили богатые вина и изысканные яства, а пажу разрешалось свободно ходить по городу, чтобы раздобыть все, что может понадобиться его хозяину.

Однажды мальчик вернулся, разгоряченный упражнениями, движимый, как ему казалось, приятными чувствами; нетерпеливо оглядев комнату, он осторожно закрыл дверь.

- У тебя есть новости, Уилл, - сказал молодой рыцарь, - и к тому же радостные, или я ошибаюсь.

"У меня есть кое-что получше, чем новости", - ответил мальчик. "У меня письмо. Быстро прочти его, а потом спрячь. Я выйду в коридор и посмотрю, не поднимется ли Иоахим. Он стоял, развалившись, у подножия лестницы.

Ричард Вудвилльский нетерпеливо взял письмо у мальчика и прочел, что было написано на внешней стороне обложки. Слов было немного, и почерк был ему незнаком. "Ничто не было сделано, - сказал писатель, - чтобы освободить вас. За вас был предложен баронский выкуп, но он был отклонен. Герцог Бургундский требовал вашего освобождения в качестве одного из условий мира, но не смог его добиться. Лорд Крой предложил двух пленников равного ранга и, кроме того, выкуп, но безуспешно. Но не бойся; вокруг тебя собираются друзья. Будь готов уйти в любой момент, и ты будешь освобожден, как были освобождены другие. Как только вы окажетесь на свободе, поспешите в Англию, ибо вас обманули".

Внутри было короткое письмо от Мэри Грей, полное нежности и привязанности, со словами и признаниями, которые она, возможно, постеснялась бы произнести с любой другой целью, кроме как великодушно утешить и поддержать его, которого она любила, в горе и невзгодах. Под ее именем было написано несколько слов от ее отца, выражавших больше доброты, доверия и уважения, чем он когда-либо прежде выказывал; но он тоже говорил о возвращении молодого рыцаря в Англию как о абсолютно необходимом для его собственной защиты; и он тоже упомянул о слухах против него, не уточнив, что это были за слухи.

Если было чему радоваться, то было о чем печалиться; и Вудвилл остановился на несколько минут, чтобы обдумать содержание этих писем и понять, какова могла быть природа упомянутой клеветы, полагая, что он полностью опроверг обвинение в том, что пренебрег приказом короля вернуться в Англию, прежде чем отправиться в экспедицию, которая привела к столь печальному результату. Наконец в комнату заглянул паж, чтобы проверить, все ли он сделал, и Вудвилл, велев ему закрыть дверь, поинтересовался, от кого он получил письма.

- Это было от молодого клерка, благородный сэр, - ответил мальчик, - который был с сэром Джоном Греем в Шарлевиле. Несколько дней назад я видел юношу в черной мантии, бродившего у ворот замка; и когда я стоял один на подъемном мосту, примерно полчаса назад, он снова прошел мимо меня и, увидев, что там никого нет, сделал мне знак следовать за ним. Я вошел за ним в церковь, и тогда он отдал мне письмо для вас, но велел передать вам, чтобы вы были настороже, потому что рядом есть не только друзья, но и враги. Чтобы убедиться, что вас не обманули, сказал он, вы не должны доверять никому, кто не дал вам слово "Мэри Маркхэм".

- Слушайте! - воскликнул Вудвилл, вставая и подходя к окну. - Там звучат трубы!

- Я слышал, что сегодня ожидается лорд Водемон, - ответил мальчик.

"А вот и он", - сказал Ричард из Вудвилла, наблюдая за колонной лошадей, поднимающейся на холм. - Клянусь честью, если я поговорю с ним, он услышит все, что я думаю о его невежливом поведении. Но теперь уходи, Уилл. Разыщи в городе этого молодого клерка и спроси, может ли он передать мой ответ на письма, которые он привез. Я найду способ написать, если он сможет.

"О, я могу найти его, - ответил мальчик, - потому что он сказал мне, где живет: в доме вдовы по имени Шатен".

- Тогда прочь! - ответил Вудвилл. - пусть они не найдут вас здесь.

Когда он снова выглянул из окна, молодой рыцарь уже не мог различить приближающуюся конницу, которую он видел; но шум, доносившийся со двора замка внизу, лязг оружия, веселые голоса, смеющиеся и разговаривающие, слова команды и окрик стражника, показали ему, что отряд уже прибыл. Прошло около часа, а он ничего больше не слышал; но затем в коридоре послышались шаги; дверь отворилась, и вошли три джентльмена, из которых первым был граф Водемон. Следующим был мужчина на несколько лет моложе, а третьим - дородный неприятного вида мужчина лет пятидесяти. Никто из них не был вооружен, кроме кинжала, который обычно носили на поясе; и все были одеты в экстравагантном стиле французского двора того времени, причем каждая чисто декоративная деталь одежды преувеличивалась до тех пор, пока не превращалась в чудовище. Все цвета тоже были самыми яркими, какие только можно было найти; каждый контрастировал с другим самым ярким и негармоничным образом: зеленый и красный, янтарный и голубой, розовый и желтый, так что каждый мужчина походил на какую-нибудь безвкусную восточную птицу, только что оперившуюся.

Лорд Водемон, очевидно, был в легком и веселом настроении или, по крайней мере, делал вид, что это так, потому что вошел, смеясь, и сразу же протянул руку своему пленнику, словно знакомому.

Ричард Вудвилльский, однако, отступил, сказав: "Прошу прощения, мой добрый господин. Я пленник, в выкупе за которого отказано.— Ты забываешь!"

- Нет, я это хорошо помню, сэр рыцарь, - ответил граф, снова рассмеявшись, - и что вы намерены бежать. Я вижу, вам это еще не удалось. Однако позвольте мне честно признаться вам в этом. Это не я отказываюсь от вашего выкупа. - Это мой господин, герцог Аквитанский, который пока не хочет, чтобы тебя освободили, так что я рискую своими ангелами, если у тебя хватит ума найти выход. Однако его приказы недвусмысленны, и я должен повиноваться. Милорд герцог Орлеанский, присутствующий здесь, засвидетельствует от моего имени, а также от имени милорда Арманьяка, что я предпочел бы иметь ваше золото в своем кошельке, где оно так необходимо, чем ваше присутствие в Монл'Херри, где его можно было бы обойтись без него.

Молодой рыцарь с немалым интересом рассматривал знаменитых дворян, о которых он так много слышал; а герцог Орлеанский, придвинув к столу скамью, в задумчивости склонил голову на руку и сказал: "Это совершенно верно, сэр; но, возможно, вскоре это можно будет исправить. Если вы пожелаете отречься от дела Бургундии и согласитесь больше не служить против короны Франции, трудность может быть устранена.

"У меня больше нет цели, сэр, выступать за этого доброго лорда, герцога, - ответил Ричард Вудвилльский. - Я искал его двора только для того, чтобы завоевать честь и известность; но теперь меня призывают в Англию многие мотивы, так что я вполне могу пообещать больше не служить с ним; но если ваше предложение зайдет дальше и вы хотите, чтобы я дал рыцарское слово не сражаться за моего Государя против какой-либо державы на земле, где ему может понадобиться мое оружие, я должен сразу сказать "нет". Я его вассал и исполню свой долг в соответствии со своей клятвой, когда бы он ни призвал меня. Он мой сеньор; и...

- Есть некоторые англичане, и немало, - сказал граф Арманьяк резким тоном, - которые считают его не таковым, а скорее узурпатором. Эдмунд, граф Марч, твой сеньор, юный рыцарь.

- Он никогда не претендовал на этот титул, благородный сэр, - ответил Ричард Вудвилльский, - и действительно, отказался от него, поклявшись в верности своему двоюродному брату.

- Принуждение, сплошное принуждение, - сказал герцог Орлеанский. - мы еще увидим его на английском троне.

- Надеюсь, что нет, милорд герцог, - ответил английский рыцарь, - но если ссылка на принуждение может в ваших глазах оправдать нарушение клятвы, как вы могли ожидать, что я сдержу данное обещание и не буду служить против короны Франции здесь, в тюрьме?

"Но почему вы говорите, что не надеетесь увидеть его на троне?" - спросил граф Арманьяк, уклоняясь от той части ответа Вудвилла, на которую ему было бы трудно ответить. "Он, несомненно, благородный и обходительный джентльмен, полный высоких добродетелей".

- Намного уступает во всем своему царственному кузену, - ответил рыцарь. - но я так говорю не только из-за этого, но и по многим причинам. Мы, англичане, считаем, что наша корона принадлежит по несколько иным правам, чем ваша, французская. На коронациях наших королей мы своими свободными голосами утверждаем их на троне. Народ Англии имеет право голоса в вопросе о титуле монарха, и без этого признания он не является королем Англии. Нашему нынешнему монарху знать страны выразила свое почтение еще до того, как корона была возложена на его чело; но он, столь же мудрый в этом, как и во всем остальном, не принимал ничего, пока не был провозглашен королем не трубой герольда, а устами англичан. Кроме того, я надеюсь, что никогда не увижу графа Марча в английской короне, потому что я надеюсь никогда не увидеть ни благородного дворянина, забывшего свою клятву, ни лжесвидетельствующего монарха на троне.

"И все же ваш четвертый Гарри забыл свой", - сказал герцог Орлеанский.

- Нет, пока невыносимые обиды и низкая несправедливость не вынудили его к этому, - ответил рыцарь. - нет, пока монарх не забыл о своем договоре с подданным настолько, что освободил его от напоминания о своей части обязательств. Кроме того, я был тогда мальчиком; я застал государя, правящего по воле народа; ему я принес свою первую клятву верности. С тех пор я пообещал это его сыну, и я сдержу это обещание".

Оба графа и герцог многозначительно переглянулись; и после минутного раздумья граф Водемон сменил тему, сказав: "Что ж, добрый рыцарь, таковы твои мысли. Мы можем судить по-разному. Но скажи, как у тебя дела в последнее время? Я слышал, что наш достойный Шатлен был несколько резок с вами, решив, что вы не должны играть с ним такую шутку, как с мальчиком из Кроя; и я распорядился изменить такое обращение. Это было сделано? Я бы не хотел, чтобы тебя использовали недостойно".

- В некоторых вопросах это было сделано, милорд, - ответил Ричард Вудвилльский, - но не во всех.

- Нет, по правде говоря, после того, как вы сами предупредили меня о том, что пытаетесь сбежать, - ответил граф, - он был прав, что не стал расслабляться по всем пунктам.

- Но кое-что он, возможно, расслабил, но при этом сохранил меня в безопасности, - возразил молодой рыцарь. "Я был лишен всех средств общения с моими друзьями, хотя мне было крайне необходимо убедить их предложить те условия, которые могли бы оказаться благоприятными для моего освобождения. Меня держали скорее как какого-нибудь преступного подданного этой страны, чем как честного военнопленного.

- Нет, это должно быть изменено, - сказал герцог Орлеанский. - Я уверен, что вы этого не хотели, де Водемон?

"Ни в коем случае, благородный герцог", - ответил граф. "Я приму распоряжение, чтобы этого больше не было. У вас будет свобода писать, кому пожелаете, сэр рыцарь; и, действительно, имея курьера, который скоро отправится в Англию, вы вскоре получите возможность, если пожелаете, отправлять письма. Я слышал, - добавил он со смехом, - что есть некий благородный джентльмен по имени Грей, с которым вы состоите в близких отношениях и пользуетесь большим доверием короля Генриха, если я не ошибаюсь. Возможно, если бы он использовал свое влияние на этого принца, можно было бы что-нибудь сделать, чтобы смягчить суровость дофина. Мы все еще ведем переговоры с Англией, хотя, по моему мнению, эти приготовления в Саутгемптоне и покупка судов у голландцев выглядят более воинственными, чем можно было бы пожелать ".

- Если мое освобождение, благородный граф, зависит от того, воспользуется ли сэр Джон Грей своим влиянием во имя чего-либо, кроме интересов своего Государя, - ответил Ричард Вудвилльский, - боюсь, я надолго останусь пленником. Однако, возможно, это будет мое единственное письмо к нему, потому что он может общаться и с другими друзьями".

- Делайте, что хотите, благородные сеньоры, - воскликнул граф Арманьяк, который некоторое время сидел молча, грызя ноготь в мрачном раздумье. - но на вашем месте я бы не допустил передачи таких писем. Они будут лишь стремиться противодействовать всему, чего вы желаете. Здесь у вас в руках один из заклятых врагов Франции : это ясно из каждого слова, — тот, кто, несмотря ни на что, склонит своего государя к враждебным действиям против нас, когда мы уже раздираемы внутренними раздорами. Почему вы должны позволять ему вливать такой яд в сердца своих соотечественников?"

- Нет, нет, - ответил граф Водемон, - мое слово дано, и я не могу от него отказаться. Мы менее суровы, чем вы, милорд, и не сомневаемся, что этот благородный рыцарь ничего не скажет против тех, кто дал ему это разрешение.

"Я не буду касаться подобных тем, господа, - ответил Ричард Вудвилльский. - суть моего письма будет достаточно проста, поскольку целью является мое собственное освобождение".

- Однако вам следует поторопиться, - сказал сеньор де Водемон, - потому что завтра с утренней песней гонец отбывает.

Молодой рыцарь ответил, что его письма будут готовы через час, и трое дворян на минуту удалились; но он слышал, что они продолжали разговаривать в коридоре; и в следующее мгновение вернулись герцог Орлеанский и граф Арманьяк. "Мы не можем терпеть длинных писем, сэр рыцарь, - сказал тот, как только он вошел. - Если все, чего вы хотите, это заплатить выкуп и побудить своих друзей приложить усилия для вашего освобождения, вы можете передавать сообщения из уст в уста, которые мы сможем услышать и оценить".

"Но как мои друзья узнают, что подобные сообщения действительно исходят от меня?" - спросил Вудвилл с глубоким огорчением.

"Что ж, — ответил граф после минутного раздумья, — вы можете послать несколько слов на французском языке в нашем присутствии, поскольку мы слышали о чернилах и изобретениях, которые ускользают от внимания всех, кроме лиц, для которых они предназначены, - вы можете послать несколько слов, говорю я, просто сообщив джентльменам, которым вы пишете, чтобы отдать должное тому, что скажет податель письма".

Вудвилл помолчал и задумался; но затем, приняв решение, он ответил: "Что ж, милостивый государь, если лучшего не может быть, я так и сделаю. Пришлите ко мне гонца, когда пожелаете, и я передам ему необходимые полномочия ".

- Позовите его сейчас же, мой прекрасный сеньор Арманьяк, - сказал герцог Орлеанский с многозначительным видом. - Он внизу.

Граф вскоре появился снова с полным, невзрачного вида мужчиной, одетым как солдат; и Вудвилл, осведомившись, бывал ли он когда-нибудь раньше в Англии, и выяснив, что это не так, дал ему указания разыскать сэра Джона Грея в Винчестере, из которого были отправлены ему письма. Затем он передал ему послание к отцу Мэри; и, указав, что было бы лучше потерять любую сумму денег, чем дольше оставаться в тюрьме, он умолял рыцаря занять для него сумму, равную половине его поместий, и предложить ее лорду Водемону в качестве выкупа, добавив с некоторой горечью: "Скажите доброму рыцарю, что я нахожу, что во Франции прекрасному старому духу рыцарства пришел конец, что побудило каждого благородного джентльмена немедленно назначить разумный выкуп за почетного узника, и что ничего, кроме чрезмерная сумма обеспечит пленнику свободу".

Герцог Орлеанский нахмурился, но ничего не сказал в ответ, лишь тихо сказал несколько слов графу Арманьяку, который подошел к двери и громко потребовал полоску пергамента и немного чернил.

То, что ему требовалось, было вскоре принесено; и он положил перед молодым рыцарем узкий листок, недостаточно большой, чтобы вместить больше пары предложений, со словами: "Вот, прекрасный сэр, вы можете написать в обычной форме следующее",

Ричард Вудвилльский взял ручку и адресовал письмо сверху сэру Джону Грею: герцог Орлеанский подходил и заглядывал ему через плечо, в то время как граф Арманьяк стоял по другую сторону стола и диктовал, что ему писать.

"Вы можете сказать, - продолжал он, - "Это для того, чтобы просить вас, из-за вашей любви и уважения ко мне, выслушать и поверить тому, что предъявитель скажет вам от моей стороны", а затем указать свое имя".

Ричард Вудвилльский писал по своему указанию, слово в слово, пока не пришел к выводу, но затем быстро добавил: "касаюсь моего выкупа", - и поставил свою подпись так близко, что ничего нельзя было разобрать.

- Что, вы написали еще? - воскликнул граф, не сводя глаз со своей руки.

- Касаюсь моего выкупа, - сказал герцог Орлеанский, оглядываясь по сторонам. Граф схватил пергамент и прочел его, нахмурив брови, словно рассерженный тем, что его диктовка не была в точности соблюдена; затем, махнув герцогу Орлеанскому и гонцу, он резко выбежал из комнаты. Низший человек, вышедший последним, еще не успел закрыть дверь, когда молодой узник услышал, как граф Арманьяк сказал герцогу низким ворчливым голосом: "Так не пойдет".

- Дай-ка я посмотрю, - раздался голос лорда Водемона, который, по-видимому, ждал за дверью. Последовало богохульное ругательство, и Ричард Вудвилльский больше ничего не слышал, но по его лицу скользнула улыбка, ибо они, очевидно, пытались использовать его для каких-то своих тайных целей и потерпели неудачу.


OceanofPDF.com

Глава XXXVIII - Бегство

*

Прошел месяц, и Ричард Вудвилльский сидел один в своей уединенной комнате темной и ненастной ночью в конце сентября, читая при мерцающем свете лампы книгу, которую раздобыл для него в городе его паж. Шел дождь, свистел ветер, маленькие стеклышки в оконных проемах дребезжали и дрожали, а завывания бриза, проносившегося вокруг старой башни, казалось, были полны меланхолических мыслей. Его собственное воображение было достаточно тяжелым и унылым, и он страстно старался отвлечь свое внимание как от голоса бури снаружи, так и от темных образов, которые возникали в его собственном сердце. Но он не мог управлять своим разумом так, как хотел; и все же со страниц книги он поднимал глаза и, глядя в пустоту, прокручивал каждый момент в своей судьбе, добиваясь, увы! ничего, кроме свежего материала для печальных размышлений. Он больше не видел графа де Водемона, герцога Орлеанского или графа Арманьяка и узнал, что они покинули Монл'Эри рано утром на следующий день после того, как они нанесли ему визит. На самом деле он почти не обратил внимания на их отъезд и не желал их видеть; ибо был убежден, что их единственной целью было сделать из него орудие в своих собственных тайных целях; и что, разочаровавшись в этом, они ни в малейшей степени не были расположены оказывать ему благосклонность или даже выслушивать справедливые увещевания.

Что огорчало и угнетало его еще больше, так это необъяснимое исчезновение молодого клерка, который привез ему письма от сэра Джона Грея, но которого паж больше не видел после прибытия графа де Водемона в город. Мальчик осведомился у вдовы, где квартировал клерк, и ему сказали, что он покинул это место, и больше не удалось обнаружить никаких следов того, каким путем он шел и куда свернул. Смятенное состояние страны, действительно, подумал молодой рыцарь, могло бы отпугнуть послушника; ибо паж ежедневно приносил ему отчеты о странных событиях, происходящих вокруг, о фракциях, раздорах и кровопролитии почти в каждой провинции Франции, и о слухах, которые с каждым днем становились все сильнее и последовательнее, о том, что к бедствиям страны быстро добавляются иностранные войны. В разное время через город проходили большие отряды вооруженных людей; гарнизон замка был уменьшен, чтобы пополнить силы, готовящиеся к какому-то необъяснимому предприятию; и сам шатлен был вызван, чтобы повести их на поле боя.

Но за заключенным следили строже, чем когда-либо. Из того немногочисленного отряда, что оставался в замке, один всегда оставался с оружием в руках у своей двери, а другой стоял у подножия лестницы. Днем и ночью за ним пристально наблюдали, а самому пажу не разрешалось входить и выходить, кроме как в определенные часы. Казалось, что все шансы на побег исчезли, и Ричард Вудвилльский с горечью размышлял о перспективе долгого заточения в то самое время, когда при других обстоятельствах должна была представиться возможность проявить всю ту энергию, с помощью которой он наивно надеялся завоевать славу, положение и прославление.

Он упорно боролся с подобными мыслями и всей той горечью, которую они приносили с собой; и, потворствуя им в течение нескольких минут, все же перевернул страницу книги, которую читал, и вчитался в корявые строки плохо написанной рукописи, обнаруживая, возможно, такой же интерес к разбору слов, как и к их смыслу. Это было после одного из приступов задумчивости, о которых мы говорили, когда он, таким образом, снова взялся за чтение и небрежно перевернул несколько страниц, чтобы посмотреть, что будет дальше в скучном старом романе, как вдруг он увидел страницу более свежую, чем все остальные, и обнаружил на ней написанное по-английски и другим почерком, чем остальные, но строчками одинаковой длины, чтобы обмануть небрежный взгляд и привести к убеждению, что слова были всего лишь продолжением стихотворения, следующее предупреждение и разум:

Будь готов. Не ложись отдыхать. Не раздевайся. Король Генрих во Франции. Граф Кембриджский, лорд Скроуп и сэр Томас Грей были казнены за государственную измену. Арфлер взят, и король продолжает маршировать по этой земле.

На этом строки закончились, и молодой рыцарь, закрыв книгу, вскочил и всплеснул руками от волнения и удивления. "Арфлер взят, а меня там нет!" - воскликнул он. "Это действительно горько! Я сойду с ума, если они в ближайшее время не освободят меня — сэра Томаса Грея! конечно, это не могло быть написано по ошибке. Я помню некоего сэра Томаса Грея, могущественного рыцаря Нортумберленда. И лорда Скроупа тоже; да ведь он был королевским камергером! Что все это может означать? Подготовлен — я действительно буду готов. Слушайте, у дверей меняется охрана. Я не должен позволить им увидеть меня таким взволнованным, если они заглянут ко мне. - И, снова усевшись, он открыл книгу и, казалось, погрузился в чтение.

Однако еще в течение часа никто не приближался, и Ричард Вудвилльский собрал все, что могло понадобиться на случай, если побег окажется более близким, чем он смел надеяться, — небольшой запас денег, который еще оставался, несколько драгоценных камней, золотых и серебряных безделушек, а также кинжал, который он прятал с момента своего пленения; ибо остальное его оружие и доспехи были отобраны у него в качестве изрядной добычи. Покончив с этим, он сел и стал наблюдать; но в замке царила тишина, за исключением тех случаев, когда стражник у дверей вставал и ходил взад-вперед по коридору или напевал куплет-другой какой-нибудь праздной песенки, чтобы скоротать время.

