# Перекличка Собрание сочинений Арнольда Беннета

Арнольд Беннет

Содержание

ПЕРЕКЛИЧКА

Содержание

ЧАСТЬ I

Глава I - Новое жилье

Глава II - Маргарита

Глава III - Поденщица

Глава IV - Обед

Глава V - Чай

Глава VI - Ужин

Глава VII - Разрыв

Глава VIII - Вдохновение

Глава IX - Конкуренция

ЧАСТЬ II

Глава I - Триумф

Глава II - Перекличка

Глава III - В машине

ПЕРЕКЛИЧКА

* * *

АРНОЛЬД БЕННЕТТ


OceanofPDF.com


*

Перекличка

Впервые опубликована в 1918 году

ISBN 978-1-63421-491-9

Duke Classics

(C) 2015 Duke Classics и ее лицензиары. Все права защищены.


Несмотря на то, что было приложено все усилия для обеспечения точности и достоверности информации, содержащейся в этом издании, duke Classics не несет ответственности за какие-либо ошибки или упущения в этой книге. Компания Duke Classics не несет ответственности за убытки, понесенные в результате доверия к точности или актуальности информации, содержащейся в этой книге.


OceanofPDF.com

Содержание

*

ЧАСТЬ I

Глава I - Новое жилье

Глава II - Маргарита

Глава III - Поденщица

Глава IV - Ленч

Глава V - Чай

Глава VI - Ужин


Глава VIII - ВдохновениеChapter VIII - Inspiration

Chapter IX - Competition

Глава I - Триумф


Глава III - В машине.

Chapter III - In the Machine


OceanofPDF.com

ЧАСТЬ I

*


OceanofPDF.com

Глава I - Новое жилье

*

Я

В комнате для учеников офиса Lucas & Enwright, architects, Рассел-сквер, Блумсбери, Джордж Эдвин Кэннон, отличник, склонился над большой чертежной доской и посмотрел снизу вверх на мистера Энрайта, главу фирмы, который с сигаретой и тростью направлялся к выходу после того, что он назвал хорошим рабочим днем. Был шестой час вечера в начале июля 1901 года. Справа от Джорджа была открыта дверь, ведущая в комнату директора, а слева еще одна открытая дверь, ведущая в другие комнаты и на лестницу. Высокие покои были полны усталости, но вокруг Джорджа, который работал допоздна, витал тонизирующий пар сознательной добродетели. Было видно и слышно, как Хаим, фактотум, двигается в своей каморке, которая отделяла кабинеты от лестницы. В комнатах, которые вскоре опустеют и будут заперты, на закате дня трое мужчин собрались вместе, как выжившие.

- Насколько я понимаю, вы собираетесь сменить место жительства, - сказал мистер Энрайт, остановившись.

- Значит, мистер Оргрив вам сказал? - Спросил Джордж.

"Ну, он мне точно не сказал...."

Джон Оргрив был младшим партнером мистера Энрайта; и почти два года, с тех пор как Джордж приехал в Лондон из Пяти городов, он жил с мистером и миссис Оргрив в Бедфорд-парке. Оргривы тоже происходили из Пяти городов. Люди Джона и Джорджа были тесно связаны с местными летописями.

Ученик и директор незаметно переглянулись, молча обмениваясь туманными, злобными, невыразимыми критическими суждениями в адрес Джона Оргрива и его жены.

- Ну, а я - да! - наконец сказал Джордж.

- Куда ты направляешься? - спросил я.

- Еще ни капельки не освоился, - сказал Джордж. - Хотел бы я жить в Париже.

- Париж вам пока не слишком понравится, - добродушно рассмеялся мистер Энрайт.

- Полагаю, что нет. Кроме того, конечно...

Джордж говорил тоном искреннего почтения, что очень польстило мистеру Энрайту, поскольку стало окончательным доказательством того авторитета, который этот седой, морщинистый и странный Человек, член Совета Королевского института британских архитекторов, приобрел в глазах этого чрезвычайно независимого, энергичного человека, Джорджа Эдвина Кэннона. Мистер Энрайт недавно был с визитом в Париже, и Джордж сдавал Промежуточный экзамен. "Вы можете присоединиться ко мне здесь на несколько дней после экзамена, если хотите", - прислал мистер Энрайт. Это было знакомство Джорджа с Континентом, и обстоятельства для этого были почти идеальными. Целую неделю глубоко опытный знаток всех искусств владел тонким, нетерпеливым, отзывчивым девственным умом в своей власти. День за днем он наблюдал и направлял его среди совершенно новых ощущений. Никогда еще мистер Энрайт не получал такого удовольствия, и в конце он с удовлетворением осознал, что представил Джорджу Париж в надлежащем ракурсе и, возможно, спас юношу от многолетнего блуждания ощупью в неверном понимании. Что касается Джорджа, то все его предвзятые представления о Париже были разрушены или поколеблены. Например, в четырехугольниках Лувра мистер Энрайт, указывая на нижнюю часть каменной скамьи, которая занимает большую часть стен, сказал: "Посмотрите на этот изгиб". Больше ничего. Никаких восторгов по поводу скульптур Жана Гужона и Карпо или чудесной гармонии восточного фасада! Но взмах трости в сторону полускрытой лепнины! И Джордж с трепетом ощутил, каким изысканным, оригинальным и скромным был этот изгиб. Внезапно и волшебным образом его глаза открылись. Или, возможно, рассеялся обманчивый туман, и открылся настоящий Лувр во всей его эзотерической и единственно подлинной красоте....

- Почему бы тебе не позвонить в Челси? - бросил мистер Энрайт через плечо, направляясь к лестнице.

- Я думал о "Челси".

- Вы были! - мистер Энрайт снова на мгновение запнулся. - Это единственное место в Лондоне, где структура общества хоть немного похожа на парижскую. Черт возьми, на Кингз-роуд бакалейщики знают, что к чему! - Последнее странное замечание мистер Энрайт сделал, обращаясь к входной двери, и исчез.

"Забавная бухточка!" Джордж снисходительно высказался мистеру Хаиму, который сразу после этого прошел через комнату к своему ежевечернему занятию по сбору и осмотру разбросанных инструментов на великолепной чертежной доске директора.

Но мистер Хаим, хотя, возможно, и улыбался очень редко, не стал бы компрометировать себя одобрением критики в адрес своего работодателя. Джордж был всего лишь эпизодом в вечной карьере мистера Хаима в Lucas & Enwright's.

Когда фактотум вернулся в комнату учеников, Джордж выпрямился, разгладил брюки и восхищенно уставился на свои элегантные яркие носки.

"Дай-ка я посмотрю", - сказал Джордж очень дружелюбным тоном. -Вы живете где-то в Челси, не так ли?

"Да", - ответил мистер Хаим.

- Местонахождение, если это не грубый вопрос?

- Ну, - доверительно и доброжелательно сказал мистер Хейм, плененный юношеским обаянием Джорджа, - это недалеко от "Редклифф Армз". Он упомянул "Редклифф Армз" так же, как мог бы упомянуть банк, площадь Пикадилли или Гибралтар. "Александра Гроув, дом № 8. По правде говоря, этот дом принадлежит мне".

"Черт возьми, что ты делаешь!"

- Да. Разумеется, на правах аренды. В этом районе нет свободных владений!

Джордж увидел нового и неожиданного мистера Хаима. Он был впечатлен. И он был рад, что никогда не нарушал офисной традиции относиться к мистеру Хаиму с уважением, которого обычно не проявляют к фактотумам. Он видел собственника, налогоплательщика и человеческое существо за очками шаркающего, довольно потрепанного, церемонного фамильяра, который ежедневно появлялся в этих комнатах с десяти до шести. Его заинтересовал живой феномен, который до сих пор никогда не возбуждал его любопытства.

- Вы действительно искали жилье? учтиво спросил мистер Хаим.

Джордж колебался. - Да.

- Возможно, у меня есть кое-что, что могло бы вам подойти.

Джорджу казалось, что события, замаскированные под простые слова, подталкивают его вперед.

"Я бы хотел взглянуть на это", - сказал он. Он должен был это сказать; другого выхода не было.

Мистер Хаим поднял руку. - В любой удобный вечер.

- Тогда как насчет сегодняшнего вечера?

"Конечно", - согласился мистер Хаим. На мгновение Джорджу показалось, что мистер Хаим собирается пригласить его на ужин. Но мистер Хаим не собирался приглашать его на ужин. - Скажем, около девяти? он предложил с учтивостью, даже более мягкой, чем обычно.

Позже Джордж сказал, что сам запрет офис и оставит ключ у экономки.

"Это место нельзя пропустить", - сказал мистер Хаим, уходя. "Это между Работным домом и Редклиффом".

II

На углу, над которым возвышался "Королевский вяз", который на большой дороге от площади Пикадилли до Патни был трактиром и стоянкой, уступающей по значимости только "Редклифф Армз", ночь опустилась раньше, чем следовало, из-за огромной дождевой тучи, нависшей над Челси. Упало несколько капель, но таких теплых и нежных, что они не были похожи на настоящий дождь, и сентиментальные люди не могли поверить, что они намокнут. Люди, таинственным образом появлявшиеся из темноты, скапливались на тротуарах, задерживались на несколько мгновений и исчезали в омнибусах, которые незаметно увозили их прочь. Время от времени какой-нибудь человек выходил из омнибуса, торопливо шел вперед и терялся во мраке. Омнибусы, все белые, въезжали на тротуар по внутреннему повороту, останавливались, пока кондуктор, подняв руку к шнурку звонка, апатично бормотал названия улиц и трактиров, а затем они снова трогались с места на внешнем повороте под нетерпеливый двойной звон колокола. На востоке тянулся высокий ряд больниц, а на западе башня Работного дома смутно вырисовывалась на фоне мрачного неба.

Капли дождя стали очень крупными и тяжелыми, и путешественники, вместо того чтобы ждать на обочине, укрылись за стеной Королевского вяза. Джордж теперь был среди этой группы, так сказать, выброшенный, как и все остальные, из лондонского решения. Джордж был из того возраста, который не допускает дождя или который верит, что он невосприимчив к обычным последствиям воздействия дождя. Когда ему советовали, особенно женщины, защититься от коварства погоды, он всегда уверенно заявлял, что с ним "все будет в порядке". Таким образом, с палкой и соломенной шляпой он мог противостоять ужасным опасностям. Это была разновидность доблести, которую часто оправдывали события. Действительно, в целом с ним все было в порядке. Но сегодня вечером, когда он шел пешком от вокзала Южного Кенсингтона в совершенно незнакомом ему районе, его напугали угрожающие шлепки крупных капель. Реальность встала перед ним лицом к лицу. Его испуганная мысль пронеслась: "Если я немедленно ничего не предприму, то промокну насквозь". Невозможно показаться промокшим у старого Хаима! Поэтому он отказался от всех своих претензий на магическую неуязвимость и бросился под карниз Королевского Вяза, чтобы присоединиться к группе омнибусов.

Он не гармонировал с omnibus group, будучи одновременно слишком элегантным и слишком пылким. Его надлежащей ролью в сложившихся обстоятельствах было бы "запрыгнуть в экипаж"; но свободных экипажей не было, и, более того, по определенным финансовым соображениям он зарекся пользоваться экипажами до определенной даты. Он расценивал ситуацию как "довольно забавную", и он каким-то образом знал, что группа понимает и ценит и, возможно, возмущена его высокомерным и терпимым отношением. Омнибус бледно вырисовывался в свете фонаря Королевского Вяза, бока лошадей и высокий фартук кучера блестели от дождя. Он бросился к вагону; вся группа бросилась наутек. - Все внутрь! - неумолимо приказал кондуктор. Динь-динь! Он исчез, мерцая своим загадочным грузом вдалеке. Джордж снова отвернулся к стене, униженный. Казалось неправильным, что кондуктор включил его в группу обычных пассажиров омнибуса и опоздавших работников. Кондуктору следовало бы проявить сдержанность.... Он протянул руку. Дождь капризным образом прекратился! Он ушел весело и торжествующе. Он был вновь наделен магической неуязвимостью.

Подоплека его мыслей была разнообразной. События грандиозной автомобильной гонки из Парижа в Берлин, которая закончилась почти неделю назад, все еще светились в его памяти. И тот факт, что король Эдуард VII проехал на машине от Пэлл-Мэлл до Виндзорского замка за шестьдесят минут, был прекрасным подарком. Тогда он немного беспокоился о Средиземноморском флоте. Он ничего не знал об этом, но как добропорядочный гражданин в минуты досуги, как и многие другие добропорядочные граждане, подозревал, что со Средиземноморским флотом не все в порядке. Что же касается войны, то он начал интересоваться ею только последние шесть месяцев, и его уже тошнило от нее. Он знал, что буры только что разгромили британский военный поезд, и его отношение к подобным методам ведения боя было довольно суровым и презрительным; он не считал их "войной". Однако кажущееся постоянство войны было великолепно компенсировано победой братьев Доэрти над американскими чемпионами по лаун-теннису в мужском парном разряде на Уимблдоне. Кто мог ожидать, что братья победят после поражения R.H. от мистера Гора в одиночном разряде? Джордж больше всего опасался, что американцы победят, и их свержение братьями-близнецами показало Джорджу, который считал себя серьезным знатоком дела, что Британия продолжает существовать и что новая национальная самооценка, стремление к эффективности, возможно, в конце концов, довольно абсурдна.

Среди этих и подобных мыслей, а также бесчисленных второстепенных мыслей о самом себе, в самом центре его сознания и занимая почти все его пространство, была обширная мысль, навязчивая идея о его собственной потенциальной силе и ее реализации. Эгоизм Джорджа был потрясающим и таким же правильным, как любое другое естественное явление. Он должен был преуспевать. В его план было включено много денег, но просто как побочный продукт. Он должен был быть великим архитектором, и — что не менее важно — он должен был быть публично признан великим архитектором, а признание не могло прийти без денег. Для него вся сотворенная вселенная была средством достижения его цели. Он не использовал бы это незаконно, но он использовал бы это. Он использовал это так хорошо, как только умел, и с независимостью, которая была столь же полной, сколь и бессознательной. В вопросах, в которых его инстинкт не подсказывал ему, как действовать, Джордж всегда был готов к тому, чтобы его научили; более того, его уважение к эксперту было поистине почтительным. Но когда его инстинкт начал действовать, он ни с кем не советовался и ни с кем не считался, будучи глубоко уверенным, что ему дарована непогрешимая мудрость. (И опыт, похоже, его ничему не научил.) Таким образом, в вопросе о жилье в Лондоне, хотя до совершеннолетия ему оставалось еще два года и у него не было никаких средств, кроме кошелька его отчима, Эдвина Клейхэнгера, он решил покинуть Оргривз, не спросив и даже не поставив в известность своих родителей. В своем следующем письме домой он, без сомнения, небрежно проинформирует их о том, что он намеревался сделать или фактически сделал, и, если последуют возражения, он искренне возмутится ими.

Характерный пример его независимости произошел, когда в незрелом семнадцатилетнем возрасте он уехал из Пяти городов в Лондон. После замужества его матери за Эдвином Клейхэнгером его собственная фамилия была неофициально изменена для него на Клейхэнгер. Но за несколько дней до отъезда он объявил, что, поскольку Клейхенджер - это не его фамилия и что он предпочитает свое собственное имя, отныне он должен быть известен как Кэннон, по имени своего отца. Он не призывал к дискуссии. Вслед за этим мистер Клейхэнгер сказал ему наедине, как светский человек другому: "Но на самом деле ты не имеешь права носить фамилию Кэннон, сынок". "Почему?" "Потому что твой отец был тем, кого обычно называют двоеженцем, и его брак с твоей матерью не был законным. Я подумал, что воспользуюсь этой возможностью, чтобы рассказать тебе. Тебе не нужно ничего говорить своей матери — если, конечно, ты не чувствуешь, что должен ". На что Джордж ответил: "Нет, я не буду. Но если Кэннон была фамилией моего отца, я думаю, что все равно возьму ее. И она у него была. Двоеженство его отца, по-видимому, не повлияло на него. После дальнейших расспросов он узнал, что его отец, возможно, жив, а возможно, и мертв, но если он жив, то находится в Америке.

Нескольких слов мистера Энрайта о Челси было достаточно, чтобы превратить Челси в Элизиум, в Рай, почти в Париж. Ни в одном другом квартале Лондона не жил начинающий архитектор. Как только Хаим ушел, Джордж начал искать информацию о Челси в библиотеке офиса, а поскольку мистер Энрайт был активным членом Общества по изучению памятников Большого Лондона, библиотека сослужила ему хорошую службу. За полтора часа он усвоил кое-что из исторической топографии Челси. Он знал, что Фулхэм-роуд, по которой он сейчас шел, была границей Челси. Он знал, что трактир "Королевский вяз" получил свое название от традиции, согласно которой Елизавета когда-то укрывалась от дождя под вязом, стоявшим на этом самом углу. Он знал, что Челси был "деревней дворцов" и какую роль играла Темза в великолепной жизни этой деревни. Тайная резиденция Тернера в Челси под странным псевдонимом адмирал Бут вызвала восхищение Джорджа; ему понравилась идея скрытых убежищ и великолепных, причудливых псевдонимов. Но главной фигурой Челси для Джорджа был сэр Томас Мор. Он мог видеть сэра Томаса Мора, прогуливающегося по своему величественному саду у реки, обняв короля за шею, Гольбейна рядом, почтительных августейших прелатов и ворчливую жену на заднем плане. И он мог видеть, как сэр Томас Мор отправляется на своей барже в последнее путешествие к Тауэру, а дочь сэра Томаса Мора возвращается на той же барже с головой своего отца на борту. Любопытно! Он завидовал сэру Томасу Мору.

"Чертовски плохая башня для деревни дворцов!" - подумал он, но не о Лондонском тауэре, а о башне Работного дома, к которой он теперь приближался. Он думал, что мог бы спроектировать башню несравненно лучшего качества, чем эта. И он видел себя в будущем архитектором огромных памятников, прогуливающимся по вечерам в собственном огромном саду с другими выдающимися и остроумными людьми.

Но в истории "Челси" были громкие имена, помимо Мора и Тернера. Не имена людей! Креморн и Ранелаг! Креморн на западе и Ранелаг на востоке. Легенда об этих исчезнувших курортах удовольствий и порока пробудила в нем тоску и чувство романтической красоты, особенно Ранелаг с его ротондой. (Он хотел, когда придет время, быть утонченно порочным, поскольку хотел быть всем. Архитектор не мог быть великим, не будучи всем.) Он представил себя в Ротонде с ее шестьюдесятью окнами, бесчисленными буфетами, огромными картинами, оркестром посередине, и дорогой и озорной толпой, ходящей круг за кругом по циновкам, и приглушенными шагами, и шуршанием поездов по циновкам, и притворными улыбками, и шепотом, и ревом оркестра, и запахом ламп и свечей.... После этого Эрлс-Корт превратился в бедное, безвкусное, неприглядное заведение.

Пройдя под башней Работного дома, он оказался на боковой улочке, которая, согласно описанию Хаима, должна была называться Александровой Рощей. Однако большой фонарь на углу не давал никаких указаний, и в темноте нельзя было разглядеть никаких надписей на глухих стенах ни одного из угловых домов на Фулхэм-роуд. Несомненно, днем на улице была видна табличка, но городские власти, очевидно, верили, что ночь наделила незнакомца даром прорицания. Джордж нерешительно свернул в таинственное ущелье, в котором горели два собственных тусклых фонаря и которое заканчивалось высокой стеной, за которой виднелись недосягаемые деревья — возможно, роща Александры. Тишина и зачарованная неподвижность царили в ущелье, в то время как на Фулхэм-роуд, менее чем в ста ярдах отсюда, в обычном мире с грохотом проезжали омнибусы и изредка извозчичий экипаж. Джордж вскоре решил, что находится не в Александра-Гроув, из-за размеров домов. Он не мог представить мистера Хаима владельцем одного из них. Они возвышались парами в полумраке, отгороженные от тротуара оштукатуренной садовой оградой и низкими кустами. У них были двойные фасады, и их двери располагались на верхушках пролетов побеленных ступеней, видневшихся сквозь прутья железных ворот. У них было три этажа над цокольным этажом. Тем не менее, он искал дом № 8. Но точно так же, как у улицы не было названия, у домов не было номеров. Можно было различить только дом № 16; на его слабо освещенном фонаре были цифры. Он пошел обратно, лениво считая.

Затем, среди занавешенных фасадов и закрытых ставнями окон, он увидел через дорогу яркий луч из подвала. Он пересек улицу и заглянул в калитку, и ему внезапно открылся интерьер. У окна комнаты сидела молодая женщина, склонившись над столом. Газовая горелка на кронштейне в стене, на несколько дюймов выше ее головы и на расстоянии фута от нее, отбрасывала яркий свет на ее лицо и волосы. Светящаяся живая картина, обрамленная окном в темноте, мгновенно очаровала его. Все великолепные образы прошлого поблекли, были опровергнуты, обесценились и уничтожены этой яркой реальностью, такой настоящей и такой близкой к нему. (Тем не менее, на мгновение он подумал о ней как о дочери сэра Томаса Мора.) Она рисовала. Она рисовала всем своим умом и сердцем. Время от времени, едва поворачивая голову, она бросала взгляд в сторону, на бумагу, лежавшую слева от нее на столе.... Казалось, она ищет в ней какую-то тайну, а затем возвращается к рисованию. Она не была ни темноволосой, ни белокурой; она была миловидной, возможно, красивой; у нее были красивые губы, а нос за ноздрями соединялся со щекой изящным контуром, похожим на крошечную луковицу. Да, она была великолепна. Но его покорило не столько ее свежее физическое обаяние, сколько восторженная и чрезвычайная жизнестойкость ее существования.... По ее жестам и инструментам на столе он понял, что она не любительница. Она была профессионалом. Он подумал: Челси!... Чудесное место, Челси! Он должен был понять это давным-давно. Он представлял себе Челси, полный таких картин, — единственный настоящий дом красоты и романтики.

Затем от удара одной-единственной идеи кровь застучала в его жилах. Ему стало жарко. Он покраснел. У него были ощущения покалывания по всей спине, в ногах и руках. Это было так, как будто он попал в сомнительную ситуацию. Хотя он был совершенно невинен, он чувствовал, что ему есть чего стыдиться. Идея заключалась в том, что она была похожа на старого Хаима лицом! Нелепая идея! Но она действительно была похожа на старого Хаима, особенно мочкой носа. И губами тоже. И было смутное, общее сходство. Абсурд! Это была фантазия.... Ему бы не хотелось, чтобы кто-нибудь наблюдал за ним в тот момент, застал его врасплох, наблюдая за ней. Он услышал безошибочные шаги по тротуару. К ним мрачно приблизился полицейский. Полицейские иногда бывают очень кстати. Джордж отвел взгляд и с восхитительной небрежностью огляделся по сторонам.

- Офицер, это Александра Гроув? (Отчим научил его обращаться ко всем полицейским "офицер".)