Наконец, однако, после долгой, мертвой паузы он услышал шепот; а затем снаружи отодвинули засов на двери, и, тихо поднявшись, он посмотрел на то, как она открылась. Единственной фигурой, которая представилась, был охранник, которого он часто видел раньше и заметил как, по-видимому, веселого, добродушного человека, который обращался с ним вежливо и доброжелательным тоном справлялся о здоровье всякий раз, когда у него была возможность навестить его. Лицо мужчины теперь было серьезным, и Вудвиллу показалось, что он немного встревожен, и, кроме его собственного оружия, в руке он держал вложенный в ножны меч с перевязью и большой моток веревки на предплечье. Не говоря ни слова, он пересек комнату, подошел вплотную к молодому рыцарю и вложил меч ему в руки. Затем, подойдя к окну, он открыл его, крепко привязал один конец веревки к железной перекладине, проходившей по центру створки, а другой позволил осторожно опуститься снаружи. Ричард Вудвилльский, как можно предположить, с некоторым интересом наблюдал за происходящим. В тот момент в его душевном состоянии никакие средства спасения не казались ему слишком отчаянными, и хотя он сомневался, что веревка, хотя и прочная, выдержит его вес, он решил попытаться, несмотря на огромную высоту окна от земли.

Подойдя к мужчине, он прошептал: "Не лучше ли тебе обмотать веревку вокруг перекладины и спустить меня вниз? Мои руки так долго пробыли в тюрьме, что я сомневаюсь, что они держат их очень крепко".

Мужчина просто помахал пальцем и покачал головой, ничего не ответив, закончил то, что делал, и, взяв со стола одну из перчаток, которые молодой рыцарь носил под своими латными рукавицами, к большому удивлению зрителя, выбросил ее в окно.

- А теперь пойдем со мной, - прошептал он. - Нам, оставшимся здесь, необходимо день или два думать, что ты сбежал без посторонней помощи. Мадемуазель заплатила нам половину денег, как и обещала, и мы сдержим данное ей слово. Вам ничто не грозит. У нас есть лучший способ вытащить вас, чем сломать шею, выпав из окна.

"Но вы должны были дать мне слово", - сказал Ричард из Вудвилла.

"Да, — ответил мужчина, - я припоминаю: это была Мэри Маркхэм, следуйте за мной".

Без колебаний заключенный последовал за ним, но на мгновение остановился в некотором удивлении, обнаружив за дверью двух вооруженных мужчин, один из которых держал в руке лампу. Охранник, который был с ним, однако, не обратил на это внимания; но, взяв у другого лампу, направился в сторону, отличную от лестницы, по которой привели Вудвилла, когда его впервые вели в камеру заключения. Затем, открыв дверь справа, он вошел в комнату, в стене которой виднелся низкий сводчатый проход, открывавший взору, когда свет падал вперед, вершину крутой маленькой лестницы.

- Я спущусь первым с лампой, - прошептал мужчина, - чтобы ты мог видеть, куда идешь. Следи также за своей походкой, потому что она очень скользкая, особенно в такую сырую ночь, как эта.

Сказав это, он пошел впереди, а Ричард Вудвилльский последовал за ним вниз по винтовым ступеням, очевидно, вырубленным в толще стены. Зеленая плесень и липкая слизь висели на всех камнях, когда они спускались, за исключением тех случаев, когда то тут, то там виднелись отверстия, впускавшие вольный небесный воздух и прогонявшие сырость прочь. Ступени казались бесконечными, одна за другой, одна за другой, пока Вудвилл не убедился, что они спускаются на большую глубину, чем просто основание замка; и, оглядевшись, когда свет лампы заиграл на стенах, он увидел уже не обтесанные каменные сооружения, видневшиеся наверху, а грубую выемку в твердой скале. Наконец шаги прекратились, когда, проходя по каменному своду футов сорока-пятидесяти в длину, человек отодвинул засов и открыл маленькую, но прочную дверь, обитую железными пластинами; и через мгновение лампа была погашена ударом ветра снаружи. Все казалось темным и непроницаемым для глаз; ветер ревел под сводами; дождь хлестал по лицам Вудвилла и его спутницы; но, выругавшись на лампу, как будто она была виновата в том, что натворила буря, мужчина поставил ее за дверью, а затем пошел дальше, сказав: "Держись поближе ко мне, потому что здесь крутой подъем".

Следуя по небольшой тропинке, которую вел мужчина, глаза молодого рыцаря привыкли к полумраку, и ему показалось, что он различил на небольшом расстоянии группу людей и лошадей, стоящих под легким пушистым деревом. Поспешно, с жадной надеждой, он спросил своего проводника, что это за люди, которых он видит перед собой.

- Ваш дерзкий паж - один из них, - сказал стражник, - но кто остальные, я не знаю. Молодой клерк, я полагаю, один, а его слуга - другой; потому что, осмелюсь сказать, мадемуазель не вышла бы из дому в такую ночь, как эта, и, право, я не могу хорошо разглядеть, мужчины это или женщины при таком освещении ". И он с совершенно ненужной предосторожностью прикрыл глаза руками, куда едва проникал луч света.

Однако в этот момент одна из фигур двинулась к нему, спрашивая: "Все в порядке?"

- Все, все, - ответил стражник. - Вы принесли остальные деньги, господин клерк? Вот заключенный на свободе, так что моя часть сделки выполнена.

"А вот и остальное золото, добрый человек, - ответил другой оратор. - настоящие деньги, и они хорошо подсчитаны".

"Да, я должен поверить вам на слово, - сказал человек, который привел туда Вудвилла, - моя лампа перегорела; но я вполне могу вам доверять, потому что вторая половина была закончена".

"Это было на посмешище, - ответил юноша. - и если этот благородный рыцарь доберется невредимым до королевского лагеря, ты получишь еще сотню монет; так что ступай и сохрани его побег и путь, которым он избрал, в максимально возможной тайне".

- Я сделаю это ради себя самого, - ответил солдат, - иначе я скоро познал бы виселицу и веревку. Спокойной ночи, спокойной ночи!" и, помахав рукой, он отвернулся, в то время как молодой клерк обратился к Вудвиллу со словами: "Вы должны довериться моему руководству, благородный сэр, на несколько часов, и тогда мы будем в безопасности".

- Мне есть за что поблагодарить вас, молодой джентльмен, - ответил Вудвилл, следуя за ним, когда тот поспешил к лошадям; и через несколько минут рыцарь, его паж, клерк и слуга клерка были уже в пути. Но, к удивлению Вудвилла, вместо того, чтобы свернуть на какую-либо из проселочных дорог, ведущих через страну к отдаленным деревням и поселкам, они пошли по прямой большой дороге в Париж, на который он много дней смотрел из своей уединенной комнаты в башне.

Пройдя некоторое время в тишине, не услышав никаких звуков, которые могли бы навести их на мысль, что побег рыцаря обнаружен и что их преследуют, Вудвилл попытался получить от клерка сэра Джона Грея некоторую информацию о средствах, которые были приняты для его освобождения, и, в частности, о леди, о которой упоминал стражник.

На последний пункт юноша ничего не ответил, а на первый он просто сказал: "Средства были очень простыми, благородный рыцарь, и ты сам видел, как некоторые из них применялись. Деньги, которые отпирают все двери, были ключом от вашей тюрьмы. Человеку, который отказывает в выкупе пленнику, лучше позаботиться о том, чтобы он надежно охранял его; ибо то, что для него небольшая сумма, может оказаться большой суммой для тюремщика, а четверть суммы, предложенной за ваш выкуп, послужила для того, чтобы освободить вас. Но я думаю, сэр, - добавил он, - что нам лучше как можно меньше говорить ни о чем, пока мы не проедем столицу, потому что язык сбежавшего заключенного, как кровавый след ищейки, часто приводит его в клыки преследователей.

Ричард Вудвилльский счел эту предосторожность слишком разумной, чтобы пренебречь ею; и дальше они ехали молча, быстрым шагом, под дувшим ветром и хлеставшим по ним дождем, сквозь ночную тьму, чуть более двух часов, всю дорогу по широкой и открытой дороге, пока молодому рыцарю не показалось, что они, должно быть, приближаются к Парижу. Действительно, не раз ему чудилось, что он мельком видит перед собой какую-то большую темную массу; и воображение рисовало башни и шпили в черном мраке ночи; но, наконец, слуга клерка, который, казалось, выполнял роль проводника, произносил слова "налево!" и, свернув на более узкую, хотя все еще хорошо протоптанную тропинку, вскоре они вышли к реке, текущей мутно и бурно, но с блестящим светом, посреди ее темных берегов, по которой они некоторое время шли, пока не показался мост, который они пересекли. а затем, снова повернув немного вправо, продолжили свой путь, не натягивая поводьев, пока на востоке не забрезжили слабые серые полоски утра.

Вскоре после этого послышался тихий звон колокольчика, по-видимому, неподалеку; и молодой клерк со вздохом облегчения произнес вслух: "Слава Богу!"

- Боюсь, вы утомлены, молодой джентльмен, этой долгой скачкой в шторм? - спросил Ричард из Вудвилла.

"Немного", - был единственный ответ, и через несколько минут они остановились у ворот небольшого обнесенного стеной здания, напоминавшего какой-то низший приорат или религиозный дом. Когда они приблизились, колокольчик все еще звонил, но дверь была закрыта, и клерк со своим слугой спешились и постучали, чтобы их впустили. Почти сразу же из-за железной решетки была извлечена доска шириной примерно в ладонь и вдвое больше в длину, и чей-то голос спросил: "Кто ты?"

"Бургундское", - ответил клерк, и дверь немедленно открылась без дальнейших расспросов. Прибытие группы, по-видимому, ожидалось; двое мужчин, одетых не по монашески, забрали лошадей без дальнейших расспросов; монах обратился к Вудвиллу и велел ему следовать; и, прежде чем он успел задать какие-либо вопросы, его и его спутников повели в разные стороны, одного в одну часть здания, а остальных в другую.

С той же быстротой и молчаливостью его проводник провел его в небольшую, но удобную комнату, снабдил всем, что ему могло понадобиться, и, велев ему снять мокрую одежду и лечь отдохнуть с миром, вернулся с чашей теплого вина с пряностями, "чтобы изгнать сырость из его мозга", как он выразился. Молодой рыцарь охотно осушил его, а затем охотно задал бы старику несколько вопросов; но единственная информация, которую он смог получить, заключалась в том, что он был в Триэле, и старик всегда отвечал: "В постель, в постель и спи. Ты сможешь поговорить, когда отдохнешь.

Вудвилл, поняв, что не может получить другого ответа, последовал своему совету: и, утомленный таким путешествием после долгого периода бездействия, но с облегченным сердцем от ощущения, что он свободен, он едва успел уложить свои конечности на тюфяк, как заснул.


OceanofPDF.com

Глава XXXIX - Заключенный на свободе

*

Единственный по-настоящему спокойный и счастливый сон, который человек когда-либо может обрести, дается спокойным сердцем. Сон, глубокий, основательный и тяжелый, может быть достигнут усталостью тела или разума; но даже те великие и спокойные духом люди, о которых известно, что в любое время они могли лечь, отбросить мысли и заботы и обрести покой в самых тяжелых обстоятельствах, должно быть, обрели силу благодаря сознанию того, что сделали все для обеспечения успеха на предстоящем им пути, которого может достичь человеческая мудрость, или благодаря уверенности во внутренних ресурсах, которые являются главными облегчителями бремени жизни.

Ричард Вудвилльский спал крепким, но тяжелым сном. Это был сон усталости, а не покоя. Его ум был взволнован даже во время сна многими предметами, которые вполне могли потребовать внимания в тех обстоятельствах, в которые он попал; и необузданная фантазия торопила его в бесчисленных снах. Теперь он увидел ту, которую любил, стоящей у алтаря с другим; и когда фигура повернулась к нему лицом, он увидел Симеона Ройдонского. Затем он предстал перед королем; и Генрих, нахмурив брови, повернулся к палачу с лицом сэра Генри Дэйкра, но гигантскими конечностями, и приказал ему отрубить пленнику голову. Затем пришла Изабелла Бошан, чтобы умолять сохранить ему жизнь; и внезапно, когда король уже отворачивался, бледная призрачная фигура, сквозь которую он мог видеть фигуры на аррасе позади, появилась перед монархом, и он узнал дух убитой Екатерины. Старые времена странным образом смешивались с мыслями о настоящем; и иногда он снова был мальчиком; иногда все еще оставался пленником в замке Монл'Херри; иногда находился при дворе незнакомого принца, получая высокую награду за какую-то воображаемую услугу. Он тоже слышал голоса, так же как видел достопримечательности; и слова звенели у него в ушах,

За истинное и доброе сердце

воздастся;

Заслужит похвалу.

И золотые дни,

И живут во многих сказках.

Наконец, когда он долго спал, он внезапно вздрогнул и приподнялся на локте, потому что кто-то дотронулся до него; и, оглянувшись, он увидел писца в черном капюшоне, все еще низко надвинутом на голову, и пажа, который был его товарищем по плену, стоящих у края тюфяка.

- Вам пора вставать и уходить, сэр рыцарь, - сказал молодой клерк нежным музыкальным голосом юности. "Через час группа канонисс Камбрэ, прибывших в полдень под эскортом отряда воинов милорда де Шаролуа,[12] должны отбыть в Амьен, и вы со своим пажом можете отправиться вперед вместе с ними. Здесь я должен покинуть ваше прекрасное общество, поскольку у меня есть другие дела для моего милостивого господина.

- Но я надеюсь, что увижу вас снова, молодой сэр? - спросил Вудвилл.; - Я в долгу перед тобой, гердон, а также перед благодарностью, причем глубокой.

"Я всего лишь выполнил свой долг, благородный рыцарь, — ответил писарь, - но мы скоро встретимся снова; ибо я полагаю, что вашей первой задачей будет разыскать сэра Джона Грея, который находится при короле; и я недолго буду отсутствовать без него, так что прощайте, сэр".

- Но где мне его найти? - спросил Вудвилл. - Помните, я нахожусь в полном неведении обо всем, что произошло.

"Я тоже мало что знаю", - ответил клерк. "Слухи - мой единственный источник информации, поскольку я был отрезан от всех прямых контактов в течение многих недель. Единственная уверенность заключается в том, что король Генрих и его друзья сейчас во Франции; что Арфлер сдался несколько недель назад и что он марширует по стране с развернутыми знаменами. Вы услышите о нем по пути; и как только вы узнаете, в какую сторону направлены его шаги, вы сможете поспешить присоединиться к нему. Но прежде чем ты откроешься кому-нибудь еще, разыщи сэра Джона Грея и посоветуйся с ним, ибо о тебе распространились ложные слухи, и никто не может сказать, как это повлияет на мнение короля.

- Но скажите мне, по крайней мере, прежде чем вы уйдете, - попросил Ричард Вудвилльский, - кто была та леди, о которой говорил человек, который помог мне бежать в Монл'Херри; а также, кто щедро заплатил большие суммы, которые, несомненно, были запрошены за мое освобождение?

"По правде говоря, благородный сэр, - ответил клерк, - я не должен задерживаться, чтобы ответить вам, потому что люди, с которыми я иду, ждут меня, и я должен немедленно удалиться. Ты узнаешь все позже, в свое время. Именно лорд Кроя снабдил тебя необходимыми деньгами. А теперь прощай, и Небеса даруют тебе наставления!"

Сказав это, он удалился, не дожидаясь дальнейших вопросов; а Ричард Вудвилльский встал и поспешно облачился в ту же одежду, которая была на нем накануне, но которую он теперь нашел тщательно высушенной и готовой к употреблению.

- Должно быть, я крепко спал, мальчик, - сказал он, обращаясь к пажу, который остался рядом с ним, - потому что я не думаю, что в любое другое время мою одежду могли забрать с той стороны кровати, где я спал, и я этого не знаю.

- Вы действительно крепко спали, сэр рыцарь, - со смехом ответил паж, - и, более того, разговаривали во сне, пока мы смотрели на вас. Но я могу сказать вам, кем была эта леди в Монл'Херри, если вам так уж необходимо знать, а также клерка, потому что однажды я видел, как она разговаривала с охранником.

- Говорите, говорите! - нетерпеливо воскликнул Ричард Вудвилльский. - Я бы хотел знать, потому что она, должно быть, в опасности, если ее оставить здесь.

- Да ведь это была прекрасная мадемуазель, - ответил паж, - которая ехала с нами из Ньюпора в Гент. Я действительно видел ее лишь мельком, но это яркое лицо нелегко забыть, если однажды его увидеть.

"И все же я никогда не думал о ней!" - пробормотал Ричард Вудвилльский про себя. "бедняжка, ее глубокая благодарность заслуживала бы лучших воспоминаний. Почему ты улыбаешься, мальчик? Каждый честный человек обязан помнить всех, кто ему доверяет, и всех, кто ему служит.

- Нет, сэр, - ответил паж, снова приняв серьезный вид, - я только улыбнулся, подумав, как часто дамы вспоминают рыцарей и джентльменов, когда о них самих забывают.

- Печальное замечание о низости человеческой натуры, - ответил Вудвилл. - Пусть с тобой никогда не будет так, мальчик. Теперь поищи старого монаха; мой кошелек совсем пуст, но я бы не хотел, чтобы он назвал меня скупердяем".

Прошло несколько минут, прежде чем паж вернулся; но когда он появился, то пришел не один и не с пустыми руками, потому что с ним был старик, который прошлой ночью проводил беглеца в его комнату; и один нес большую бутылку и оловянную кружку, а другой был нагружен пирожком и буханкой черного хлеба. Такое угощение было очень приятно молодому рыцарю; но добрый монах поторопил его с трапезой, сказав, что его спутники ждут его; и, покончив с трапезой как можно скорее, Вудвилл встал и вложил золотую монету в руку своего доброго поставщика, сказав: "Это за твой дом, отец. Теперь я готов".

Выйдя во внутренний дворик между монастырем и аббатством, он обнаружил около двенадцати или четырнадцати всадников; и по зову сопровождавшего его монаха группа из шести канонисс и двух послушниц, все с плотно закрытыми вуалями лицами, вышла из маленькой сторожки у ворот. Вскоре они были уже на мулах, которые ждали их наготове; но почтенные дамы вопросительно посмотрели на молодого незнакомца, который собирался присоединиться к их компании; и одна из них, заметив рыцарские шпоры, которые он носил, повернулась к своим спутникам и сделала какое-то замечание, вызвавшее беззаботный смех среди окружающих. Мгновение спустя они выехали из ворот и быстрым шагом поскакали в направлении Жизора.

День, очевидно, был уже далеко в разгаре, но солнце, хотя и несколько перевалило за свой меридиан, все еще светило очень сильно, так что лошади изнывали от жары. Командир латников, однако, не позволил им сбавить скорость, к большому неудовольствию прекрасных канонисс, которые были склонны скрасить утомительные моменты путешествия болтовней с молодым рыцарем и другими сопровождавшими их лицами. В ответ на их протесты предводитель сказал им, что если они не поторопятся, то окажутся зажатыми между двумя армиями, и тогда может случиться еще хуже.

"Кроме того, - сказал он, - у нас строгий приказ от нашего господина герцога не вступать в бой ни с французами, ни с англичанами; и было бы нелегко столкнуться ни с теми, ни с другими и не нанести ни одного удара за честь нашего оружия".

Судя по его ответу, что он должен иметь некоторое представление об относительном положении двух хозяев, Ричард Вудвилльский попытался разузнать у него как о событиях, которые недавно произошли во Франции, так и о тех, которые, вероятно, последуют; но человек казался угрюмым и не желал общаться со своим спутником по дороге, отвечая на все вопросы лишь односложно или утверждая, что он не знает.

Так проходили час за часом первый и второй дни их путешествия, которые привели их в маленький городок Бретей. До сих пор они останавливались либо в поисках отдыха, либо для того, чтобы подкрепиться, только в религиозных домах; но в Бретее они остановились на ночлег в гостинице на площади, которая, как они обнаружили, была пуста от всех постояльцев. Город тоже, когда они въехали в него, казался унылым и почти заброшенным; но красноречие доброго хозяина компенсировало царившую вокруг тишину; и от него Ричард Вудвилльский узнал, что очевидное оставление этого места его жителями было вызвано отчасти страхом, который некоторые из наиболее богатых горожан почувствовали при близком приближении нескольких крупных отрядов английских войск, а отчасти рвением более молодой части населения, которое побудило их с оружием в руках присоединиться к королевскому штандарту, поднятому против захватчиков. От него же молодой рыцарь узнал, что король Англии во главе своей армии быстрым маршем продвигался вверх по Сомме, чтобы форсировать эту реку, но что, поскольку все броды строго охранялись, а французские войска в огромном количестве собирались на противоположном берегу, вряд ли могло пройти много дней без сражения.

"Не далее как вчера в этот час, - сказал хозяин, - до города дошла весть о том, что во Фремонте произошло сражение; а сегодня утром мы узнали, что все это ложь и что английский король еще не перешел реку".

- Где он был, когда вы в последний раз слышали о нем? - спросил Ричард Вудвилльский, стараясь говорить по-французски, на котором, возможно, говорил с меньшим акцентом, чем большинство жителей отдаленных провинций.

"О, он был в Бовилье, - ответил хозяин гостиницы, - и, я полагаю, без боя он дальше не продвинется, потому что справа от него Сен-Кантен, а перед ним наши люди. Дай бог, чтобы он не двинулся обратно маршем, ибо тогда он прошел бы прямо через Бретей; а мы достаточно бедны и без того, чтобы нас грабили эти бродячие англичане. Я удивляюсь, что ваш герцог не пришел на помощь королю со всеми своими доблестными воинами, потому что тогда эти гордые островитяне попали бы в сеть и не смогли бы выбраться.

"Это чудо", - ответил Ричард Вудвилльский. "Но, послушайте! и, прислушиваясь, он услышал два приятных голоса, разговаривающих в холле на языке, который для его уха звучал как английский.

"Я уверен в этом, - сказал тот, - и если это так, я умоляю тебя признать это. Мое сердце бьется так, что я едва могу говорить; но, повторяю, я уверен в этом; и что, если вы пожелаете, не только у вас есть власть наказать виновных, ибо этого, возможно, вы и не желаете..."

"Да, хочу", - ответил тот несколько более резким тоном, - "и в удобное для меня время я это сделаю".

"Чтобы наказать виновных, у вас есть время, - ответил первый голос, - но чтобы спасти невинных от полной гибели, нет другого времени, кроме настоящего".

"Ha! вы должны рассказать мне больше, - сказал второй с удивлением в голосе. - От полного разрушения, вы сказали? Позвольте нам пройти в нашу комнату. Там мы сможем спокойно поговорить.

Ричард Вудвилльский больше ничего не слышал; но то, что он услышал, повергло его в глубокую задумчивость; и когда на следующее утро они снова отправились в путь, он вопросительно посмотрел на канонисс и их спутниц — и, вмешиваясь в их разговор, попытался определить, можно ли различить среди них голоса, которые он слышал. Однако все они смеялись и весело болтали с ним на французском языке; и он пришел к выводу, что, хотя хозяин заверил его, что гостиница была пуста, когда он и его компания прибыли, некоторые другие постояльцы, должно быть, провели ночь в ее стенах.

По пути в течение этого дня он заметил, что предводитель латников часто и с тревогой спрашивал в каждом городе и деревне новости о двух армиях. Он получил мало информации, за исключением смутных донесений; но некоторые из них, по-видимому, побудили его изменить свой курс на Амьен и свернуть вправо, в направлении Перонны. Молодой рыцарь не остался невнимательным ко всему, что было сказано, и он услышал, что король Франции и вся его знать, несомненно, собрались в направлении Бапома, в то время как слух становился все более и более убедительным, что английская армия форсировала Сомму у какого-то неохраняемого брода в окрестностях Сен-Кантена и смело продвигается к Кале.

Такое известие, как читатель вполне может предположить, вызвало немалое волнение в душе молодого солдата. Предчувствие, что начнется битва, а его не будет, было, безусловно, преобладающим чувством; но все же он должен был спросить себя, даже если он прибудет вовремя, где раздобыть оружие и лошадь, способную выдержать его в таком сражении, какое, вероятно, должно было произойти? Животное, на котором он ехал, хотя и было быстрым и выносливым, было слишком легким, чтобы нести рыцаря, снаряженного по моде того времени; и никакого оружия у него не было, кроме кинжала, который он сохранил, когда попал в плен.

Ему также казалось очевидным, что предводитель бургундских латников, как и большинство его соотечественников, имел сильное желание выступить на стороне французов, которых, естественно, считали родственниками и союзниками, против англичан, на которых смотрели как на чужаков и врагов; и он был убежден, что курс солдата был изменен в надежде, что, присоединившись к войскам короля Франции, он сможет найти справедливый предлог для неповиновения более политичным приказам своего принца и принять участие в приближающемся сражении.

Такие мысли приносили с собой некоторые сомнения в его собственной безопасности; и, несомненно, скучное, неразговорчивое и отталкивающее поведение командира отряда не было рассчитано на то, чтобы завоевать доверие. Было очевидно, однако, что его угрюмому спутнику был отдан приказ, который, как он надеялся, будет встречен с некоторым уважением, обращаться с ним почтительно и заботиться о его комфорте; ибо в каждом месте, где они останавливались по дороге, лучшая комната, после того как их честный подопечный был обслужен, отводилась ему; и латники не без разрешения садились с ним за один стол, делая вид, что уважают его рыцарский сан.

Наконец, после долгого и тяжелого дня скачки отряд достиг Перонны вечером второго дня после того, как покинул Бретей; и когда они приблизились к воротам, уверенность молодого рыцаря была несколько восстановлена тем, что предводитель латников подъехал к нему и тихо сказал: "Прошу вас, сэр рыцарь, будьте здесь осторожны и не выдавайте, что вы англичанин; ибо мы вступаем на опасную тропу".

"Я буду осторожен, мой добрый друг, - ответил Ричард Вудвилльский, - и, по правде говоря, если мы сможем узнать, где находится король Англии, для меня будет лучше поскорее покинуть вашу партию, поскольку я могу напрасно навлечь на вас опасность".

"Скоро мы подойдем еще ближе, - ответил солдат, - но вам лучше оказаться за стенами Перонны, прежде чем вы расстанетесь с нами".

Малочисленность отряда и титулы бургундских солдат вскоре обеспечили доступ для этого маленького отряда; но в городе царили суета и оживление, и все говорили о недавнем проезде короля Англии неподалеку от этого места. Велика была бравада жителей, которые поголовно заявляли, что хотели бы, чтобы он сел перед их стенами, чтобы предоставить им возможность показать, какие славные подвиги они совершили бы; и все говорили о состоянии английских войск как о плачевном, а их судьба предрешена. Приближающуюся битву ожидали как определенный триумф французского оружия и скорее как великое побоище обращенного в бегство врага, чем столкновение с мощной силой. Даже монахи монастыря, где развлекались воины, в то время как канониссы жили в соседнем женском монастыре, были полны того же воинственного духа; и, вероятно, несколькими годами ранее их настоятель облачился бы в доспехи, чтобы помочь в уничтожении врага. К Ричарду Вудвилльскому часто обращались как к рыцарю с просьбой высказать мнение о вероятности того, что король Генрих сдастся по собственному усмотрению; и ему было нелегко сформулировать свои ответы так, чтобы избежать подозрений.

Однако из состоявшегося разговора он узнал, что его собственный государь находится неподалеку от небольшого городка; и он решил, как только окажется на свободе от стен Перонны, поспешить туда без дальнейших проволочек. Вечером он отважился ненадолго выйти в город в надежде приобрести оружие, но в городе его почти не было, а спрос на хорошие доспехи был таков, что цена поднялась намного выше его скудных средств. Все, что он мог позволить себе купить, - это крепкий, хорошо закаленный меч несколько старинной формы, который он нашел в лавке оружейника; и даже за него потребовали огромную цену.

Вернувшись в монастырь, он вскоре отвлекся от беседы, которая отнюдь не была приятна его уху, и удалился на покой; и хотя некоторое время он не спал, все же, когда дремота все же сомкнула его веки, она стала мягкой и благоухающей. Тревожные мысли улетучились — тревожные вопросы неудовлетворенного разума прекратились — дикое биение нетерпеливого сердца, ожидающего наступления неразвитых часов, успокоилось; и он проснулся спокойным и освеженным с первым рассветом, чтобы встретить все, что могло его ожидать, с духом подготовленным и бодрым, а тело взбодренным чередованием усилий и отдыха.

Монастырь был одним из тех, что в те времена были совсем не редкостью, где обет затворничества ни в коем случае не исключал возможности насладиться хоть каким-то общением с миром. Он не был окружен строгими стенами, и большое крыло здания выходило на улицу, с окнами, действительно маленькими и высокими, и освещало только помещения, предназначенные для посетителей, но которые часто позволяли самим монахам прекрасно видеть то, что происходило в городе снаружи. Одевшись со всей тщательностью, какую позволяли обстоятельства, Ричард Вудвилльский подошел к одному из этих узких окон и выглянул на веселую сцену, разыгравшуюся внизу; и, несмотря на столь ранний час, было видно, как мимо проходит множество людей. Пока одни останавливались на минутку, сплетничая со своими соседями, другие спешили навстречу своему занятому дню, а третьи останавливались, чтобы понаблюдать за значительным отрядом вооруженных людей, которые в несколько плохом расположении и без особого солдатского порядка спускались из дома дальше.

Увидев их издали, первой мыслью молодого рыцаря было: "Если все французские войска такие же, как эти, победить их на поле боя будет не так уж трудно". Но когда отряд двинулся дальше, и три предводителя, ехавшие впереди, проезжали под окном, он был поражен оружием одного из них, появившегося в середине. Он мог бы поклясться, что доспехи, в которые был облачен рыцарь, были ему знакомы; и следует помнить, что украшения, покрывавшие доспехи латника в те дни, редко были одинаковыми, так что средства идентификации всегда были под рукой, какими мы не располагаем в настоящее время. Но там, перед его глазами, если он мог верить их показаниям, был тот самый костюм, который был прислан ему добрым сэром Филипом Бошаном незадолго до того, как он покинул берега Англии. Здесь были веерообразные палитры с причудливыми позолоченными фигурками по углам, перевернутые наплечники с золотой каймой и бацинет в форме шара с эмалированной табличкой на лбу с надписью "Аве, Мария!"

Не могло быть никаких сомнений, что это было то же самое; и брови Вудвилла на мгновение нахмурились, а зубы крепко сжались. Но в следующее мгновение он снова улыбнулся и спросил вполголоса: "Как мог пленник, просидевший почти два года, избежать грабежа? Если я встречу тебя в поле, мой друг, мне вернут эту сбрую ради Мэри, или я залегу на дно".

Сказав это, он продолжил свой туалет, и отряд двинулся дальше. Мгновение спустя он услышал пение и, снова повернувшись к окну, выглянул наружу. Звуки доносились не снизу, но справа от него виднелась большая массивная постройка с бойницами по трем сторонам, которая выступала на улицу; и ему казалось, что звуки доносятся оттуда. Он прислушался и уловил некоторые слова; но время от времени они замирали в ритме дикого французского напева того времени, но те, которые он мог различить, казались настолько подходящими к его ситуации в то время, что он с нетерпением стремился услышать больше:

"Прочь, прочь, на поле славы,

Доблестный рыцарь, доблестный рыцарь, прочь",

были первые звуки, которые он смог разобрать; но следующая строфа была более отчетливой и продолжалась так, на французском языке:

"Подумай о своей госпоже, которая дома, в своей беседке,

На коленях молится своему господу,

Подумай о ее ужасе и надежде в тот час, когда

твое знамя гордо реет в строю,

Ну, прощай!

"Прочь, прочь, на поле славы,

Доблестный рыцарь, доблестный рыцарь, прочь!

Для короля, для страны и бессмертного имени

Каждый удар, нанесенный сегодня,

Трара ла, трара ла, трара лэй!

"Надежды прожитых лет и слава всей жизни

Теряются или завоевываются еще до того, как забрезжит вечерний луч.

Дух твоего отца взирает свысока на эту борьбу,

И призывает тебя сражаться дальше,

Ну, прощай!

"Прочь, прочь, на поле славы,

Доблестный рыцарь, доблестный рыцарь, в путь!

Для короля, для страны и бессмертного имени

Каждый удар, нанесенный сегодня,

Трара ла, трара ла, трара лэй!"

Пока он прислушивался, раздался стук в дверь его комнаты, и, пригласив просителя войти, Ричард из Вудвилла был несколько удивлен, увидев, что человек, которого мы обозначили как помощника клерка, входит в некоторой спешке.

- Я думал, ты все еще спишь, сэр рыцарь, - сказал он, - но я рискнул разбудить тебя, поскольку, по воле Небес, похоже, вскоре состоится битва, и я подумал, что тебе хотелось бы услышать такие новости и присутствовать при таком подвиге.

- Я слышал, что так, вероятно, и будет, - ответил Вудвилл, - и мне не терпится отправиться в путь, мой друг. Но как вы сюда попали? и где ты оставил своего хозяина?

"О, я шел за вами по пятам, - ответил человек. - Я только ждал, чтобы убедиться, что вражеские гончие не учуяли оленя; но через эту щель прошло так много других стад, что они вскоре потеряли след. Я разбудил мастера Изамбера, который возглавляет отряд герцога, и он будет в седле через полчаса. Что касается моего хозяина, то он пошел другой дорогой и, осмелюсь сказать, присоединился к сэру Джону в Бреттенвилле, или в Бовилье, или там, где они перешли Сомму.

- Как ты думаешь, этот Изамбер очень верный? - спросил молодой рыцарь.

- Не слишком, - спокойно ответил человек, - но в вашем случае он скорее подставит свое горло под нож, чем поступит с вами несправедливо; ибо герцог, и граф, и лорд Крой - все они осуществили бы кровавую месть, если бы какое-нибудь зло постигло вас до того, как вы окажетесь со своим народом. Однако не лишним будет поскорее расстаться с ним; ибо я узнал, что отряд его соплеменников только что выступил в поход под командованием Робине де Бурнонвиля — самого дикого мародера, какого когда-либо рождала дикая земля; и хорошо бы убраться из такой компании, когда их слишком много; ибо то, на что не осмеливается один человек, другие не задумываются.

- Значит, - сказал молодой рыцарь, - прибытие этого доброго Изамбера в Триэль не было делом случая, как я думал?

"О нет! - ответил тот. - он пришел туда нарочно, чтобы оказать вам помощь. Он мог бы сэкономить пятнадцать лиг другой дорогой, но приказ герцога нельзя было ослушаться. Однако, благородный рыцарь, тебе лучше позавтракать, ибо одному Богу известно, когда у нас снова будет возможность положить что-нибудь в рот. Они говорят мне, что вы с таким же успехом можете следовать за стаей саранчи, как и за нашей армией. Официант раздает мужчинам мясо и медовуху, потому что мы покинули страну вина.

Молодой рыцарь велел ему пойти и позаботиться о себе; вскоре после этого он наскоро перекусил, прежде чем сесть в седло вместе с остальными. Весь отряд быстро вскочил в седло; вскоре они миновали улицы города, и ворота Перонны закрылись за ними.


OceanofPDF.com

Глава XL - Тайна

*

Вполне справедливо предположить, что читатель досконально знаком с положением, обстановкой и особенностями каждого городка, к которому мы, возможно, соблаговолим его привести; и, следовательно, возможно, нет необходимости напоминать ему, что Перонн окружен болотистой местностью, которая вскоре сменяется холмистой местностью, которая в то время, о котором я рассказываю, носила очень дикий и пустынный характер. Отряд бургундской конницы с Ричардом Вудвилльским и прекрасными канониссами ехал по этой дороге в сторону Арраса тем же быстрым шагом, что и во время предыдущей части их путешествия; и даже сами дамы были рады, что их мулы шли быстрым шагом, потому что погода внезапно изменилась, и дул пронизывающий северо-восточный ветер, пронизывавший их до мозга костей. Отряд теперь увеличился благодаря присутствию слуги клерка; и по пути молодой английский джентльмен провел с ним не один совет, в результате которого Вудвилл принял решение покинуть эскорт вскоре после того, как проехал мимо аббатства Арруэз, где им было предложено остановиться пообедать.

Однако всей компании было суждено разочароваться в приятной трапезе, ибо, когда, миновав Фейланкур, Ранкур и Сайли, они подошли к воротам монастыря и позвонили в большой колокол, некоторое время никто не откликался на зов. Когда они сидели на своих лошадях, ожидая, когда их впустят, вид соседнего сарая, сгоревшего дотла и все еще дымящегося, показал им, что в то утро здесь прошел какой-то отряд грабителей; и они начали думать, что монастырь опустел, что, несомненно, имело место и в самой маленькой деревушке. Однако звуки голосов внутри, в конце концов, побудили их снова нажать на колокольчик; и после короткой паузы в окне над воротами появилась голова монаха, воскликнувшего: "Уходите, братья, уходите. Вы не можете войти сюда".

Предводитель отряда возмутился и назвал свое имя Изамбер Азенкур; но ответ был все тот же, монах добавил в качестве объяснения: "Мы и так уже слишком много пострадали от вас всех этим утром. Мы никому не откроем наши ворота, и внутри у нас есть арбалетчики, которые будут стрелять, если вы не отступите. Разве вы не видите, что горят амбары?

- Но это сделали дикие англичане, - возразил Изамбер. - Мы друзья. Мы - люди Бургундии.

"Так было и с этими, - ответил монах, - но герцог и англичане понимают друг друга, потому что с этим святотатственным негодяем Робине де Бурнонвилем были англичане. Убирайся, я больше ничего не желаю слышать, а если ты не уйдешь, люди будут стрелять".

Вид нескольких человек на стене с арбалетами в руках подействовал на старика, и Изамбер медленно удалился, бормоча проклятия своему другу Робине де Бурнонвилю за то, что тот лишил его обеда. Добравшись до подножия следующего склона, он остановился, чтобы посоветоваться со своими спутниками и Ричардом Вудвилльским относительно того, что следует предпринять, чтобы раздобыть еды для себя и своих лошадей; и в конце концов он решил вернуться в Сайли, где, когда они проезжали, заметил хорошую гостиницу.

Но Ричард Вудвилльский воспользовался случаем отделиться от остальной компании и объявил о своем намерении Изамберу Азенкур-скому, который, казалось, нисколько не сожалел о том, что избавился от него. Слуга клерка и его личный паж были единственными спутниками, которых молодой джентльмен ожидал сопровождать; и он был немало удивлен, когда двое послушников отошли в сторону от дам из Камбре, и тот, что повыше ростом, попросил его оказать им любезность и сопровождать их до Хесдена, сказав: "Мы направлялись в Амьен, а оттуда в Монтрей, а не в Аррас, куда, как теперь кажется, направляется этот благородный джентльмен".

Одна из канонисс сделала замечание, указав на опасность столкнуться с каким-нибудь отрядом английских войск; но она не осмелилась использовать властный тон, поскольку послушницы принадлежали к другому Ордену; а молодая леди, которая уже заговорила, коротко ответила решительным и несколько надменным тоном, "что она ничего не боится и, зная, что это ее долг, должна это сделать".

"Что ж, решайте дело так, как вам заблагорассудится, прекрасные леди", - воскликнул Изамбер Азенкур, - "только поторопитесь, я не могу терять времени", и, не оказывая дальнейшего сопротивления, Ричард Вудвилльский взялся защищать, насколько мог, двух послушников в пути, лишь предупредив их в общих чертах, что, как только он выяснит точное расположение армий, он должен присоединиться к ним; пообещав, однако, отправить своего пажа и человека с ними в Хесдин. Поняв это, он попрощался с командиром латников и, выбрав первую дорогу налево, под руководством человека писаря, который, казалось, хорошо знал всю местность, некоторое время шел быстрым шагом, пока они не достигли деревни, которая, казалось, избежала хищнических наклонностей солдат в обеих частях, и там остановился, чтобы покормить своих лошадей и перекусить для себя и своих спутников.

Хотя он изо всех сил старался развлечь двух юных леди, пока они ехали, либо их представления о приличиях, либо некоторая тревога за свое положение сделали их холодными и неразговорчивыми в общении; и, в отличие от веселых канонисс, с которыми они только что расстались, они, казалось, не были склонны беседовать с рыцарем или друг с другом и никогда не приподнимали вуали, чтобы кокетливо взглянуть на местность, через которую проезжали. Теперь они отказались и от угощения, сказав: "Не в наших привычках есть с мужчинами", а поскольку в доме, где они купили немного хлеба и медовухи, была всего одна общая комната, Ричард Вудвилльский с двумя своими спутниками-мужчинами удалился к двери, пока кормили лошадей, и предоставил застенчивым послушникам отведать того, что было подано на стол, если они сочтут нужным.

Находясь там, молодой рыцарь вступил в разговор с добрым крестьянином, который их снабдил, и, хотя жаргон, на котором говорил этот человек, был едва понятен, разобрал, что английская армия выступила из Ашо накануне и накануне вечером разбила лагерь среди деревень у истоков Канша. Однако о передвижениях французской армии он ничего не мог узнать, что привело его к ложному убеждению, что враг, вероятно, не помешает ему следовать маршем своего собственного государя.

По мере того как молодой рыцарь ехал дальше и въезжал в страну, через которую проходила английская армия, печальные и ужасные последствия этой варварской системы ведения войны, которая была повсеместной в те времена, проявлялись на каждом шагу. Сожженные дома и деревни, забитый скот, наполовину сожженный на обочине, и фруктовые деревья, срубленные для разжигания костров, были видны по всей дороге; и болезненные чувства, которые не могла не вызвать такая сцена, усугублялись причитаниями жителей деревни, которые не испытывали ужаса при появлении отряда, состоящего из женщин и мужчин без всякого оружия, кроме того, которое обычно носят в мирное время, и которые изливали свои жалобы на ухо Вудвилла, указывая на свои разрушенные жилища и уничтоженное их небольшое имущество, и проклиная честолюбие королей и свирепость местных жителей. их солдаты.

Молодой рыцарь был огорчен и опечален; но он был удивлен, обнаружив, что озлобление крестьян против самих англичан было возбуждено меньше, чем он ожидал; и, направив разговор с одним из этих бедняков в русло, которое, как он думал, приведет к какому-то объяснению этого факта, крестьянин яростно ответил: "Англичане не так плохи, как наш собственный народ. Они враги, и мы могли бы ожидать от них чего похуже; но где бы ни были король или его братья, они почти ничего не разрушали и брали только то, что хотели. Но с тех пор, как они прошли, у нас появились две банды французов, которые уничтожили все, что оставили англичане, под предлогом того, что мы им покровительствовали, хотя они знали, что мы не сможем сопротивляться. Герцог Йоркский забрал у меня мясо и муку, но он оставил мой дом стоять и никому в нем не причинил вреда. Этот проклятый Робине де Бурнонвиль и его товарищ капитан Водевиль сожгли мой дом и увезли мою дочь.

Молодой рыцарь утешал беднягу, как мог, и дал ему серебряную монету, находя несколько странным, что у одного из спутников Бурнонвиля имя, так похожее на его собственное. Однако он и его спутники поскакали дальше, обнаружив, что отряд, который он видел выступившим утром из Перонна, шел впереди них, пока они не достигли города Ашо, который был почти безлюден. Большинство домов были закрыты, а двери заколочены гвоздями, но в них, очевидно, взломали окна и забрали все их содержимое. В простых лачугах, действительно, были замечены несколько дачников; и когда они спросили одного из них, где они могут найти какое-нибудь место для отдыха, поскольку приближалась ночь, мужчина привел их в большой, старинный, обшитый войлоком особняк в центре города, в котором, хотя и не было ничего легко переносимого, все еще оставалось несколько кроватей и тюфяков. В доме, который, по ее словам, принадлежал лорду Ашо, была найдена пожилая женщина, и за небольшую серебряную монету она согласилась устроить незнакомцев так удобно, как только могла, делая вид — возможно, из—за давнего опыта в подобных вещах, возможно, из—за тупости возраста - что чувствует ужасы войны менее остро, чем кто-либо из тех, с кем они до сих пор встречались. Деньги, однако, оживили все ее способности, и, заявив, что, несмотря на разграбление, которому подверглось это место, она знает, где раздобыть зерно для скота, а также хлеб, яйца и даже вино для отряда, она отправилась на поиски, в то время как Вудвилл и двое его спутников-мужчин отвели лошадей и мулов в пустующую конюшню, а двое послушников остались в одной из заброшенных комнат на верхнем этаже большой лестницы.

Когда животные были привязаны к яслям, молодой рыцарь вернулся с мужчиной и мальчиком к их прекрасным спутницам; но старуха еще не вернулась; и так как быстро наступала ночь, он зажег маленькую лампу, которую нашел на кухне, и вернулся с ней в комнату наверху. Несколько минут спустя, когда он выражал двум девушкам свое сожаление по поводу того, что не смог найти для них лучшего жилья, внизу послышался топот небольшой конной упряжки и чей-то голос воскликнул по-английски: "Ах! есть свет — я переночую здесь, Мэтью. Возьми мой шлем. Эта проклятая кираса давит мне на плечо: расстегни этот ремень. Присматривай за Недом или за любым, кого он может прислать.

Этот голос не был незнакомым Ричарду из Вудвилла, и на его лбу появилась тяжелая морщина. Первым его побуждением было положить руку на шпагу и сделать шаг к двери; но затем, вспомнив, какие ужасные шансы могут быть у него, он повернулся к окну и выглянул наружу. Он мало что мог различить, кроме того, что внизу находилось десять или двенадцать человек; и пока он всматривался, на лестнице послышались шаги. Молодой джентльмен поспешно повернулся, чтобы закрыть дверь на засов, но, к своему удивлению, увидел, что более высокая из двух послушниц со светильником в руке быстро идет к выходу; повернувшись к нему, она сказала строгим и торжественным тоном: "Предоставь его мне!"