- Так и есть, сэр.

- О! Так, который из них номер 8? Там нет номеров.

- Ближе к нему и быть не могло, сэр, - сухо сказал полицейский и указал на большую цифру, хорошо заметную на широком столбе ворот. Джордж не осматривал столб ворот.

- О! Спасибо!

Он поднялся по ступенькам, в густом полумраке портика нащупал звонок и позвонил. Он был чрезвычайно взволнован, выжидал, опасался и озадачен. Он услышал, как дождь крупными каплями застучал по ступенькам. До этого момента он не замечал, что дождь начался снова. Внизу звякнул звонок. Свет в подвале погас. Он снова покраснел. Дрожа, он подумал: "Она сама подходит к двери!"

III

"Некоторое время назад мне пришло в голову, - сказал мистер Хаим, - что, если вам когда-нибудь понадобятся комнаты, я, возможно, смогу вам подыскать".

- В самом деле! - пробормотал Джордж. После того как молодая женщина провела его в комнату, которая сразу же исчезла, он теперь приходил в себя от нервозности, вызванной этим волнующим появлением, и возвращался к своему обычному поведению опытного и уравновешенного светского человека. Он почувствовал облегчение оттого, что она ушла, и все же очень сожалел о ее отъезде и вопреки страху надеялся, что она скоро вернется.

"Да!" - сказал мистер Хаим как бы торжествующе, как человек, который долгие годы шептал себе: "Час настанет". Этот час настал.

Мистер Хаим удивил Джорджа. В своей гостиной мужчина казался намного старше, чем в офисе — его волосы поредели и поседели, а на лице появилось больше морщин. Но самым удивительным в нем было то, что у него был дом, и он был в нем хозяином, и у него были интересы, отличные от интересов фирмы Lucas & Enwright. До того дня Джордж никогда не представлял себе этого человека отдельно от Рассел-сквер. И вот он курил сигарету в мягком кресле, на нем были красные сафьяновые тапочки, и его называло "отцом" действительно потрясающее создание в тонкой белой блузке и синей юбке.

Молодая девушка, открывая входную дверь, спросила: "Ты хочешь увидеть отца?" И в тот же миг, как эти слова сорвались с языка, Джордж понял, что она могла бы сказать: "Ты хотел увидеть отца?" ... на идиоме продавщицы или клерка, и что, если бы она сказала "сделала", он был бы серьезно разочарован и обижен. Но она этого не сделала. Конечно, она этого не сделала! Конечно, она была неспособна на такое высказывание, и с его стороны было глупо думать иначе, даже на мгновение. Она была художницей. Совершенно непохожая на светловолосую и пышнотелую миссис Джон Оргрив (и это тоже хорошо, потому что миссис Джон с ее вечной женственностью действовала ему на нервы), мисс Хаим, без сомнения, была такой же леди и, вероятно, на вид более культурной, в истинном смысле этого слова. И все же мисс Хаим ни в малейшей степени не открылась ему в холле, когда указала на хранилище для его шляпы и трости и открыла дверь гостиной. Она едва заметно улыбнулась. Действительно, она не улыбнулась. Она не упомянула о погоде. С другой стороны, она не была чопорной или отталкивающей. Она ничего не рассказала о себе. Единственным ее подвигом было сильно возбудить его любопытство и воображение относительно нее — достаточно безудержное еще до того, как он вошел в дом!

Дом — то, что он увидел, — подходил ей и выделял из толпы, и, поскольку она отличалась от миссис Джон, дом отличался от изысканного, традиционного жилища миссис Джон в Бедфорд-парке. На вкус Джорджа, это разнесло Бедфорд-парк в пух и прах. В гостиной, например, дубовый сундук, дубовый диван, дубовый журнальный столик, одно мягкое кресло с гобеленовой обивкой, несколько стульев с тростниковыми днищами, очень маленький медный камин, однотонные обои теплого зеленого цвета, две или три старые гравюры в кленовых или потускневших позолоченных рамах, несколько маленьких портретов в кленовых рамах, медные подсвечники на каминной полке и никаких часов, однотонные коричневые занавески на окнах (два окна напротив друг друга в обоих концах длинной комнаты), разные коврики на полу в темных пятнах , и так далее! Не слишком много мебели и не слишком много симметрии. Приятный и оригинальный беспорядок! Комната была освещена довольно большой масляной лампой с бумажным абажуром, расписанным вручную в виде купидонов — восхитительный индивидуальный дизайн, грубый, схематичный, восхитительный! Она определенно сделала это.

Джордж сидел на дубовой скамье напротив старика, сидевшего в мягком кресле. Это была твердая, гладкая дубовая скамья; на ней не было ни обивки, ни подушки, но Джорджу она понравилась.

- Можно мне закурить? - спросил Джордж.

"Пожалуйста, сделайте. Пожалуйста, сделайте", - сказал мистер Хаим, который сам курил сигарету, с вежливым гостеприимством. Однако Джорджу он предложил не сигарету, а спички, и тот открыл свой собственный изящный портсигар.

"Я сегодня довольно поздно засиделся в офисе", - сказал Джордж, выпуская те огромные клубы дыма, которыми молодые люди демонстрируют миру, что сигарета действительно зажжена. И поскольку мистер Хаим, привыкший к хвастовству образованных учеников, никак это не прокомментировал, Джордж продолжил, развалившись на скамейке и демонстрируя свои носки: "Вы знаете, мне нравится "Челси". Мне всегда это нравилось." Он как раз собирался продолжить космополитично: "Это единственная часть Лондона, которая похожа на Париж. Люди на Кингз-роуд" и т.д., Когда, к счастью, он вспомнил, что мистер Хаим, должно быть, подслушал эти замечания мистера Энрайта, и довольно неловко замолчал. После чего мистер Хаим предложил ему осмотреть дом, и Джордж с готовностью ответил, что хотел бы посмотреть дом.

- У нас на одну спальню больше, чем мы хотели, - заметил мистер Хаим, ведя Джорджа в холл.

- О да! - вежливо ответил Джордж.

В холле висела маленькая настольная лампа, которую мистер Хаим снял с крючка, а затем открыл дверь напротив двери комнаты, которую они покинули.

- Теперь это спальня, - сказал он, высоко поднимая лампу.

Джордж был поражен. Спальня на первом этаже была бы немыслима в Бедфорд-парке. Тем не менее, в квартире.... Более того, идея была пикантной. Спальня была скудно обставлена. Вместо шкафа в ней был угол, занавешенный кретоном.

"Комната хорошего размера", - сказал мистер Хаим.

- Очень, - сказал Джордж. - И еще два окна, как в гостиной. Затем они поднялись на второй этаж и увидели еще две спальни, в каждой по два окна. Одна из них принадлежала мисс Хаим; на зеркале висела шляпка, а на столике лежало несколько книг. Они не стали подниматься на второй этаж. Лестница на второй этаж была заколочена в том месте, где она поворачивала.

"Это все, что есть", - сказал мистер Хаим на лестничной площадке. "У сотрудников студии второй этаж, но они не пользуются моей входной дверью". Последние слова он произнес довольно вызывающе.

- Понятно, - сказал Джордж неправду, потому что был заинтригован. Но тайна его не беспокоила.

Ванной комнаты не было, и это его тоже не беспокоило, хотя в Бедфорд-парке он никогда бы всерьез не подумал о доме без ванной.

"У вас может быть выбор между первым или цокольным этажом", - доверительно сообщил мистер Хаим, все еще находясь на лестничной площадке. Он передвинул лампу, и тени на лестнице соответственно задвигались.

"О, я нисколько не возражаю", - ответил Джордж. "Какой тебе больше подойдет".

- Мы могли бы накормить вас завтраком и предоставить в пользование гостиную, - продолжал мистер Хаим тихим голосом. - Но никакой другой еды.

"Это было бы неплохо", - весело сказал Джордж. "Я часто обедаю в городе. Например, я могу получить немного дополнительной работы в офисе, понимаете ли.

"Кроме воскресенья", - поправил себя мистер Хаим. "Вы, конечно, захотите есть по воскресеньям. Но я полагаю, что ты часто бываешь вне дома, из-за того или иного дела.

"О, это так!" Джордж согласился.

Место было идеальным, и он был полон решимости утвердиться в нем. Ничто не могло остановить его. Небольшая заминка привела бы его в полное отчаяние.

"Заодно я могу показать вам подвал", - сказал мистер Хаим.

- Делай! - горячо воскликнул Джордж.

Они спустились. Хозяин держался с большим достоинством, как всегда в офисе, и его акцент никогда не утрачивал абсолютной корректности образованного лондонца. Его манеры придавали благородство и безопасность даже крутой и убогой лестнице в подвал, которая была каменной, истертой, как колени паломников в склепе. По потолку подвала тянулись всевозможные трубы неправильной формы; некоторые были покрыты старыми слоями обоев, а некоторые - нет; некоторые были выкрашены в желтый цвет, некоторые - в серый, а некоторые и вовсе не были выкрашены. Мистер Хаим первым показал кухню. Джордж увидел кусочек красного янтаря за черной решеткой, белый сосновый стол и черную кошку, присевшую на угол стола, стул и чайную скатерть, сохнущую на его спинке. Ему понравилась эта сцена; она напомнила ему о Пяти городах и обнадеживающе показала — если он нуждался в ободрении, которого у него не было, — что в душе все дома одинаковы. Затем мистер Хаим, повернувшись, осветил лучом фонаря угольную яму и дверь в подсобку и пересек каменный коридор, ведущий в другую подвальную комнату.

- Это наша вторая гостиная, - сказал мистер Хаим, входя.

Она была увлечена работой, в точности такой, какой Джордж видел ее со стороны. Но теперь он видел правую сторону ее лица, а не левую. Для него было чудесно, что всего за несколько минут он превратился из абсолютно незнакомого ей человека в знакомого дома, расхаживающего по нему, заглядывающего в его укромные уголки, нарушающего его тайны, которые принадлежали ей. Но она оставалась такой же загадочной, замкнутой и неуловимой, как всегда. А потом она внезапно повернулась на стуле, и ее сосредоточенное лицо смягчилось, расплывшись в самой красивой, простой улыбке — улыбке приветствия. Поразительная и божественная перемена!... Она не была одной из тех странных девушек, какой, возможно, могла бы быть. Она была девушкой с естественными порывами. Он ободряюще улыбнулся в ответ.

"Моя дочь занимается дизайном книжных переплетов", - сказал мистер Хаим. "Так получилось, что сегодня вечером она очень занята чем-то срочным".

Он направился к ней, Джордж последовал за ним.

"Ужасно хорошо!" Джордж пробормотал с энтузиазмом и совершенно искренне, хотя был совсем не в том состоянии, чтобы судить о дизайне. Странно, что он пришел в подвал обычного жилого дома в Александрийской роще, чтобы посмотреть, как изготавливаются переплеты! Это был рисунок для детской книги. У него было много таких книг. Но ему никогда не приходило в голову, что веселые связи между ними были результатом индивидуальной человеческой мысли и труда. Он затянулся сигаретой.

Снаружи послышались какие-то толчки и грохот.

"Что это?" - воскликнул мистер Хаим.

- Это входная дверь. Я закрыла ее на засов. Осмелюсь предположить, что это миссис Лобли, - равнодушно ответила девушка.

Мистер Хаим резко дернулся.

- Зачем ты заперла ее, Маргарита? Нет, я пойду сам.

Он взял лампу, которую поставил на пол, и, быстро шаркая красными сафьяновыми туфлями, вышел, закрыв за собой дверь.

Маргарита? Да, оно ей подходило; и это было одно из самых романтичных имен. Оно дополняло картину. Теперь она, казалось, прислушивалась и ждала, ее внимание было приковано к невидимой двери. Он чувствовал себя застенчивым и в то же время очень счастливым наедине с ней. Отчетливо слышались голоса. Кто такая миссис Лобли? Был ли мистер Хаим немного раздражен из-за своей дочери, а Маргарет вела себя подчеркнуто вызывающе? Время тянулось. Ситуация была немного неловкой, подумал он. И это было неясно, заманчиво.... Он стоял там, ниже уровня улицы, запертый с этими существами, неизвестными, провокационными и полными наполовину угаданного смысла. И весь Челси был вокруг него, и весь Лондон вокруг Челси.

- Отца не будет через минуту, - сказала девочка. - Это всего лишь уборщица.

-О! Все в порядке, - восторженно ответил он и, обратившись к рисунку, добавил: - Знаете, очертания этой надписи меня просто поражают.

- Не совсем!... Я, конечно, унаследовал это от отца.

Мистер Хаим был известен в офисе как автор писем.

Она сидела, лениво разглядывая свой собственный рисунок, ее пухлые маленькие руки лежали на синих коленях. Джордж сравнил ее, невыразимо в ее пользу, с доброй, грубоватой молодой женщиной из закусочной, которую он попросил позвонить Оргривзам и к которой испытывал слабую симпатию.

"Я не могу раскрасить его при газовом свете", - сказала Маргарита Хаим. "Мне придется сделать это утром".

Он представил, как она снова будет на работе ранним утром. Примерно через неделю он, возможно, будет жить в этом доме с этой девушкой. Он будет наблюдать за ее жизнью! Соблазнительная перспектива, едва ли правдоподобная! Он вспомнил, что, когда впервые пришел в "Лукас и Энрайт", слышал, что старый Хаим вдовец.

- Прошу меня извинить, - сказал мистер Хаим, появляясь снова с видом искреннего извинения.

Четверть часа спустя Джордж покинул дом, приняв условия мистера Хаима без малейших возражений. Через пять дней он должен был стать заключенным в тюрьме № 8 "Александра Гроув". Этот эпизод представился ему огромным романтическим приключением, ошеломляющим и чарующим. Удача сопутствовала ему по-прежнему, поскольку дождевая туча рассеялась. Он сел в автобус Эрлс-Корт. Смутно различимые пассажиры в нем казались в новом смысле романтичными и загадочными.... "Да, - подумал он, - я пожелал ей спокойной ночи, но руки не пожал".


OceanofPDF.com

Глава II - Маргарита

*

Я

Более чем через два месяца Джордж пришел в офис на Рассел-сквер примерно на час позже своего обычного времени. Он побывал в музее Южного Кенсингтона, чтобы посмотреть в профессиональных целях несколько масштабных чертежей архитектурных деталей, которые требовались для ресторана, строившегося в то время на Пикадилли под руководством Lucas & Enwright. В своей комнате уже сидел мистер Эверард Лукас. мистер Лукас был еще одним дипломированным сотрудником фирмы; будучи дальним родственником покойного старшего партнера, он поступил на работу на особых условиях. Хотя он был на год старше Джорджа, он был менее продвинут, потому что, в то время как Джордж сдал промежуточный экзамен, мистер Лукас - нет. Но в мужественной красоте, элегантности, зрелом такте и особенно во всепоглощающем обаянии он мог превзойти Джорджа.

"Hallo!" Лукас поздоровался. - Как ты себя чувствуешь? В форме?

- В форме? - с энтузиазмом переспросил Джордж. - Я чувствую себя в такой форме, что мог бы продавить стену дома.

- Что я тебе говорил? - спросил Лукас.

Джордж провел рукой по волосам Лукаса, после чего Лукас схватил Джорджа за другую руку и вывернул ему предплечье, после чего последовала борьба. Таким образом, они часто любовно приветствовали друг друга по утрам. Лукас заразил Джорджа увлечением физическими упражнениями как лекарством от всех болезней и неблагоразумных поступков, включая даже поздние ночи и чрезмерное курение. Конкуренция между ними за превосходство в физической форме была острой и иногда приводила к странным испытаниям. После небольшой дискуссии о прыжках с пальцев ног Лукас теперь обвинил пальцы Джорджа в недостатке мускулатуры, а когда Джордж отверг это обвинение, он заявил, что Джордж не мог свисать с каминной полки за пальцы ног. Они оба были светскими людьми, способными достичь больших высот достоинства, фигурами в важном бизнесе, стремящимися к высшему искусству и профессии. В этот момент они находились в красивом доме конца восемнадцатого века на величественной и знаменитой площади, в комнате, пропорции и орнамент которой, по общему признанию, могли бы послужить образцом для подражания студенту; и не менее привлекательной деталью комнаты была высокая резная каминная полка. Само утро было историческим, поскольку это было то самое утро, когда после смерти президента Маккинли Теодор Рузвельт взошел на трон и положил начало новой эре. Тем не менее, таков был их особый период жизни, что минуту спустя Джордж действительно свисал за пальцы ног с каминной полки, в то время как Лукас убеждал его не пускать кровь в голову. Джордж оперся руками на коробку и уперся пальцами ног в каминную полку, а затем поднял руки - и Лукас мягко отодвинул коробку. Часы Джорджа болтались у его раскрасневшейся щеки.

- Положи коробку на место, придурок! Джордж захлебнулся.

Затем дверь открылась, и появился мистер Энрайт. Одновременно из кармана Джорджа выскользнуло несколько шиллингов и покатилось по полу. Это было обычное время прибытия мистера Энрайта, но у него не было уважительной причины проходить через эту комнату вместо того, чтобы пройти по коридору прямо в комнату директора. Его вид, когда он смотрел на волосы Джорджа и на открывшуюся атласную спинку жилета Джорджа, был необычным. Мистер Энрайт обычно входил в офис, полный глубокого и обиженного сознания своего собственного существования — своей бессонницы, реакции на глупость какого-нибудь клиента, необходимости снова выйти на улицу, чтобы его любимый и ненавистный албанский парикмахер разодрал ему подбородок. Но теперь он действительно забыл о себе.

- Что такое это? - требовательно спросил он.

Лукас быстро вернул коробку на место, Джордж опасно осел на нее и поднялся в состоянии сильного замешательства и растерянности и со стыдом посмотрел на мистера Энрайта.

"Я— я просто смотрел, закрыта ли задвижка дымохода", - сказал Джордж. Это было в высшей степени глупо, но это было лучшее, что он мог сделать, и, в конце концов, это было довольно замечательное изобретение. Лукас сел и ничего не сказал.

"Вам следовало бы уважать каминную полку", - с горечью сказал мистер Энрайт и направился в комнату директоров, где было слышно, как Джон Оргрив диктует письма. Джордж поправил одежду и подобрал деньги, и двое светских людей нервно захихикали, глядя друг на друга.

Следующим их потревожил мистер Хаим. Потрепанный, респектабельный старик неопределенно улыбнулся, отведя взгляд.

"Я думаю, он слышал результат", - сказал он.

Оба мужчины знали, что "он" был мистером Энрайтом, и что "результат" был результатом открытого конкурса на строительство судов стоимостью 150 000 фунтов стерлингов, которые гордый провинциальный город предложил построить для себя. Весь офис очень усердно работал над рисунками для этого конкурса в течение лета, проклиная корпорацию, которая выбрала столь необычную дату для дня отправки. Даже Лукас работал. Идеи Джорджа относительно некоторых деталей, над которыми он работал в тот вечер, когда его представили домочадцам мистера Хаима, были приняты мистером Энрайтом. Что касается мистера Энрайта, то, хотя острота его бороды, его обычная утренняя привычка пространно критиковать профессию и его неспособность решить, где ему пообедать, обычно не позволяли ему начинать день до трех часов пополудни, мистер Энрайт посвятил дизайну много часов творческой энергии с высокой концентрацией. И мистер Хаим украсил листы тончайшими буквами. Дизайн был признан очень хорошим. Руководители знали личность всех других главных конкурентов и их возможности, и они также знали особенности Эксперта; и их экспертное и беспристрастное мнение заключалось в том, что дизайн Lucas & Enwright должен был победить и победит. Эта точка зрения, действительно, была широко распространена в тайнах архитектурного мира. Джордж постепенно уверился в победе. И все же, услышав слова мистера Хаима, его надежды рухнули.

- Мы победили? Резко спросил он.

- Этого я не могу сказать, мистер Кэннон, - ответил Хаим.

- Тогда откуда ты знаешь, что он слышал? Он тебе сказал?

"Нет", - загадочно ответил фактотум. "Но я думаю, что он слышал". И после этого мистер Хаим, ссутулившись, удалился совершенно спокойно. Часто он помогал при появлении в офисе таких важных новостей — новостей, заранее полученных директорами по секретным каналам, — и часто новости были плохими. Но бедствия фирмы, казалось, никак не повлияли на плавность земной жизни мистера Хаима.

Дверь в кабинет директора открылась, и показалась голова мистера Энрайта. Мрачные, полные негодования глаза на мгновение остановились на Джордж.

"Что ж, вы проиграли это соревнование", - сказал мистер Энрайт и вышел на всеобщее обозрение. Его невидимый партнер перестал диктовать, и было слышно, как стенографист выходит через другую дверь.

- Нет! - возразил Джордж долгим возмущенным шепотом. Новость казалась невероятной и совершенно катастрофической; и все же в то же время разве он не предвидел ее всегда, в каком-то укромном уголке своего сознания? Внезапно он был огорчен, обескуражен, разочаровался во всей жизни. Он подумал, что Эверард Лукас, испортивший компас, был странно невозмутим. Но мистер Энрайт проигнорировал Лукаса.

- У кого это? - спросил Джордж.

"Уинберн".

- Этот парень!... Где мы?

-Никуда.

- Не помещен?

- Не в этом. Скелтинг второй. А Грант третий. Я бы не так сильно возражал, если бы это досталось Гранту. Можно было кое-что сказать в пользу его плана. Я знал, что мы не должны этого понимать. Я прекрасно знал это — не при оценке Корвера.

Джордж удивлялся, что его обожаемый директор заявляет прямо противоположное тому, что он так часто утверждал в течение последних нескольких недель. Люди, безусловно, очень странные, даже лучшие из них. Осознание этого факта усилило его недоуменное горе.

"Но дизайн Уинберна гротескен!" он запротестовал, позаимствовав одно из прилагательных мистера Энрайта.

- Конечно, это так.

- Тогда почему сэр Хью Корвер идет и вручает ему награду? Конечно, он должен знать...

- Знаю! - прорычал мистер Энрайт, разрушая сэра Хью, его репутацию и претензии одним-единственным односложным словом.

"Тогда почему они назначили его асессором — вот чего я не могу понять".

- Все очень просто, - прохрипел мистер Энрайт. "Они назначили его оценщиком, потому что у него так много работы, что ему требуется все его время, чтобы переезжать с одной работы на другую на своем цветущем пони. Они назначили его оценщиком, потому что его пони - пегий пони. Ты не мог сам до этого додуматься? Или ты был совершенно глух в этом офисе в течение двух лет? Само собой разумеется, что человек, отвечающий за все крупнейшие новые бельмо на глазу в Лондоне, произвел бы впечатление на любую корпорацию. Умный парень, Корвер! Вместо того чтобы тратить свое время на путешествия и учебу, он специализировался на том, чтобы научиться общаться с комитетами. И он всегда был полон идей, как пегий пони, с тех пор, как я его знаю.