В следующее мгновение она уже миновала дверь, и когда Ричард из Вудвилла подошел к ней и выглянул в сумрачный коридор, он увидел, как при свете лампы, которую она держала в руке, она встретилась с Симеоном из Ройдона, на лицо которого падал яркий свет, когда он как раз поднимался по лестнице. Она стояла спиной к молодому рыцарю, но он заметил, что она внезапно подняла вуаль, и услышал, как она сказала по-английски глубоким и торжественным тоном: "Ха! Ты наконец пришел?"

Каким бы ни был смысл этих слов для слуха того, к кому они были обращены, он пошатнулся, упал назад и был бы сброшен с верхней ступеньки лестницы до самого низа, если бы судорожным усилием не ухватился за веревку, тянувшуюся вдоль стены, Свет мгновенно погас, и мгновение спустя Ричард почувствовал, как рука послушника легла ему на плечо, втягивая обратно в комнату. Все прислушались, и послышались быстро спускающиеся по лестнице шаги, за которыми последовал голос Симеона Ройдонского, восклицавшего: "Нет, нет, я не могу здесь жить — я не буду здесь жить! Садись на коня и уезжай. Мы поедем дальше".

— Но, благородный рыцарь, - произнес другой голос, -

- Прочь, прочь! - снова закричал Симеон Ройдонский. - Садись на коня! или, клянусь Небом..." и сразу же послышались шаги вооруженных людей, вскакивающих на коней, топот удаляющихся всадников и более слабый топот их удаляющихся ног.

"Во имя Всего Святого, кто вы?" - требовательно спросил Ричард из Вудвилла, обращаясь к той, кто произвела такое странное впечатление.

- Тот, кого он жестоко ранил в прежние дни, - ответил послушник, - и с кем он не осмеливается встретиться лицом к лицу даже сейчас. Не спрашивай больше: этого достаточно!"

"Было бы лучше покинуть это место", - тихо сказала другая девушка. И человек клерка настаивал на том же, добавив: "Он может воспрянуть духом и вернуться, кроме того, он говорил о том, что кто—то приезжает".

Ричард Вудвилльский несколько минут пребывал в молчании, глубоко задумавшись, скрестив руки на груди и опустив глаза. Слабые очертания его фигуры были всем, что можно было разглядеть в тусклом полумраке, царившем в комнате; но послушница, которая предложила уйти, мягко подошла к нему и, положив руку ему на плечо, снова подтолкнула его, сказав: "Не лучше ли нам уйти?"

- Что ж, - сказал молодой рыцарь, очнувшись от своих размышлений, словно внезапно пробудившись ото сна, - пойдем. Но все же поездка холодной ночью без укрытия для двух таких юных и нежных созданий, как ты, - дело нелегкое. Сбегай вниз, мальчик, и снова зажги лампу...

- Нет, нет, нет! - нетерпеливо воскликнула одна из двух дам. - Не зажигайте! пойдемте немедленно.— Слушайте! внизу кто-то есть.

"Походка старухи", - крикнул паж. - "Я сбегаю вниз и посмотрю, что у нее есть".

Через минуту он вернулся с доброй дамой, принеся больше, чем она обещала. Она легко поняла, почему от предложенного ею света отказались; и, взяв немного вина и хлеба, вся компания спустилась в конюшню, откуда были выведены лошади; и Ричард Вудвилльский, хорошо заплатив ей за хлопоты и провизию, велел пажу взять остаток хлеба, чтобы накормить бедных животных, когда они осмелятся остановиться. Менее чем через четверть часа молодой рыцарь и его спутники снова были в пути под руководством человека из канцелярии, который предложил им немного свернуть в сторону Дулена, что уведет их с прямого пути, по которому двигалась английская армия.


OceanofPDF.com

Глава XLI - Лагерь

*

Сентябрьские дни коротки и ярки, как несколько часов счастья осенью в карьере человека. Сентябрьские ночи длинны и унылы, как изнуряющие заботы и немощи заката жизни; но часто спокойная великая луна проливает свое холодное великолепие на сцену, торжественную и безмятежную, как свет тех утешений, которые Цицерон предлагал своему другу в связи с потерей более теплых радостей и более ярких надежд, которые уходят с наступлением весны и лета существования и с уходом более яркой звезды.

Ветер стих, когда Ричард Вудвилльский выехал со своими спутниками из разрушенной деревни Ашо, и вскоре повеяло тихим легким ветерком; взошла луна во всей своей красе и разогнала тусклую белую дымку, которая покрывала небо в течение всего дня; и, поскольку путешественники продолжали путь в молчании, черты окружающего пейзажа были четко обозначены лучами, каждая смелая масса выделялась ярким рельефом, каждая глубокая долина казалась пропастью, где тьма укрывалась от ока света. Еще около восьми миль они продолжали свой путь почти в полном молчании; но в конце этого расстояния поникшие головы и слабый шаг лошадей и мулов показали, что скоро они не смогут идти дальше, и молодой рыцарь с тревогой стал искать какое-нибудь место для отдыха.

Эта часть страны, как известно читателю, славится своими скалами и пещерами. В местечке под названием Альберт есть очень примечательная пещера, но она находилась на значительном расстоянии позади них и слева от них. Однако, когда мы проезжали мимо крутого утеса, тянувшегося на расстоянии нескольких сотен ярдов от дороги, с зеленой лужайкой между ними, полная луна осветила скалистый склон холма, и глаз Ричарда Вудвилльского вскоре различил вход в пещеру, похожий на черное пятно на поверхности горы. Посовещавшись со своими спутниками и высказав несколько предположений относительно волков и медведей, Вудвилл решил попробовать, нельзя ли найти убежище в этом "обширном предместье" на несколько часов; и, подъехав ко входу, насколько это было безопасно, вся группа спешилась, и молодой рыцарь, вошедший первым, ощупью добрался до самого дальнего конца, который, к счастью, находился недалеко, поскольку в некоторых случаях такое предприятие могло быть сопряжено со значительной опасностью.

Однако она была совершенно пуста, и Вудвилл подвел двух послушниц к выступу грубой арки, заверив их, что они могут в безопасности отдохнуть на большом камне у входа. Затем он повел свою лошадь наверх, остальные последовали за ним, и, вынув куски изо рта, мужчины раздали им хлеб, который они принесли из деревни, который бедные животные ели медленно, но с видимым удовольствием, а затем с еще большим аппетитом упали на зеленую траву на склоне горы.

Все присутствующие хранили молчание, потому что все были очень утомлены; и в то время как слуга писца улегся на песчаное дно пещеры, а паж сидел, кивая, у входа, Ричард Вудвилльский остался стоять в тени, скрестив руки на груди; а два послушника остались сидеть на камне, где они впервые расположились, со сплетенными руками. Молодой рыцарь думал, что они скоро заснут; но этого не произошло; и когда после того, как луна проделала некоторый путь к югу, в ночной тишине послышался топот копыт лошади, рысью направлявшейся к Ашо, та из двух девушек, что была стройнее и ниже ростом, внезапно встала и, выйдя вперед, посмотрела на дорогу, на которую в это время сильно падали лучи солнца. Мгновение спустя мимо быстрым шагом проехал одинокий всадник, но не повернул головы в сторону пещеры и, казалось, не думал, что за ним наблюдают; ибо фигура дремлющего пажа в этом тусклом свете вполне могла сойти за какой-нибудь камень причудливой формы, а лошади были собраны вместе в тени скалы.

Она напряженно вглядывалась в проезжавшего мимо путника, а затем, когда он поехал дальше, вернулась к своей спутнице и что-то прошептала ей. Другой ответил таким же тихим тоном, и после короткого разговора они снова погрузились в молчание; и молодой рыцарь, сняв свой плащ, дал им завернуться в него и посоветовал им немного отдохнуть от утомлений предстоящего дня. Они охотно извинились бы и отказались взять накидку; но он настоял, сказав, что чувствует, как душно в воздухе; а затем, усевшись поодаль, он закрыл глаза, стараясь отогнать мысли, и после нескольких попыток слегка задремал, просыпаясь каждые пять-десять минут и глядя в небо, пока, наконец, слабая серая полоска на востоке не подсказала ему, что утро близко. Затем, разбудив своих спутников, он призвал их повторить утреннюю молитву, а после того, как она была закончена, поспешил подготовить лошадей и мулов к дальнейшему путешествию.

Еще не совсем рассвело, когда они снова были в пути; но между ними и Хесдином все еще лежало значительное расстояние; а немногочисленные и скудные деревни, которые тогда можно было найти в этой части страны, были в целом безлюдны, так что можно было найти лишь немного пищи для человека или скота. Действительно, в одном фермерском доме две усталые девушки нашли часок отдыха на кровати доброй фермерской жены. Было заготовлено немного хлеба и мяса, а также одна порция кукурузы для лошадей и мулов; но это было все, что удалось раздобыть за весь день, пока, наконец, около Фремикура они не встретились с человеком, от которого узнали точное расположение двух армий, которые теперь подходили все ближе и ближе друг к другу, причем штаб-квартира одной из них была расположена в Сен-Поле, а штаб-квартиры англичан - в Бланжи.

Вскоре после этого человек клерка указал на узкую дорогу слева, сказав, что она ведет в Хесдин; и Вудвилл, натянув поводья, повернулся к своим прекрасным спутницам, сказав: "Здесь мы должны расстаться, потому что я должен как можно скорее ехать в Блэнджи. Мужчина и мальчик будут сопровождать тебя, и Да хранит тебя Бог на твоем пути".

"Тогда прощай пока, сэр рыцарь", - ответила та, что была повыше, - "Я хочу, чтобы ты ушел". "Я думаю, мы встретимся снова, когда я смогу отблагодарить вас лучше, чем сейчас".

- Но возьмите с собой, по крайней мере, вашего пажа, сэр, - сказал другой. - Я не сомневаюсь, что мы будем в полной безопасности.

Однако Ричард Вудвилльский не согласился; дав мальчику несколько указаний, он махнул рукой и уехал. Однажды — как раз когда он уходил — он повернул голову, услышав голоса, и подумал, что кто—то зовет его по имени; но младшая послушница, как ей показалось, с явным рвением разговаривала с помощником клерка, и он уловил звуки: "Как только он уйдет". — "Возьми с собой побольше..."

Молодой рыцарь понял, что эти слова обращены не к нему, и пришпорил коня. Быстро надвигался вечер, а Блэнджи был все еще в десяти или двенадцати милях от него; но его лошадь была измучена долгим путешествием и скудной едой, и ничто не могло заставить ее прибавить скорость. Медленным шагом он продолжал свой путь, пока, наконец, как раз в тот момент, когда солнце коснулось края неба на западе, животное совсем не остановилось, его конечности дрожали и, очевидно, он не мог двигаться дальше. Ричард Вудвилльский спешился и, вынув удила изо рта лошади, снял ее с седла и отвел немного в сторону от дороги, сказав: "Там, бедное животное, найди еду и отдохни, если сможешь". Затем он оставил его и пошел дальше пешком.

Сначала красный вечерний свет ярко разливался по небу, но вскоре оно стало серым, и остались только слабые сумерки, когда дорога свернула в густой лес, покрывавший склоны высокого холма. Вудвилл слышал, что Блэнджи расположен посреди леса, и на сердце у него стало легче, когда он приблизился; но по мере того, как он шел дальше, темнота сгущалась, и наконец над головой засияли звезды. Вскоре до его слуха донесся гул, словно от далекой толпы; но он снова затерялся, когда дорога обогнула подъем среди высоких деревьев; и все стало тихим и торжественным. Примерно через четверть мили, там, где холм был крутым, тропинка поднималась над низкорослым кустарником слева от него, и он мог видеть поверх леса то место, где со дна долины поднимался красноватый отблеск. Но несколько дальше в самом лесу, на том месте, где более высокие деревья были повалены топором и не осталось ничего, кроме тонкого подлеска, он заметил три или четыре костра, свет которых освещал примерно полдюжины палаток; и фигуры людей, передвигавшихся по пламени, были видны, несмотря на темноту ночи.

Расстояние могло составлять триста или четыреста ярдов, и Ричард Вудвилльский, усталый и измученный, решил добраться туда, а не идти более долгим и утомительным путем по дороге к подножию холма. Ныряя то в низкую рощицу, то среди высоких деревьев, он спешил дальше, снова чувствуя слабость и тяжесть на сердце; ибо первая радость от встречи с соотечественниками прошла, и, судя по слухам, которые он слышал, он нисколько не сомневался в том, что его примут. Он действительно знал, что ему не в чем себя упрекнуть, и был уверен, что легко докажет ложность любого предъявленного ему обвинения; но было больно думать, что после долгого заключения, потери многих светлых дней и светлой надежды его первое возвращение будет встречено холодно и хмуро. Тело тоже давило на дух, как это всегда бывает в минуты усталости и изнеможения, так что все вокруг казалось ему темнее, чем в другой момент.

Однако он продолжал идти, запутываясь ногами в длинных зарослях шиповника или натыкаясь на пни срубленных деревьев, пока, наконец, перед ним не появился человек и не воскликнул: "Кто там идет?"

- Друг! - ответил молодой рыцарь на том же английском языке.

- Какой друг? - спросил солдат, приближаясь.

- Меня зовут Вудвилл. Отведи меня к своему господину, кто бы он ни был, - ответил Ричард.

- Сюда, Марк! - крикнул этот человек другому, стоявшему чуть дальше. - отведи его в палатку сэра Генри. - И, пропустив рыцаря вперед, он снова улегся среди листьев.

Второй солдат какое-то время пристально смотрел на молодого рыцаря при свете горящих дров, а затем велел ему следовать за собой, что-то бормоча себе под нос и показывая дорогу. Они прошли мимо двух костров, не заметив собравшихся вокруг мужчин, и приблизились к палаткам, в то время как из долины внизу доносились какие-то дикие звуки инструментальной музыки, звуки труб и кларнетов, смешанные со звуком множества человеческих голосов, разговоров, смеха и криков.

"Вы уже видели врага?" - спросил Ричард из Вудвилла.

- Нет, сэр, - ответил его проводник, - но, говорят, мы увидим его завтра. Вот палатка рыцаря. Ты можешь войти, я знаю.

Мужчина сделал сильное ударение на слове "ты", и, повернувшись, чтобы посмотреть на него, когда тот раздвинул пологи палатки, молодому рыцарю показалось, что он узнал старое знакомое лицо. В следующее мгновение он оказался внутри полотна и увидел перед собой мужчину примерно своего возраста, сидевшего за доской, установленной на двух козлах, с горящей лампой и книгой, раскрытой у него перед глазами. Его голова была опущена на руку, и завитки его густых коротких волос были черными, кое-где с серебристыми прядями. Он был погружен в изучение и не услышал ни шороха палатки, когда незнакомец вошел, ни его шагов внутри; и Ричард на мгновение остановился и пристально посмотрел на него. Когда он это сделал, его глаза увлажнились; и он сказал тихим голосом: "Дакр!— Гарри!"

Сэр Генри Дэйкр вздрогнул и поднял свое изможденное лицо; бросившись вперед, он заключил Вудвилла в объятия, воскликнув: "О, Ричард, неужели это ты?"

Затем, с опаской оглядев палатку, он сказал: "Слава Богу, здесь никого нет!— Они узнали тебя?— Тебя кто-нибудь видел?"

"Да, - ответил Ричард Вудвилльский. - Двое из твоих людей видели меня, Дэйкр. Но что все это значит?"— Почему Ричард Вудвилльский должен бояться быть увиденным смертным человеком?"

- О, ходят странные и лживые слухи, Ричард, - ответил Дакр с печальным видом. — Я знаю, что они лживы, в высшей степени лживы. Я слишком хорошо знаю, как люди могут лгать и клеветать. Но вы обнаружите, что все люди здесь, за исключением нескольких настоящих друзей, настроены против вас; ибо день за днем и час за часом эти слухи множатся, и все, даже крестьяне страны, похоже, объединились против вас ".

- Дай мне только немного еды, Дэйкр, и кубок вина, - ответил Ричард Вудвилльский, - и я сию же минуту встречусь с ними лицом к лицу. Дэйкр, мне нечего бояться. У меня не было бы ни времени, ни возможности совершить ни одного низменного поступка, если бы я захотел. Я освобожден от уз всего на несколько дней, и моим первым действием будет разыскать короля и заставить любого человека на земле выдвинуть против меня обвинение ".

- Только не сегодня, только не сегодня! - воскликнул сэр Гарри Дэйкр. — Давайте сначала подготовимся - выслушаем все, что было сказано.

"Я и часа не пролежу под пятном, Гарри", - ответил его друг. "Я устал, ослабел и изнемогаю от голода. Дай мне немного вина и хлеба — открой дверь своей палатки; и пусть все твои люди увидят меня. Пусть они радуются, что я вернулся, чтобы исправиться. Я боюсь никому не показывать своего лица".

Дакр медленным шагом и задумчиво нахмурив брови, подошел ко входу в палатку и крикнул тем, кто был снаружи, принести еды и вина; и вскоре стол был уставлен такой провизией, какую только мог позволить лагерь. Усевшись на гербовый сундук, Вудвилл скупо поел и выпил кубок вина, время от времени спрашивая: "Где сэр Джон Грей?— Где мой добрый дядя?— Я совершенно уверен, что он не будет отсутствовать на подобном предприятии".

- Здесь, здесь; оба здесь, - ответил сэр Генри Дэкр, - а Мария и Изабелла даже сейчас в Кале, но имейте в виду, друг мой. Не показывайся сегодня ночью. Весь двор столпился вокруг короля в деревне внизу. Пусть сначала закончится битва. Я уверен, ты сослужишь хорошую службу. Ты можешь сражаться в чужих доспехах, и тогда...

- Доспехи, Гарри! - воскликнул юный рыцарь. - У меня нет доспехов, но есть доспехи верного сердца, а это защита от стрел клеветы. Никто не скажет, что Ричард Вудвилльский остановился, когда перед ним был прямой путь чести. Обдумывание, подготовка, осторожность были бы клеветой на мое собственное доброе имя — я не нуждаюсь в продуманной защите. Я не сделал на земле ничего такого, за что английский рыцарь должен был бы краснеть; и тот, кто так говорит, лжет... Теперь я готов к выполнению задания — ха, Хью из Клатфорда, это ты? - продолжил он, когда кто-то вошел в палатку. "Ты пришел как раз вовремя, чтобы стать моим посланником".

- Я очень рад видеть вас, благородный сэр, - ответил дюжий йомен. - Среди нас полно лжецов, и это единственное, что заставляет меня думать, что эти французы могут одержать победу. Но теперь, когда ты пришел, я уверен, ты заставишь их замолчать.

- Верно, Хью, верно! - ответил Вудвилл. - Но у вас найдется словечко для сэра Гарри. Говори свое послание, и тогда я передам свое".

"Это не имеет большого значения, сэр", - сказал Хью из Клатфорда. "Сэр Филип просит вас прислать ему два комплекта стрел, сэр Генри, если у вас есть лишние; это все", - продолжил он, обращаясь к Дакру; и когда рыцарь ответил, Вудвилл нетерпеливо продолжил: "Если ты настоящий друг, Хью, ты спустишься для меня в королевские покои и скажешь первому верховному офицеру, с которым сможешь поговорить, что сэр Ричард Вудвилльский, только что сбежавший из французской тюрьмы, находится здесь, в лагере, и умоляет его светлость предоставить ему аудиенцию, поскольку он слышит, что лживый и недостойный рыцарь находится здесь". клеветнические слухи, которые он называет ложью, были распространены о нем, пока он страдал в плену".

- Я сам позову нашего старого рыцаря, - ответил Хью. - Он сейчас с королем в замке и, я уверен, смело выполнит поручение.

- Тогда уходи скорее, добрый Хью, ибо я весь в нетерпении, - сказал Вудвилл, и йомен удалился.

Когда он ушел, сэр Гарри Дэйкр был бы рад обсудить со своим другом все слухи, которые ходили о нем во время его отсутствия; но Вудвилл не захотел слушать; и, взяв еще один кубок вина, он сказал: "Я достаточно скоро узнаю всю ложь, Гарри.—А теперь расскажи мне о себе и Изабель".

Но Дэйкр махнул рукой. "Я не могу говорить об этом, - сказал он, - все так же, как всегда. Она знает, как я люблю ее, и ее отца тоже; но призрак сомнения все еще терзает ее — даже ее; это я вижу, и добрый сэр Филип, по своему обыкновению, прямо отвечает, что знает, что это ложь; но все же — но все же! О, это проклятое "но все же", Ричард. Пятно чумы все еще на мне. Этого достаточно. Дыхание одного зловонного пара может заслонить солнце, а язык одного лживого негодяя может запятнать честь жизни".

"Чепуха, Гарри, - ответил его спутник. - Я покажу тебе, прежде чем пройдет много часов, как легко я могу избавиться от лжи. Бремя по-прежнему ложится на твое собственное сердце. Я не думал, что мой дядя такой глупый, такой недобрый.

Он подзадоривал его говорить дальше; но все та же туча по-прежнему нависала над головой сэра Генри Дэйкра. Она не изменилась и не потемнела, как всегда. Изучение, которому он посвятил себя, ничего не сделало, чтобы рассеять его; размышления не прогнали его оттуда; само время не осветлило его.

Прошло полчаса, и тут послышался топот, как от вооруженных людей. Дэйкр с тревогой взглянул на лицо своего друга, но Вудвилл выслушал это спокойно; и когда занавеси были отдернуты и вошел королевский офицер в сопровождении отряда лучников, выражение его лица не изменилось.

- Что вам угодно, сэр Уильям Портер? - спросил Дэйкр, серьезно глядя на него.

"Мне жаль, сэр, что я выполняю эту обязанность, - ответил офицер, - но я послан арестовать сэра Ричарда Вудвилльского по обвинению в государственной измене".

Вудвилл улыбнулся: "Вам приказано, сэр, доставить меня к королю?" потребовал он ответа.

"Нет, сэр рыцарь, - ответил сэр Уильям Портер, - я должен держать вас в плену до тех пор, пока не будет известно о воле его светлости".

- Тогда я должен попросить вас об одолжении, - ответил Вудвилл, - которое заключается просто в том, чтобы вы держали меня здесь под стражей, пока кто-нибудь из ваших людей не передаст это королю. Он дал его мне давным-давно и велел мне в такой трудной ситуации воспользоваться им. Пусть твой посланник скажет, что я требую, чтобы его королевское обещание было услышано, когда я попрошу об этом". В то же время он снял с пальца кольцо; но затем, опомнившись, сказал: "Но останься, я напишу — так он приказал".

"Вы должны писать побыстрее, сэр рыцарь, - ответил сэр Уильям Портер, - потому что король рано ложится спать, и я не должен долго ждать".

-Моих слов будет очень мало, - ответил Вудвилл, и сэр Гарри Дэйкр торопливыми руками достал бумагу и чернила. Слов у молодого рыцаря было, действительно, немного.

"Мой господин, - писал он, - я вернулся из долгого плена и обнаружил, что меня обвинили в преступлениях, в то время как мой язык молчал в тюрьме. Я не знаю, что люди приписывают мне, но я знаю, что не сделал ничего плохого. Ваша светлость однажды пообещали, что, если мне что-нибудь понадобится из ваших королевских рук, и запечатали мое письмо кольцом, которое вы тогда мне подарили, вы прочтете содержание сами, и немедленно. Я делаю это сейчас; но у меня нет ничего, о чем я мог бы просить вас, мой сеньор, кроме как быть допущенным к вам, выслушать обвинения, выдвинутые против меня, и изобличить тех, кто их выдвинул. Признаюсь, я всегда испытывал любовь к вашей королевской особе, рвение к службе, честь для вашей короны; но если это не преступления, то я не совершил ничего другого против вас и готов быть просеянным, как мякина, уверенный, что проявится моя честность. Да дарует вам Бог, царственный господин, его великую защиту, победу над всеми вашими врагами и такими же верными подданными, как

"Ричард из Вудвилла".

Он сложил, запечатал его и передал королевскому чиновнику, сказав: "Пусть попросят короля взглянуть на печать. Его королевское обещание заключается в том, что он прочтет это собственными глазами".

Сэр Уильям Портер изучил отпечаток с задумчивым видом, а затем резко ответил: "Я заберу его сам. — Охраняйте палатку", - продолжил он, повернувшись к своим людям, и удалился.

С большей скоростью, чем Вудвилл или Дэйкр считали возможным, он вернулся и, войдя, приказал пленнику следовать за собой. - Король примет вас, сэр рыцарь, - сказал он. - ваше письмо возымело действие.

- Как и все правдивые слова, которые когда-либо окажутся в его благородном сердце, - ответил Вудвилл, вставая.

- Я пойду с тобой, Ричард! - воскликнул сэр Гарри Дэйкр. - Кто с королем, сэр Уильям?

- Его дядя, благородный сэр, его братья, граф Уорик, сэр Филип Бошан, сэр Джон Грей, Филип Казначей и некоторые другие. Но мы должны спешить, ибо уже поздно". И, выйдя из палатки, он направился к маленькому городку Бланжи в сопровождении Вудвилла и его друга, за которыми следовали лучники и один или два слуги Дакра.


OceanofPDF.com

Глава XLII - Обвинения

*

"Посмотрим, милорд, посмотрим", - сказал Генрих V. графу Стаффорду, когда тот стоял в окружении своих придворных в холле старого замка Бланжи. "Я, это правда, усвоил печальные уроки того, что те, кому мы больше всего доверяем, часто оказываются наименее достойными.— Нет, позвольте мне не сказать "часто", скорее, иногда; и все же, - добавил он после паузы, - возможно, я и здесь ошибаюсь; потому что со мной в жизни не случалось, чтобы тот, относительно кого у меня не было никаких опасений, оказался ложным.— Пусть этого никогда не случится. Те, о ком я не поверил бы странным и инстинктивным сомнениям, которые иногда от одного взгляда или тона закрадываются в сердце, — те, кому я доверял вопреки своему духу, возможно, действительно предали меня; но в простой прямолинейной честности есть что-то такое, что не всегда соответствует настроению монарха, но что нельзя заподозрить — и, кроме того, — но это не имеет значения. Посмотрим".

Всем было очевидно, что его мысли обратились к тому темному заговору против его трона и жизни, который был раскрыт и наказан в Саутгемптоне; и поскольку все знали, что это была болезненная и опасная тема для короля — действительно, единственная, которая когда-либо побуждала его к поспешному взрыву гнева, все замолчали; и пока король все еще опускал глаза в землю в раздумье, сэр Уильям Портер, впоследствии повышенный до тогдашнего высокого поста гранд карвера, вошел и приблизился к своему Суверену.

- Пленник снаружи, благородный господин, - сказал он.

"Пусть войдет", - ответил Генри; и, подняв лицо к двери, он посмотрел на Вудвилла, когда тот шел вперед, сопровождаемый сэром Генри Дэйкром, тем пристальным непоколебимым взглядом, который был ему свойственен. Веки его не моргали, ближайшие к нему люди не могли заметить ни малейшего движения губ или ноздрей, но свет его глаз падал на молодого рыцаря спокойно и серьезно, как лучи зимнего солнца.

Поведение Вудвилла было не менее похоже на него самого. Быстрым шагом, твердым и свободным, выпятив широкую грудь, нахмурив лоб, безмятежный, но задумчивый, и подняв глаза на монарха, не глядя ни направо, ни налево, он приблизился к Генриху, пока не оказался в двух шагах от него, а затем склонил голову с видом спокойного уважения. Однако он хранил полное молчание, пока король не заговорил.

- Вы просили допустить вас к нам, сэр Ричард Вудвилльский, - сказал король, - и, согласно однажды данному обещанию, мы удовлетворили вашу просьбу. Что вы можете сказать по поводу выдвинутых против вас обвинений?"

- Я не знаю, в чем они заключаются, мой господин, - ответил Вудвилл, - но, каковы бы они ни были, если они обвиняют меня в нелояльности по отношению к вам, я говорю, что они лживы.

- И вы ничего не слышали? - удивленно спросил король. - неужели вам никто не сказал?

- Он не захотел меня слушать, сир, - сказал Дакр, делая шаг вперед. - Он сказал, что встретит их неподготовленными в вашем присутствии.

— Хорошо, - возразил Генрих, - тогда вы услышите их из моих уст, сэр рыцарь; и дай Бог вам оправдаться, ибо никто не желает этого больше, чем я. Разве я не приказывал вам, сэр, почти двадцать месяцев назад покинуть войска нашего кузена Бургундского и вернуться в вашу родную землю для особой службы нам?

- Возможно, такие приказы и были посланы, мой господин, но они так и не дошли до меня, - ответил молодой рыцарь. - и когда до меня дошел простой слух, я был накануне того, как отправиться в то роковое предприятие, в результате которого потерял свободу. Когда пришли эти новости, я могу обратиться к благородному лорду Кроя с просьбой рассказать, сколько боли они мне причинили и как готов я был бросить все и следовать вашим приказам".

- Пусть будет так, - ответил Генри. - Этот пункт будет расследован. Вы говорите, что были пленником. Сколько времени прошло с тех пор, как вас выпустили на свободу?

- Но пять дней, сир, - возразил рыцарь, - не больше, чем потребовалось, чтобы добраться из Монл'херри сюда.

- И ты пришел один? - спросил король.

- Нет, сир, - ответил Ричард Вудвилльский. - из аббатства в Арруэзе меня сопровождали мой паж, человек, который помог мне бежать из тюрьмы, и два молодых послушника, направлявшихся в Монтрей. Я отправил двух дам из Фремикура в Хесдин в сопровождении слуги и пажа, а сам поехал дальше, пока моя лошадь не перестала идти. Остаток пути я проделал пешком.

- Но до того, как вы добрались до Арруэза, вы были один? - спросил король.

- Нет, сир; до Триэля со мной были только мужчина, мальчик и клерк сэра Джона Грея, которые добились моего освобождения; но после этого меня сопровождал небольшой отряд бургундской конницы, сопровождавший в пути нескольких канонисс и этих двух послушниц.

- Прибавьте еще, что вы сжигаете монастыри, грабите деревни и истребляете остатки армии вашего Государя, сэр рыцарь, - сурово возразил король.

Ричард Вудвилльский мгновение удивленно смотрел ему в лицо, а затем разразился веселым смехом, сказав:

"Клянусь Богом, - сказал Гарри, -

я не отстану,

Могу ли я встретиться с Бернардом

Или с блайндом Баярдом".

Теперь я понимаю вашу светлость, ибо напал на след этих людей и был несколько удивлен, услышав из уст стариков и крестьян название Вудвилл, или Водевиль, как они его называли, в сочетании с проклятиями. Более того, мой повелитель, я видел в славном городе Перонне, через который я проезжал, человека в моих собственных доспехах во главе большого отряда латников.

- Я тоже видел его, Дикон, - раздался голос старого сэра Филипа Бошана, - когда он следовал за нами по пятам у Пон-Сен-Реми; и я бы поклялся, что это ты сам, если бы с детства не знал твоего истинного сердца.

- Странная история, сэр рыцарь, - сказал король, не переставая хмуриться. - и тем более странная, если учесть, что вы так и не получили моего приказа возвращаться, отправленного давным-давно, и мой гонец принес мне известие, будто бы из ваших уст, что вы не можете подчиниться, поскольку два года и один день состояли на службе у герцога Бургундского.

- Он лживый мошенник, мой сеньор, - ответил рыцарь, - а что касается того, что я когда-либо забывал повеления вашей светлости хотя бы на день не задерживаться надолго, то это я могу доказать, ибо, слава Богу, я всегда соблюдал свой договор с добрым герцогом Джоном. Вот оно; и если ты посмотришь, царственный господин, то увидишь, что я не забывал о своем долге.

Генри взял бумагу, которую предъявил Вудвилл, из рук молодого рыцаря и внимательно прочитал ее, сделав паузу на одном пункте и произнеся слова вслух: "И, более того, между упомянутым высокородным принцем Филиппом, графом Шаролуа, и упомянутым рыцарем достигнуто соглашение, что, если королю Англии Генриху Пятому, носящему это имя, потребуется помощь и обслуживание упомянутого сэра Ричарда Вудвилла, он будет волен удалиться в любое время без разрешения или препятствий со стороны войск упомянутого графа Шаролуа или других вооруженных сил". его отец и могущественный господин, герцог Бургундский, вместе со всеми теми людьми, которые сопровождали упомянутого рыцаря из Англии; и, более того, что он получит все пропуска, охранные грамоты и охранные письма, которые могут понадобиться ему для безопасного возвращения в свою страну, и это без промедления или колебаний, но даже в любой момент".

Король, прочитав эти слова, на мгновение огляделся по сторонам; но затем, снова повернувшись к молодому рыцарю, изучив дату на бумаге и подпись: "Вы, несомненно, были в это время в своем замке, - сказал он. - и это было всего за месяц до отъезда моего гонца; но мы услышали от сэра Филиппа де Моргана несколько странных историй о приключениях в городе Генте, которые, возможно, изменили ваши намерения".

- Милорд, я умоляю вашу светлость, - серьезно ответил Вудвилл, - не слушать никаких странных историй, пока они не будут полностью подтверждены. Я уже пострадал от подобных историй и опроверг их одному из присутствующих, которому очень интересно узнать правду. - и он перевел взгляд на сэра Джона Грея, стоявшего рядом с графом Уориком. "Человеку, так долго находившемуся в заключении, не знающему, где найти хоть одного человека, который был с ним в отдаленный период, нелегко за один миг показать реальное положение каждого предполагаемого факта; но если ваше королевское время может послужить делу, я готов рассказать простую историю последних двух лет; и если я впоследствии не докажу, по вашему собственному ясному убеждению, что каждое сказанное мной слово - правда, отправьте мою голову на плаху, когда пожелаете".

- У тебя будет полно времени, сэр рыцарь, - ответил король. - сейчас уже поздно, и хотя спать нам придется недолго, все же немного отдохнуть должен каждый мужчина. Ваш рассказ не может быть услышан сегодня вечером. Однако теперь вы знаете, что сначала вас обвиняют в отказе служить своему королю с оружием в руках против его врагов, что, возможно, ложно. Этот документ дает некоторую презумпцию против обвинения — Во-вторых, вы обвиняетесь в том, что следовали за нашим королевским войском с людьми Бургундии и с оружием в руках развязывали войну против вашего Государя. Нам сказали, что многие видели вас таким предательски занятым, и ваше имя, как вы сами допускаете, на устах у всего крестьянства".

Генри на мгновение замолчал, словно ожидая согласия; но Вудвилл ответил только вопросом: "Могу ли я спросить, сир, - сказал он, - есть ли в вашем войске некий сэр Симеон Ройдонский?"

- Ха! - воскликнул король, и лицо его просияло. - Что бы вы сказали на этот счет?

- Просто у меня есть подозрения, могущественный принц, - ответил молодой рыцарь, - но я не стану предъявлять обвинения никому без доказательств. Эти два обвинения ложны, и я докажу, что это так; сначала свидетельскими показаниями, а затем своей рукой. Есть ли что-нибудь еще против меня?"

"Увы, есть, - ответил король, - и самый серьезный из всех. Вы принесли письмо, за которым я посылал, милорд?

"Да, сир", - ответил граф Арундел, выступая вперед и вкладывая бумагу в руки короля. - Полагаю, именно это имела в виду ваша светлость.

"Тот самый", - ответил Генри, глядя на него с выражением одновременно строгим и печальным. "Подойди, сэр Ричард Вудвилльский. Это твой почерк?"

Вудвилл взглянул на него и сразу узнал письмо, которое он написал сэру Джону Грею, находясь в тюрьме. "Так и есть, мой повелитель", - смело ответил он, с удивлением глядя в лицо королю. "Я написал это письмо, но я не знаю, как это может повлиять на меня".

- Это будет доказано позже, сэр, - сурово ответил король. - Но помните, я обрек своих соплеменников на смерть за действия, к которым побудило это письмо, и, клянусь своей честью и своей жизнью, я не пощажу человека, написавшего его. Согласно праву каждого англичанина, вы будете судимы равными себе; но когда топор обрушился на шею Кембриджа, он вытеснил имя милосердия из моего сердца. Во мне ты не находишь благодати".

- Милорд, я ни в чем не нуждаюсь, - ответил Ричард Вудвилльский тоном твердым, но почтительным, - ибо я не сделал ничего дурного. Я еще ни разу не слышал, чтобы было какое-то преступление в том, чтобы пленник писал другу с просьбой о выкупе. Это письмо ни к чему не привело, и я очень удивлен, услышав ваши королевские слова о том, что в них говорится о жалобе на меня".

"Человек, которому это было написано, сэр, - сказал король, - оказался предателем и присвоил золото Франции, чтобы продать жизнь своего государя и благополучие своей страны врагу".

Ричард Вудвилльский в удивлении переводил взгляд с короля на сэра Джона Грея и с сэра Джона Грея на короля, в то время как отец той, кого он любил, выглядел не менее изумленным, чем он сам. Но Генри после короткой паузы добавил вслух: "Уберите его, сэр Уильям Портер. Если Бог дарует нам хороший успех в предстоящей битве, он предстанет перед справедливым судом. Если воля небес будет сражаться против нас, хотя, возможно, ему удастся остаться в живых, я верю, исходя из того, что я знал о нем в прежние дни, что он найдет горькое наказание в своем собственном сердце за это темное деяние. - и он резко ударил пальцами по бумаге, которую все еще держал в руке.

"Каким—то образом - я не знаю каким — вы обмануты, мой сеньор", - сказал Ричард Вудвилльский с совершенным спокойствием. "Однако у меня есть только одна просьба, и она заключается в том, чтобы вы не позволили ложному и лживому обвинению настолько тяготеть надо мной, чтобы лишить меня моего права и славы — права сражаться за моего Короля, я бы сказал; и я клянусь вам своей честью и своей душой, что, если день будет потерян, чего не допустит Бог, я не выживу в битве; если она будет выиграна, я принесу свою голову к ногам вашей светлости, чтобы поступить так, как вам покажется нужным; ибо я не предатель, да помогут мне небеса! и на этот счет я не боюсь ни суда человеческого, ни суда Божьего".

"Я знаю, что вы храбрый человек, сэр Ричард, - ответил король, - но мы не позволим предателям сражаться на нашей стороне".

Молодой рыцарь с горечью опустил глаза, и Генри увидел, как пальцы его руки крепко сжались в кулак; но сэр Генри Дэйкр выступил вперед и сказал: "Я буду его поручителем, мой сеньор".

- И я тоже, благородный сэр, - воскликнул старый сэр Филип Бошан. - Я отдам землю и свободу, жизнь и честь за то, чтобы он был так же верен, как мой добрый меч. Разве я не знал его с младенчества?"

"Вы его дядя, сэр, - ответил король, - и в данном случае не имеете права судить".

- Я ни в коей мере не состою с ним в родстве, мой милостивый государь, - сказал сэр Джон Грей, подходя сбоку от графа Уорика, - но я также не боюсь быть его поручителем. Моя жизнь за его жизнь, если он неправда".

Ричард Вудвилльский скрестил руки на груди и, подняв голову, пока говорили его друзья, гордо огляделся по сторонам, сказав: "В конце концов, есть ради чего жить".

В тот же момент Генрих повернулся к герцогу Йоркскому и перекинулся парой слов с ним и герцогом Кларенсом.

- Ваша просьба не может быть удовлетворена, - сказал он более мягким тоном, - но, тем не менее, мы обойдемся с вами со всей снисходительностью, сэр Ричард; и поэтому мы передадим вас под опеку сэра Джона Грея, однако со строгим приказом, чтобы он содержал вас как заключенного до окончания суда. А теперь я больше ничего не могу слышать, потому что ночь прошла хорошо, и мы должны выступить на рассвете. Возьмите его, сэр Джон; у вас есть охрана, и ответьте мне за него своей жизнью.

- Я так и сделаю, мой господин, - ответил сэр Джон Грей, подходя и беря молодого рыцаря под руку. - Пойдем, Ричард, ты будешь моим гостем. У меня нет сомнений". И, поклонившись королю, он удалился из зала.

Сэр Филип Бошан и сэр Гарри Дэйкр быстро последовали за ними и догнали их на лестнице; старый рыцарь игриво потряс племянника за плечи, воскликнув: "Мы еще посрамим этих негодяев, Дикон. Но что это за письмо?"

- Всего лишь одно письмо, которое я написал сэру Джону Грею, - ответил Ричард Вудвилльский, - умоляя его связаться с предъявителем по поводу моего выкупа.

"Я его так и не получил", - ответил сэр Джон Грей. "Это не дошло до моих рук, но, с Божьей помощью, я увижу это перед сном".

"Я должен сражаться в этой битве, - задумчиво произнес Ричард Вудвилльский. - Я должен сражаться в этой битве, мои благородные друзья".

Сэр Джон Грей ничего не ответил, но серьезно покачал головой и направился к дому, где его поселили.


OceanofPDF.com

Глава XLIII - Лиса в силках

*

Растянувшись длинной линией по всей стране, английская армия заняла ряд деревень, внимательно следя за тем, чтобы враг, большие силы которого были видны утром, не застал их врасплох и не сокрушил численностью. Небольшие отряды самых свежих людей были размещены в палатках между разными деревнями, чтобы можно было поддерживать постоянную связь и иметь поддержку наготове в случае нападения на любой пункт; и во всем войске царил тот суровый и решительный дух, который является отличительной чертой английских солдат и который обеспечил им победу на стольких полях сражений против более стремительных, но менее решительных противников. И все же никто, каким бы решительным и храбрым ни был в армии Генриха, не мог отделаться от ощущения, что впереди у них великий и опасный день, когда стало известно, что по меньшей мере сто двадцать пять тысяч человек, составляющих самое прославленное рыцарство Европы, собраны, чтобы противостоять силам численностью менее двадцати пяти тысяч человек, измотанным долгим и трудным маршем, ослабленным болезнями и нехваткой провизии.

Тем не менее, в течение всей ночи четверга, 24 октября, из деревень, из монастырей и замков, из палаток и полей, где бы ни были расквартированы англичане, по воздуху до французского лагеря доносились дикие звуки военной музыки, когда вокруг бесчисленных сторожевых костров, освещавших все небо своим зловещим сиянием, сидели мириады врагов на своих обширных позициях у Руссовиля и Азенкура.

В одной из маленьких деревушек неподалеку от резиденции короля был расквартирован сэр Джон Грей, который теперь, вернув себе все огромное имущество своей семьи, выступил в поле боя во главе большого отряда воинов, чьи заслуги под его знаменами впоследствии, как читателю, вероятно, известно, обеспечили ему графство Танкервиль. Дом, в котором он жил в ту ночь, был жилищем фермера, и в одной из его маленьких комнат около одиннадцати часов вечера сидел Ричард из Вудвилля, беседуя с отцом Мэри с несколько мрачным и озабоченным видом.

— Я сам видел это, Ричард, — сказал сэр Джон Грей. - надпись ясна и разборчива: "Сэру Томасу Грею, рыцарю", - и там ни словом не упоминается о чем-либо подобном выкупу.

- Значит, оно было подделано! - воскликнул Ричард Вудвилльский. - потому что мое письмо было адресовано вам. Зачем мне писать сэру Томасу Грею, человеку, о котором я ничего не знаю? Я никогда его не видел и почти никогда о нем не слышал. Даже сейчас я едва ли отдаю себе отчет в том, кем он был и что делал".

"Он был закоренелым негодяем, Ричард", - ответил рыцарь. "Единственный из всех троих, кто завладел золотом Франции. У Кембриджа и Скрупа были другие взгляды, которые они благородно скрывали за пазухой, чтобы не навредить другим; но этот человек действительно был предателем, и он, по-видимому, передал это письмо в собственные руки короля, как то, с чего началось его общение с врагом. Он даже возложил свою смерть на вашу дверь за то, что вы написали ему письмо от французского подкупщика.—Но вот сэр Генри Дэйкр.—Чего вы добиваетесь, добрый рыцарь? Ты, кажется, чего-то очень хочешь.

"Есть люди, которым нет необходимости разговаривать с вами, сэр Джон", - ответил друг Вудвилла. "У них в руках человек, который, по их словам, лжец, посланный к вам одним из ваших знакомых".

- Мне не нужны мошенники, - ответил сэр Джон Грей, - но я посмотрю, кто это. - и он вышел.

- Итак, какова скорость, мой друг? продолжал Дакр, пожимая руку Вудвилла. - Что говорит сэр Джон?

"Этого не должно быть", - сказал Ричард из Вудвилла. - Что его долг перед королем не потерпел бы этого, даже будь я его сыном.

"Тогда мы должны испробовать другие средства", - поспешно ответил Дакр. "Вы будете сражаться завтра, Вудвилл. Не дай Бог, чтобы ты проиграл на таком поле. Ты возьмешь мои доспехи, а я поеду в другом костюме. Только будь готов в любой момент, - добавил он, - потому что, как только сэр Джон окажется на поле боя, я уведу тебя от людей, которых он оставит охранять.

Вудвилл радостно улыбнулся; уверенный в своей чести и собственном поведении, он не постеснялся воспользоваться любыми средствами, чтобы освободиться от ограничений, в которых его держали. У него, однако, не было возможности продолжить разговор со своим другом, потому что в следующий момент вернулся сэр Джон Грей в сопровождении нескольких латников и лучников, ведя на руках худощавого, но длиннорукого человека, одетого в доспехи, какие носили солдаты низшего звена, но в шлеме с забралом, скрывавшем его лицо.