- Именно этот фасад помог нам, - вмешался другой голос. Джон Оргрив стоял позади мистера Энрайта. Он говорил легко; его не взволновало безмерное разочарование, хотя скорбное величие темы непреодолимо вовлекло его в дискуссию. Джон Оргрив стал довольно толстым и грубым. Когда-то, в Пяти городах, он был героем Джорджа. Он им больше не был. Джордж все еще любил его, но он низверг его с пьедестала и поставил на его место мистера Энрайта. Джордж в глубине души теперь несколько покровительствовал невозмутимому Оргриву, считая его превосходным человеком, который не понимал ничего, что стоило бы понимать, и мужем, которого одурачила его жена.

"У вас не могло быть никакого другого фасада, - повернулся к нему мистер Энрайт, - если только вы не собираетесь полностью игнорировать рынок на другой стороне площади. Фасад Уинберна - это возмутительно— возмутительно. Дай мне сигарету. Я должен сбегать и побриться ".

Пока мистер Энрайт прикуривал сигарету, Джордж в отчаянии размышлял о том, как медленно развивается дизайн фирмы для судов. Снова и снова в ходе работы его охватывал благоговейный энтузиазм перед великолепием изобретения мистера Энрайта и счастливой красотой его идей. Для Джорджа в мире был только один архитектор; он был убежден, что никто не может соперничать с мистером Энрайтом и что никакие Суды никогда не считались равными этим Судам. И он сам внес свой вклад в это творение. Он мечтал о возведенном здании и о возможности постоять перед какой-нибудь его деталью и сказать себе: "Это была моя идея, это было". И вот теперь здание было разрушено еще до своего рождения. Оно никогда не возникнет. Оно было потрачено впустую. И перспектива для фирмы нескольких лет оплачиваемого и приносящего удовлетворение труда исчезла. Но нелепый, хитрый Уинберн был бы с пользой занят, и его гротескное здание действительно возникло бы, и люди восхваляли бы его, и оно просуществовало бы столетия — по крайней мере, столетие.

Мистер Энрайт не пошевелился.

- Бесполезно сожалеть о фасаде, Или Грив, - внезапно сказал он. - Есть такая вещь, как самоуважение.

"Я не вижу, чтобы самоуважение имело к этому какое-то отношение", - беспечно ответил Оргрив.

("Конечно, ты не понимаешь", - подумал Джордж. "Ты порядочный человек, но ты не видишь и никогда не увидишь. Даже Лукас не видит. Я один вижу. И он почувствовал себя диким и дерзким.)

- Полагаю, мне лучше засунуть свое самоуважение подальше в этот шкаф! - сказал мистер Энрайт с самым едким цинизмом и открыл дверцу длинного низкого шкафа, столешница которого служила столом для папок, пыльных иллюстрированных книг и других накоплений.

Жест был драматичным, и никто не знал этого лучше мистера Энрайта. Шкаф был тем самым шкафом, в котором хранился скелет. Он был полон дизайнов, отвергнутых на публичных конкурсах. Там они лежали грудами, самые ранние датировались концом семидесятых. Шкаф был забит тщетностью гения Энрайта. Здесь было столько памятников, что их хватило бы на прославление десятка городов. Lucas & Enwright была успешной фирмой. Но, ограничиваясь в основном крупными общественными работами, она не могла избежать системы конкуренции; и она проиграла в гораздо большем количестве конкурсов, чем выиграла. Это всегда было и всегда будет зависеть от милости Эксперта. Шансы всегда были и всегда будут против принятия его проектов, потому что они обладали фатальным качеством оригинальности в сочетании со скромной приверженностью классическим традициям. Когда они побеждали, то только силой. Джордж взглянул на скелет, и ему стало страшно. Что-то было не так с архитектурой. Он согласился с утомительно повторяемой аксиомой мистера Энрайта о том, что это Золушка профессий и избранное поле ужасающей несправедливости. Он увлекся архитектурой; он решил в точности следовать по стопам мистера Энрайта; он поклялся добиться успеха. Но сможет ли он добиться успеха? Предположим, он потерпит неудачу! Да, его вера пошатнулась. Он был сильно, невыносимо напуган. Он был самым серьезным человеком на Рассел-сквер. Поразительно, что всего несколько минут назад он торжествующе свисал за ноги с каминной полки!

Мистер Энрайт пнул ногой дверцу буфета.

"Послушай, - сказал он своему напарнику, - я еще не скоро вернусь. Мне нужно навестить Бентли. Я совсем забыл об этом.

Это замечание никого не удивило. Всякий раз, когда мистеру Энрайту приходилось задерживаться, он всегда отправлялся навестить Бентли, архитектора нового Римско-католического собора в Вестминстере, под предлогом срочной встречи.

-Ты недавно осматривал собор? - спросил он Джорджа, уходя.

"Нет, не видел", - сказал Джордж, который из-за ряда необъяснимых упущений и полноты своей жизни архитектора и светского человека вообще никогда не видел знаменитый собор.

"Что ж, - саркастически заметил мистер Энрайт, — лучше хотя бы взгляните на это — когда-нибудь, - пока они не испортили вещь украшениями. Многие из них только и ждут, пока Бентли уберется с дороги, чтобы начать и все испортить ".

II

Перед обычным закрытием офиса два ученика вышли и бок о бок прогуливались по Блумсбери. Они миновали овальный сад Бедфорд-сквер, который, лежа в стороне от главной дороги, ведущей к северному терминалу, и не имея в себе ничего более низменного, чем консульство или что-то в этом роде, превосходил строгостью и избранностью Рассел-сквер, согласившуюся принять гранд-отель или "современный караван-сарай" и школу стенографии. Действительно, вид Бедфорд-сквер, где великий институт подвала и прилегающей территории все еще процветал в совершенстве, а богатые слуги с традиционными манерами чувственно жили в пещерах под просторными, спокойными салонами своих работодателей и простофиль, — вид Бедфорд-сквер создавал иллюзию, что эволюции не было, и что Блумсбери и вся впечатляющая структура британского общества никогда не смогут измениться. Тем не менее, из более сомнительного Блумсбери скромные создания с манящими, нескромными глазами уже пересекали чопорные флаги Бедфорд-сквер, направляясь на вечернюю жесткую дипломатию. Мистер Лукас сделал несколько тихих замечаний об их достоинствах, но Джордж никак не отреагировал.

- Послушай, старина, - сказал Лукас, - во всей этой мрачности нет никакого смысла. Можно подумать, что Lucas & Enwright никогда в жизни не возводили здания. Так же хорошо время от времени останавливаться на том, что они сделали, а не на том, чего они не сделали. Ты же знаешь, мы довольно заняты. Кроме того...

Он говорил серьезно, тактично, с обаянием, и у него был красивый голос.

"Совершенно верно! Совершенно верно!" Джордж охотно согласился, размахивая тростью и глядя прямо перед собой. И он подумал: "У этого парня все в порядке с головой. Он намного мудрее меня, и он действительно милый. Я никогда не смогла бы быть такой милой ".

Через мгновение они оказались на оживленном перекрестке Тоттенхэм-Корт-роуд и Оксфорд-стрит, где толпы лондонцев, глубоко не сознавая собственной вульгарности, изумительной изысканности Бедфорд-сквер и морального долга сочетать носки с галстуками, были заняты омнибусами и маршрутами, составляя зрелище Лондона. Скромные создания на высоких каблуках затерялись в этой толпе, и Лукас с Джорджем затерялись в ней.

- Ну, - сказал Лукас, останавливаясь на тротуаре. - Ты идешь к собору.

"Это доставит удовольствие старому петуху", - ответил Джордж, стараясь отрицать какие-либо высшие мотивы. "Ты не пойдешь?"

Лукас покачал головой. "Я просто пойду и возьму "хэсти"".... "Чашка чая" - таков был невысказанный конец предложения.

"У Паффина"?

Лукас кивнул. "Паффинз" был уютным заведением на наполовину новой улице на месте снесенных трущоб Сент-Джайлса. Он не часто посещал ортодоксальные чайные, которые все были похожи друг на друга и имели другие серьезные недостатки. Он искал приключений в необычном и всегда мог продемонстрировать, что то, что он находил, неуловимо превосходило все остальное.

- Этот роман все еще продолжается? - Спросил Джордж.

- Он не выключен.

"Она славная малышка — это я должен сказать".

- Все зависит от обстоятельств, - сурово ответил Лукас. - Не стану скрывать, во вторник она не была такой уж милой.

- Разве нет? Джордж поднял брови.

Лукас молча нахмурился, и его привлекательность на мгновение исчезла.

— Однако... - начал он.

Когда Джордж в одиночестве шел по Чаринг-Кросс-роуд, он подумал: "Этой девушке следует быть начеку", — имея в виду, что, по его мнению, Лукас был не из тех мужчин, с которыми можно шутить. Лукас был мудрым и опытным человеком, он знал мир. И то, что он делал, не могло быть иначе, как правильным. Эта мысль утешила Джорджа, у которого было собственное небольшое дело, о котором он еще даже не упоминал Лукасу. Деликатность, а также неуверенность в себе помешали ему сделать это. Это дело сильно отличалось от любого другого у Лукаса, и он не хотел, чтобы Лукас неправильно оценил его; также он не хотел, чтобы Лукас поддавался искушению считать его дурачком.

Не только собор побудил Джорджа уйти с работы пораньше. Лицемер размышлял о том, что если он зайдет в определенную традиционную чайную недалеко от Кембридж-Серкус в определенное время, то, вероятно, встретит Маргариту Хаим. Он знал, что в тот день у нее была назначена встреча с одним из ее клиентов, фирмой переплетчиков, и что в подобных случаях она бывала в чайной. На самом деле он уже однажды с удовольствием пил с ней там чай. Сегодня он был разочарован в том, что касается чая, потому что встретил ее, когда она выходила из магазина. Их приветствия были довольно щепетильными, но под поверхностными формальностями скрывались доказательства близости. У них было много возможностей сблизиться, и они сблизились. Непосредственным источником и оправданием этой близости был абажур. Джорджу нужен был абажур для его комнаты, и она предложила нарисовать его. Она представила эскизы. Но Джордж также немного умел рисовать. Отсюда дискуссии, конференции, конкурирующие проекты и, наконец, соглашение о составном проекте. Вскоре повальное увлечение абажурами набрало силу, и они вдвоем заменили абажуры во всем доме. Затем мания очарования угасла; но она сделала свое дело. Во время летних каникул Джордж дважды писал Маргарите, и все это время он с удовольствием думал о ней. Он надеялся, что она откроет ему дверь по возвращении и что, когда он увидит ее снова, то наконец проникнет в непостижимую тайну ее индивидуальности. Она изысканно открыла ему дверь, но тайна не раскрылась сама собой. Джорджа поражало, как эта девушка могла сочетать искренность искренней близости с глубокой сдержанностью.

- Ты собирался зайти туда выпить чаю? - спросила она, серьезно глядя на него.

"Нет", - сказал он. "Я не хочу никакого чая. Мне нужно дойти до Римско-католического собора — вы знаете, нового, недалеко от Виктории. Полагаю, вам не хотелось бы на это взглянуть?

"Я бы с удовольствием", - ответила она с искренним рвением. "Я думаю, это пошло бы мне на пользу".

Странная фраза, подумал он! Что она имела в виду?

- Ты не против прогуляться? - предложила она.

- Тогда позвольте мне взять этот портфель.

Так они и шли. У нее было ее обычное серьезное выражение лица, как бы исполненное сознания долга. Это заставило его подумать, насколько надежной она всегда будет. Она держалась прямо и независимо, и ее внешность была очень простой и очень опрятной. Он считал неправильным, что девушка с такими красивыми губами должна консультироваться с черствыми переплетчиками и принимать все, что они решат сказать. Для него она была как прекрасная и доблестная мученица. Зрелище ее было трогательным. Однако он не осмелился бы намекнуть на эти чувства. Ему приходилось притворяться, что ее подверженность стрессам рынка труда была вполне естественной и правильной. Он всегда был осторожен в своих разговорах с ней. Когда он узнавал людей поближе, он был склонен быть нетерпеливым и безжалостным; например, к Джону Оргриву и его жене, к своей матери и отчиму, а иногда даже к Эверарду Лукасу. Он подавит их. Но он был ограничен в подобных вольностях с Энрайтом, а также с Маргерит Хаим. Она не запугала его, но околдовала.

Пересекая площадь Пикадилли, он мельком увидел поднимающиеся стены и строительные леса нового ресторана. Он молча указал на здание. Она кивнула и улыбнулась.

В Торговом центре, где впервые была замечена красная колокольня собора, Джордж начал волноваться. И он заметил, что Маргарита сочувственно откликнулась на его волнение. Она никогда раньше даже не замечала колокольни, и причина была в том, что собор случайно оказался не на пути между Александрийской Рощей и ее основными клиентами. Внезапно, свернув с Виктория-стрит, они наткнулись на огромные очертания византийского собора. Он был окружен жалкими шестиэтажными многоквартирными домами, как древние соборы окружены жилищами горожан. Но здесь, вместо того чтобы дома собрались вокруг собора, собор выкопал для себя место среди домов. Ярус за ярусом дорого занавешенные окна темных гостиных и спален, населенных тысячами состоятельных людей, заморгали при виде колоссального символа, который затмевал их всех. Джордж знал, что опаздывает. Если бы ворота сторожа были закрыты на ночь, он выглядел бы дураком. Но его уверенность в своей магической способности успешно идти на риск поддерживала его в галантном и уверенном поведении. Ворота в ограде, которая прикрывала западный фронт, были открыты. Широким жестом он дал на чай сторожу шиллинг, и они прошли внутрь, как принцы. Переход в спокойный и пыльный салон был мгновенным и почти ошеломляющим. Огромный снаружи, собор казался еще более огромным внутри. С одной стороны нефа стояла паровая машина, с другой - что-то вроде мельницы; и повсюду грудами лежал строительный мусор, среди которого тут и там сновали маленькие группы пигмеев в фартуках, молча и усердно выполнявших субподряды; основная армия рабочих ушла. Массивные стены поднимались из присыпанного белой пудрой беспорядка, превращаясь в арки и высокие купола; и пол хора, и еще более высокий пол за ним, тоже были чистыми. Перспективы заканчивались тенью и были безграничны, в то время как послеполуденный свет, проникающий через каменные решетки западных окон, создавал во мраке светящиеся пространства.

Ощущение присутствия таинственной девушки рядом с ним в этом поразительном интерьере было великолепным.

Он с гордостью пробормотал:

"Ты знаешь, что здесь самый широкий неф из всех соборов в мире? Это гораздо больший собор, чем собор Святого Павла. На самом деле, я не уверен, что он не самый большой в Англии ".

"Вы знаете, - повторил он, - за весь девятнадцатый век в Англии был построен только один собор".

- Что это было? - спросил я.

- Труро.... Мистер Энрайт говорит, что это последний собор, который когда-либо будет построен за пределами Америки ".

Они смотрели, все больше и больше осознавая торжественное чудо.

- Это чудесно— чудесно! - выдохнул он.

Через несколько мгновений, когда он взглянул на нее, им овладело сильное желание быть откровенным. Он был обязан рассказать этой девушке.

"Я говорю, мы проиграли это соревнование — за суды".

Он улыбнулся, но улыбка не произвела никакого эффекта.

-О! - Она даже вздрогнула.

Он увидел, что ее глаза увлажнились, и быстро отвел взгляд, как будто увидел что-то, чего не должен был видеть. Ей было не все равно! Ей было не все равно! Она была потрясена постигшим фирму несчастьем, несправедливостью по отношению к "трансцендентным заслугам"! Она вообще ничего не знала ни о каком дизайне, представленном на конкурсе. Но ее религией было то, что дизайн Lucas & Enwright был лучшим, и намного лучшим. Он внедрил догму и чувствовал, что она была готова умереть за это. Тайна покинула ее. Ее душа была открыта для него. Он был так счастлив и так горд, что сила его чувства встревожила его. Но он также был воодушевлен, и мужество преодолеть тысячу неудач хлынуло в нем, как из невообразимого источника.

- Интересно, кто это? - спросила она спокойно и обыденно, как будто не произошло какого-то потрясающего события.

На самом верхнем этаже, на другом конце собора, перед апсидой, появилась фигура в сюртуке и шелковой шляпе. Фигура стояла в одиночестве, озираясь по сторонам в угасающем свете.

- Ей-богу! Это Бентли! Это архитектор!

Джордж буквально дрожал. Он буквально всхлипнул. Видение Бентли в его шедевре, Бентли, которого боготворил сам Энрайт, было для него непосильным. Возрожденные амбиции пронзили его электрическим током. В мире архитектуры все было в порядке. Бентли преуспел. Бентли, начавший жизнь ремесленником, преуспел в высшей степени. И вот он восседал на троне своего триумфа. Гениальности никто не откажет. Красота победит, несмотря ни на что. Невыносимое великолепие сцены довершало то, что у Бентли был рак языка, и он был приговорен к смертной казни. Друзья Бентли знали это; мир архитектуры знал это; Бентли знал это.... "Сказать ей?" Джордж задумался. Он посмотрел на нее; он посмотрел на сосуд, который он наполнил эмоциями. Он не мог говорить. Высокочувствительная порядочность, отвращение к грубости сдерживали его. "Нет, - решил он, - я не могу сказать ей сейчас. Я расскажу ей как-нибудь в другой раз.

III

Не имея четкого плана относительно ужина, он отвез ее обратно в Александринскую рощу. Сгущались сумерки. Быстро поднявшись по ступенькам, Маргарита позвонила. Ответа не последовало. Она подняла клапан конверта и заглянула внутрь.

- Ключ у тебя с собой? - спросила она, поворачиваясь к Джорджу. - Папа не вернулся домой — его шляпа не висит на крючке. Он точно пообещал мне, что будет здесь самое позднее в половине седьмого. В противном случае мне следовало бы взять большой ключ.

Она не выказала обиды на своего отца, и в ее голосе не было нетерпения. Но она, казалось, твердо и бесстрастно судила своего отца, как равного ему, возможно, даже в чем-то превосходящего его. И Джордж восхищался силой ее индивидуальности. Ему льстило, что такое независимое и сильное существо так трепетно отнеслось к нему в соборе.

Ему в голову в мгновение ока пришла авантюрная идея, и он импульсивно принял ее. Ключ был у него в кармане, но если дверь дома хоть раз откроется, он потеряет ее — ему придется выйти и поискать свой обед, а она останется в доме; тогда как, будучи изгнанной из дома, она будет привязана к нему — они окажутся вместе в сложных обстоятельствах, во всех глубоких возможностях темного Лондона.

- Черт побери! - сказал он, сначала пошарив в одном жилетном кармане, а затем прислонив портфель к ступеньке и пошарив в обоих жилетных карманах одновременно. - Должно быть, я оставила его в другой одежде.

Сомнительно, чтобы его мучила совесть. Но у него было очень волнующее чувство риска, романтики и восторга, как будто он совершил что-то чудесное и непоправимое.

- А! Ну что ж! - пробормотала она, мгновенно соглашаясь, и без малейшего колебания спустилась по ступенькам.

Сколько девушек (спросил он) решились бы или могли бы решиться и столкнуться с подобной ситуацией? Ее способность принимать решения была просто мужской! Он смотрел на нее в сумерках, и она была неподражаема, не имела себе равных. И все же благодаря влажному блеску ее глаз в соборе она каким-то мистическим образом стала его! Он. позволил себе высказать подозрение: "Возможно, она догадывается, что я только притворяюсь насчет ключа". Подозрение, которое сделало ее соучастницей его преступления, не принизило ее в его глазах. Напротив, очаровательная озорность, которой это ее наделяло, только делала ее разнообразие еще более пьянящим, а совершенство - еще более совершенным. Его сожалением было то, что подозрение не было уверенностью.

Прежде чем кто-либо успел сказать хоть слово относительно следующего шага, фигура в сером костюме и шелковой шляпе с пакетами в руках прошла перед воротами и остановилась.

- О! Это мистер Бакингем Смит! - воскликнула Маргарита. - Мистер. Бакингем Смит, мы заперты, пока не придет отец. Она закончила рассказ о несчастном случае, к не меньшему удивлению и огорчению Джорджа.

Мистер Бакингем Смит вместе с мистером Альфредом Принсом снимали студию в задней части дома № 8. Он приподнял шляпу, насколько позволяла занятая рука.

- Тогда приходи и подожди в студии, - без обиняков предложил он.

- Вы знакомы с мистером Кэнноном, не так ли? - смущенно спросила Маргарита.

Джордж и мистер Бакингем Смит действительно были представлены друг другу неделей ранее в "Гроув" мистером Хаимом. После этого мистер Бакингем Смит, как и предполагал Джордж, приветствовал Джорджа со своего рода ревнивым вызовом и недоверием, и знакомство не продвинулось дальше. Не осуществились, кстати, и мечты Джорджа о глубоком погружении в художественную жизнь Челси. Челси был не более приветлив, чем мистер Бакингем Смит. Но теперь мистер Бакингем Смит стал приветливым и добрососедским. За неизбежным настоянием этого человека на том, чтобы Джордж сопровождал мисс Хаим в студию, стояло искреннее, горячее гостеприимство.

Студия была высокой и просторной, занимая большую часть садового пространства дома № 8. Малиновые репсовые шторы, подвешенные на толстом, почерневшем от времени латунном стержне, разделяли ее на две неравные части. У ближайшей к дому стены лестница вела к двери высоко во фронтоне, которая через крытый мост сообщалась со вторым этажом дома № 8, где располагались спальни художников. Такое расположение было характерным примером того, как здание пристраивалось к зданию в Лондоне вопреки намерениям первоначальной планировки, и Джордж в качестве эксперта поинтересовался, каким образом планы укладывались в рамки подзаконных актов района и какими хитростями было получено согласие арендодателя.

Мистер Альфред Принс, которого Джордж тоже немного знал, чинил огромную масляную лампу, которая на проволоке свисала с едва заметного выступа крыши. Когда, наконец, естественная порочность лампы была устранена и металлический абажур заменен, Джордж получил общее представление об огромном и сложном беспорядке в студии. Было очевидно, что здесь очень грязно — даже при свете лампы пыль виднелась на неподвижных складках занавесок — это был свинарник; но это было романтично с затененными пространствами, отблесками меди и бледных рычагов офортного станка, и проблесками картин; а парень мечтал о собственной студии! Теперь он был рад, что мистер Бакингем Смит пригласил их войти. Он хотел оставить Маргарет Хаим при себе, но посетить студию стоило, и особенно стоило понаблюдать за ней при свете лампы.

- Повезло, что у нас есть чистая скатерть, - сказал мистер Бакингем Смит, открывая пакеты и накрывая на стол. - Крепитесь, мисс Хаим! И пиво, мисс Хаим! То есть "Пилзенер". В единственном месте в Челси, где его можно достать.