- Снимите с него шлем, - сказал сэр Джон Грей, и когда шлем был снят, глазам Ричарда Вудвилльского предстало лицо его бывшего слуги Дайрема. Мужчина угрюмо уставился в землю, и сэр Джон Грей, посмотрев на него с минуту, сел рядом с Вудвиллом, сказав: "Мне кажется, я видел этого человека раньше".

- И я тоже, слишком часто, - возразил молодой рыцарь. - Когда-то он был моим слугой и постыдно обманул его доверие. Умоляю вас, берегите его, сэр Джон, ибо от него может во многом зависеть мое оправдание перед королем.

Человек внезапно повернулся к нему и воскликнул: "Да, так оно и есть. От меня, и только от меня, зависит ваше оправдание. Твоя судьба в моих руках".

- Может быть, меньше, чем ты думаешь, негодяй! - ответил сэр Джон Грей. - ибо я держу здесь странные светильники, чтобы прояснить некоторые темные тайны. И все же говори, если тебе так хочется; ты можешь заслужить милосердие откровенным признанием.

- Отошлите этих людей отсюда, - сказал Дайрам, глядя на солдат.; - Я ничего не скажу при них.

- Иди, Эдмон, - ответил старший рыцарь, обращаясь к начальнику тех, кто привел пленника. - но сначала скажи мне, где ты его нашел и как?

"Ведомые Джимом из Ретфорда, - сказал солдат, - мы поймали его примерно в миле по эту сторону местечка под названием Ашо, я думаю, милях в двадцати отсюда или больше. Мы нашли при нем это письмо, благородный господин, и это, - продолжил он, кладя на стол два листка бумаги. - Мы могли бы и не обыскивать его, но он пытался съесть последний. Вы можете увидеть на нем следы его зубов; и Джим из Ретфорда заставил его открыть рот шнурком, чтобы вытащить его. Он говорит, что это государственная измена, но я не знаю, потому что я не клерк.

Сэр Джон Грей поднес бумагу к свету и прочел. "Это, несомненно, государственная измена", - сказал он, закончив. "Четвертая часть добычи достанется Эдварду Дайраму, если план удастся!— Да, кто это?— Изамбер Азенкур, Робине де Бурнонвиль и С. Р.? Кто это может быть, приятель?"

Но Дайрем молчал; и сэр Гарри Дэйкр нетерпеливо воскликнул: "Покажите мне это, сэр, покажите мне это!— Да, я это хорошо знаю.—Вудвилл, ваши подозрения верны".

— Ступай, Эдмонд, и посторожи проход, - сказал сэр Джон Грей. - Я позову, когда ты понадобишься. Теперь, сэр, ты будешь говорить?

- Да, - ответил Дайрам, увидев, что человек ушел и дверь закрылась. - Я так и сделаю, сэр рыцарь. Сначала я поговорю с тобой, Ричард из Вудвилла, и скажу тебе, что у меня есть сила развеять все тучи, которые упали на тебя, или сделать их еще мрачнее.— Я знаю все: вам ничего не нужно мне рассказывать; — как, говорят, вы отказались служить своему монарху; как вы написали, чтобы помочь подкупить сэра Томаса Грея; как вы следовали за английским лагерем, как ворон, почуявший военную падаль, — все, все — я все знаю!"

- Тогда проясните все! - ответил Вудвилл. - и вы получите прощение.

- Простите! - воскликнул Дайрем с издевательским смехом, а затем, внезапно повернувшись к сэру Гарри Дэйкру, продолжил. - Теперь я обращусь к тебе, сэр скорбный рыцарь, и скажу тебе, что и с твоей незапятнанной славы я могу смыть пятно, которое висит на ней, — черное и несмываемое, как ты думаешь. Я могу снять метку Каина и вернуть тебе мир и счастье".

Сэр Гарри Дэйкр некоторое время смотрел на него в суровом молчании, а затем ответил: "Я сомневаюсь в этом".

- Не сомневайтесь, - ответил Нед Дайрем. - Я могу это сделать, я сделаю, но на своих условиях.

"В чем они могут заключаться?" - спросил сэр Джон Грей. "Если они разумны, информация, которую вы можете предложить, может стоить своей цены. Но, прежде чем заговорить, помните, что на вашей шее петля и что эта бумага отсылает вас к старосте, а старосту - к следующему дереву, если ваши требования окажутся дерзкими ".

- Я в этом не уверен, - смело ответил Нед Дайрем. - Сэр Джон Грей не король в лагере. Что скажете вы, сэр Ричард Вудвилл, согласитесь ли вы на мои условия при условии, что я спасу вас от опасности и дам вам возможность доказать вашу невиновность в течение часа?

- Сначала я должен выслушать их, негодяй, - ответил молодой рыцарь. - Я ни к чему себя не свяжу, пока они не будут произнесены.

"О, это легко сказать", - ответил Нед Дайрем. "Во-первых, у меня будет двадцать миль свободного пространства между мной и лагерем — вот и все для безопасности. Тогда я получу ваше рыцарское слово, что прекрасная девушка, которую вы знаете, по имени Элла Брюн, будет моей.

- Где она? - требовательно спросил Ричард из Вудвилла. - Я не знаю, где она; я не видел ее месяцами, нет, годами.

"О, она не за горами, когда Ричард Вудвилльский здесь", - сказал мужчина с насмешкой. - Я знаю об этом все; да, сэр Джон Грей, клерк с гладким лицом, совратитель жителей Монл'Джерри. Вы не можете предъявить ее?"

- Возможно, я скоро смогу, - ответил сэр Джон Грей. - Но что, если я это сделаю?

"Что ж, тогда, - ответил Дайрам тем же дерзким тоном, - прежде чем я скажу хоть слово, я хочу, чтобы она пообещала быть моей. Она скоро отдаст его, когда узнает, что от этого зависит жизнь Ричарда Вудвилла. Она сама научила меня, как растрогать ее жестокосердие.

- Она не даст такого обещания за меня, - сурово ответил Вудвилл. - Говорю тебе, жалкий негодяй, что я предпочел бы, когда моя грудь свободна от чего-либо, похожего на вину, положить голову на плаху, чем заставить благодарную и благородную девушку выйти замуж за такого подлого раба, как ты. Если ваши намеки верны, и она сделала для меня все, о чем вы говорите, то вполне достойно и великодушно отплатила за то немногое, что я когда-либо сделал, чтобы услужить ей. Она больше ничего не сделает и меньше всего будет причинять себе страдания, чтобы спасти мою жизнь".

- Тогда умри, сэр рыцарь, - возразил Нед Дайрем, - ибо ты поймешь, что при всем твоем уме не сможешь выпутаться из тех сетей, в которые попал.

- Может быть, и так, - сказал сэр Джон Грей, - но, клянусь моей жизнью, дерзкий негодяй, ты тоже умрешь.

- Может быть, и так, - ответил Дайрам с насмешливым безразличием, - но я могу умереть молча, как волк.

"Как вы жили, - добавил Ричард Вудвилльский, - так тому и быть".

- Останьтесь, - сказал сэр Гарри Дэйкр. - Это единственные условия, которые вы можете предложить? Ничто другое также не послужит вашей цели? Золота столько, сколько захочешь.

"Ничего, ничего", - ответил Дайрам. "Ты знаешь условия и можешь принять или отклонить их, как сочтешь нужным. Если они тебе очень нравятся, сэр рыцарь, и ты хочешь, чтобы твоя невиновность в инкриминируемом тебе преступлении была доказана вне всяких сомнений, — если ты хочешь спасти и своего друга, тебе ничего не остается, как разыскать эту прекрасную девушку. Я совершенно уверен, что она недалеко, и если ты только принесешь ее мне в своих руках, я снизойду до того, чтобы принять ее в жены и освободить тебя от всякой клеветы. Однажды ты ударил меня, Ричард Вудвилльский. Ты не можешь ожидать, что я забуду эту горькую шутку без горького искупления.

- Отошлите его, сэр Джон, умоляю вас! - горячо воскликнул Вудвилл. "Мой характер долго не выдержит, и я ударю его снова".

- Эй, вон там! - воскликнул сэр Джон Грей. - Уведите этого человека, Эдмонд, и наденьте на него наручники. Пусть за ним следят день и ночь; ибо теперь я знаю, кто он; и более опасного негодяя здесь не найти. Он сбежит, если хитрость самого сатаны сможет осуществить это ".

- Ну, вы знаете условия, - сказал Нед Дайрем, поворачивая голову, когда двое солдат увели его за руки. - Подумайте лучше об этом, благородные рыцари. Ha, ha, ha! Что за история, чтобы рассказать, что добрая слава сэра Гарри Дэйкра и жизнь сэра Ричарда Вудвилльского, обоих могучих воинов, зависели от одного слова бедняги Неда Дайрэма!" - и с этой насмешкой его увели.

Дэйкр замолчал, задумчиво подперев лоб рукой, а Ричард Вудвилльский несколько мгновений вполголоса беседовал с сэром Джоном Греем.

- Да, тебе вполне может показаться странным, Ричард, - громко сказал старший рыцарь, - что я, которого когда-то учили считать эту девушку твоей возлюбленной, вдруг стал так доверять ей, что позволил ей во всем следовать ее воле и предоставил в ее распоряжение средства для осуществления всего, что она сочтет нужным. Но ты видишь это кольцо? - и он указал на золотой круг с крупным сапфиром на своем пальце. - Это рекорд, Ричард, качество, которое у ее расы, хотя и скромной, передается по наследству. Я имею в виду благодарность. Однажды я спас от ранения жену хорошего солдата по имени Брюн, сына одного из нортумберлендских менестрелей. Это была всего лишь пустяковая услуга, которую любой рыцарь оказал бы женщине в беде; но этот добрый человек, ее муж, в благодарность за этот простой поступок пожертвовал своей жизнью, чтобы спасти меня. Это было на поле Шрусбери двенадцать долгих лет назад; и когда я оставил его с врагами со всех сторон, я подарил ему это кольцо в надежде, что он все еще может спастись; но он уже был тяжело ранен, защищая меня; и перед смертью он послал его в качестве последнего подарка своей дочери. Когда я увидел это совершенно случайно и услышал, как эта дочь говорит о своих чувствах к вам, я распознал дух ее расы; и если бы это стоило мне половины земель, которые я только что вернул, она не нуждалась бы в средствах для осуществления своего плана служения вам. Что теперь? продолжил он, повернувшись к одному из своих слуг, который вошел.

- Король, сэр рыцарь, желает вашего немедленного присутствия, чтобы посоветоваться с сэром Томасом Эрпингемским относительно порядка завтрашнего сражения.

"Я иду", - ответил сэр Джон Грей; затем, повернувшись к Ричарду Вудвилльскому, он добавил: "Это к счастью; возможно, то, что я должен сказать ему сегодня вечером, заставит его несколько смягчить строгость своих приказов". Сказав это, он удалился, оставив Ричарда Вудвилльского наедине с сэром Гарри Дэйкром.


OceanofPDF.com

Глава XLIV - Порядок сражения

*

Некоторое время мы должны следовать по стопам сэра Джона Грея, который поспешил вслед за гонцом в покои короля, находившиеся примерно в полумиле от его собственных. Как я уже показал, он намеревался обсудить с монархом информацию о молодом рыцаре, которую получил той ночью; но возможность для этого представилась не так легко, как он ожидал.

Луна светила ярко и безоблачно; на небе не было ни облачка; и когда он приблизился к стражникам, расставленным вокруг временного жилища Генри, он услышал звуки голосов и отчетливо увидел небольшой отряд, медленно идущий по дороге. Один из них был на полшага впереди остальных, и было что-то в воздухе и поступи, что сразу подсказало рыцарю, что это король. Поспешив следом, он вскоре догнал группу и вполголоса присоединился к их разговору: но гораздо более серьезные мысли, чем судьба какого-либо отдельного человека, сейчас занимали всех. Они говорили о завтрашней битве, их мысли были сосредоточены на том, что должно было решить судьбу тронов и империй, — на том, что означало жизнь и смерть тысяч людей; и Ричард Вудвилльский, казалось, был забыт всеми, кроме самого сэра Джона Грея.

Король тоже шел впереди молча, опустив глаза в землю, и вид у него был серьезный и задумчивый; и только когда, выйдя из деревни, он наткнулся на небольшой выступ, с которого можно было разглядеть всю линию сторожевых костров противника, он остановился или заговорил. В тот момент, когда он остановился, выдающиеся солдаты, следовавшие за ним, собрались вокруг; и, повернувшись к ним с улыбкой на лице, монарх сказал: "Где—то рядом с этим местом должно быть то самое место - я отметил его сегодня днем. Ha! Сэр Джон Грей, я и не думал, что у вас найдется время прийти.

"Еще немного вперед, сир", - ответил сэр Томас Эрпингемский, отвечая на первую часть речи короля. "Если вы встанете здесь, у французов будет место, чтобы рассредоточить своих людей за опушкой двух лесов; но если вы разместите свой фургон на расстоянии половины полета стрелы от опушки этих деревьев, им придется запереться в узком пространстве, где от их численности будет мало толку".

- Ты прав, прославленный рыцарь, - сказал король, фамильярно кладя руку на плечо Эрпингема. - Я имел в виду не только это. Знамя будет водружено там, где возвышается вон то низкое дерево; авангард в сотне шагов дальше, тыл там, где мы сейчас стоим".

- Ваша светлость отмечает вон тот луг справа? - спросил сэр Джон Грей. - Совсем рядом с опушкой леса.

- Верю, добрый друг, - ответил Генри, - и воспользуюсь этим так, как, я знаю, поступил бы ты. Но сначала спустись вниз и посмотри, как он защищен, потому что мы не должны подвергать наших пехотинцев нападению французской конницы.

Сэр Джон Грей и граф Саффолк поспешили дальше, в то время как Генри осматривал остальную часть поля; но вскоре они вернулись с сообщением, что луг защищен глубоким и широким рвом, непроходимым для тяжелых лошадей; и Генри ответил: "Что ж, тогда мы обезопасим его сами с помощью наших хороших лучников. Хотя нас так мало, мы можем выделить две сотни лучников, чтобы атаковать французов с фланга, когда они подойдут.

- Да! молю Небеса, - воскликнул один из присутствующих джентльменов, - чтобы все храбрецы, которые сейчас бездельничают в Англии, знали, что такое поле битвы лежит перед их королем, и у них было время присоединиться к нам".

"Ha! что это? - воскликнул Генри. - Нет, клянусь жизнью! Я не хотела бы иметь ни одного мужчину больше. Если мы проиграем этот день, чего Бог не допустит, нас и так будет слишком много; и если мы выиграем эту битву, а я верю на Небеса, что так и будет, я бы не стал делить славу поля боя ни с кем больше, чем необходимо. Пойдемте, мои добрые лорды и благородные рыцари, пойдем дальше и осмотрим местность, а когда все будет решено, мы расставим стражу и разожжем костры, чтобы убедиться, что враг не опередил нас. Сказав это, он пошел дальше, беседуя главным образом с сэром Томасом Эрпингемским о расположении своих людей; в то время как другие джентльмены последовали за ним, разговаривая друг с другом или прислушиваясь к совещанию между королем и его старым и опытным рыцарем. Пока они шли дальше, таким образом, были услышаны различные отрывистые фразы, например: "Да, эта рощица кустарника хорошо защитит нас слева, а изгороди и рвы справа защитят нас от нападения латников. Нам не нужно бояться их лучников, мой повелитель.

- Я подумал, мой старый друг, и об обороне для наших лучников впереди. Мы все слышали, как при Бэннокберне, во времена доброго короля Эдуарда, были вырыты ловушки, чтобы сломить атакующую лошадь. У нас нет на это времени; но я думаю, что если бы мы установили перед нашими лучниками длинные колья, заостренные железом, немного наклоненные вперед, к врагу, британские луки были бы в безопасности от рыцарства Франции; или, если бы на них напали и враг все-таки прорвался, они были бы в диком беспорядке, как это было при Кресси ".

- Удивительно хорошая мысль, мой господин, но в каждой битве есть свои перемены. Те, кто когда-то подвергся нападению, становятся нападающими, и если так будет и с нами, как вы расчистите путь для наших собственных людей от кольев, которые были установлены против врага?"

- Этого нужно предусмотреть, сэр Томас. Каждый должен воткнуть кол рядом с собой.

- Нет, милорд, - сказал сэр Джон Грей, присоединяясь к разговору. "Пусть сотня биллменов встанет в ряд со второй шеренгой лучников; и, по команде, пройдите внутрь и выкорчевайте колья".

"Верно, верно, сэр Джон", - ответил король. "Тогда ярость нашей атаки, когда мы сможем атаковать, не будет сдержана нашей собственной обороной. В нашем фургоне, должно быть, все лучники, за исключением коричневых биллов, и я думаю отдать команду...

- Я умоляю вас, милорд король, - сказал герцог Йоркский, подходя сзади, - предоставить мне этот пост и возглавить авангард вашего сражения. Были сказаны слова и распространились слухи, которые заставляют меня стремиться в опасное место. Ты не должен отказывать мне, царственный принц.

- Я тоже, кузен, - ответил Генри. "На вашу честь и добросовестность я полагаюсь так же, как на ваше мастерство и храбрость, в которых ни один человек не смеет сомневаться. Разве вы не Плантагенет?"

Герцог поймал его руку и поцеловал; и если он принимал какое-то участие, как некоторые подозревали, в заговоре Саутгемптона, то на следующий день он искупил свою вину славными действиями и смертью героя.

- Теперь, - сказал король, еще немного осмотрев поле боя, - вы понимаете наше расположение, благородные рыцари; и вам я поручаю закрепиться на ночь и сделать приготовления к завтрашнему дню. Кузен Йоркский, ты ведешь авангард. Я сам, с моим младшим братом Хамфри Глостерским, буду командовать главным сражением. Оксфорд и Саффолк, вы и лорд-маршал дадите нам совет. Мой дядя из Эксетера возглавит наш тыл, а этот добрый рыцарь из Эрпингема будет нашим маршалом на поле боя. Пусть все люди в центре сражаются пешими, а кавалерия пусть расположится на обоих флангах, чтобы усилить победу, которую я надеюсь одержать. Когда все будет готово, возвращайтесь в свои постели и спите, моля Бога о завтрашнем успехе. Затем, рано утром, накорми своих людей. Пусть они съедят все, что осталось от мяса; ибо, если мы выиграем день, они найдут его вдоволь раньше; а если мы его потеряем, думаю, мало кто будет нуждаться в провизии ".

Сказав это, король повернулся и пошел обратно к деревне; а сэр Джон Грей, выбрав этот момент, подошел к нему и тихо обратился к Ричарду Вудвилльскому. Однако Генри вскоре остановил его— "Мы не можем говорить об этом сегодня вечером, мой благородный друг", - сказал он. - Признаюсь, меня очень огорчает, что я лишаю доблестного джентльмена возможности участвовать в подобном поприще. Я знаю, что это огорчит его больше смерти, но все же ... Нет, не больше. Мы не будем говорить об этом. Присмотри за ним, но не слишком строго. Ты понимаешь меня; и ты, кто первыми научил мои детские ручки натягивать лук, завтра будешь сражаться бок о бок со мной. А теперь, спокойной ночи, я скажу вам свое убеждение; оно заключается в том, что этот юноша невиновен. Я не часто опрометчиво сужу о мужских характерах; и я сформировал свою оценку его характера давным-давно. Прощайте, и да хранит всех нас Господь завтра".

Сэр Джон Грей поспешил домой и обнаружил, что за время его долгого отсутствия все в доме, где он квартировал, за исключением одного или двух его личных слуг и необходимой охраны, удалились отдыхать. Однако, прежде чем отправиться за подушкой, он сел и торопливо написал несколько строк, которые подписал и скрепил печатью; а затем бесшумными шагами направился к комнате, где спал Ричард Вудвилльский в сопровождении двух или трех йоменов по другую сторону двери, он вошел и с минуту смотрел на молодого рыцаря, лежащего на своем маленьком тюфяке, подложив руку под голову, с довольной улыбкой на дремлющем лице.

"Это не сон вины", - тихо пробормотал себе под нос сэр Джон. "Вот, это даст ему мою Мэри, если я завтра паду", - с этими словами он положил написанный им листок на грудь Вудвиллу и удалился в свою комнату.


OceanofPDF.com

Глава XLV - Битва

*

Утро двадцать пятого октября, в день святого Криспина, выдалось ясным, но не совсем ясным. В воздухе висела легкая дымка, достаточная для того, чтобы смягчить вид отдаленных предметов; но это не мешало глазу видеть на большом расстоянии, а также солнцу, которое тепло светило в вышине, пронизывая воздух своими лучами и окрашивая весь пар в золотистый оттенок. Ранним утром обе армии были в пешем строю; но во французском лагере наблюдалось больше суеты и рвения, чем среди англичан, которые проявляли более спокойный и не столь возбужденный дух, хорошо взвешивая опасности дня и хотя почти не сомневаясь в победе, все же чувствуя, что перед ними не стоит легкой и радостной задачи.

Французы, однако, были полны суеты и активности. Было видно, как латники спешат с места на место, собираясь вокруг своих бесчисленных знамен, становясь под начало своих различных вождей или преклоняя колени и давая клятвы совершить то или иное действие, которое неумолимая судьба в большинстве случаев запрещала выполнять. Ни с одной стороны не было слышно ничего, кроме возгласов триумфа и удовлетворения, предсказаний скорой и почти бескровной победы над врагом, численность которого по меньшей мере в шесть раз превосходила численность всего английского войска, и кровавых решений отомстить за вторжение во Францию и взятие Арфлера, предав смерти всех пленников, за исключением короля и других принцев, от которых можно было ожидать больших выкупов; ибо тщеславный народ почти всегда кровожаден. Гордая нация может лучше позволить себе прощать. Я уже сказал, что не было слышно ничего, кроме такого глупого хвастовства и праздных решений; но мне следовало бы исключить некоторые менее шутливые замечания, которые делались то тут, то там вполголоса среди более старых, но не более мудрых представителей французской знати, побуждаемые суеверным духом времени, который был склонен извлекать предзнаменования из самых незначительных признаков.

"Слышали вы, как музыка этих островитян всю ночь звенела в воздухе?" - спросил один.

"А у нас было совсем тихо", - сказал другой.

- У нас нет инструментов, - возразил третий. "Мне сказали, что их король любит такие игрушки и играет сам с собой, как менестрель; но я заметил кое-что посерьезнее: их лошади ржали всю ночь, словно рвались в путь, а наши не издавали ни звука".

"Это действительно выглядит скверно", - заметил кто-то из присутствующих.

"Возможно, их лошади, так же как и их люди, напуганы", - ответил другой.

"Я не видел никаких признаков страха", - ответил один из первых ораторов, покачав головой.

- Ходят слухи, - сказал первый, - что Генрих Английский прислал в среду письмо с объявлением, что он сдаст Арфлер и возместит весь причиненный им ущерб, если мы только предоставим ему свободный проезд в его город Кале.

"Это ложь", - ответил первый оратор. - Вчера вечером я сам спросил констебля, и он сказал, что во всей этой истории нет ни слова правды и что Генри будет сражаться, как загнанный в угол кабан, поэтому каждый француз должен исполнить свой долг; ибо если мы, имея вшестеро больше его, позволим англичанам одержать победу, то это будет по нашей глупости или по нашей собственной вине.

Пока он говорил, коннетабль Д'Альбре в сопровождении бравой свиты рыцарей и дворянства проехал мимо на великолепном коне, полностью вооруженный; проезжая мимо каждой группы, он поворачивал голову и выкрикивал: "К знамени, к знамени, господа! Под ваши знамена, мужчины Франции! Вам понадобится тень, потому что светит солнце, а у нас впереди жаркий день".

Сказав это, он поехал дальше, и французские линии были быстро сформированы в три дивизии, как и английские. Первый, или авангард, состоял из восьми тысяч латников, все рыцари или оруженосцы, четырех тысяч лучников и полутора тысяч арбалетчиков, и возглавлялся коннетаблем, герцогами Орлеанским и Бурбонским и примерно двадцатью другими верховными лордами Франции, в то время как на обоих флангах находились большие отряды отборной кавалерии. Вся шеренга сверкала позолоченными доспехами и пестрела тысячью знамен с вышитыми гербами; и когда на нее падали солнечные лучи, ни одно придворное зрелище не было более ярким и прекрасным.

Основная часть состояла из еще более крупных войск под командованием герцогов Бара и Алансона, состоящих из шести графов, каждый из которых был великим вассалом короны Франции. Арьергард был еще более многочисленным; но в него входили легковооруженные и иррегулярные войска, а также разношерстная толпа, на которую мало можно было положиться.

Когда все были выстроены по порядку на склоне холма, констебль обратился к войскам со словами высокой и мужественной отваги, возможно, слегка напыщенными; и когда он закончил, все это огромное войско продолжало смотреть на противоположный склон и каждую минуту ожидало появления английской армии, которая попытается пробиться дальше к Кале. Пока что на земле было видно лишь несколько разбросанных тел захватчиков, и прошло некоторое время, прежде чем были замечены главы различных отрядов, вышедшие в идеальном порядке под звуки боевой музыки и занявшие свои позиции на поле, отмеченном Генрихом предыдущей ночью. Их внешний вид, по сравнению с внешним видом французского хозяина, был до крайности беден и незначителен. Следы путешествий и раздоров были заметны на их оружии и знаменах; и их численность казалась всего лишь горсткой по сравнению с длинной шеренгой, покрывавшей холм перед ними. И все же было что-то в твердом строю, в спокойном и размеренном шаге, в торжествующем звуке их труб и клиросов, в правильных рядах их лучников и кавалерии, в отсутствии всякой спешки, замешательства или волнения, очевидных во всем этом маленьком войске, что не обошлось без воздействия на их врагов, которые начали чувствовать, что действительно будет битва, жестокая, кровопролитная и решительная, прежде чем день, который они так нежно считали своим, будет действительно выигран.

Проворные и хорошо дисциплинированные, с луками за плечами, колчанами и мечами на поясе и тяжелыми топорами в руках, английские лучники сразу же заняли отведенную им позицию с такой точностью, словно участвовали в каком-то смотре или смотрском смотре. Каждый немедленно воткнул в землю тяжелый окованный железом кол, который держал в левой руке, и вбил его ударами тыльной стороны своего топора; а затем каждый натянул свой лук и вытащил стрелу из колчана. Позади, на небольшом расстоянии, шло сражение короля, состоящего из тяжеловооруженной пехоты, в основном биллменов, с сильными силами кавалерии с обеих сторон. Арьергард под командованием герцога Эксетерского вскоре показался на холме выше; и каждая из двух последних дивизий заняла отведенный ей участок с той же регулярностью и спокойным порядком, которые демонстрировал авангард.

Приготовления, которые они наблюдали, установка кольев, расстановка английских войск и позиция, которую они заняли, показали французским военачальникам, что король Англии твердо решил, что сражение должно быть оборонительным; а появление нескольких отрядов противника поблизости от деревни Азенкур с сожженными мельницей и домом на той же стороне заставило их поверить, что замышлялась какая-то военная хитрость, которая должна быть отражена быстрыми действиями главных сил армии Генриха.

Коннетабль Д'Альбре ясно видел, что атаковать опытный отряд на такой позиции было трудно, но он от природы отличался смелым и опрометчивым нравом; его враги из бургундской партии не раз обвиняли его в нерешительности и неспособности; и он решил, что никакие препятствия не должны обескуражить его или заставить уклониться от сражения, имея в своем распоряжении такие превосходящие силы. Затем он отдал приказ двигаться вперед медленным темпом и, вероятно, не осознавал всей опасности своего предприятия, пока его войска не продвинулись слишком далеко между двумя лесами, чтобы отступить с честью или в безопасности. Когда он обнаружил это, по-видимому, был отдан приказ остановиться, и в течение нескольких минут две армии стояли, наблюдая друг за другом, англичане были полны решимости не покидать свои позиции, французы не решались атаковать.

Торжественное молчание воцарилось на всем поле боя; но затем появился сам Генрих, вооруженный с головы до ног позолоченными доспехами, с королевской короной на шлеме, усыпанном драгоценными камнями, и поднятым бобром, демонстрируя свое лицо собственным войскам. Верхом на великолепном белом коне он проехал вдоль линии лучников в авангарде, на расстоянии половины выстрела из лука от врага, громким голосом и с веселым выражением лица призывая храбрых йоменов выполнить свой долг перед своей страной и своим королем. Приводились все мотивы, которые могли побудить его солдат совершать доблестные поступки; и в заключение он воскликнул: "Со своей стороны, я клянусь, что Англия никогда не заплатит выкуп за мою персону, а Франция не восторжествует надо мной при жизни; ибо этот день либо прославится моей смертью, либо в ней я завоюю честь и прославлюсь".

Во второй и третьей шеренгах он также ехал верхом, за ним следовал сэр Томас из Эрпингема, с непокрытой лысиной, и седые волосы на висках развевались на ветру; и к каждому подразделению король обращался почти с теми же словами. Единственным ответом, который был сделан солдатами, было: "Вперед, вперед! давайте вперед!", и единственная связь, которая имела место между королем и его маршалом войска, произошла, когда, наконец, Генрих занял свою позицию в центре главного сражения.

- Они уже достаточно близко, мой господин, - сказал старый рыцарь. - Ваша светлость готова?

- Вполне, - ответил Генри. - Вы оставили охрану у багажа?

- Столько, сколько можно было выделить, сир, - ответил маршал. - Начнем?

Генрих склонил голову, и старый рыцарь, пришпорив коня, поскакал галопом вдоль трех шеренг, размахивая дубинкой и восклицая: "Готовы, готовы! Живо, мужчины Англии, живо!"

Затем, в самом центре авангарда, он остановился рядом с герцогом Йоркским, слез с лошади, надел шлем, который держал наготове паж; а затем, высоко подняв свой посох и окинув лучников взглядом, полным огня, не прирученного возрастом, он громко крикнул: "Теперь бей!"

Каждый английский йомен внезапно преклонил колено и поцеловал землю. Затем, вскочив, они разразились громким всеобщим приветствием, которое, по выражению французского историка, "сильно изумило французов". Каждый лучник сделал шаг вперед, натянул тетиву до уха; и, когда авангард врага двинулся дальше, туча стрел обрушилась на них, не только спереди, но и с луга на их фланге, пробивая доспехи, сводя лошадей с ума от боли и сея смятение среди огромной толпы, которая, сгрудившись на этом узком поле, могла продвигаться только шеренгами в тридцать рядов.

"Вперед, вперед!" - кричали французские рыцари.

"Вперед, за вашу страну и вашего короля!" - крикнул коннетабль Д'Альбре; но его лучники и арбалетчики не двинулись с места; и, пронзив их своими лошадьми, французские латники пришпорили коней в страшном беспорядке, в то время как на них все еще обрушивался этот ужасный ливень стрел, казалось, безошибочно находивших каждое уязвимое место в их доспехах, пробивая забрала, входя между горжетом и нагрудником, пронзая руку, державшую копье. Из восьмисот отборных латников, если мы можем верить рассказам самих французов, не более ста сорока могли добраться до кольев, у которых стояли лучники. Это новое препятствие произвело еще большее замешательство: многие тяжеловооруженные французские всадники напоролись на железные пики, а один из предводителей, храбро бросившийся вперед впереди остальных, был мгновенно сброшен с лошади и убит топорами английской пехоты; в то время как на тех, кто следовал за ними, все еще были нацелены смертоносные стрелы, пока, охваченные ужасом, они не натянули уздечки и не обратились в бегство, прокладывая себе путь сквозь смешанную массу позади них и увеличивая ужас и неразбериху, которые и без того царили.

В тот же миг, когда стрелы английских лучников были израсходованы, колья были подняты; и, ободренные очевидным поражением французского авангарда, первая линия английского войска бросилась на сопротивляющуюся толпу перед ними с мечами в руках, сделав беспорядок и панику непоправимыми, вырезав огромное количество людей своими мечами и топорами и сменив ужас на стремительное бегство.

До этого времени Генрих, окруженный несколькими своими главными рыцарями, неподвижно стоял на склоне холма, но, увидев, что его лучники вступили в рукопашную с врагом, он указал своей дубинкой на рыцаря в черных доспехах с золотыми полосами, примерно в ста ярдах слева от него, сказав: "Скажи сэру Генри Дэйкру, чтобы он двинулся со своим отрядом на поддержку авангарда. Враг еще может сплотиться". Оруженосец поскакал передать приказ; и тотчас же отряд, к которому он обратился, выстроился в плотный строй, в то время как король со всеми основными силами медленно двинулся вперед, чтобы обеспечить победу.

Действительно, передовой отряд французов больше не оказывал сопротивления. Счастлив был тот, кто мог спастись бегством; лучники и арбалетчики, отделившись друг от друга, бросились в лес; многие латники, спешившись с коней и сбросив тяжелые доспехи, последовали их примеру; а другие, разбившись на небольшие группы, объединились против огромного войска, возглавляемого герцогами Барским и Алансонским, которое теперь наступало, в надежде вернуть себе этот день. Было известно, что герцог Алансонский поклялся взять короля Англии живым или мертвым, и теперь борьба стала более ожесточенной и регулярной. Обрушиваясь громом на английскую линию, французские латники, казалось, выносили все перед собой; но, хотя английская кавалерия была потрясена атакой, она доблестно удерживала свои позиции; и английский король, спокойный, как будто сидел за столом совета, из гущи сражения, даже там, где оно было самым ожесточенным вокруг него, отдавал приказы, сплачивал своих людей и одобрительным взглядом, а часто и словами высокой похвалы, отмечал поведение передовых в битве.

- Разворачивайте своих людей, сэр Джон Грей, - крикнул он, - и обойдите тот отряд в зелени с фланга. Храбро, клянусь жизнью; сэр Гарри Дэйкр, кажется, решил превзойти нас всех. Поддержите его, милорд Хангерфорд. Разве вы не видите, что он окружен десятком копий! Клянусь святым крестом, он расчистил путь. Помогите ему, помогите ему, и они будут разбиты там!"

"Это не сэр Гарри Дэйкр, милорд король", - сказал джентльмен рядом. "Он в простых стальных доспехах. Я говорил с ним всего минуту назад.

- Вперед, вперед! - закричал Генри, почти не обращая на него внимания. - Восстановите строй справа, сэр Хью Бассет. Они немного отклонились назад. Настороже, настороже, рыцари и джентльмены! Опустите свои копья. Вот они идут!" - и в тот же миг большой отряд французов на полном скаку помчался к тому месту, где стоял король. В одно мгновение герцог Глостерский, находившийся всего в нескольких ярдах от монарха, был встречен рыцарем огромного роста и силы и брошен ничком на землю. Генрих пришпорил своего брата и, прикрывая его щитом, обрушил тысячу ударов своим большим, тяжелым мечом на доспехи своего противника, в то время как двое оруженосцев герцога вытаскивали молодого принца из-под его лошади.

"Берегись, берегись, мой господин король!" - раздался голос слева от него; и, обернувшись, Генрих увидел рыцаря в черных доспехах, указывающего своей булавой направо, где герцог Алансонский, примерно в пятидесяти ярдах от большого отряда французского рыцарства, скакал галопом вперед со своим боевым топором в руке, прямо на короля. Генрих повернулся ему навстречу; но это движение едва не оказалось роковым для английского монарха; ибо, разворачивая коня, он увидел, как черный рыцарь прикрыл его своим щитом, принял на себя сокрушительный удар гигантского противника, свергнувшего герцога Глостерского, и, высоко взмахнув булавой, нанес противнику такой удар, что его голова оказалась на шее лошади. Второй бросок повалил его на землю, но Генрих больше ничего не успел сказать, потому что Алансонец уже был на нем, и теперь ему предстояло сражаться врукопашную за жизнь. Однако мало кто мог устоять перед рукой английского монарха, и в одно мгновение герцог уже катался в пыли. Дюжина пехотинцев сразу же набросилась на него.

"Пощадите его, пощадите!" - закричал король, но прежде чем прозвучал его голос, кинжал вонзился в горло несчастного принца.

Когда Генрих оглянулся, основные силы французов бежали в замешательстве, арьергард уже обратился в бегство; и все, что осталось на поле Азенкура от великолепного войска Франции, были пленные, умирающие или мертвые, за исключением тех случаев, когда тут и там, разбросанные по земле, были замечены небольшие группы по двадцать или тридцать человек, отделенные от остальных и сражающиеся с мужеством отчаяния.

"Пусть все люди будут преданы милосердию, - воскликнул король, - которые готовы сдаться. Скорее, пошли гонцов, дядя из Эксетера, приказать им сдаться.

"Мой господин король! мой господин король! - раздался мужской голос, торопливо подскакавший галопом. - арьергард врага собрался и уже в вашем лагере, грабя и убивая повсюду, куда бы они ни пришли.

"Ха, тогда мы тоже будем сражаться с ними", - воскликнул монарх. "Удержите поле боя, милорд герцог, и не дайте этим беглецам собраться вместе"; и, собрав небольшой отряд кавалерии, сам Генрих быстро поскакал обратно к деревне Мезонсель. Но когда он добрался до той части лагеря, где был оставлен его багаж, король обнаружил, что сообщение о том, что французский арьергард собрался, было ложным. Палатки были опрокинуты, это правда, дома сожжены, повозки разграблены; и грабеж все еще продолжался. Но единственная сила, находившаяся здесь, состояла примерно из шестисот или семисот вооруженных крестьян, возглавляемых примерно шестьюдесятью латниками и тремя или четырьмя джентльменами, по-видимому, рыцарского звания. Спешившиеся кавалеристы мгновенно вскочили на коней и обратились в бегство при появлении английской кавалерии; а Генрих, боясь поставить под угрозу свою победу, громко крикнул, чтобы его не преследовали.

"Умоляю вас, мой повелитель, позвольте мне вернуть вам одного из них", - крикнул рыцарь в черных доспехах, стоявший слева от короля; и прежде чем Генрих успел ответить, глубоко вонзив шпоры в бока своего коня, он был уже на расстоянии половины полета стрелы от беглецов. Они бежали быстро, но не так быстро, как он следовал за ними.

"Мы должны оказать ему помощь, иначе он погиб", - крикнул король, скача следом; но прежде чем он успел подъехать, рыцарь почти догнал трех крайних всадников, громко крича им, чтобы они повернулись и сражались.

Двое так и сделали; но он встретился с ними обоими врукопашную, оглушил лошадь одного ударом по голове, а затем, повернувшись к другому, воскликнул: "Наконец-то мы встретились, трус и негодяй! Наконец-то мы встретились!"

Тот не ответил, а лишь ткнул мечом в забрало доброго рыцаря. Удар был метким, и острие прошло сквозь решетку и вошло ему в щеку. Однако в тот же миг тяжелая булава черного рыцаря опустилась на голову его противника, гребень был сломан, толстая сталь поддалась, и его враг покатился вниз — на мгновение повис в стремени — а затем ничком рухнул на землю.

Легкий, как воздух, победитель спрыгнул с седла и, поставив ногу на шею своего противника, свирепо уставился на него, пока тот лежал. Над забралом было выбито эмалью несколько слов; и, громко воскликнув: "Аве, Мария!", черный рыцарь высоко потряс своей булавой в воздухе, затем опустил ее за ремешок, не нанеся удара, и, расстегнув свой собственный шлем, когда король подошел, обнажил голову Ричарда Вудвилльского. Таков был последний подвиг битвы при Азенкуре.


OceanofPDF.com

Глава XLVI - Заключение

*

В том же большом и великолепном зале королевского замка в Кале, в котором Эдуард III развлекал своих пленников после рыцарского, хотя и неосмотрительного сражения с французскими войсками под стенами этого города, был собран английский двор по прибытии его великого потомка Генриха V. Через несколько дней после битвы при Азенкуре. Сцена была великолепной; ибо, хотя монарху и многим из его знати пришлось оплакивать потерю близких и дорогих родственников на этом славном поле боя, еще не было времени подготовить внешние знаки скорби; и одеяниями всех были либо яркие одежды мира и ликования, либо еще более великолепные доспехи войны. Как можно естественно предположить, среди присутствующих было больше мужчин; но, тем не менее, в кругу особы короля было несколько особ другого пола; ибо, помимо жены и дочерей губернатора Кале и дам нескольких высокопоставленных офицеров и горожан города, в зале также находилось несколько родственниц победителей Азенкура, которые перешли на сторону английского города при первых известиях о марше армии из Арфлера.

Однако никаких зрелищ или пирушек не предвиделось; и, хотя Генрих не мог не чувствовать огромной важности совершенного им подвига и великих результатов, которых можно было ожидать, как в укреплении его власти дома, так и в распространении ее за границу, все же выражение его лица было гораздо более серьезным и задумчивым, чем до битвы; и радуясь, что было естественно, такому огромному успеху, он радовался сдержанно и подавлял всякое выражение торжества.

Поговорив некоторое время с окружавшими его людьми, он повернулся к сэру Джону Грею, который стоял на небольшом расстоянии по левую руку от него; и, заметив с доброй улыбкой прекрасную дочь рыцаря, он сказал: "Итак, мой благородный друг, сегодня утром вы умоляли меня выслушать то, что вы хотели сообщить мне о сэре Ричарде Вудвилльском. Однако, прежде чем я выслушаю вас, позвольте мне сразу сказать, что добрая служба, оказанная этим рыцарем на поле Азенкура, стирает все ранее совершенные им проступки; и без молитв или просьб я освобождаю его от всех уз и прощаю все, что может быть вынесено ".

Пока он говорил, Ричард Вудвилльский подошел сзади и, встав перед королем, воскликнул: "Я умоляю вас, сир, отозвать это прощение и судить меня так, как будто я никогда не обнажал меча и не поднимал копья на вашей службе. Если я виновен, то моя вина только увеличивается от того, что я осмелился прорвать оборону и сражаться среди честных англичан; и я не претендую ни на какую заслугу за то немногое, что я сделал, за исключением того, что я привел к ногам вашего величества негодяя-предателя Симеона Ройдонского, который, несомненно, своими собственными устами теперь признается в своей измене по отношению к вам и в своей лжи по отношению ко мне ".

- Если он этого не сделает, - смело заявил сэр Джон Грей, - у меня, слава Богу, достаточно средств доказать это. Пусть он будет вызван, мой господин, и с ним некий негодяй, также находящийся в моих руках в плену, по имени Эдвард Дайрам.

- Ха! - воскликнул король с улыбкой. - Неужели наш старый друг Нед Дайрем тоже замешан в этом деле? Я думал, предупреждение, которое я однажды сделал, могло бы научить его исправлять свои манеры.

- Их уже не починить, мой господин, - ответил сэр Джон Грей. "Злодей, несомненно, будет все отрицать, потому что он самый закоренелый негодяй на свете; но, несмотря на это, мы можем осудить его".

- Что ж, позовите их, - ответил Генри, - и пусть все будет готово. И когда сэр Джон Грей и сэр Уильям Филип, королевский казначей, на минуту покинули круг, Генрих повернулся к Мэри Грей и обратился к ней тихим голосом с улыбкой на лице. Толпа расступилась, давая королю возможность говорить спокойно, и единственными словами, которые были услышаны, были: "Мне кажется, прекрасная леди, у вас есть какой-то интерес к этому делу?"

- Глубоко, мой господин, - ответила Мэри Грей с пылающими щеками.

Что ответил король, окружающие не расслышали, но леди подняла на него свои ясные глаза и с готовностью ответила: "Больше ради его чести, чем ради его жизни, сир".

Не теряя времени, сэр Джон Грей, ожидая скорого слушания, все подготовил; и менее чем через пять минут он снова вошел в зал, сопровождаемый несколькими людьми, некоторые из которых сопроводили его до конца зала, где находился король, и выстроились позади круга, в то время как остальные, состоящие из пленников и тех, кто их охранял, остались у двери, через которую они вошли.

Генри устремил взгляд на стоявшую там группу и, казалось, некоторое время внимательно изучал их в тишине, затем, повысив голос, воскликнул: "Приведите Симеона Ройдонского и Эдварда Дайрама".

Те двое, которых он позвал, немедленно двинулись вперед, сопровождаемые по бокам вооруженными людьми. Рыцарь опустил голову и уставился в землю, но слуга беспечно оглядывался по сторонам, не выказывая ни страха, ни сомнения.

- Сэр Симеон Ройдонский, - сказал король строгим тоном, как только преступник оказался в нескольких ярдах от него, - вы были подняты с оружием в руках против своей страны, и с вашей стороны было мудро открыто признаться в своих действиях. Я увещеваю вас сделать это, не обещая вам ничего, но ради облегчения вашей собственной души".

Рыцарь на мгновение остановился, посмотрел на Дайрема, затем на Ричарда Вудвилльского и ответил: "Мне не в чем признаваться, сир. Несправедливо изгнанный из своей страны, я не имел права считать себя англичанином; но я носил оружие не против вас, мой сеньор. Это было против моего врага, который стоит там. Я искал его, зная, что он в вашем лагере.

- Слабое оправдание, - ответил король. - И ты, должно быть, быстро сообразил, что он прибыл туда всего лишь накануне вечером. А ты, парень, - продолжал Генрих, обращаясь к Дайрему, - что тебе известно об этом рыцаре и его действиях?

- Очень мало, с позволения вашей светлости, - ответил Нед Дайрем. - Мне кажется, я видел его раньше, но где это было, я не могу точно сказать.