И в его посылках действительно были тушенка и пиво (четыре бутылки Pilsener), а также хлеб и ломтик сливочного масла. Гости узнали, что это произошло на пиру, пиршестве, которое задумал и устроил мистер Бекингем Смит, пиршестве в честь триумфа мистера Альфреда Принса. Офорт мистера Принса был куплен Веной. мистер Бакингем Смит не сказал, что офорт был куплен какой-либо конкретной галереей в Вене. Он сказал "по Вене", подразумевая, что вся Вена, каждый мужчина, женщина и ребенок в этом далеком и просвещенном городе, где по-настоящему понимали офорты, объединились ради обладания работой мистера Принса. Мистер Бакингем Смит высказал мнение, что вскоре каждая галерея в Европе будет покупать работы Альфреда Принса. Он схватил со столика сбоку и показал идентичное подлинное письмо из Вены мистеру Альфреду Принсу с официальным заголовком, иностранным каллиграфическим почерком и высокопарным английским. Письмо было очень комплиментарным.

По мнению Джорджа, мистер Принс не походил на офортиста с континентальной известностью. Это был маленький, бледный человечек с небольшой каштановой бородкой, очень потрепанный, и он часто нервничал. У него был невинно-красный нос, который указывает на несварение желудка. Его брюки ужасно мешковались на коленях, и он носил неописуемые тапочки. Он говорил мало, чрезвычайно тихим, слабым голосом. Его глаза, однако, были живыми и привлекательными. Он был стар, вероятно, не меньше тридцати пяти. Мистер Бакингем Смит представлял собой разительный контраст с ним. Высокий, в новомодной одежде, с сильным голосом и решительными жестами, мистер Бакингем Смит доминировал, хотя и был моложе своего друга. Он старался понравиться и сочетал величественный сеньориальный стиль с резкостью. Именно он играл и горничную, и хозяина. Он заставил Маргариту подкрепиться, подав ей огромную порцию; но он не мог заставить ее пить пльзеньское.

- Итак, мистер Кэннон, - сказал он, наливая пиво в стакан и покачивая бутылку вверх-вниз, чтобы придать пиву искрящуюся консистенцию.

- Нет, спасибо, - решительно сказал Джордж. - Я не буду пива.

Мистер Бакингем Смит с вызовом посмотрел на него своими черными глазами. - О! Но ты должен, - сказал он. Это было так, как если бы он сказал: "Я великодушен. Я люблю быть гостеприимным, но я не собираюсь, чтобы моему гостеприимству препятствовали, и тебе не нужно так думать ".

Джордж взял пиво и присоединился к тосту за здоровье мистера Альфреда Принса.

- Старина! - поприветствовал своего приятеля мистер Бакингем Смит, а затем, обращаясь к Джорджу и Маргарите, информативно и серьезно добавил: - Один из лучших.

Именно во время перекуса мистер Бакингем Смит начал демонстрировать офорты мистера Альфреда Принса, скопившиеся в портфеле. Он превозносил их с наполовину набитым тушенкой ртом или между двумя глотками "пльзенера". Они произвели на Джорджа глубокое впечатление — такие насыщенные, мрачные и строгие.

- Старина Принси бой - один из лучших граверов в Европе на сегодняшний день, если хотите знать мое мнение, - небрежно сказал мистер Бакингем Смит с таким видом, словно констатировал очевидное. И Джордж думал, что мистер Принс был. Гравюры были подписаны не "Альфред Принс", а просто "Принц", что выглядело довольно внушительно. Все согласились с тем, что Вена выбрала лучший вариант.

- Это точка высыхания, не так ли? - Спросила Маргарита, заглядывая в него. Джордж вздрогнул. Это единственное замечание убедило его, что она знает все об офорте, в то время как он сам не знал ничего. Он даже не знал точно, что такое точка высыхания.

"В основном", - ответил мистер Принс. "Такого своеобразного качества линии можно добиться только в драй-пойнте".

Джордж понял, что офорт — увлекательный предмет, и решил узнать о нем что-нибудь -абсолютно все.

Затем настала очередь картин мистера Бакингема Смита. Они не были подписаны "Смит", поскольку офорты были подписаны "Принц". Ни в коем случае! Они были подписаны "Бекингем Смит". Джордж восхищался ими, хотя и меньше, чем офортами. Они были очень яркими и оригинальными, в особенности портреты и натюрморты. Он должен был признать, что эти люди, о которых он почти не думал, эти люди, которые существовали тайно за домом, были необычайно образованны.

- Конечно, - небрежно сказал мистер Бакингем Смит, - при таком освещении вы не сможете составить о них никакого представления, хотя, - предостерегающе добавил он, - это самый лучший искусственный свет. Лучше, чем все ваше электричество.

Последовала пауза, затем мистер Принс вздохнул и сказал:

- Я думал пойти сегодня вечером в "Променадз", но Бак не пойдет.

Джордж сразу загорелся. - Музыка к балету Глазунова?

- Глазунов? неуверенно переспросил мистер Принс. - Нет. Я скорее хотел услышать нового Элгара.

Джордж был разочарован, поскольку узнал от мистера Энрайта положительные отзывы об относительной важности Элгара и Глазунова.

- Часто ходишь туда? - спросил он.

"Нет", - сказал мистер Принс. "Я еще не был там в этом сезоне, но всегда собираюсь". Он виновато улыбнулся. - И я подумал сегодня вечером... — Несмотря на внешность, он все-таки не был равнодушен к своему великому венскому триумфу; у него было какое-то собственное слабое представление о праздновании этого события.

"Полагаю, именно этим печатают офорты", - сказал Джордж мистеру Бакингему Смиту ради поддержания беседы и направился к прессу. Прием, оказанный замечательному имени Глазунова в этой студии, был для Джорджа не просто разочарованием; он смутно чувствовал, что это равносильно пренебрежению.

Мистер Бакингем Смит мгновенно превратился в вежливого и бдительного шоумена. Он объяснил, как регулируется давление. Он потянул за похожие на стержни рычаги приводного колеса, и покрытое покрывалом стальное ложе плавно скользнуло под сверкающий цилиндр. Хотя Джордж часто бывал в типографии своего отчима, сейчас он впервые ощутил очарование ручной работы, ремесленничества в искусстве и пожалел, что у архитектора не было такого труда. Он смутно слышал, как мистер Принс разговаривает с Маргаритой.

"Это монотипия", - сказал мистер Бакингем Смит, поднимая пыльную гравюру с подоконника. "Я иногда занимаюсь этим".

"Это ты сделал?" - спросил Джордж, который понятия не имел, что такое монотипия, и не осмеливался спросить.

"Да. Их довольно забавно делать. Ты просто используешь спичку, или палец, или что-нибудь еще".

"Это очень вкусно", - сказал Джордж. "Знаешь, это немного напоминает мне Сезанна".

Конечно, именно в Париже он услышал о великом оригинале, мученике и спасителе современной живописи. Точно так же, конечно, именно мистер Энрайт посвятил его в эзотерический культ Сезанна и волшебным образом заставил увидеть чудеса в том, что на первый взгляд показалось ему своевольной и неуклюжей нелепостью.

- О! - пробормотал Бак, напрягаясь.

"Что вы думаете о Сезанне?"

- Исключи это! - сказал Бак с предостерегающей сварливой интонацией, твердо и почти жестоко порицая этот проступок Джорджа в разговоре. "Исключите это, молодой человек! Мы не хотим ничего подобного в Англии. Мы знаем, чего это стоит".

Джордж был напуган. Более того, его вера в Сезанна была поколеблена. Он застенчиво улыбался и злился на себя. Затем он услышал, как мистер Принс спокойно и непринужденно говорит мисс Хаим — маленький старичок на самом деле не мог так нервничать, как казалось:

- Полагаю, ты не пошел бы со мной на выпускной?

Джордж был потрясен и возмущен. Было немыслимо, чудовищно, что эти двое были в таких отношениях, которые оправдывали ошеломляющее предложение мистера Принса. Он чувствовал, что просто не вынесет, если они уйдут вместе на вечер. Ее согласие на это предложение было бы оскорблением. Он задрожал. Однако она отказалась, и его сняли с дыбы.

- Мне действительно пора идти, - сказала она. - Папа наверняка уже дома.

- Можно мне? - спросил мистер Бакингем Смит, наклоняясь над портфелем рисунков Маргариты и оглядываясь на нее, ожидая разрешения открыть его. Его рука уже лежала на ленте.

- Ни в коем случае! - закричала она. - Нет! Нет!.. Мистер Кэннон, пожалуйста, заберите это у него! - Она была серьезна.

- О! Хорошо! Хорошо! - мистер Бакингем Смит добродушно выпрямился.

Через приличную паузу Джордж взял портфель под мышку. Маргарита поблагодарила за гостеприимство. Они ушли. Джордж был необычайно воодушевлен тем фактом, что она никогда не скрывала от него тех замыслов, на которые мистеру Бекингему Смиту не разрешалось смотреть. И, несмотря на определенные трудности и разочарования, он был впечатлен организацией студии. В его воображении сложилась желанная картина: романтические атрибуты, офорты, холсты, свет и тени, неформальность, теплые запахи лампы и пива Pilsener, ослепительная белизна скатерти, быстрый, уверенный тон Бекингема Смита, которому всегда приходилось убеждать не только других, но и самого себя, что он сильный человек с непоколебимыми взглядами, глаза Бекингема Смита, похожие на черные дыры на его красивом лице, стильные жесты и грубоватая раздражительность Бакингема Смита, застенчивая уверенность маленького старого принца. . Он завидовал этой паре. В их существовании было что-то монастырское, что привлекало что-то в нем. Они постоянно были в студии, утром, днем, вечером. Они были независимыми. Им не нужно было спешить на омнибусы и поезда, сидеть в офисах, пользоваться услугами клерков, выполнять приказы, учитывать особенности начальства. Они были самодостаточны, они были освящены и они были бесплатными. Для них не было открытых конкурсов! Никакой борьбы с комитетами и подрядчиками! И никакого ожидания реализации идеи! Они сели и принялись за работу, и идея сразу же воплотилась в жизнь, завершенная, без необходимости участия других людей! Они не сидели перед картиной или офортом и не говорили, как слишком часто говорили архитекторы перед своими проектами: "Это потрачено впустую! Это никогда не появится на свет". Архитектура могла быть искусством из искусств, и так оно и было на самом деле, но у нее были ужасные недостатки ....

А затем он оказался снаружи, в темноте, с Маргерит Хаим, и новые, обострившиеся ощущения привели его в трепет. Она была очень красива в темноте.

Мистер Хаим еще не вернулся.

- Ну и ну! - пробормотала она, а затем мечтательно добавила: - Какой забавный человечек мистер Принс, не правда ли? Она говорила снисходительно.

"В любом случае, - сказал Джордж, который уважал мистера Альфреда Принса, - в любом случае, я рад, что вы не пошли с ним на концерт".

"Почему?" - спросила она с очевидной простотой. "Я обожаю выпускные вечера. А ты?"

- Тогда пойдем, - предложил он. - Мы не очень опоздаем, и что еще тебе остается делать?

Его испугала собственная дерзость. Она стояла с ним на крыльце, молчаливая, задумчивая. Она никогда не уйдет. По разным практическим и другим причинам она откажется. Она должна отказаться.

- Я пойду, - сказала она, словно объявляя о хорошо обдуманном решении. Он едва мог в это поверить. Он не мог находиться в Лондоне.

Они положили портфель под коврик на крыльце.

IV

Когда они вошли в зал, оркестр испускал невероятную громкость великолепного волнующего звука. Казалось, что протяжная мелодия плывет по волнам меди. Дирижер был очень взволнован, и его темные локоны трепетали от неистовства его жестов, когда он подгонял пальцы и руки исполнителей, безумно летящих по лабиринту музыки к кульминации. Там были флаги; там была клумба с цветами; там был фонтан; там были огромные лампы с малиновыми куполами, которые изливали свое сияние; и там была битком набитая толпа выпрямившихся фигур в соломенных шляпах и шляпах с цветами, смотревших с поднятыми вверх напряженными лицами на огромную оркестровую машину. Затем раздался последний грохот, и на мгновение тонкий серебристый звон фонтана сменился зачарованной тишиной; а затем оглушительные аплодисменты, с криками и глухими ударами выше и ниже хлопков в ладоши, наполнили и воспламенили все помещение. Кондуктор, оправившись от обморока, обернулся и низко поклонился, приложив руку к манишке; его волосы упали на лоб; он выпрямился и снова откинул волосы назад, и так он продолжал, раз за разом отбрасывая эти перья туда-сюда. Наконец, насытившись почтением, он подумал о справедливости, указал на оркестр и улыбнулся с неубедительным видом смирения, как бы говоря: "Я ничто. Вот настоящие герои". И концом своей палки он поднял на ноги восемьдесят человек, чье поднятие вызвало одобрительные крики. Восторг царил повсюду; триумф был свершен. Даже когда аплодисменты стихли, энтузиазм все еще царил; и у каждого присутствующего была иллюзия участия в триумфе. Это был великолепный вечер в Promenades.

Джордж и Маргарита счастливо посмотрели друг на друга. Они оба были вдохновлены ощущением того, что жизнь - великая штука, и что они внезапно достигли одной из вершин существования. Джордж, заметив волнение в ее глазах, подумал, как замечательно, что она тоже взволнована.

- Что это было за произведение? - спросила она.

"Я не совсем понимаю", - сказал он. "Кажется, здесь нет никаких программ". Он жалел, что не смог идентифицировать предмет, но был слишком доволен, чтобы стыдиться своего невежества. Более того, его невежество было и ее невежеством, и ему это нравилось.

Музыка возобновилась. Он прислушался, готовый прийти в восторг, если бы это была работа Глазунова. Был ли это Глазунов? Он не был уверен. Это звучало прекрасно. Конечно, это звучало по-русски. Затем он мельком увидел программку, которую держал мужчина, стоявший рядом, и он вгляделся в нее. "№ 4. Элгар—Морские картинки". № 5 был Глазунов.

"Это всего лишь "Элгар", - сказал он с небрежной снисходительностью, сразу поняв, благодаря одному только лейблу, что музыка не очень хорошая и не русская. Он действительно любил музыку, но так случилось, что он был в том возрасте, из которого некоторые люди никогда не выходят, когда суждение почти полностью зависит от посторонних внушений.

- О! - равнодушно пробормотала Маргарита, отвечая на его тон.

"Следующий Глазунов", - сказал он.

- Я полагаю, мы не могли бы присесть, - предложила она.

И все же именно она предпочла прогулку Большому кругу или Балкону.

- Мы что-нибудь придумаем, - сказал он со своей обычной уверенностью. А в коридоре, окружавшем гемицикл, они забрались на узкий выступ в стене и сидели бок о бок в совершенной роскоши, не подозревая, что делают что-то необычное или недостойное. На самом деле, это было не так. Другие пары сидели на других выступах, а третьи - на холодных паропроводах. Девушка с крупным лицом и пухлыми красными губами сидела в одиночестве, развалившись, склонив голову набок. В руке у нее был открытый экземпляр "Домашних записок". Элгар довел это простое создание до экстаза, и она даже не пошевелилась; вероятно, она не знала никого по имени Энрайт. Прогуливающиеся входили и выходили из коридора, ходили взад и вперед по коридору, и никто не потрудился дважды взглянуть ни на одинокую девушку с толстыми губами, ни на пары, расположившиеся уступами.

Через арочный дверной проем был виден оркестр и половина зрительного зала.

- Это лучшее место в зале, - с гордостью заметил Джордж. Маргарита улыбнулась ему.

Когда "Морские картинки" были закончены, она одобрительно вздохнула, казалось, забыв, что люди, пришедшие полюбоваться Глазуновым, не должны испытывать восторга от Элгара. И Джордж тоже, размышляя об ощущениях, вызванных в нем Элгаром, был готов признать, что, хотя Элгара, конечно, нельзя было причислить к иностранцам, в конце концов, можно было бы кое-что сказать в его защиту.

- Это как раз то, что мне было нужно, - пробормотала она.

-Воткак?

"Сегодня днем я была очень подавлена", - сказала она.

- А ты был? Он этого не заметил.

-Да. Они снизили мою цену с фунта до семнадцати шиллингов и шести шиллингов. ""Они" были нанятыми переплетчиками, и цена была фиксированной за дизайн с обратной стороны.

Он был потрясен и чувствовал себя виноватым. Как получилось, что он ничего не заметил в ее поведении? Он был полон сожалений о несчастье фирмы, а она сама навлекла на себя это несчастье, умолчав о скрежете переплетчиков. Он был бесчувственным эгоистом, а девушки были восхитительны. Во всяком случае, эта девушка была восхитительна. У него было сильное желание искупить свою бесчувственность и эгоизм, защищая ее, балуя, успокаивая, чтобы она забыла о своей беде.... Ах! Теперь он понял, что она имела в виду, когда ответила на его предложение посетить собор: "Это могло бы пойти мне на пользу".

"Какая гадость!" - воскликнул он, выражая свое сочувствие посредством отвращения. - А ты не мог бы сказать им, чтобы они отправлялись в "диккенс"?

"Ты должен брать то, что они дают", - ответила она. "Особенно когда они начинают говорить о плохой торговле и тому подобном".

"Ну, это совершенно отвратительно!"

Его возмущало не произвольное сокращение ее заработка, а сам факт ее жертвенности. Возмутительно, позорно, что это редкое и нежное создание оказалось беззащитным перед коммерческими грубиянами!

Началась музыка к балету Глазунова "Времена года". Сознавая себя оправданным, он отдался ей, ее экзотике, ее русскости, ее своенравной и сбивающей с толку красоте. И не было композитора, подобного Глазунову. Под чувственным очарованием музыки его память блуждала по всей его жизни. Он вспомнил дни в пансионе своей матери в Брайтоне; музыкальные вечера, на которых присутствовал Джон Оргрив, в доме своего отчима в Пяти городах; и всевозможные сцены в более позднем доме в Лэддерэдж—холле - сцены, в которых его мать снова играла главную роль, снова становясь молодой и обучаясь спорту и верховой езде так, как их могла бы научиться девочка.... И все они были прекрасны под музыку. Музыка смягчилась; послышался шум фонтана; послышалось чирканье спичек.... Тем не менее, все было прекрасно. Затем он коснулся руки Маргариты, лежавшей немного позади нее на выступе. Эффект от прикосновения был удивительным. Со всеми своими другими мыслями он не переставал думать об идее защитить и окутать ее. Но теперь эта идея полностью завладела им. Музыка становилась все громче, и как бы под прикрытием музыки он обхватил ее руку своей. Это был смелый поступок с такой девушкой; он испугался.... Рука послушно легла в его ладонь! Он усилил давление. Рука послушно легла; она приняла. Внезапное осознание ее уступчивости ошеломило его. Он держал в руках сам символ дикой чистоты, и не было никаких усилий освободиться. Никто не догадывался. Никто не мог видеть. Между ними двумя была удивительная, невероятная тайна. Принимая меры предосторожности, он посмотрел на ее профиль. Никаких признаков тревоги или беспокойства. Ее восхищенный взгляд был прикован к оркестру в обрамлении арочного дверного проема.... Невероятно мягкая, теплая нежность хлопчатобумажных перчаток!

Аплодисменты в конце номера разбудили их. Он отпустил ее руку. Она аккуратно соскользнула с выступа.

- Думаю, мне пора возвращаться домой.... Отец... - пробормотала она. Она встретилась с ним взглядом, но его смущенный взгляд не встретился с ее.

- Конечно! - быстро согласился он, хотя они пробыли в холле немногим более получаса. Он согласился бы с любым ее предложением. Ему казалось, что самое меньшее, что он мог сделать в этот момент, - это беспрекословно выполнить малейшее ее желание. Затем она отвела взгляд, и он увидел, как густой румянец постепенно разливается по ее прекрасному лицу. Это было величайшее впечатляющее явление. До того, как покраснеть, он был преданным.

V

Они шли по Риджент-стрит почти молча, наслаждаясь одновременно тишиной и уединением извилистой улицы и воспоминаниями о яркой, многолюдной, триумфальной сцене, которую они покинули. На площади Пикадилли Джордж спросил, есть ли новые открытые автобусы, которые только что начали курсировать между Серкусом и Патни, минуя Редклифф-Армз. Уже через год исторически отошли в прошлое те времена, когда полицейский отказался пропустить автомобиль члена парламента во двор Дворца на том основании, что прецедента подобного осквернения не было. Однако новые автобусы не ходили по ночам. Человеческая смелость имеет пределы, и сообщалось, что по крайней мере один водитель, поддавшийся ужасному нервному перенапряжению, управляя этим скорым экспрессом в потоке машин Вест-Энда, был доставлен в сумасшедший дом. Джордж вызвал экипаж, вокруг которого бездельничали десятки машин. Маргарита, казалось, молчаливо возражала против этого поступка как зародыша экстравагантности; но это был единственный классический поступок, и он его совершил.

Экипаж быстро и плавно катился вперед на хорошо зарекомендовавшей себя новинке - резиновых шинах india. Звенящие элементы упряжи регулярно раскачивались из стороны в сторону. Время от времени ремень хлыста мягко скользил по спине лошади, и она поднимала и мотала головой. Неглубокое и узкое нутро экипажа было сконструировано так, чтобы в нем могли поместиться двое. Ни один из жильцов не мог двигаться ни в каком направлении, да и не желал двигаться. Великолепно освещенные проспекты, на которых, как днем, можно было разглядеть каждую деталь, равномерно текли мимо автомобиля.

— Я никогда раньше не ездила в экипаже, - робко сказала Маргарита, потому что обстановка была такой пугающей в своем очаровании.

Он, после двух лет пользования экипажем, был тронут, восхищен, даже впечатлен. Ошеломляющий факт усилил ее девственное очарование и его защищенность. Он подумал о простоте ее существования. Конечно, она никогда не ездила в экипаже! Экипажи явно не входили в ее планы. Он ничего не сказал, но поискал и нашел ее руку под фартуком. Она не сопротивлялась. Он подумал: "Может ли она сопротивляться? Она не может". Ее рука была в живом обмороке. Ее рука принадлежала ему; по общему признанию, это была его рука. Теперь она уже не могла этого отрицать. Он коснулся пуговицы на перчатке и расстегнул ее. Затем, взяв ее пассивную руку, он поднес к ней обе свои и бесконечно деликатными и внимательными движениями медленно стянул перчатку, держа ее руку без перчатки. Она не пошевелилась и не произнесла ни слова. Никогда еще не случалось ничего более чудесного, чем ее изысканная и доверчивая неподвижность.... Экипаж свернул на Александрова-Гроув, и когда он остановился, он вложил перчатку в ее руку, которая сомкнулась на ней. Когда они спускались, извозчик, привыкший смотреть сверху вниз на любовь чистую и нечистую, одарил их благосклонным взглядом.

- Он не входил, - сказала Маргарита, заглядывая в щель входной двери. Она была чрезвычайно застенчива, но под ее застенчивостью угадывалось негодующее обвинение в адрес старого Хаима. Она позвонила в колокольчик и постучала.

- Ты уверен? Видишь подставку для шляп?

- Для этого я достаточно хорошо вижу.