- Могу я задать один вопрос стражнику, мой господин? потребовал сэр Джон Грей. Генрих склонил голову, и рыцарь продолжил: "Эти двое мужчин разговаривали друг с другом в приемной?"

"Они несколько мгновений разговаривали на незнакомом языке, - ответил воин, к которому он обратился. - и когда мы разлучили их, они все еще время от времени переговаривались через всю комнату".

"Что ж, - ответил старый рыцарь, - это им мало что даст. У вас есть документы, сэр Уильям Филип?"

"Они здесь", - сказал казначей и вложил свиток в руку короля.

Генри небрежно взглянул на первую бумагу, сказав: "Это я знаю", но более внимательно изучил вторую и, дочитав ее до конца, повернулся к сэру Джону Грею и спросил: "Что это?" Я вижу, что это относится к человеку, стоявшему перед нами. Но как это было получено?

- Об этом говорится, мой господин, в вопросе номер четыре, который ваша светлость разрешили мне составить. Вы найдете их далее. Два следующих письма мне не нужно объяснять. Вопрос только в их подлинности, которая может быть доказана".

Король внимательно прочитал их все; а затем, взяв из нижней части свитка бумагу, которая, по-видимому, содержала длинный список вопросов, пронумерованный отдельно и написанный аккуратным почерком клерка, он прочитал его от начала до конца. Прочитав его, он повернулся к сэру Симеону из Ройдона и сказал: "Вы здесь обвиняетесь в тяжких преступлениях, сэр, помимо преступления, за которое вас схватили. Здесь указано, что вы приобрели оружие сэра Ричарда Вудвилла, когда оно было продано в Генте, у его людей, оставивших службу Бургундии, чтобы вернуться в Англию; и что вы взяли его имя, следуя за нашей армией вверх по Сомме и нападая на наши разрозненные отряды с предводителем вольных товарищей по имени Робине де Бурнонвиль. Так это или не так?"

"Это может быть доказано, мой сеньор, - сказал Ричард Вудвилльский, - ибо присутствующий здесь сэр Филип Бошан видел оружие, которым был схвачен этот кейтифф, и он может поклясться, что оно было подарено мне им самим".

"Я признаю, сир, что купил их, - ответил Симеон Ройдонский. - и как могли называть меня мои товарищи, я не знаю; но если они и называли меня Вудвиллом, то это была шутка; но никто не может сказать, что меня видели следующим за вашей армией сюда из Арфлера".

"Этого достаточно, этого достаточно", - сказал король. "От этого обвинения, Ричард, ты свободен", - продолжил он, поворачиваясь к Вудвиллу; а затем, возобновив допрос, продолжил спрашивать: "Перехватил ли ты, сэр Симеон Ройдонский, письмо от меня к этому доброму рыцарю и, подделав его подпись, написал ответ, отказываясь подчиняться моим приказам?"

Сэр Симеон Ройдонский вздрогнул и бросил свирепый взгляд на Неда Дайрема, как будто заподозрил, что его предали; но удивление, которое он увидел на лице этого человека, несмотря на сильное усилие подавить его, убедило его, что у Генри были другие источники информации; но, решительный до последнего, он ответил дерзким тоном: "Это ложь. Кто мой обвинитель?"

Король огляделся, и нежный музыкальный голос ответил: "Да!"

"Выступи вперед, выступи вперед", - сказал король. "Ha! кто вы? Я уже видел это прекрасное лицо раньше.

"Однажды, мой сеньор, - сказала Элла Брюн, подходя ближе, одетая в одежду, которую она надела сразу после смерти своего деда, - и тогда ваша светлость поступили так, как поступаете всегда, воздали должное и обидчику, и оскорбленным. Я обвиняю этого человека в совершении поступка, о котором вы упомянули, и многих других, еще более черных. Я обвиняю его в том, что он использовал того, кто стоит рядом с ним, Эдварда Дайрэма, выдававшего себя за слугу сэра Ричарда Вудвилльского, спустя долгое время после того, как тот был с позором изгнан из своей свиты, чтобы получить от посланца графа Шаролуа письмо, отправленное вашей светлостью. Скажи, - продолжала она, поворачиваясь к Дайраму, - разве это неправда?

Мужчина заколебался, покраснел и побледнел, но промолчал.

"Говори, - повторила Элла Брюн, - это твой последний шанс. Тогда прочтите это письмо, мой господин, — продолжала она, - от благородного графа Шаролуа, в котором он заявляет, что раскрыл этот грязный и подлый заговор и...

- Признаюсь, я сделалэто, - воскликнул Дайрам. - Я действительно получил письмо. Я помог подделать ответ, но он, он — Ричард Вудвилльский — ударил меня, и я поклялся отомстить.

- Что еще? Строго спросил король. - Если надеешься на жизнь, говори правду. Вы не осквернили рыцарского звания; вы не унизили благородное происхождение; вы не нарушили всего того, что должно сохранять честность и правдивость людей. Для тебя есть хоть какая-то надежда".

"Ха, негодяй!" — воскликнул Симеон Ройдонский, свирепо глядя на него; но Дайрам заколебался и замолчал, не отвечая; и Элла Брюн продолжила, указывая своей прекрасной рукой на бумаги, которые король держал перед собой раскрытыми, и требовательно, в то время как ее темные глаза строго смотрели в лицо Дайраму: "А из письма узника Монл'Джерри сэру Джону Грею, разве ты не стер слова, которыми оно заканчивалось — они были, если я правильно помню, "касающиеся моего выкупа", - и не изменил христианское название?" имя в заголовке?"

"Нет, нет", - яростно закричал мужчина, зная, что обвинение может повлиять на его жизнь. "Нет, я этого не делал — никто не видел, как я это делал; я говорю, что не делал".

- Дурак! - воскликнула Элла Брюн, дав ему время подумать. - Твоя ненависть была опасна для других, твоя любовь была опасна для тебя самого — Отдай мне этот кубок! Милорд король, могу ли я пожелать взглянуть на письмо, которое я назвал?"

Генри взял его из остальных и вложил ей в руку; и, опустив палец в чашку с прозрачной белой жидкостью, которую принесла страница сэра Джона Грея, она провела им по строке, непосредственно предшествующей подписи Ричарда Вудвилла. Король пристально смотрел на пергамент, пока она это делала, и, к своему удивлению, увидел, что упомянутые ею слова снова появились — правда, несколько слабые и расплывчатые, но достаточно разборчивые, чтобы показать, что смысл всего документа был искажен их стиранием.

"Этот несчастный человек, - сказала Элла Брюн, указывая на Дайрема, - в глупом приступе нежности к моему бедному "я" научил меня искусству восстанавливать давно стертые записи; и теперь, благодаря его собственному мастерству, я покажу вам его собственное мошенничество".

Генри обернулся с щедрой улыбкой искреннего удовольствия к Ричарду Вудвилльскому и сказал: "Я был уверен, что не ошибся, Ричард", - и протянул руку.

Молодой рыцарь взял его и прижался к нему губами, отвечая: "Вы редко бываете таким, сир; но это еще не все, или я ошибаюсь".

"Нет, с ним я покончила", - сказала Элла Брюн, глядя на Дайрема. - "Если он не думает, что, честно признавшись во всем и рассказав, как больший негодяй, чем он сам, заставил его переходить от одной ошибки к другой, заслужить прощение, дело, касающееся его, закрыто".

"Бесполезно скрывать это, - воскликнул Дайрам. - Не то чтобы я надеялся на милость, ибо это в прошлом; но я получу некоторое удовлетворение, наказав того, кто никогда не был благодарен ни за какую оказанную ему услугу".

— Ты служил себе, негодяй, и своим собственным страстям, а не мне! - воскликнул Симеон Ройдонский, и глаза его вспыхнули огнем.

- И как же вы обошлись со мной? - воскликнул Дайрам. - Это правда, мой повелитель, заполучить эту девушку— воплощение дьявола, какой она кажется!Я пожертвовал бы всем на свете; и когда, после того как я вступил в заговор с этим человеком, чтобы завоевать ее, — который из-за его плутовства едва не привел к ее гибели, — я признался в своей вине тому рыцарю, и он отверг меня, как собаку, я сделал бы то же самое, чтобы отомстить ему. Я нашел готовую помощь в добром сэре Симеоне из Ройдона, который любил его так же горячо, как и я. По очереди мы планировали и приводили в исполнение. Он придумал письмо, касающееся выкупа; он подсказал герцогу Орлеанскому и графу Арманьяку: я стер почерк и изменил надпись. Затем, опять же, я намекнул, что в купленных им доспехах и под именем их первого владельца он может последовать за вашим лагерем и опровергнуть подозрения в измене сэра Ричарда доказательствами, которые покажутся неоспоримыми; на самом деле, я не сомневался, что наш враг надолго задержится в Монл'Херри, но мало заботился о том, падет ли меч на одного рыцаря или на другого. Однако для полной уверенности меня послали в Монл'Херри; но я прибыл слишком поздно, чтобы предотвратить побег заключенного; и узнал, с чьей помощью это было совершено, только благодаря той прекрасной девушке, которая была там клерком, а теперь мадемуазель. Моя история рассказана, и мне не в чем оправдываться. Мы оба одинаково виноваты; мы оба любили и мы оба ненавидели; но я бы добровольно не причинил вреда той, кто теперь погубил меня. В этом, и только в этом, я лучше этого благородного рыцаря".

- Не хочешь ли ты еще что-нибудь сказать, прекрасная дева, о сэре Симеоне Ройдонском? - спросил Генри. - Если нет, я немедленно поступлю с ними обоими так, как они того заслуживают.

"Нет, я умоляю вас, сир, - воскликнул Ричард Вудвилльский, - прежде чем что-либо предпринять, выслушайте меня хоть минуту".

- Говори, говори, мой добрый друг, - ответил Генри.; — Я всегда готов выслушать все разумное - что бы ты сказал?

- Не знаю, хотелось бы вашей светлости, чтобы это было произнесено вслух, - сказал Вудвилл. - Это относится ко времени до вашего восшествия на престол.

- О да! говори, говори! - воскликнул Генри.; - Я не забыл Хэла из Хэднока. Что было в те дни?

- Ну, сир, вы, наверное, помните, - ответил Вудвилл, - что однажды весной, когда мы с этим благородным джентльменом, которого вы только что назвали, ехали верхом у ручья близ Данбери, мы обнаружили тело моей бедной кузины Кейт, утонувшей в воде. Человек, стоявший перед вами, счел нужным посеять грязные сомнения в самом верном и галантном джентльмене на свете, сэре Генри Дэйкре. Сейчас он лежит при смерти от ран, полученных под Азенкуром, и если что-то на земле и может спасти его, так это сознание того, что его доброе имя очищено от всех подозрений. Если бы этого человека можно было заставить заговорить и признать, что выдвинутые им обвинения были ложными, это было бы бальзамом на израненное сердце ".

"Нет, - воскликнул король, - его ложь так очевидна, его плутовство так велико, что обвинения из его уст - всего лишь пустой звук. И все же я слышал, как сэр Гарри Дэйкр позволил голому сомнению, подобно язве, терзать его покой. Говори, Симеон Ройдонский; и, если это твое последнее слово, говори правду. Вам что—нибудь известно о смерти Кэтрин Бошан? - и если да, то чья рука совершила это ужасное деяние?

- Сэра Гарри Дэйкра, - ответил Ройдон со злобной улыбкой, ибо он думал восторжествовать даже после смерти. - Полагаю, в этом никто не сомневается. А ваша светлость знает?

- Да, это так, - ответил Генри. - и у меня есть веские основания сомневаться в этом. Я послал этого человека навести справки, - и он указал на Дайрема. - и все, что он обнаружил, прошу вас, заметьте, джентльмены, указывало на то, что сэр Генри Дэйкр не мог совершить это преступление. Мне часто казалось, что этот негодяй узнал больше, чем рассказал мне. Так ли это, сэр? Я помню ваши обычаи в старые времена, когда вы рассказывали часть, а часть утаивали. Ты узнал что-нибудь еще?

- О нет, сир, - со смехом ответил Дайрем, бросив проницательный взгляд на Ричарда Вудвилльского. - Я ничего не знаю, но предполагаю, что это сделал сэр Генри Дэйкр.

"Милорд король, - сказала Элла Брюн, которая все время этого разговора хранила молчание, опустив темные глаза, - я могу сообщить вашей светлости информацию, которую вы ищете".

"Ha!— ты! - воскликнул Ройдон, глядя на нее горящими глазами. - Это все чистая ненависть. Отметь, если она не скажет, что это сделал я!"

- Ты это сделал! - ответила Элла, не сводя с него глаз. - Ты помнишь ночь после Обжорной мессы?— Я была там! Ты помнишь, как прятался под ивами на берегу ручья со стороны аббатства?—Я был там! Помните ли вы, как пришла дама и попросила информацию, которую вы обещали предоставить, и как вы набросились на нее со словами любви и пытались отвоевать ее у обещанного мужа?— Я был там!"

- Ложь! ложь! все ложь! - воскликнул сэр Симеон Ройдонский; но лицо его, когда он говорил, было смертельно бледным.

"Если ты все видела, прекрасная дева, - сказал король, - почему ты сразу не изобличила убийцу?"

"Я видела все, кроме последнего акта, мой господин", - ответила Элла Брюн. "Приехав из Саутгемптона с бедным стариком, которого этот рыцарь впоследствии убил, мы нашли приятное развлечение для нашей музыки в коттедже Эбботс-Энн. Утомленный шумом и весельем, я вышел и сел под деревьями; я был свидетелем того, что я сказал; но затем, чтобы не быть подслушивающим, я улизнул. Однако, когда я услышал об убийстве, я хорошо знал, кто это сделал, — потому что леди ответила ему презрительно, — и я должен был рассказать эту историю сразу, но старик запретил мне, показав, что мы бедные бродячие менестрели и что моя история против благородных и великих не будет принята во внимание; и все же я уверен, что это сделали его руки ".

- Выкладывайте! - воскликнул Ройдон. - неужели король Англии станет слушать такую пустую сказку? разве он не прогонит с презрением из своего присутствия шарлатана, который без единого свидетеля выдвигает такое обвинение из чистой ненависти?"

- Без одного свидетеля - нет, - ответила Элла Брюн. - У меня есть один.

- Позовите его! - приказал Генри. - Если этот человек сможет снять с себя обвинение, он получит прощение за все остальное.

Элла Брюн подняла руку и поманила кого-то, стоявшего позади круга, который несколько сблизился вокруг того места, где происходила эта сцена. Тотчас же — пока сэр Джон Грей расступался — дама, одетая в одеяние послушницы, с плотно закрытым лицом, встала между королем и Симеоном Ройдонским.

"Это мой свидетель", - сказала Элла Брюн; и пока она говорила, другая сняла вуаль.

Симеон Ройдонский отшатнулся с лицом, бледным как смерть, восклицая: "Екатерина!— Она жива! она жива!"

- Да, но не по вашей воле, - ответила Кэтрин Бошан, — ибо вы долгое время считали меня мертвой - мертвой от вашей собственной руки. Мой господин король, - продолжала она, - все, что сказала эта превосходная девушка, правда. В ночь, которую вы хорошо помните, горя желанием узнать от этого человека, кем вы были на самом деле, я искал его на берегу ручья, где он обещал подождать и рассказать мне об этом и других вещах, которые, по его словам, почти затронули меня. С моей стороны было нехорошо так поступать; но я уже натворил много плохого до этого, и у меня не было угрызений совести. Он сказал мне, кто вы; а затем, видя, что между мной и бедным Гарри Дэйкром не было большой любви, он попытался завоевать мое богатство, побудив меня нарушить договор с моим обещанным мужем и выйти за него замуж; что внушило ему такую тщеславную мысль, я не знаю; но я смеялась и дразнила его с горьким презрением; и тогда он сказал мне, что я должна принадлежать ему или умереть. Сначала я ничего не испугался, но когда я увидел, что он поднял руку и схватил меня за горло, я громко закричал, призывая на помощь, и стал изо всех сил отбиваться. Однако он овладел мной в одно мгновение и бросил в ручей. Падая, я поклялся, что, если Небеса пошлют мне помощь, я совершу паломничество к святому Иакову Галисийскому. Воды, однако, вскоре сомкнулись над моей головой, и в один ужасный момент, который у меня был для размышлений, — как будто прошлое прояснилось и осветилось вспышкой молнии, — все ошибки и безумства моей прошлой жизни предстали передо мной отчетливо и ярко, лишенные тщеславного воображения, которым я их прикрывал. Я снова поднялся на мгновение в воздух; и тогда я поклялся, что, если Бог пощадит меня, я принесу себя в жертву алтарю и, отрекшись от всего, что заманило меня в ловушку, проживу остаток времени в покаянии и молитве. Однако вскоре я потерял все воспоминания, и когда впервые очнулся, как ото сна, в сильной слабости и агонии, я обнаружил, что меня несут в носилках по направлению к аббатству. Сознание быстро вернулось ко мне, и когда в следующий раз я очнулся от этого унылого сна, единственными людьми рядом были мой добрый дядя Ричард, аббат, и старый монах из его монастыря. Как только я смог говорить, я рассказал им о своих обетах и пообещал хранить мое выздоровление в глубокой тайне до тех пор, пока я не приму постриг. Однако совершенные деяния вынуждают меня сейчас выступить вперед и сказать правду. Я сказал это просто и без утайки; но все же я хотел бы умолять сохранить жизнь этому человеку. По отношению к нему, как и к другим, у меня были большие недостатки, и ни к кому больше, чем к бедному сэру Гарри Дэйкру. Однако через месяц мои обеты будут приняты, и он будет свободен; но я не хотел бы омрачать покой, с которым я отрекаюсь от мира, навлекая смерть на голову моего непутевого кузена; и вы, сир, после такой великой победы вполне можете позволить себе помилование.

Но Генрих махнул рукой: "О нем ни слова!" - сказал он. "Обвиняемый во множестве преступлений, я отдаю его под суд; и приговору его судей я подчинюсь. Уведите пленников и держите их под надежной охраной; еще одно слово, прекрасная леди, - продолжал он, когда стражники уводили Симеона Ройдонского и Неда Дайрема из зала заседаний. - Как так удачно получилось, что вы оказались здесь сегодня?

- Я много путешествовала, мой сеньор, - ответила Кэтрин Бошан более веселым тоном. - Совершила паломничество и часть послушничества провела в келье ордена, которую выбрала недалеко от Дижона. Возвращаясь, я встретился с несколькими канониссами, которые путешествовали под эскортом бургундских войск, и вместе с ними отправился в Перонн, откуда под эскортом сэра Ричарда Вудвилльского и в сопровождении этой доброй девушки прибыл сюда. Я не стану отнимать у вас время, мой сеньор, рассказывая обо всех приключениях, которые постигли меня по дороге; но я должен попросить прощения у моего благородного кузена Ричарда, находящегося здесь, за то, что я несколько поддразнил его в Вестминстере и Ньюпоре и нанес ему еще худший удар в Генте письмом сэру Джону Грею. Но, честно говоря, я думала, что он был более легким любовником, чем он показал себя, и теперь, когда я все знаю, я от всего сердца прошу у него прощения".

"Ты поняла, милая Кейт, - ответил Ричард Вудвилльский. - Но тебе еще предстоит услышать кое-что, - продолжал он в своей прямолинейной манере, - и, возможно, кое-что из этого покажется тебе не очень приятным".

- Нет, я все слышала, - ответила Кэтрин Бошан, - но я больше не стою на пути той любви, которая, как я давно видела, обратилась к другому, когда я сама отвергла ее. Мои клятвы у алтаря устранят все препятствия, и я верю, что Дэйкр увидит во мне сестру и друга, хотя это всего лишь для того, чтобы попрощаться со мной навсегда.

- И я, Вудвилл, - сказал король, поворачиваясь к молодому рыцарю, - я тоже попросил бы у вас прощения, если бы когда-нибудь действительно подозревал вас. Однако это не так; и здесь есть многие, кто может засвидетельствовать, что, хотя я хотел, чтобы вас заставили доказать вашу невиновность, я никогда не сомневался, что вы сможете это сделать. Однако за оказанные услуги и совершенные подвиги, а также в качестве компенсации за многое, что вы перенесли, я дарю вам половину конфискованных владений предателя сэра Томаса Грея, чтобы вы навсегда принадлежали нам и нашим наследникам, в обмен на булаву, подобную той, которой был повержен противник моего брата Хамфри в день Азенкура. Сэр Джон Грей, мой старый добрый друг, я думаю, тебе тоже есть что подарить. Пойдемте, дайте мне посмотреть, как это будет сделано", - и, выведя вперед Ричарда из Вудвилла, он подвел его к Мэри Грей. Старый рыцарь вложил ее руку в свою, и король сказал: "Benedicite".

Элла Брюн отвернулась. Ее щеки пылали, но в глазах не было слез, и не прошло и нескольких месяцев, как она стала монахиней в одном монастыре с Кэтрин Бошан.

* * *


OceanofPDF.com

Примечания

*

[1] В то время английская знать обычно сбривала бороду; но многие бароны старшего поколения все еще сохраняли ее, и я очень часто нахожу усы на изображениях молодых рыцарей того времени.

[2] Распространенное выражение низших классов лондонцев в старые времена.

[3] Записанные слова Генри Чичли, архиепископа Кентерберийского.

[4] Баррос, дек. i. библиотека. i.

## глава 6.


[5] Во многих странах очень строго соблюдалось различие положения, если не рождения, особенно за едой; и я думаю, что именно Мейрик упоминает ордонанс какого-то иностранного принца, по которому никому не разрешалось, согласно рыцарскому званию, сидеть за столом с рыцарем, если только он не был арбалетчиком, сыном рыцаря.

[6] Его последующее продвижение к графству Танкервилль было достигнуто благодаря боевым подвигам, что показывает, что в то время он, должно быть, был еще здоров.

[7] Далле Грит.Эта огромная пушка, или бомбарда, была выкована для осады Ауденарде в 1382 году и имеет почти двадцать футов в длину и около одиннадцати в окружности.

[8] Некоторые авторы, и особенно Монстреле, представляют герцога Бургундского совершившим побег из леса Вильнев-Сен-Жорж; но у читателя, конечно, не может быть ни малейших сомнений в том, что автор настоящей правдивой истории, подобно всем другим современным историкам и критикам, лучше знаком с событиями далеких времен, чем бедные невежественные люди, которые жили в те времена.

[9] Возможно, необходимо отметить, что упомянутый здесь инцидент не вымышленный, а зафиксированный исторический факт, наиболее позорный для тех, кто разыгрывал предательское жонглирование.

[10] В тот период, о котором мы говорим, на этот термин сильно повлияли не только короли, но и вся могущественная знать.

[11] Странным упущением со стороны историков того времени является то, что, рассказывая о побеге Джона из Кроя, они не упомянули имени Ричарда Вудвилльского.

[12] Фактическое отстранение канонисс Камбре произошло несколько месяцев спустя. OceanofPDF.com