- Послушайте, - предложил Джордж с фальшивой легкостью, - я думаю, я мог бы залезть в свое окно. Его комната находилась на первом этаже, и не требовалось особой ловкости, чтобы вскарабкаться на ее выступ с уровня площадки. Он мог бы снова обыскать свои карманы и найти ключ, но не стал. Скорее, чем признать обман, он остался бы с ней у двери всю ночь.

- Думаешь, ты смог бы?

- Да. Я могу отодвинуть задвижку на окне.

Он спрыгнул со ступенек и показал ей, как он умеет лазить. Через две минуты он уже открывал ей входную дверь изнутри. Она двинулась к нему в полумраке.

- О! Мой портфель! Она остановилась и наклонилась к коврику.

Затем она деловито зажгла его спичками маленькую лампу в прихожей и поспешила вниз, прихватив спички, на кухню. Через несколько минут Джордж последовал за ней; он был вынужден последовать за ней. Она сняла пальто; оно лежало на единственном стуле. Шляпка и блузка, которые были на ней, казались очень яркими на кухне - пережитки прошлых славных эпизодов в концертных залах и экипажах. Она зажгла лампу на кухне и, по-видимому, стояла без дела. Тревожные часы на черной каминной полке громко тикали. Кот безучастно сидел на углу чистого стола. Джордж помедлил в дверях. Он был чрезвычайно взволнован, потому что потрясающий факт того, что он сделал, и того, что она позволила, со всеми вытекающими последствиями, должен был быть недвусмысленно признан ими. Конечно, это должно было быть признано! Они оба были полностью осведомлены об этом, как она, так и он, но произнесенные слова должны были подтвердить его существование, как это могли сделать только произнесенные слова.

Она сказала, начав строго и закончив со странной улыбкой:

- Я действительно думаю, что дело отца и миссис Лобли заходит довольно далеко.

И Джордж внезапно по-новому ощутил чисто женскую ловкость женщин. Этими словами она явно признала, что их отношения совершенно изменились. Никогда прежде она не делала даже малейшего, самого отдаленного намека на чудовищную бытовую действительность, непризнанную и все же очевидную, - ухаживание ее отца, вдовца ее матери, за миссис Лобли, поденщицей. Если мистер Хаим по вечерам отсутствовал дома, миссис Лобли была сиреной, которая сбивала его с прямого домашнего пути. Она это знала; Джордж догадывался об этом; у всей улицы были подозрения. Но до сих пор Маргарита не подавала никаких признаков. Теперь она сделала Джорджа доверенным лицом своего негодования. И ее улыбка не была выражением какой—то снисходительности к отцу - ее улыбка предназначалась только Джорджу.

Он смело подошел к ней, обнял и поцеловал. Она не поцеловала. Но она позволила себя поцеловать и расслабила свое тело в его объятиях. Она смотрела на него почти в упор, и ее глаза блестели таинственным огнем; он знал, что она довольна. То, что она должна быть довольна, что ей должно быть приятно позволить ему испытать невообразимый опыт прижатия к себе этого трепещущего тела, казалось ему чудесным проявлением чистой удачи и ошеломляющего везения. Она была такой чувственной и в то же время такой серьезной. Ее взгляд пробуждал не только любовь, но и совесть. В нем были чрезвычайно сильны амбиции. Тем не менее, он почувствовал себя так, словно до этого момента никогда по-настоящему не испытывал честолюбия. Он подумал о новом столетии и новой жизни. Он осознал ребячество и глупость своей любимой идеи о том, что художник должен пройти через фазу донжуанизма. Он знал, что задача удовлетворить возвышенную, требовательную и неповторимую девушку будет огромной, и что он сможет выполнить ее, но при одном условии, что это монополизирует его силы. Таким образом, он был одновременно скромен и горд, встревожен и пребывал в божественном приподнятом настроении. Его разум был ареной бесчисленных импульсов и ощущений, над которыми развевалось знамя мужчины, завоевавшего страстную преданность.

- Давай пока никому не говорить, - пробормотала она.

"Нет".

- Я имею в виду, надолго, - настаивала она.

"Нет, не будем", - согласился он и презрительно добавил: "Они только скажут, что мы слишком молоды".

Идея секретности была очаровательной.

Она разрезала волшебный пирог и налила волшебного молока. И они ели и пили вместе, потому что были голодны. И в этот момент кот начал проявлять интерес к их занятиям.

И после того, как они оба оказались в своих постелях, но не после того, как уснули, мистер Хаим щелчком ключа в замке напомнил им о том, о чем они практически забыли, — о своем беспорядочном существовании.


OceanofPDF.com

Глава III - Поденщица

*

Я

Джордж приехал в Александрин-Гроув очень рано на следующий вечер, плотно и быстро пообедав, чтобы успеть добраться до окрестностей Маргарет в первый же подходящий момент. Он бы отказался от ужина и доверился кухне Маргариты, если бы не то обстоятельство, что ввиду объявленной секретности необходимо было соблюдать приличия. Секретность сама по себе была восхитительна, но даже короткий утренний опыт показал им обоим, как чрезвычайно трудно было бы двум людям, которые были всем друг для друга, вести себя так, словно они друг для друга ничто. Джордж надеялся, однако, что мистер Хаим снова будет отсутствовать, и предвкушал восхитительные часы.

Как раз в тот момент, когда он вставлял ключ в замок, чья-то рука отодвинула дверь, и он увидел женщину лет тридцати пяти, пухлую, но не полную, в синем атласном платье, в шляпке, но без перчаток. У нее были приятные, заурядные черты лица и каштановые волосы. Прошло несколько секунд, прежде чем Джордж узнал в ней миссис Лобли, поденщицу из дома № 8, и когда он узнал ее, то был немного удивлен ее презентабельностью. Он очень редко встречал ее дома. Он всегда опаздывал к завтраку, и завтрак всегда ждал его. По воскресеньям его обычно не было дома. Если он и замечал ее, то неизменно в грубом фартуке и, как правило, на коленях. Их знакомство едва ли зашло достаточно далеко, чтобы он мог называть ее "миссис Лоб" с какой-либо уверенностью. Он никогда не видел ее ночью, хотя иногда слышал ее внизу, в подвале, и для него она ассоциировалась с таинственными ночными уходами и возвращениями через дверь подвала. То, что она воспользовалась парадной дверью, было так же поразительно, как и то, что она была так благородно одета в голубой сатин.

- Добрый вечер, мистер Кэннон, - сказала она робким голосом, слишком тонким для ее тела. Он заметил, что она встревожена. До сих пор она всегда обращалась к нему "сэр".

- Извините меня, - сказала она и с извиняющимся видом проскользнула мимо него и вышла из дома.

В дверях гостиной был виден мистер Хаим, а за ним - стол, на котором все еще стояли чайные приборы. Джордж чувствовал себя изрядно неловко в присутствии мистера Хаима в конторе; и он был так поглощен своим собственным тайным могущественным делом, что его первое подозрение связало странное появление новой миссис Лобли и странное выражение лица мистера Хаима с каким-то неприятным преждевременным и драматическим взрывом тайного могущественного дела. Его мысли, хотя и абсурдные, текли так, потому что они не могли течь никаким другим способом.

- А, мистер Кэннон! - как-то странно произнес мистер Хаим. - Вы сегодня рано пришли.

- Немного раньше, - осторожно признался Джордж. - Знаешь, мне нужно почитать. Он использовал слово "читать" в экзаменационном смысле.

- Если бы вы могли уделить мне минутку,- улыбнулся мистер Хаим

-Разумеется.

- Возьмите сигарету, - сказал мистер Хейм, как только Джордж снял шляпу и вошел в комнату. Это совершенно беспрецедентное предложение успокоило Джорджа, который вопреки здравому смыслу продолжал опасаться, что у домовладельца что-то на уме насчет его дочери и жильца. Мистер Хаим подарил свой хорошо знакомый поношенный портсигар, а затем четкими и спокойными жестами аккуратно закрыл дверь.

- Дело в том, - сказал он, - что я хотел тебе кое-что сказать. Я рассказала мистеру Энрайту сегодня днем, как сочла нужным, и мне кажется, что вы следующий человек, которого следует проинформировать.

-Ах, да?

- Я собираюсь выйти замуж.

- Какой же ты, черт возьми, все-таки!

Едва эти легкие слова вырвались у юного Джорджа, как он понял, что его тон был ошибкой и что мистер Хаим находится в состоянии сильного волнения, с которым нужно обращаться очень осторожно. И Джордж тоже теперь внезапно ощутил это чувство. Он почувствовал, что был удивлен и даже потрясен новостью мистера Хаима. Атмосфера интервью изменилась в одно мгновение. Мистер Хаим бесшумно подошел в тапочках к каминной полке, вне круга света лампы, и бросил немного пепла в пустой камин.

- Я поздравляю вас, - сказал Джордж.

"Спасибо!" - радостно сказал мистер Хаим, с благодарностью ухватившись за фустианскую фразу, стремясь пометить ее как подлинную и поместить среди своих сокровищ. Несомненно, он был польщен. - Да, - продолжал он как бы задумчиво, - я попросил миссис Лобли стать моей женой, и она оказала мне честь, согласившись. У него был такой вид, словно он специально придумал эти слова, чтобы указать на то, что миссис Лобли спускается с трона, чтобы выйти за него замуж. Ему и в голову не могло прийти, что они когда-либо использовались раньше и что формула была классической. Он снова улыбнулся и продолжил: "Конечно, я давно знаю миссис Лобли и восхищаюсь ею. Что бы мы делали в этом доме без ее ценной помощи, мне даже думать не хочется. Правда, не хочу.

"Она помогает в этом доме", - подумал безжалостный Джордж, прячась за сигаретным дымом. "Почему он прямо не говорит, что она поденщица? Если бы я женился на уборщице, я бы сказал, что женюсь на уборщице ". И тут у него возникло опасение: "Должен ли я? Интересно, должен ли я ". И он вспомнил, что в конечном итоге уборщица станет его собственной тещей. Его охватили серьезные сомнения.

"Миссис Лобли пришлось нелегко после смерти ее первого мужа", - сказал мистер Хаим. "Он был страховым агентом Prudential. Она прекрасно справилась с этим. Она всегда содержала в порядке свой маленький дом, хотя в нем было всего две комнаты, и она покинет его только потому, что я могу предложить ей дом получше. Я всегда восхищался ею, и я уверен, что чем больше вы ее узнаете, тем больше она вам понравится. Она одна из тысячи женщин, мистер Кэннон.

- Полагаю, что да, - слабо согласился Джордж. Он не мог придумать, что сказать.

И я благодарен, что могу предложить ей дом получше. Я не против сказать вам сейчас, что одно время я начал бояться, что у меня не должно быть дома. У меня были свои амбиции, мистер Кэннон. Я был предназначен для количественного анализа. Я был одним из них, можете сказать вы. Но этому не суждено было сбыться. Я спустился в этот мир, но держал голову над водой. И вот, в конце концов, на те небольшие деньги, которые у меня были, я купил этот дом. £575. Потребовались некоторые переговоры. Арендная плата за землю - 10 фунтов стерлингов в год, и срок действия - семьдесят лет. Видите ли, все это время у меня была идея построить студию в саду. Я был одним из первых, кто увидел коммерческие возможности студий в Челси. Но, конечно, я знаю Челси. Я сам сделал чертежи для студии. Мистер Энрайт любезно предложил несколько улучшений. Со всем моим опытом я был в состоянии сделать это как можно дешевле. Вы были бы удивлены, узнав, сколько людей в очереди за зданием стремились мне услужить. Это стоило меньше 300 фунтов стерлингов. Большую часть мне пришлось занять. Но я их выплатил. Каково следствие? Следствием является то, что аренда студии и верхних комнат приносит мне более восьми процентов от всего, что я потратил на дом и студию вместе. И я сам живу бесплатно".

"Очень хорошо!"

- Да.... Если бы у меня был капитал, мистер Кэннон, я мог бы заработать на студиях тысячи. Тысячи. Мне кажется, у меня есть дар. Но у меня никогда не было капитала. И это все, что нужно. - Он причмокнул губами и прислонился к каминной полке. - Вы можете сказать мне, что я реализовал свои амбиции. Не все, мистер Кэннон. Не все. Если бы у меня были деньги, у меня был бы досуг, и я бы совершенствовался. Я имею в виду чтение. Учеба. Литература. Музыка. Покраска. История архитектуры. Все в таком духе. У меня к этому вкус. Я знаю, что у меня к этому вкус. Но что я мог поделать? Я отказался от этого. Вы никогда не узнаете, как вам повезло, мистер Кэннон. Я отказался от этого. Впрочем, мне нечего стыдиться. Во всяком случае, я надеюсь, что нет.

Джордж одобрительно кивнул. Он был тронут. Он был даже впечатлен. Он признал наивность стареющего человека, его тщеславие, его сентиментальность. Но он видел себя в окружении достижений. И хотя венцом достижений мистера Хаима была женитьба на уборщице, все же это достижение произвело впечатление. И потрепанный мужчина с морщинистым, заурядным лицом оглядывался назад на всю свою жизнь — уже в одном этом было что-то определенно внушительное. Он был в конце; Джордж был в начале, и Джордж чувствовал себя неопытным и почтительным. Ощущение неопытности сразу усилило его решимость добиться успеха. Все ощущения Джорджа, казалось, таинственным образом трансформировались в пищу для этого великого решения.

- И что мисс Хаим говорит на все это? - что? - спросил он довольно робко и дико. Это было дерзкое замечание; его вполне можно было бы назвать дерзостью, но маг Маргариты был вовлечен во всю работу его разума, и ему нельзя было отказать в выражении.

Мистер Хаим резко оторвался от каминной полки. Затем, поколебавшись, сделал небольшой шаг вперед.

"Мистер Кэннон, - сказал он, - странно, что вы спрашиваете об этом". Его голос дрожал, и от этой вибрации Джордж внезапно забеспокоился. Мистер Хаим вскоре оправился от своего первоначального волнения, но теперь ему, казалось, грозила опасность потерять контроль над собой.

Джордж нервно откашлялся и извинился.

— Я не имел в виду...

"Лучше я расскажу вам", - перебил его мистер Хаим довольно громко. "У нас только что была ужасная сцена с моей дочерью, ужасная сцена!" Он редко обращался к Маргарите по имени: "Мистер Кэннон, я надеялся прожить свою жизнь без скандала, особенно открытого. Но, похоже, я не должен — Если я знаю свою дочь! В мои намерения не входило ничего говорить. Отнюдь. Посторонних не следует беспокоить.... Вы ... вы мне нравитесь, мистер Кэннон. Она ушла от нас несколько минут назад И, поскольку не надела шляпу, должно быть, либо в студии, либо у Агга...."

- Она вышла из дома? Джордж неловко переспросил.

Мистер Хаим кивнул, а затем без предупреждения безжизненным комом рухнул на стул и уронил голову на руку.

Джордж был не только озадачен, но и напуган. Зрелище старика, который в один момент простодушно хвастался своей карьерой, а в следующий почти впадал в истерику от горя, вызвало у него жалость в очень смущающей манере, и из его поля зрения фактотум Лукаса и Энрайта полностью исчез, его вытеснило трагическое человеческое существо. Но он понятия не имел, как достойно справиться с беспрецедентной ситуацией; он болезненно осознавал отсутствие у себя опыта, и его непреодолимым импульсом было убраться отсюда, пока это еще было возможно. Более того, он страстно желал увидеть и услышать Маргариту.

"Возможно, мне лучше выяснить, где она", - нелепо предположил он и вышел из комнаты, чувствуя себя преступником, получившим отсрочку наказания.

Старик не пошевелился.

II

- Можно мне войти? - спросил Джордж без шляпы, распахивая дверь студии, которая была приоткрыта.

В светлой и довольно прохладной студии были люди, и никто из них не двигался, пока не была опознана фигура, появившаяся из темноты. Мистер Принс, который в дальнем углу, по-видимому, чистил или налаживал свой пресс, затем вышел вперед с тихим, застенчивым, вежливым приветствием. Сама Маргарита стояла почти под центральной лампой, разговаривая с Аггом, который сидел. Несколько прославленная Агг немедленно встала и сказала Маргарите своим несколько низким голосом:

- Мне нужно идти.

Агг была старшей дочерью семьи Агг, широко мыслящего и неспокойного племени, которое признавало номинальное главенство трудолюбивого и успешного адвоката. Она была художницей, жила и спала в условиях полунезависимости в собственной студии на Манреза-роуд, но поддерживала тесные и постоянные отношения с остальными членами племени. По форме и пропорциям, довольно высокая и довольно худощавая, она считалась в магазинах одной из самых продаваемых; но в остальном она имела право называть себя необычной. Она стригла волосы примерно так же коротко, как у мальчика, который отложил поход в парикмахерскую на месяц позже положенного срока, и она не полностью прикрывала их самой маленькой шляпкой. Ее пальто было длинным и прямым, а юбка короткой. Ее сапоги были высокими, доходили почти до икр, но у них были высокие каблуки, и они были зашнурованы в несколько сотен дырочек. В руке, затянутой в аккуратную перчатку, она держала трость. Ей было двадцать семь. По стилю Маргарита и Агг сильно контрастировали друг с другом. Каждый из них полностью осознавал контраст, и ему это нравилось.

- Добрый вечер, мистер Кэннон, - твердо сказал Агг, не пожимая руки.

Джордж однажды встретил ее во время светской беседы в доме ее отца. Ему еще предстояло узнать важную истину о том, что для создания мира нужны самые разные вещи, поэтому она ему не нравилась, и он задавался вопросом, зачем она существует. Он мог понять, что Агг любит Маргариту, но он не мог понять, что Маргарита любит Агга; и дружба между этими двумя, теперь, когда он действительно впервые увидел ее в действии, раздражала его.

- Что-нибудь случилось?... Ты не видел отца? - серьезным, спокойным тоном спросила Маргарита, поворачиваясь к нему. Как и Джордж, она вбежала в студию, не надев никакой уличной одежды.

Джордж понял, что в студии не было секрета относительно кризиса в семье Хаим. Очевидно, эта тема обсуждалась. Принц, так же как и Агг, был посвящен в это. Ему это не совсем нравилось. Он смутно завидовал и принцу, и Аггу. Действительно, он был поражен, обнаружив, что Маргарита могла доверить такое дело принцу — во всяком случае, не посоветовавшись с ним самим. Не формулируя определенно это утверждение в своем собственном сознании, он каким-то образом ожидал от Маргариты, что до встречи с ним она будет существовать абсолютно одна, без каких-либо сентиментальных связей любого рода, в бездействии, ожидая его чудесного пришествия. Он был рад, что мистер Бакингем Смит не входил в конклав; он чувствовал, что не смог бы терпеть мистера Бакингема Смита.

"Да, я видел его", - ответил Джордж.

- Он тебе сказал?

-Да.

Мистер Принс, немного поколебавшись, удалился к своему станку, и послышался скрип колеса.

- Что он тебе сказал?

- Он рассказал мне о— свадьбе.... И я поняла, что там была небольшая сцена.

- И больше ничего?

"Нет".

Затем вмешалась Агг, устремив свои голубые глаза на Джорджа:

- Маргарита переезжает жить ко мне в мою студию.

И ее вызывающий взгляд встретился с взглядом Джорджа.

- О! - Джордж не смог подавить своего болезненного недоумения по поводу того, что это решение было принято без его ведома. Обе девушки неправильно поняли его чувства. "Это все, не так ли?"

"Ну, - сказал Агг, - чего может ожидать мистер Хаим?" Маргарита платила этой женщине два шиллинга в день и еду, а по вечерам позволяла ей приносить домой посылку. А потом ни с того ни с сего она приходит нарядная к чаю, садится, и мистер Хаим говорит, что она его будущая жена. Чего does он ожидает? Ожидает ли он, что Маргарита поцелует ее и назовет мамой? Ситуация невозможна".

- Но ты не можешь помешать людям влюбляться, Агг, ты же знаешь. Это не преступление", - сказал мистер Принс своим слабым голосом, неожиданно для прессы.

"Я знаю, что это не преступление", - резко сказал Агг. "И никто не хочет мешать людям влюбляться. Если мистер Хаим решит сойти с ума по уборщице, когда его жена, и такая жена, умерла всего три года назад, это его забота. Это правда, что леди ненамного старше его вдвое, и что все происходящее было бы вопиюще забавным, если бы не было отвратительным; но все же он свободный агент. И Маргарет, я надеюсь, тоже свободный агент. Конечно, он был поражен, узнав, что Маргарита является свободным агентом. Он был бы таким!"

- Он определенно не в себе, - сказал Джордж с неловким коротким смешком.

Agg продолжил:

- И почему он в таком состоянии? Потому что Маргарита говорит, что ей пора уходить из дома? Ни капельки. Только из-за того, что он считает скандалом ее уход. Мистер Хаим - респектабельный человек. Он просто воплощение респектабельности. Респектабельность — это его крестный Отец, Сын и Святой Дух. Всегда был таким. Он пожертвовал бы всем ради респектабельности — за исключением очаровательной Лобли. В респектабельной семье неприлично, чтобы девушка уходила из дома из-за своей мачехи. И вот он в таком состоянии, с вашего позволения!... Если он хотел продолжать отношения с миссис Лобли, пусть продолжает с ней. Но нет! Это не респектабельно. Он просто обязан жениться на ней! Агг усмехнулся.

Джордж был поражен, возможно, вполне оправданно, чудовищной доктриной, подразумеваемой в замечаниях Агга. Он считал себя светским человеком, опытным, непоколебимым. Но он побледнел, и потребовалось все его присутствие духа, чтобы сохранить небрежное, холодное поведение. Худшим в испытании было то, что Маргарита спокойно приняла позицию своей подруги. Она посмотрела на Агга с молчаливым восхищением и одобрением. Он предположил, что до этого момента был в совершенном неведении о том, что такое девушки на самом деле.

- Понятно, - храбро сказал Джордж. А потом, как ни странно, он тоже начал восхищаться. И взял себя в руки.

- Думаю, я уеду завтра, - объявила Маргарита. - Доброе утро. Так будет намного лучше. Она сможет присмотреть за ним. Я не вижу, что я в каком-то долгу ..."

- Да, это так, дорогая, - внушительно поправил ее Агг. — У тебя есть долг перед твоей матерью - перед ее памятью. Это твой долг. Я сам заеду за тобой завтра на четырехколесном велосипеде - дай-ка подумать, около одиннадцати.

Джордж ненавидел само звучание слова "долг".

- Спасибо, дорогая, - пробормотала Маргарита, и девушки пожали друг другу руки, но не поцеловались.

- Пока-пока, принц.

"Пока-пока, Агг".

- Спокойной ночи, мистер Кэннон.

Агг удалился, слегка хлопнув дверью.

- Пожалуй, я вернусь домой, - сказала Маргарита ласковым, твердым тоном. - Они ушли?

- Кто? Твой отец и как-там-ее-зовут? Она ушла, а он нет. Если ты не хочешь снова встречаться с ним сегодня вечером, не лучше ли тебе...

- О! Если она ушла, то и он к этому времени тоже уйдет. Доверься ему!"

Мистер Принс подошел к ним, успокаивающим тоном уговаривая Маргариту оставаться столько, сколько ей захочется. Она покачала головой и нежно пожала ему руку.

III

Когда Джордж и Маргарита вернулись в дом № 8 через парадную дверь, мистер Хаим все еще сидел в подавленном состоянии за чайным столом. Они оба видели его через открытую дверь гостиной. Маргарет явно встревожилась, увидев его здесь, но прошла прямо в комнату. Джордж скрылся в темноте своей комнаты. Он услышал голоса двух других.

- Значит, ты собираешься уйти? - Обвиняющим тоном спросил Хаим.

Маргарита ответила спокойным, добродушным, ласковым тоном:

- Конечно, если вы намерены жениться на миссис Лобли.

- Женись на миссис Лобли! Конечно, я женюсь на ней! Голос Хаима повысился. - Какое ты имеешь право решать, за кого я выйду замуж, а за кого нет?

- Я все уладила с Селией Агг, - очень тихо сказала Маргарита.

- Ты быстро все устроил!

Ответа от Маргариты не последовало. Старик заговорил снова:

— Вы не имеете права - это будет открытый скандал.

Затем наступило молчание. Джордж с раздражением подумал, что поднялся большой шум из-за пустяка и что внимания заслуживает дело гораздо более важное. Его ухо уловило резкое движение. Старик вышел из гостиной и, вместо того чтобы взять шляпу и помчаться на поиски волшебницы, медленно и тяжело поднялся по лестнице, сопровождаемый своей огромной тенью, отбрасываемой лампой в прихожей. Он исчез за углом лестницы. Джордж, находясь под влиянием видения, был вынужден изменить свое мнение, что весь сыр-бор из-за пустяка. Он на цыпочках прокрался в гостиную. Маргарита стояла у стола. Как только Джордж вошел, она начала собирать чайные принадлежности на поднос.

- Я говорю! - прошептал Джордж.

На склоненном, спокойном лице Маргариты было приятное выражение, когда она брала в руки посуду.

- Завтра я приготовлю ему вкусный завтрак, - сказала она тоже шепотом. - И как только он уйдет в офис, я соберу вещи. На самом деле это не займет у меня много времени.

- Но разве миссис Лобли здесь не будет?

- А что, если это так? Я ничего не имею против миссис Лобли. И, насколько это возможно, также и против бедного отца — вы понимаете, что я имею в виду.

- Он сказал мне, что у тебя была ужасная сцена. Он так и сказал: "ужасная сцена".

"Это зависит от того, что вы называете сценой", - спокойно ответила она. "Сначала я была немного расстроена — кто бы не расстроился? - но ..." Она остановилась, прислушиваясь, и посмотрела на потолок. Сверху не доносилось ни малейшего звука. "Интересно, что он делает?"

Она взяла поднос.

- Я понесу это, - сказал Джордж.

- Нет! Все в порядке. Я к этому привыкла. Ты мог бы принести мне скатерть. Но ты ведь не уронишь из него ни крошки, правда?

Он последовал за ней со скомканной скатертью вниз по опасным ступенькам подвала на кухню. Она прошла прямо в маленькую судомойню, где на следующее утро миссис Лобли обычно предоставляла вниманию миссис Лобли поднос с его содержимым. Когда она снова повернулась, он, так сказать, остановил ее вопросом у выхода из судомойки.

- С тобой все будет в порядке?

- С Аггом?

-Да.

— Что вы имеете в виду - "все в порядке"?

- Ну, из-за денег и так далее.

- О да! Она говорила легко и уверенно, со слабой уверенной улыбкой.

— Я подумал, что, поскольку они снизят ваши цены...

- У меня будет куча денег. Агг и я — ну, мы можем прекрасно жить практически даром. Вот увидишь.

Он получил отказ. Он ревновал и к Аггу, и к принцу, но особенно к принцу. Ему все еще казалось возмутительным, что Принц посвятил ее в свои тайны. Принц узнал об этом романе раньше него самого. Он был не просто ревнив; у него была более серьезная обида. Маргарита, казалось, совсем забыла о любви, об их грандиозном событии - помолвке. Казалось, она убрала его так же небрежно, как убрала поднос. И все же, разве это событие не должно быть важнее всего остального — несмотря ни на что? Он был опустошен и несчастен.

- Ты рассказала Аггу? - спросил он.

- По какому поводу?

"Наша помолвка — и так далее".

Она направилась к нему.

- Дорогой! - запротестовала она, ни в малейшей степени не раздраженно и не ворчливо, а ласково. - Не спросив тебя сначала? Разве мы не договаривались, что никому ничего не скажем? Но нам нужно подумать о том, чтобы рассказать Agg ".

Он встретил ее и внезапно обнял. Они поцеловались, и она закрыла глаза. Он был безумно счастлив.

- О! - пробормотала она в его объятиях. - Я так рада, что у меня есть ты.

И она открыла глаза, и из них полились слезы. Она плакала тихо, без волнения и стыда. Она плакала абсолютно естественно. Ее слезы наполнили его глубоким восторгом. И в изысканной подземной интимности кухни он увидел своими глазами и ощутил руками, насколько она красива. Ее лицо, увиденное вблизи, было невероятно мягким и трогательным. Ее нос был самым замечательным носом, который когда-либо видели. Он злорадствовал над ее совершенством. Ибо, в буквальном смысле, для него она была совершенством. С каким достоинством и с каким чувством справедливости она вела себя в студии, в гостиной и здесь. Он был великолепно успокоен, когда понял, что в их совместном будущем он сможет положиться на ее честность, добросовестность, простую приятность, которую ничто не могло потревожить. На протяжении всего тяжелого вечера ее ни разу не потревожили. Она не сказала ни одного недоброго слова, не сделала ни одного недоброго жеста, не выказала ни малейшего следа негодования. Кроме того, у нее был вкус, и она была талантлива. Но, возможно, самым большим качеством из всех были ее восхитительная красота и обаяние. И все же нет! Последней привлекательностью было то, что она доверяла ему, зависела от него, плакала в его объятиях.... Он неохотно отпустил ее, и она с наслаждением вытерла глаза его носовым платком, и он снова взял ее.

- Полагаю, мне тоже пора уходить отсюда, - сказал он.

- О, Джордж! - воскликнула она. - Ты не должен! Почему ты должен? Я не хочу, чтобы ты делал это.

- А ты нет? Почему?

- О! Я не хочу! Правда. О тебе будут заботиться так же хорошо, как если бы я был здесь. Я очень надеюсь, что ты останешься.

Это решило дело. И Манреса-роуд была недалеко.

Она долго сидела на столе, прислонившись к нему. Потом сказала, что ей нужно подняться к себе в комнату — у нее так много дел. Он не мог запретить, потому что она была неотразима. Она погасила лампу на кухне, и бок о бок они ощупью поднялись по лестнице на второй этаж. Кот беззаботно прошел мимо них по коридору.

- Потуши здесь свет, пожалуйста, когда ляжешь спать? - прошептала она. Он почувствовал себя польщенным.

Она подставила лицо.... Прелестное создание ускользнуло наверх с невообразимой, восхитительной грацией. Она исчезла. Наступила тишина. Через мгновение Джордж услышал тиканье часов на кухне внизу. Он стоял неподвижно, охваченный головокружительными воспоминаниями о ее взгляде, жестах, мягкости ее тела. В то, что с ним произошло, он не мог поверить. Он совершенно забыл о существовании влюбленного старика.


OceanofPDF.com

Глава IV - Обед

*

Я

Джордж, позавтракав в постели, открыл дверь во второй раз за это утро и должным образом обнаружил на коврике банку с горячей водой (прикрытую куском старого одеяла) и банку с холодной водой, из которых состоял материал для его ванны. В доме не было слышно ни звука. Новая супруга могла быть наверху, а могла и внизу — он не мог сказать; но жестянки доказывали, что она была имманентной и внимательной; действительно, она никогда ничего не забывала. И второе состояние Джорджа под номером 8 было физически даже лучше, чем его первое. В переходный период осени от лета к зиме — переход, который, согласно опыту десятков тысяч лондонских жильцов, способен превратить сравнительный комфорт в абсолютный дискомфорт, — миссис Хаим вел себя доброжелательно и изобретательно. Например, камин в спальне, разведенный на ночь, теперь хорошо разгорался от простого прикосновения спички жильца. Такие вещи обычно имеют значение, и с Джорджем они имели значение.

Что касается мистера Хаима, Джордж знал, что он все еще в постели, потому что после женитьбы мистер Хаим взял за правило оставаться в постели по воскресеньям утром. План принадлежал его жене; она считала его долгом перед самим собой воспользоваться этой великой мужской привилегией оставаться в постели; это придавало ему величия и было признаком авторитета. Экземпляр "Рефери", свежий, как только что сорванный с ветки фрукт, лежал в холле у входной двери. Мистер Хаим читал Рефери с тех пор, как Рефери был. Он начал свое чтение с очерка, известного как "Горчица и кресс-салат", который не только очень позабавил его, но и убедил в том, что его собственные взгляды на дела действительно очень проницательны. Однако его главным и самым серьезным восхищением была "Наша настольная книга". "Это моя Библия, - однажды заметил он, - и я не стыжусь это сказать. И есть множество мужчин, которые сказали бы то же самое ". Церковных колоколов в доме № 8 не было слышно. Судья, лежащий в зале, был милостивым знаком субботнего утра. Вскоре миссис Хаим почтительно отнесет его наверх. Для нее это был просто и не поддающийся анализу Судья. Ей и в голову не приходило вникать в это. Мистер Хаим и не ожидал, что она вникнет в это. Ее миссией было утешать и очаровывать, а его единственной задачей было обеспечить интеллектуальную основу, на которой зиждилось их существование. Нос Джорджа уловил поднимающийся вверх восхитительный аромат бекона; он подхватил свои банки и исчез.

Одевшись, он поднес точильный камень к огню и добросовестно приложился к нему носом, даже не прикурив сигарету. Между ним и Маргаритой была достигнута договоренность, что до окончания обеда сигарет больше не будет. Также было решено, что он приложит свой нос к точильному камню в то воскресное утро, и что она сделает то же самое на Манреза-роуд. Точильным камнем Джорджа оказалась работа Майерса и Кроски "Почва в отношении здоровья". Он готовился к выпускному экзамену. В дополнение к обширному имперскому предмету дизайна, Финал включал в себя четыре других предмета — строительство, Гигиену, свойства и использование строительных материалов, а также обычную архитектурную практику. Джордж был сейчас занят одной из ветвей второго из этих предметов. Возможно, он не следовал в точности порядку тактики, предписанному самыми хитроумными тактиками, поскольку, как обычно, у него были свои собственные идеи, и они были произвольными; но он был действительно и явно вовлечен в медленный, но захватывающий процесс становления великим архитектором. И он знал и чувствовал, что так оно и есть. И неубранная постель, и непрозрачная вода в ванне, и жестянка из-под мыла на краю ванны, и поднос с завтраком на стуле были такой же частью вдохновляющего зрелища, как и он сам, напряженный и особенно щеголеватый посреди всего этого.

Тем не менее внешность обманывала. На столе лежали тринадцать великолепных иллюстрированных томов Базилики Сан-Марко, которые мистер Энрайт взял ему взаймы и которые дошли до восьмого номера в большой коробке от Картера Патерсона Вана. И пока Джордж сидел совершенно неподвижно, не сводя глаз с Майерса и Кросски, его мозг продолжал совершать экскурсии по комнате к церкви Святого Марка в Венеции. Он снова и снова рывком возвращал его на место, но не мог удержать на месте. Шли минуты; проходили четверти, пока не прошло полтора часа. Затем он закрыл "Миерс" и "Кросскей". Он поклялся изучать Майерса и Кросски в течение полутора часов. Он упорно боролся за это, и никто не мог сказать, что он этого не делал. Однако он понимал, что битва не была полностью успешной; он не выиграл ее; с другой стороны, он и не проиграл ее. Честь была спасена, и он все еще мог искренне утверждать, что в отношении Выпускного экзамена он жестоко тянул время за чуб. Он встал, подошел к базилике Сан-Маркои открыл один или два из этих внушительных и очаровательных томов. Затем он достал сигарету, чиркнул спичкой и уже собирался прикурить, когда, прищурившись, посмотрел на нее и вдруг задался вопросом: "Как, черт возьми, эта сигарета попала мне в рот?" Он убрал сигарету в портсигар и через мгновение вышел из дома.

Его пригласили на ленч в новое жилище миссис Джон Оргрив в Бедфорд-парке. В начале года миссис Джон снова унаследовала деньги, и в результате ее существование стало более просторным. Джордж не ожидал увидеть новый дом, поскольку решил больше не иметь ничего общего с миссис Джон. Боюсь, он был довольно обидчив. Они с миссис Джон открыто не ссорились, но в глубине души они поссорились. Джордж некоторое время возражал против ее отношения к нему как к жильцу. Она намекала, что, поскольку ей, безусловно, не нужны пансионеры, она оказывает ему услугу, поселяя его. Это, конечно, было правдой, но Джордж счел, что ее ссылки на этот факт оскорбительны. Он не понимал Аделу и не делал ей поблажек. Более того, он считал, что женщина, которая прошла через суд по бракоразводному процессу, должна вести себя скромно по отношению к людям, которые не проходили через суд по бракоразводному процессу. Кроме того, Аделу возмущали его частые опоздания к еде. И она сказала, бросив на него бескомпромиссный взгляд: "Я надеюсь, ты начнешь с чистого листа, когда мы переедем в новый дом". И он ответил, бросив на нее бескомпромиссный взгляд: "Возможно, я не попаду в новый дом". Больше ничего. Но на этом все закончилось. После этого оба почувствовали, что возникла взаимная неприязнь. Джон Оргрив не был причастен к незаметному разрыву. Возможно, он знал об этом; возможно, нет; он был не из тех, кто ищет неприятностей, и он принял теорию о том, что поселение Джорджа в Челси было частью жизненно важного плана. А потом Адела, сама пушистость и обаятельность, позвонила на прошлой неделе на Рассел-сквер и повела себя как женщина, единственная цель которой в жизни - нравиться гениальным мужчинам. "Я буду ужасно обижена, Джордж, если ты не придешь на один из моих воскресных обедов!" - сказала она. И еще: "Знаешь, мы скучаем по тебе", - и склонила голову набок.

Маргарита полностью одобрила его принятие приглашения. Она считала, что он "должен" принять его. Он пообещал, что, поскольку ей нужно было срочно заняться дизайном, она приедет в студию не раньше 8 часов вечера, и в то утро он получил от нее записку, в которой она настаивала на назначенном часе.

II

Дороги были покрыты очень ровным, очень тонким слоем грязи; создавалось впечатление, что целая бригада высококвалифицированных маляров нанесла на них слой грязи и просто исчезла. Тротуары были покрыты чем-то вроде желтовато-коричневого лака. На каждом из немногих видневшихся деревьев — а их было немного — было около шести уцелевших листьев. Небо было иссиня-черным с золотыми разрывами и отблесками, которые неуклонно продвигались на восток. За исключением человека с газетами на углу Александрийской рощи, на Фулхэм-роуд почти не было заметно признаков жизни; но часы над ювелирной лавкой были живы и свидетельствовали, как обычно, о лжесвидетельстве. С верхних открытых галерей Работного дома один или две пожилые женщины в униформе равнодушно смотрели вниз на свободный мир, который они покинули навсегда. Затем из прекрасной серой дали прямой и бесконечной улицы появился омнибус, едва заметно приближающийся. Джордж перешел дорогу, направляясь к Редклифф-Гарденс и Эрлс-Корт. Он был очень умен, даже умнее, чем когда-либо, поскольку совершенно естественно и легко сумел создать в себе точную имитацию элегантных фигур, которые, посещая здание ресторана на Пиккадилли, он наблюдал, как они расхаживали по Бонд-стрит. Его волосы были гладкими, как полированный мрамор; шляпа и трость лежали под прямым углом; пальто было новым и подчеркивало талию; цветные пятна на его одежде соответствовали действующим предписаниям. В его молодом лице не было ничего, что явно отличало бы его от среднестатистической молодежной одежды. Никто бы с первого взгляда не сказал о нем, что он может быть особенно серьезной личностью. И большинство людей сразу же определили бы его как неопытного человека, ищущего удовольствий в процессе поиска удовольствий.

Тем не менее в тот момент он был особенно серьезен, и серьезность его росла. Его тайная помолвка повлияла на него отчасти непосредственно, а отчасти благодаря усилению честолюбивых устремлений, возникших в результате контакта с этим кладезем серьезности, Маргаритой. Хотя он все еще полностью зависел — даже от денег на сигареты — от благосклонности пары пожилых людей в ста пятидесяти милях отсюда, он считал, что продвигается в мире. Промежуточный экзамен был пройден, и он уже чувствовал, что вплотную подошел к Финалу и выйдет победителем. Он также чувствовал, что его общие знания, сила и разнообразие идей возрастают. Временами, когда они с Маргаритой разговаривали, он был убежден, что они оба достигли абсолютного знания и что их критика мира была и всегда будет неопровержимой. Он надеялся, что после финала дядя купит ему долю в юридической фирме Lucas & Enwright. В должное время будет объявлено о его помолвке, и все будут безмерно впечатлены его сдержанностью и хорошим вкусом, и свадьба состоится, и он станет лондонским архитектором, состоявшимся человеком - в зрелом возрасте, скажем, двадцати двух лет.

Ни одно облачко не затмило бы внутреннего сияния, вызванного прекрасным образом Маргариты и его уверенностью в себе, если бы не эта критика мира. У него было такое настроение, что он был довольно серьезно обеспокоен состоянием мира и состоянием Лондона. Он приходил в себя после первого большого нападения на Лондон. Он видел недостатки в Лондоне. Его могли беспокоить, например, уродство и неэффективность Лондона. Он даже думал, что с этим нужно что-то делать. В это воскресное утро, освеженный видениями Венеции и немного успокоенный мрачным выполнением утренней программы работы, он был положительно огорчен видом Редклифф-Гарденс. Трактир "Редклифф Армз", запертый и мертвый, который ежедневно был раем для сотен человеческих существ и дарил бальзам и иллюзии целым поколениям, показался ему просто ужасным в своей воскресной утренней коме. Просторность и душная неприглядность заведения была невыносима. (Однако мелькнувшая в окне верхнего этажа официантка на мгновение приятно заинтересовала его.) А "Редклифф Армз" был настоящими воротами к штукатурке и участкам Редклифф Гарденс. Он посмотрел вниз, на участки, и увидел там скрытое существование нищеты за зарешеченными окнами. Здесь был весь непристойный аппарат лондонской жизни. И когда он поднял глаза на этажи гостиной и спален, то не нашел облегчения. Его глаза не могли обнаружить ничего, что не было бы подлым, уродливым, хмурым и лишенным воображения. Он представил себе тяжелую, мрачную, летаргическую жизнь внутри. Неряшливые слуги, копошащиеся у фундаментов закопченных зданий, вызывали у него отвращение и печаль. Одинокий омнибус Эрлз-Корта, грохотавший мимо со своим зловещим, скудным грузом, казался зрелищем абсолютно трагичным — он не знал почему. Несколько путников были явно чопорными и самодовольными. Нигде ни радости, ни элегантности! Только временами возникало ощущение, что таинственное и отталкивающее богатство прячется, подобно людоеду, в вечных сумерках крепостей за оштукатуренными стенами и грязными занавесками.... Город работал шесть дней, чтобы на седьмой стать именно таким. Действительно, он был очень похож на Пять городов, и в основном ничуть не лучше.— Социологическое открытие, которое поразило его! Он хотел уничтожить Редклифф-Гарденс, спроектировать его заново и перестроить заново под вдохновением собора Святого Марка и принципов гигиены, которые преподавались на Выпускных экзаменах. У него были грандиозные идеи для нового дизайна. Что касается Редклифф-сквер, он мог творить чудеса с ее пространствами.

Он слишком рано прибыл на станцию Эрлс-Корт, забыв, что у метрополитена было соглашение с Англиканской церковью и всеми нонконформистскими церквями не запускать поезда, пока город, представленный, возможно, двумя процентами его населения, находится на богослужении. Он ходил взад и вперед по платформам в огромной гулкой пещере, населенной блуждающими потерянными душами, и наконец из пустоты появился поезд, и это было похоже на чудо, потому что никто не верил, что когда-нибудь придет какой-нибудь поезд. Наконец подошел поезд "Тернем-Грин", и Джордж сел в купе для курящих, а в купе был мистер Энрайт.

Мистер Энрайт тоже собирался на ланч к Оргривам. Он был в том, что в офисе назвали "одним из его настроений". У других пассажиров купе был напряженный и застенчивый вид: некоторые явно гордились тем, что оказались за границей воскресным утром; некоторым явно было стыдно. Поведение мистера Энрайта было свободным и естественным, как у ребенка. Его морщинистое лицо самым откровенным образом выражало беспокойство и погруженность в себя. Он сразу же начал объяснять, как плохо он спал; более того, он утверждал, что вообще не спал; и он крайне резко жаловался на возобновление своего катара. "Постоянные выделения. Постоянная секреция" - вот фраза, которую он использовал для описания главного симптома. Затем в результате вынужденного перехода он обратился к профессии архитектора и вновь подтвердил свою знаменитую теорию о том, что это Золушка среди профессий. Фирма совсем недавно получила очень важную работу в производственном квартале Лондона без необходимости конкурировать за нее; но великие руководящие идеи мистера Энрайта никогда не колебались в зависимости от изменения фактов. Если бы разнообразие его прибыльных работ было таково, что заставляло его перебегать от одной к другой на пегом пони в стиле сэра Хью Корвера, его взгляд на профессию не изменился бы. Он с ужасным сарказмом отозвался о слухах, ходивших в архитектурных кругах, о том, что провинциальный город намеревался вскоре предложить конкурсные проекты для здания поистине огромных размеров, и поклялся, что его фирма ни в коем случае не должна участвовать в конкурсе. Короче говоря, его состояние было заметно пессимистичным.

Джордж любил его и не мог не потакать ему; и чтобы с пониманием отнестись к пессимизму Энрайта, он попытался описать свои ощущения от лондонского воскресенья и, в частности, от вида улиц Эрлс-Корт воскресным утром. Он воспылал злобой и рассказал о своем новом поразительном открытии: Лондон на самом деле такой же провинциальный, как и все провинции.

"Ну, я так не думаю", - сказал Энрайт, мгновенно превратившись в судебного правдоискателя.

- Почему бы тебе этого не сделать?

"Просто потому, что он больше — намного больше. Это принципиальная разница, и вы никогда не забудете ее. Вы должны ценить размер. Слон - благородное животное, но оно не было бы им, если бы было размером всего с муху. Лондон - слон, и не забывай об этом".

"Это ужасно безобразно, во всяком случае, по большей части, и особенно в воскресенье утром", - настаивал Джордж.

- Правда? Интересно, так ли это сейчас. Архитектура уродлива. Но что такое архитектура? Архитектура - это еще не все. Если ты можешь ездить по Лондону и не видеть ничего, кроме архитектуры, ты никогда не станешь архитектором А1 ". Он говорил тихим, добрым и рассудительным тоном. "Мне нравится Лондон воскресным утром. На самом деле, это чудесно. Вы говорите, что это неопрятно и все такое... Неряшливо и так далее. Ну, так и должно быть, когда встаешь поздно. Очень плохой знак, если бы это было не так. И это часть проблемы! Черт возьми, посмотри на спальню, когда ты бродишь по ней, вставая! Посмотри, в каком виде ты ее покидаешь! Существование большого города в период его пробуждения — летаргический бизнес - своего рода бесстыдство — это как большое животное! Я думаю, это чудесно, и я всегда так думал".

Джордж не соглашался открыто, но его разум озарился новым светом, и мысленно он с большим восхищением согласился.

Поезд остановился, люди вышли, и они остались в купе одни.

- Я думал, между вами и Аделой все кончено, - сказал мистер Энрайт доверительно и насмешливо.

Джордж слегка покраснел. - О нет!

- Я уверен, что не знаю, зачем я иду к ней на обед. Полагаю, мне пора идти.

- Я тоже, - сказал Джордж.

- Ну, ты же знаешь, она не принесет тебе никакой пользы. Я был рад, когда ты уехала оттуда.

Джордж выглядел умудренным опытом. - Ромовый сорт, не так ли?

Сейчас я скажу тебе, кто она. Ты помнишь "Аиду" в Парижской опере. Процессия во втором акте, когда ты потерял голову и сказал, что это лучшая музыка, когда-либо написанная. И эти девушки в белом, машущие ладошками перед героем —Как-там-его-зовут. Есть женщины, которые рождены для этого и ни для чего другого. Тонкие губы. Застывшая идиотская улыбка. Они совсем не думают о том, что делают. Они все время думают о себе. Им просто наплевать на героя, или на аудиторию, или на что-либо еще, и они едва ли притворяются. Высокомерие - не то слово. Это нечто более потрясающее — это потрясающе! Миссис Джон такая. Я подумал об этом, когда шел сюда ".

- Неужели? - небрежно переспросил Джордж. - Возможно, и так. Я никогда не думал о ней в таком ключе.

Объявили станцию Тернхэм-Грин.

III

Несмотря на все ужасы его внешней архитектуры, а также на его собственное желание и твердое намерение обратного, Джордж был очень глубоко впечатлен новым домом Orgreave home. Он был намного больше предыдущего дома. Прихожая была просторной, а гостиная с большими каминами в обоих концах - огромной. Он никогда не бывал в таком великолепном помещении. Он пытался относиться к этому небрежно, но не вполне преуспел. Вкус, проявленный в отделке и мебели, был почти безупречен. Белые стены — Heppel-white; ситцево—черный, хрустящий ситец, усыпанный десятками тысяч гигантских роз. На стенах висело несколько литографий — вклад Джона в общий эффект. В последние годы Джон начал всерьез относиться к себе как к коллекционеру литографий.

Треть комнаты была отделена от остальной сводчатой резной ширмой из красного лака, и внутри этой открытой клетки стояла миссис Джон, обволакивая взглядом множество маленьких столиков, маленьких стульев, больших кресел, огромных кресел, диванов, ковриков, цветочных ваз и безделушек. У нее было преимущество перед большинством блондинок около сорока в том, что она не располнела. На самом деле она была не только невысокой, но и худощавой, но и слишком худым было ее лицо. Тем не менее, на щеках появились ямочки, и она понимающе склонила голову набок, а ее светлые волосы были чудесно уложены. Несмотря на то, что она была богато одета, и ей помогала омолаживающая магия драгоценностей, она производила в тени ширмы заметный эффект юношеской живости, который мог разрушить только оскорбительный близкий осмотр. Извилистыми жестами она помахала метафорической ладонью мистера Энрайта перед приближающимся Джорджем. Ее улыбка польстила ему; ее хрупкая, позвякивающая рука польстила ему. Он знал ее в ее резком утреннем настроении; он видел, как эта убедительная, искусственно сделанная маска исчезала на целые минуты, обнажая мелочный эгоизм, уступающий место, невзирая на внешность, ярости; теперь он ясно видел жесткие, озабоченные глаза. Тем не менее, обаяние, которым она обладала, было неоспоримо. Ее муж постоянно находился под его чарами. Вот он стоит рядом с ней, большой, грубеющий, добродушный, довольный, гордящийся ею. Он смешал коктейль и бросил спичку в огонь, в точности в старой манере Пяти городов, которую он никогда не терял. Но что касается ее самой, то она выбросила из головы все упоминания о Пяти Городах; она изучила Лондон намеренно, досконально. И даже Джордж, с присущим его годам безжалостным суждением, был вынужден признать, что она обладала неподдельным упорством и чудесным образом осуществила свои честолюбивые замыслы. Она содержала Джона Оргрива значительно больше десяти лет; у нее хватило невероятного мужества уйти от грузного провинциального фабриканта, своего первого мужа; она прошла через Суд по бракоразводным процессам в качестве ответчицы, не покраснев; она медленно заштопывала свою репутацию с таким мастерством, что едва можно было дотронуться пальцем до того места, где была дыра; и о чудо! она царила в Бедфорд-парке и имела все, что хотела, — кроме молодости. В ней ни в малейшей степени не было того покорного, разочарованного вида женщин, которые совсем недавно потеряли свою молодость. Она вела себя так, словно по-прежнему не боялась яркого света и все еще была ослепительной, дерзкой блондинкой, о которой Джон, когда ему было чуть за двадцать, с простодушным энтузиазмом говорил, что она "потрясающая" — потрясающая миссис Крис Хэмсон. Эпическое существо!

Этот домашний организм, созданный миссис Джон, вдохновил Джорджа, и он мгновенно погрузился в мечты о собственном будущем. Он снова сказал себе, и более настойчиво, что у него от природы есть склонность к роскоши и дороговизне, и что он будет обладать одним и практиковать другое. Он придумал великолепные интерьеры, которые принадлежали бы ему и в которых он чувствовал бы себя превосходно и непринужденно. Он положительно тосковал по ним. Ему не терпелось вернуться домой и возобновить долгие труды, которые приведут его к ним. Каждая важная составляющая жизни должна принадлежать ему, и он не мог ждать. Абсурдно предполагать, что Маргарита не осуществит его мечты! Конечно, осуществит! Она идеально вписалась бы в них, завершив их. Она понимала бы все художественные аспекты этих нарядов, потому что была художницей; и вдобавок она была бы любовницей, женой, хозяйкой дома, командовала бы безупречными слугами, принимала друзей с красотой и непревзойденным достоинством, носила дорогие платья и драгоценности так, как будто никогда ничего другого не носила. У нее была спокойная сила, у нее была индивидуальность, способная исполнить все его желания ради нее. Она была бы настоящей королевой, имитацией которой была миссис Джон. Ему очень хотелось поговорить с ней о будущем.... И тогда ему пришла в голову соблазнительная идея сделать презентабельной свою спальню-гостиную у мистера Хаима. Он увидел, как комната мгновенно преобразилась; он сразу же изобрел все необходимые уловки, чтобы днем полностью скрыть тот неудобный факт, что ночью ей приходилось служить спальней; он переоборудовал ее; он нашел деньги, чтобы переоборудовать ее. И точно так же, как ему не терпелось вернуться домой, чтобы поработать, ему не терпелось вернуться домой, чтобы превратить свою комнату в идеальную. Задержка мучительно раздражала его. И все же он был чрезвычайно счастлив в предвкушении мечты, которая так и жаждала осуществиться.

- А теперь, мистер Энрайт, - сказала миссис Джон с таким акцентом, словно собирала мед из валуна. - Ты так и не сказал мне, что ты об этом думаешь.

Энрайт бродил в одиночестве.

"Он продолжает работу над своими литографиями", - ответил он, словно приняв решение. "Одна или две из них довольно интересны".

- О! Я не имею в виду литографии. Ты же знаешь, что это все дела Джека. Я имею в виду— ну, комнату. А теперь сделай мне комплимент.

Остальные гости прислушались.

Энрайт слегка смущенно улыбнулся, что было характерно для него в подобных дилеммах, наполовину по-доброму, наполовину злобно.

"Вы, должно быть, приложили из-за этого немало усилий", - сказал он с искренним дружелюбием, а затем, не выдержав, добавил: "Все это очень мило и безобидно".

- О, мистер Энрайт! И это все? Она надулась, хотя продолжала размахивать ладонью. "И ты тоже так любишь восемнадцатый век!"

"Но в начале этого года до меня дошел слух, что мы живем в двадцатом веке", - сказал Энрайт.

- А я думала, что должна доставить тебе удовольствие! - вздохнула Адела. "Что я должен был сделать?"

"Ну, ты мог бы попросить меня спроектировать тебе какую-нибудь мебель. Меня еще никто не просил". Он протер очки и моргнул.

- О! Вы гении.... Джанет, дорогая!

Миссис Джон двинулась навстречу мисс Оргрив, заметно старшей сестре Джона, старой деве, которая жила с другим братом, Чарльзом, врачом в Илинге. Джанет была чопорным изможденным созданием, очень прямым и исполненным достоинства, чей взгляд, казалось, всегда колебался между доброжелательностью и брезгливостью. Джанет и Чарльз согласились забыть эпизод с Судом по бракоразводным процессам. Однако Мэрион, старшая сестра Оргрив, мать семейства дочерей, так и не приняла разведенного. С другой стороны, разведенная, подчиняясь своему собственному кодексу, упорно игнорировала жену Джима Оргрива, младшего брата, который, по всеобщему мнению, женился бесчестно.

Когда невестки обнялись с той неубедительной полнотой, которая обычно возникает в результате благотворительного акта забвения, Джанет с любовью повернулась к Джорджу и спросила о его матери. Она была самой близкой подругой его матери. В прошлом он называл ее тетей и привык целовать ее и получать поцелуи от нее. На самом деле он боялся, что сейчас она захочет поцеловать его, но его пощадили. Небрежным тоном отвечая на ее нежные расспросы, он был занят тем, что совершенно заново реконструировал свой план гостиной — ибо на самом деле это был план восемнадцатого века, вдохновленный идеями миссис Джон!

За обеденным столом Джордж обнаружил, что компания состоит из десяти человек, из которых одна, сидевшая рядом с ним, была моложавой, несколько полноватой женщиной, прибывшей в последний момент. Его не представили ни ей, ни четверым другим незнакомцам, поскольку в последнее время до Бедфорд-парка дошло, что представления больше не являются подходящей прелюдией к трапезе. Хозяйка, которая хочет быть современной, должна оставить своих гостей в неведении и предоставить им самим приобретать знания. Этот прием придавал пикантности собранию. Более того, всегда существовала теория, что каждый человек был хорошо известен, и поэтому знакомство означало тонкое оскорбление. Справа от миссис Джон сидел красиво причесанный джентльмен лет сорока или около того, в коричневом костюме, с коричневым галстуком и волосами в тон, причем волосы были такими идеальными и заканчивались так резко, что Джордж сначала принял их за парик; но вскоре после этого он решил, что с ним поступили недобро. Мистер Энрайт был противоположностью этому смуглому джентльмену.

Миссис Джон начала с надежды, что смуглый джентльмен был в церкви.

- Боюсь, что нет, - ответил он с легким сожалением в голосе.

И в ходе беседы он часто испытывал страх. Тем не менее, его позиция ни в коем случае не была боязливой; напротив, она была очень уверенной. Он хватался руками за край стола и пространно рассказывал, дружелюбно улыбаясь и постоянно оглядываясь по сторонам, как оратор. Он подробно рассказал о трудностях, с которыми столкнулся, добывая в своем клубе котлеты правильного приготовления, и добавил: "Но, конечно, в Лондоне есть только один клуб, который был бы удовлетворен всей этой — как бы это сказать? — изысканностью, и, боюсь, я к нему не принадлежу".

- Что это за клуб? Джон Оргрив отправил запрос дальше по таблице.

"Орлеанский".

- О да, "Орлеан"! Я полагаю, что это is лучшее., "Орлеан".

И все, казалось, радовались и гордились тем, что все знали о кулинарном превосходстве орлеанцев.

- Боюсь, вы все сочтете меня ужасно жадным, - извиняющимся тоном сказал смуглый джентльмен. И тут же, заметив, что мистер Энрайт разглядывает огромные фальшивые дубовые стропила, приклеенные к белому потолку, он перешел к этой новой архитектурной живописности, которая была для Лондона и начала двадцатого века тем же, чем эмалированный табурет для дойки был для провинции и конца девятнадцатого века, а именно напоминанием о том, что даже в индустриальную эпоху романтика все еще должна жить в сердцах людей. Коричневый джентльмен заметил, что с должным уважением к "вам, джентльменам-профессионалам", он опасается, что ему нравятся фальшивые стропила, потому что они напоминают ему о старых добрых временах и тому подобном.

Он был не только добросовестным собеседником, но и заводил разговоры в других и слушал их с величайшим вниманием. И он неизменно преодолевал пробелы с похвальным тактом и мастерством. Таким образом, беседа легко переходила от темы к теме — тур Автомобильного клуба из Лондона в Саутси, новейший отель "Рихтер", война (к которой смуглый джентльмен относился с усталым уважением, как к какому-то почтенному выжившему, забывшему умереть), аномально ранние туманы и аномально жестокие и разрушительные штормы. Возник спор о том, были ли эти поразительные погодные явления намеком человечеству от какой-то неопределенной Высшей Силы на то, что на самом деле начался новый век и что человечеству лучше разобраться, в чем дело. Миссис Джон одобрила эту идею, как и мисс Оргрив, в то время как Джон Оргрив грубо рассмеялся над ней. Смуглый джентльмен превосходно держал чашу весов; он по-рыцарски сочувствовал двум дамам и в то же время уважал материализм Джона. Он, однако, рискнул указать на противоречия в характере "нашего хозяина", который действительно был очень отзывчив к музыке и искусству, но, как ни странно, игнорировал некоторые другие влияния — и т.д. и т.п.

- Как это верно! - пробормотала миссис Джон.

Смуглый джентльмен скромно наслаждался своим триумфом. Только с тремя людьми он потерпел неудачу — мистером Энрайтом, Джорджем и молодой женщиной рядом с Джорджем.

- А как вам Париж, мисс Ингрэм? - многозначительно спросил он у последней.

Джордж был удивлен. Он определенно принял ее за замужнюю женщину, и одним из его обобщений о жизни было то, что ему не нравятся молодые замужние женщины; следовательно, она ему не понравилась. Теперь он рассматривал ее с новым интересом. Она слегка покраснела и действительно выглядела очень молодо.

- О! С Парижем все в порядке! - коротко ответила она.

Смуглый джентльмен после долгой задумчивой улыбки благоразумно оставил начатое; но Джордж, тихо осведомившись, живет ли она в Париже, завел приватный разговор с мисс Ингрэм, которая действительно жила в Париже. У него были сомнения относительно ее приятности в целом, но, во всяком случае, они разговорились естественно и бесцеремонно, что контрастировало с несколько церемонной манерой общего разговора. Она превосходила Джорджа в резкости и в детстве была склонна покровительствовать ему. Он заметил, что у нее желтые глаза.

- Что вы думаете о его парике? - спросила она удивленным шепотом, когда трапеза закончилась и освободились стулья.

"Это парик?" Джордж простодушно воскликнул.

- Ах вы, мальчики! - запротестовала она с превосходством. - Конечно, это парик.

"Но откуда ты знаешь, что это парик?" Джордж упрямо настаивал.

- "Это парик?" - презрительно бросила она.

- Ну, я не ношу париков, - сказал Джордж. - А кто он вообще такой?

- Забыл, как его зовут. Я встречался с ним всего один раз, здесь, за чаем. Кажется, он торговец чаем. Казалось, он хорошо меня запомнил.

- Торговец чаем! Интересно, почему тогда миссис Джон посадила его справа от себя, а мистера Энрайта слева? Джорджа возмутило такое превосходство.

- Значит, мистер Энрайт действительно очень велик?

"Великолепно! Держу пари, что так и есть.... Я был с ним летом в Париже. Где вы живете в Париже?"

Ей стало лучше, особенно в тот момент, когда она сказала, что лицо мистера Энрайта было одним из самых замечательных лиц, которые она когда-либо видела. Очевидно, она знала Париж так же хорошо, как Джордж знал Лондон. Очевидно, она всегда жила там. Но их разговоры о Париже на диване в гостиной были прерваны общим отъездом. Мистер Энрайт начал. Чаеторговец немедленно поддержал движение. Мисс Ингрэм сама поднялась. Дело подошло к концу. В общей беседе не было сказано ничего интересного, и мало что было искренним. Ни одна тема не была затронута, ни один аргумент не был доведен до конца. Не блеснуло ни одного остроумия, достойного упоминания. Но все вели себя очень хорошо и продемонстрировали, что он или она знакомы с обычаями общества и с теми аспектами существования, с которыми подобает быть знакомыми. И все — даже мистер Энрайт — сердечно поблагодарили миссис Джон за ее восхитительный ленч; миссис Джон горячо настаивала на том, что ей самой приятно и она высоко оценивает исключительное добродушие своих гостей, потрудившихся прийти, и, вне всякого сомнения, торжествовала. И Джордж с облегчением подумал, пытаясь соперничать со всеми остальными в благодарности миссис Джон:

- Что все это было? Зачем они все пришли? Я пришел, потому что она заставила меня. Но зачем пришли остальные?

Обед прошел как легкий кошмар, и у него возникло ощущение, что с непоследовательностью людей из сновидений эти люди ушли, не совершив какого-то важного действия, которое было целью их собрания.

IV

Когда Джордж вышел из парадной двери, он увидел мисс Ингрэм на тротуаре в тот момент, когда она надевала очень дорогую меховую шубу. Шофер в очень богатой ливрее почтительно помогал ей. Позади них тянулся длинный открытый автомобиль. Этот автомобиль, существовавший в то время, когда публика остро ощущала, что автомобили забрызгивают респектабельных пешеходов грязью и делают невыносимой жизнь простых людей на деревенских улицах, был того нескромного вида, который оскорбительно описывали как "мощный и роскошный". Автомобиль, конечно, привлек внимание, потому что мало кому из друзей приходило в голову, что у них самих может быть даже скромный автомобиль, не говоря уже о нескромном. Джордж до сих пор лично не был знаком ни с одним владельцем автомобиля.

Но что поразило его еще больше, чем машина, так это меховое пальто, и надменная и брезгливая манера, с которой мисс Ингрэм приняла его от шофера, и пренебрежительная, привычная манера, с которой она носила его — как дешевую тряпку, — когда однажды оно оказалось у нее на спине. В ее жестах он увидел проблеск нового мира. Он втайне презирал события, связанные с ленчем, и все, что это подразумевало, и он втайне презирал себя за свое жалкое отсутствие блеска на ленче. Эти два несколько противоречивых чувства внезапно угасли в огне его честолюбия, вспыхнувшем с новой силой при соприкосновении с искрой. И искрой этой был вид дорогой шубы девушки. У него должна быть дорогая шуба и девушка в ней, и девушка должна относиться к шубе как к дешевой тряпке. Иначе он умрет разочарованным человеком.

- Привет! - крикнула мисс Ингрэм.

"Hallo!" Она села в машину и повернула голову, чтобы посмотреть на него. Он увидел, что она даже моложе, чем он думал. Она казалась вполне взрослой, когда была еще маленькой, но когда она двигалась, у нее были гибкие движения незрелости. Будучи мальчиком, он теперь безошибочно узнавал девочку.

- В какую сторону ты идешь? - спросил я.

— Ну, в "Челси" более или менее.

- Я тебя подвезу.

Ему следовало бы сказать: "Ты уверена, что я не собью тебя с пути?" Но он сказал только: "О! Огромное спасибо!"

Шофер придержал для него дверцу, а затем накрыл колени мальчика и девочки меховым ковриком. Находиться в машине доставляло Джорджу огромное удовольствие, особенно когда устройство ожило и начало путешествовать. Он был благодарен за то, что его одежда была такой элегантной, какой и должна быть. Она не могла думать плохо о его одежде — независимо от того, кто были ее друзья.

"Это отличная машина", - сказал он. "Она была у вас давно?"

- О! Это не мое, - ответила мисс Ингрэм. - Это мисс Уилер.

- Кто такая мисс Уилер, если можно спросить?

- Мисс Уилер! Она моя подруга. Она живет в Париже. Но у нее есть квартира и в Лондоне. Я приехала с ней. Мы взяли машину с собой. Она должна была приехать к Оргривзам сегодня, но у нее разболелась голова. Поэтому я взял машину — и ее меха тоже. Как видите, они мне подходят.... Я спрашиваю, как ваше христианское имя? Я ненавижу фамилии, а вы?"

- Джордж. А у тебя какое?

- Меня зовут Лоис.

- Что? Как это пишется?

Она произнесла это по буквам, добавив "Конечно". Он подумал, что это очень романтичное имя. Ему определенно понравилось это имя. Однако он отнюдь не был уверен, что эта девушка ему нравится. Ему нравилась ее внешность, хотя она была веснушчатой; она, несомненно, была стильной; она обладала авторитетом; она навязывала себя; она сидела так, словно весь мир был инструментом ее индивидуальности. Тем не менее, он сомневался, что она добрая, и знал, что она относится к нему покровительственно. Кроме того, она не была собеседницей. За обедом она чувствовала себя не в своей тарелке, но здесь, в машине, она чувствовала себя абсолютно непринужденно, хотя и оставалась неразговорчивой.

- Ты водишь машину? - спросил он.

"Да", - сказала она. "Послушай, не хочешь ли ты сесть впереди? А я поведу".

"Хорошо!" он энергично согласился. Но у него были сомнения по поводу безопасности вождения девушкой.

Она резко остановила машину, и шофер съехал на тротуар.

- Я поведу машину, Катберт, - сказала она.

"Да, мисс", - охотно согласился шофер. "Это немного боковато, мисс".

Она ничего не ответила на это замечание, но вышла из машины с озабоченным, нахмуренным видом, как будто ей пришлось занять ответственный пост, который она могла бы занять лучше, чем кто-либо другой, вопреки своему желанию. Несколько человек остановились посмотреть. Она старательно игнорировала их; Джордж тоже.

Как только она села за руль, отпустила тормоз и завела машину, она начала говорить, небрежно оглядываясь по сторонам. Джордж подумал: "Она просто выпендривается". Тем не менее, машина ехала прекрасно, и возникала странная иллюзия, что заслуга в этом принадлежит ей. Она объяснила назначение ручек, педалей и переключателей, и Джордж счел уместным указать, что он не лишен некоторых элементарных знаний по этому предмету. Он откинулся далеко назад, как откинулась Лоис и как наклонился шофер, наслаждаясь латунной фурнитурой, индикаторами и всеми признаками высокой механической обработки.

Он заметил, что Лоис постоянно сигналит в свой рог, и часто без видимого повода. Но однажды, приближаясь к перекрестку на не сниженной скорости, она, казалось, забыла включить звук, а затем включила его слишком поздно. Ничего предосудительного не произошло; в воскресенье движение было слабым, и она пересекла опасную зону с большой отвагой.

- Послушай, Джордж, - заметила она, глядя теперь прямо перед собой. ("Она немного осторожна", - радостно подумал он.) - У тебя есть что-нибудь особенное на сегодня?

- Ничего такого, что вы могли бы назвать смертельно особенным, - ответил он. Он хотел назвать ее "Лоис", но в критический момент его воля подвела.

- Ну, тогда, может быть, вы придете выпить чаю со мной и мисс Уилер? Там будет всего несколько человек, и вас должны представить мисс Уилер.

- О! Я не думаю, что так будет лучше. Он был робок.

- Почему бы и нет? Она надулась.

- Тогда все в порядке. Спасибо. Я бы с удовольствием.

- Кстати, как твоя фамилия? - спросил я.

("Она - это предостережение", - подумал он.)

- Я не была вполне уверена, - сказала она, когда он рассказал ей.

Он был несколько озадачен, но успокоил себя. Без сомнения, девушки из ее окружения вели себя так же, как она. В конце концов, почему бы и нет?

Они вошли в Хаммерсмит. Это было грандиозное и вдохновляющее ощущение - пройтись по Хаммерсмиту, аристократически отвергнув неряшливую воскресную толпу, глазевшую с искренним любопытством. И было что-то удивительное в зрелище огромной, грозной машины, приводимой в действие и управляемой маленькими ручками в перчатках и изящно обутыми ножками этой хрупкой, избалованной, своенравной девочки.

Обгоняя такси, которое держалось почти посередине дороги, Лоис заколебалась в выборе направления, казалось, нарушая правила, но затем справилась со своим порывом.

"Это довольно запутанно", - заметила она со смехом. "Видите ли, во Франции вы держитесь правого фланга и обгоняете тех, кто находится слева".

- Да. Но это Лондон, - сухо сказал Джордж.

Полминуты спустя, сразу за узлом Хаммерсмит, где яркие шляпы и платья выделялись на фоне витрин магазинов с темными ставнями, Лоис на довольно хорошей скорости втиснула машину между трамваем и омнибусом, встретив трамвай и обогнав омнибус. Трамвай пронесся мимо, как гром, все его стекла и железо дребезжали и тряслись; шум оглушал, а ветер дул сильно, как шквал. По обе стороны от машины, казалось, не было и дюйма свободного пространства. Сердце Джорджа остановилось. На одну ужасную секунду он ожидал страшного удара. Машина выехала целой. Он увидел, что водитель омнибуса смотрит на них сверху вниз с упреком. Когда грохот трамвая стих, он услышал топот лошадей омнибуса и нервное хихиканье Лоис. Она старалась быть веселой, и у нее это не получалось, но она пережила потрясение, и доказательством тому было то, что по чистой неосторожности она чуть не налетела на столбы ближайшего уличного убежища.... Джордж выключил ток. Она сама показала ему, как это делается. Теперь она видела, как он это делает. Двигатель заглох, и Лоис, в одно мгновение вспомнив, что на карту поставлено ее достоинство, подняла руку и довольно аккуратно затормозила у тротуара.

- В чем дело? властно спросила она.

- Ты собираешься ехать на этой штуке до самого Лондона, Лоис? - спросил он в свою очередь.

Они посмотрели друг на друга. Шофер вышел. - Конечно.

- Во всяком случае, не со мной!

Она усмехнулась. - О! Вы, мальчики! У вас совсем нет мужества.

- Возможно, и нет, - злобно возразил он. - У тебя тоже нет чувства опасности. У таких девушек, как ты, его никогда не было. Я замечал это раньше. Даже его мать, разбиравшаяся в лошадях, не чувствовала опасности.

"Ты очень груб", - ответила она. "И с твоей стороны было очень грубо остановить машину".

- Осмелюсь заметить. Но тебе не следовало говорить мне, что ты умеешь водить.

Теперь он был зол. И она не меньше. Он спустился и хлопнул дверью.

- Большое спасибо, - сказал он, приподнял шляпу и ушел. Она заговорила, но он не расслышал, что она сказала. Он говорил себе: "В самом деле, наберись смелости!" (Ему не понравилось ее обвинение.) "В самом деле, наберись! Из всех проклятых наглецов!... Мы все могли погибнуть — или того хуже. Меньшее, что она могла сделать, это извиниться. Но нет! Действительно, смелость! Женщинам нельзя разрешать водить машину. Это слишком адски глупо, чтобы выразить словами.

Он оглянулся. Шофер снова завел машину и сел рядом с Лоис. Несомненно, он был фаталистом по профессии. Она уехала.

"Да!" - подумал Джордж. "И ты бы сейчас сам поехал домой, даже если бы знал наверняка, что попадешь в аварию. Просто ты такой глупый.

Отъезжающая машина выглядела превосходно, и она откинулась на водительское сиденье с великолепной наглостью. Джордж завидовал; его пронзила зависть. Он ненавидел, что другие люди, и особенно девушки, могут позволить себе роскошь, которой он не может обладать. Он яростно ненавидел это. "Подожди!" - сказал он себе. "Подожди! У меня будет такая же хорошая машина, и в ней будет девушка красивее тебя. И она тоже не захочет садиться за руль. Подожди. Этот эпизод взволновал его больше, чем он предполагал.


OceanofPDF.com

Глава V - Чай

*

Я

- Чай готов, мистер Кэннон, - сказал мистер Хейм в своем самом учтивом стиле, тихо входя в комнату Джорджа. И Джордж поднял глаза на морщинистое лицо старика и опустил их на его малиновые туфли с благожелательным видом книжного червя, позволяющего увлечь себя из идеального мира в реальный. Очки на кончике носа Джорджа подчеркивали бы эту картину, но Джордж уже перерос очки, которые изуродовали его детство. Фактически, после своего возвращения в тот день от миссис Джон он, в ущерб скромности и воспитанию тщеславия, продолжил подготовку к Выпускному экзамену, хотя большую часть времени провел в мечтах о женщинах и роскоши.

"Хорошо", - сказал он. "Я приду".

- По-моему, лампу сегодня не очень хорошо починили, - извиняющимся тоном сказал мистер Хаим, шмыгая носом.

- А пахнет? - спросил я.

- Ну, я действительно ощущаю легкий запах.

- Я открою окно, - сердечно сказал Джордж. Он встал, задернул шторы и широким жестом распахнул французское окно. Дикий, сырой воздух воскресной ночи ворвался из ночной Рощи и мгновенно погасил лампу.

- О! - несколько нервно воскликнул мистер Хейм.

- Избавил меня от лишних хлопот, - сказал Джордж.

Выходя вслед за мистером Хаимом из темной комнаты, он думал о том, что нелепо не иметь электричества и что он должен попытаться договориться с мистером Хаимом об установке электричества. Причудливые масляные лампы в центре Лондона двадцатого века! Мистер Хаим, по мнению Джорджа, был потрясен. Он намеревался, если сможет, снять комнату на втором этаже, пустовавшую после отъезда Маргариты, и использовать ее как спальню, оставив комнату на первом этаже исключительно для работы и общества. Его проект повлек бы за собой потрясения и для мистера Эдвина Клейхенджера в Пяти городах, которому пришлось бы заплатить; но Джордж был напускно уверен в способности своего отчима достойно противостоять таким потрясениям.

К удивлению Джорджа, в гостиной был мистер Альфред Принс. Потрепанный и помятый, как обычно, он гораздо больше походил на клерка в каком-нибудь заведении, где клерки морально не обязаны подражать денди, чем на гравера с европейской известностью. Но, как обычно, он был непринужден и разговорчив; и Джордж сразу догадался, что его пригласили с целью разрядить обстановку, созданную присутствием на чаепитии блестящего молодого жильца. Этот чай был первым ужином, который Джордж выпил с мистером и миссис Хаим, потому что по воскресеньям днем его почти никогда не было дома, и никто не ожидал, что он будет дома. Стол показывал, как показала нервозность мистера Хаима, что важность события была осознана. Это был явно тщательно продуманный стол. Угощение было готово во всех деталях; чайник стоял под крышкой; горячие пышки были накрыты крышкой; недоставало только миссис Хаим.

- А где миссис? - беспечно спросил Джордж. Мистер Хаим так и не вошел в комнату.

"Я не знаю", - сказал мистер Принс. "Минуту назад она принесла чай. Вы работали сегодня днем?"

В этот момент вошел мистер Хаим. Он сказал:

- Миссис Хаим неважно себя чувствует. Она наверху. Она говорит, что уверена, что скоро с ней все будет в порядке. А пока она предпочитает, чтобы мы продолжали пить чай.

Мистер Принс и мистер Хаим переглянулись, а Джордж посмотрел на мистера Хаима. На лицах пожилых мужчин отразилось опасение. Странная мысль о непобедимой судьбе пришла Джорджу в голову — судьбе, безжалостно столкнувшейся с амбициями и вожделением. Трое мужчин сели, повинуясь желанию женщины, которая спряталась в комнате наверху. Всеми ними владели мысли о ней. Они не хотели садиться, есть и пить, и были вынуждены это делать благодаря невидимой волевой силе, невольным проводником которой был мистер Хаим. мистер Хаим, очень смущенный, начал разливать чай. Мистер Принс, очень смущенный, предложил, чтобы он был полезен, раздавая пышки, пока они горячие. Джордж, очень смущенный, взял пышку. Мистер Принс болтал; Джордж отвечал с отвагой светского человека; мистер Хаим говорил "Да", "Да-а" очень рассеянно.

И тут в дверях, улыбаясь, появилась миссис Хаим. - Ах! - выдохнули все успокоенные. - А! - мистер Хаим пересел с чайного подноса на соседнее сиденье. Миссис Хаим, возможно, была несколько бледна, но она искренне и уверенно заверила, что с ней все в порядке. Уверенность распространилась по всей компании. Дурные предчувствия рассеялись; сердца просветлели; воцарилась радость; превосходство пышек стало очевидным. И вся эта быстрая, чудесная перемена была вызвана простым появлением женщины. Но под неподдельным облегчением и удовлетворением мужчин смутно шевелилась мысль о загадочности женщин, всего женского пола. миссис Хаим, поденщица, была такой же загадочной, как и любая другая женщина. Что касается Джорджа, то, несмотря на возбуждение, которое, как он чувствовал, поднималось в нем легко и непрошено, его занимало нечто большее, чем загадочность женщин; представление о судьбе не покидало его и слегка беспокоило. Это было так, как если бы он шел по расчищенной тропинке через огромный, пустой и безопасный лес, а глаза тигра на мгновение блеснули в кустах и исчезли. Не настоящий тигр! И если настоящий тигр, то тигр, который никогда не повторится, и единственный тигр в лесу!... И все же весь лес преобразился.

Миссис Хаим была одета в синее атласное платье. Это платье ей не шло, потому что подчеркивало ее крупную фигуру; но это было ее лучшее платье; оно сияло и переливалось; оно навязывало. Ее долгом было надеть его в тот воскресный день. Она была застенчивой, но не стеснялась себя. Руководить обществом, состоящим из молодых людей, известных в Европе граверов и столпов архитектурной профессии, было для нее тяжелым испытанием. Она не притворялась, что это не было тяжелым испытанием. Она не притворялась, что случай не был экстраординарным. Она была совершенно естественной в своем спокойном замешательстве. Она даже не была горда, возможно, будучи совершенно неспособной к социальной гордости. Ее муж гордился за нее. Он смотрел на нее серьезно, с тоской. Он не мог скрыть своего беспокойства за ее успех. Была ли она достойна этой роли? Была. Конечно, была. Он никогда не сомневался, что она будет (сказал он себе). Его гордость возросла, едва не став глупой.

"Я должен поздравить вас с новым ковриком для входной двери, миссис Хаим", - сказал мистер Принс с заметным тактом собеседника. "Я сразу почувствовал это в темноте".

Миссис Хаим улыбнулась.

"Мне нравятся хорошие половики", - сказала она. "Я всегда думала, что это экономит так много работы. Я сказал мистеру Хаиму, что, по-моему, нам нужна новая машина, и будь я благословен, если он сразу не пригласил меня ее купить ".

Новый половик выражал единственную и характерную критику миссис Хаим в адрес организма, в который она так скромно вошла. Уверенная в обожании мистера Хаима, она могла бы спокойно перевернуть все вверх дном и доказать the Grove, что может вести себя как хозяйка с лучшими из них; но она ничего не изменила, кроме коврика у двери. Кухня и судомойка принадлежали ей еще до того, как на нее упал взгляд мистера Хаима; она привыкла к ним и во многом определила их устройство. Ее собственная мебель, та, что сохранилась, была перенесена в спальню для гостей и на кухню и там была едва заметна. Самым драматичным поступком для нее было бы нанять другую уборщицу. Но миссис Хаим не драматизировала, она была покладистой. Она приспособилась к жизни. Ответ людям, которые спрашивали, что мистер Хаим мог в ней разглядеть, заключался в том, что то, что мистер Хаим впервые увидел, было просто способом ее существования, и что точно так же она любила. За чайным столом, как и везде, она не проявляла никаких особых качеств; она мало говорила; она определенно не блистала. Тем не менее трое мужчин были вполне счастливы и непринужденны, потому что ее образ жизни успокаивал и вдохновлял их. Особенно развеселился Джордж; он с забавным удовольствием рассказал о дневном автомобильном приключении. Таким образом, он был своего рода героем, и ему это нравилось. Его положение в мире, его одежда и стиль вынуждали его в какой-то степени притворяться, что это приключение было для него гораздо менее экстраординарным, чем казалось им. Остальные не притворялись. Они стояли с открытыми ртами. Их позиция откровенно признавала, что над ними находится мир, в который они не могут подняться, что они не знакомы с ним и ничего о нем не знают. Они восхищались Джорджем; они ставили ему в заслугу то, что он был знаком с этими возвышенными материями и беззаботно и свободно общался с ними; и Джордж тоже почему-то считал, что ему следует отдать должное и что его превосходство было подлинным.

"И вы хотите сказать, что она никогда не встречала вас раньше?" воскликнул мистер Хаим.

"Никогда в этом мире!"

Мистер Принс спокойно заметил: "Тогда вы, должно быть, произвели на нее очень сильное впечатление". Его глаза блеснули.

Джордж слегка покраснел. Эта идея уже пришла ему в голову с огромной силой. - О нет! - воскликнул я. Он небрежно отмахнулся от этого.

- И что же, она спрашивает каждого встречного мужчину, как его зовут при крещении?

- Я думаю, она просто так и делает.

На мгновение воцарилось молчание. Миссис Хаим снова наполнила чашку.

"Скоро нужно будет что-то делать с этими автомобилями", - наконец наставительно заметил мистер Хаим в духе "Горчицы и кресс-салата". "Это совершенно очевидно".

"Они так дорого стоят", - сказал мистер Принс. "Еще бы! Некоторые из них стоят столько же, сколько дом".

- Еще! - сказал Джордж.

- Нет, нет! - запротестовал мистер Хаим. Наступил момент, когда его воображение остановилось.

"В любом случае, вам повезло спастись", - сказал мистер Принс. "Вы могли остаться калекой на всю жизнь — или еще что-нибудь".

Джордж рассмеялся.

"Мне всегда везет", - сказал он. Он подумал: "Интересно, так ли это am!" Он был напуган.

Миссис Хаим была на полпути к двери, прежде чем кто-либо из мужчин заметил, что она делает. Она поднялась бесшумно и быстро; она могла маневрировать своим крепким телом с удивительной легкостью. Когда она исчезала, на ее лице было странное, глуповатое выражение, и оно было очень бледным. Мистер Хаим выказал тревогу, а мистер Принс - беспокойство. Руки мистера Хаима сжали подлокотники его кресла; он нерешительно наклонился вперед.

—Что?..

Затем послышался шум тяжелого падения, очевидно, на лестнице. Джордж выскочил из комнаты первым. Но двое других мгновенно набросились на него. Миссис Хаим упала на повороте лестницы; ее тело было распростерто на небольшой площадке.

- Боже мой! Она в обмороке! - пробормотал мистер Хаим.

- Нам лучше отнести ее в спальню, - с благоговением сказал мистер Принс.

Беда вернулась, но в гораздо более острой форме. Распростертое без сознания тело, скрюченное и сваленное в кучу в тени, напугало троих мужчин, уличив их в беспомощности и отсутствии сообразительности. Джордж посторонился, пропуская старшую пару. Мистер Хаим поспешил вверх по лестнице, склонился над женой и подхватил ее под мышки. Мистер Принс взял ее за ноги. Они не могли поднять ее. Они оба были худыми маленькими человечками, совершенно непривычными к физическим нагрузкам. Миссис Хаим лежала неподвижно, как великанша, между их тщедушными, напряженными фигурками.

"Вот, позвольте мне попробовать", - нетерпеливо сказал Джордж, подскакивая к группе.

С естественной неохотой мистер Хаим уступил ему дорогу. Джордж наклонился и собрался с силами. Его лицо было близко к бледному, незрячему лицу миссис Хаим. Он подумал, что она выглядит очень молодо, поразительно молодо по сравнению с Хаимом или принцем. Цвет ее лица был поврежден, но не разрушен. Маленькие пушистые пряди ее волос казались совершенно девичьими. Ее тело было полно приятных изгибов, которые показались Джорджу загадочно трогательными. Но на самом деле вся она была трогательной, очень драгоценной и хрупкой. Даже ее большие, блестящие, бесформенные сапоги и грубая атласная ткань платья подействовали на него. К горлу подкатил комок. Он внезапно понял чувства мистера Хаима к ней. Она была невыразимо романтична.... Он легко приподнял ее торс; и гордость наполнила его, потому что он мог легко делать то, чего другие вообще не могли. Ее руки безвольно повисли. Мистер Хаим и мистер Принс совместными усилиями подняли ее нижние конечности. Джордж, шатаясь, преодолел оставшуюся часть лестницы. Когда они отнесли ношу в спальню, где горела свеча, миссис Хаим открыла глаза и, рассеянно глядя в потолок, пробормотала слабым, усталым голосом:

- Со мной все в порядке. Ничего страшного. Пожалуйста, отпусти меня.

- Да, да, любовь моя! - взволнованно воскликнул мистер Хаим.

Они уложили ее на кровать. Она вздохнула; затем улыбнулась. Легкий румянец проступил на ее щеках при свете свечи, которую мистер Принс держал высоко. Таинственное существо, в котором непостижимым образом текут и убывают таинственные силы жизни! Для Джорджа она была изумительна, она была прекрасна, когда лежала беззащитная и безмолвно взывающая.

- Спасибо, мистер Кэннон. Большое вам спасибо, - сказал мистер Хаим, поворачиваясь к силачу.

Это означало увольнение. Джордж скромно покинул спальню, в которой ему было не место. Через несколько минут мистер Принс тоже спустился. Они стояли вдвоем у подножия лестницы на сквозняке из открытого окна комнаты Джорджа.

"Не лучше ли мне сходить за врачом?" Предложил Джордж.

"Именно это я и сказал", - ответил мистер Принс. "Но у нее его не будет".

—Но...

- Ну, она этого не сделает.

Покладистая дама, у которой едва хватало сил говорить, побеждала их всех троих в этом единственном пункте.

- В чем дело? - доверительно спросил Джордж.

- О! Я не думаю, что это что-то особенное, на самом деле.

II

То, что Джордж собрал чайные принадлежности на поднос, почистил щеткой и сложил скатерть, а затем отнес нагруженный поднос вниз, в судомойню, было достаточно странным. Но гораздо более странным было то, что ему действительно пришла в голову идея самому вымыть посуду для чая. В свое время, во время семейных кризисов в Берсли, он по-мальчишески помогал дамам мыть посуду и считал, что знает все об этой операции. Там он стоял, элегантно одетый, между кухней и судомойней, вопросительно поглядывая на чайник с теплой водой на плите, раздумывая, следует ли ему сделать решающий жест и вылить содержимое чайника в большую жестяную емкость, стоявшую на помойном камне. Таково было чудесное воздействие на него простоты миссис Хаим, ее слабости и ее затруднительного положения. Миссис Хаим стала для него совсем другой женщиной теперь, когда он отнес ее наверх и положил, всю такую безвольную и девичью, на торжественное супружеское ложе! Он был совершенно уверен, что старый Хаим не способен вымыть посуду. Он, конечно, не хотел, чтобы его застали за мытьем посуды, но он действительно хотел иметь возможность сказать в своей нарочито небрежной манере, отвечая на вопрос об исчезновении чайных принадлежностей: "Я подумал, что мог бы заодно помыть посуду". И он действительно хотел, чтобы миссис Хаим пришла в трепет от известия, что мистер Джордж Кэннон помыл посуду за нее. Это дело, несомненно, произвело бы сенсацию.

Он уже собирался начать, рискуя быть обнаруженным раньше времени, когда услышал шум наверху. Это мистер Хаим наконец спускался по лестнице на первый этаж. Джордж вздрогнул. Он был один в нижней части дома в течение периода, который показался ему долгим. (Мистер Принс ушел в студию, пообещав вернуться позже.) Спальня, в которой находились мистер и миссис Хаим, стала для него обителью тайны. Образ заколдованного дома завладел его воображением. Он думал о Маргарет, какой она была в доме раньше, и о предстоящем интервью с ней в студии на Манреза-роуд. Он был очень благожелательного мнения о Маргарите, а также о мистере и миссис Хаим. По его мнению, он опутал их всех троих сетью мира и доброй воли. Он рассматривал семейную ссору как нечто неизбежное, трогательное, абсурдное — действие злой судьбы, которую он мог бы каким-то образом отменить и изгнать нечистую силу с помощью магического акта мытья посуды, за которым последовали бы другие действия более дипломатичного и изобретательного характера. И вот теперь смутные, отдаленные признаки присутствия мистера Хаима на лестнице внезапно остановили его в самом начале его благотворительных махинаций. Он прислушался. Если бы мир во всем мире зависел от того, как он помоет посуду, он не позволил бы мистеру Хаиму увидеть себя в роли кухарки - настолько крайним было отсутствие у него логики и здравого смысла. Наступило молчание, затяжное молчание, а затем мистер Хаим безошибочно спустился по лестнице в подвал, и Джордж возблагодарил Бога за то, что не позволил своему порыву помыться ускользнуть вместе с благоразумием, подорвав свое достоинство.

Мистер Хаим, замешкавшись в дверях кухни, уставился перед собой, словно в растерянности. Джордж переставил кухонную лампу с ее обычного места.

- Я здесь, - сказал Джордж, слегка пошевелившись в тусклом свете. - Я подумал, что могу быть полезен и убрать со стола для вас. Как у нее дела? Он говорил бодро, даже игриво и ожидал, что мистер Хаим проявит вежливую признательность — возможно, энтузиазм в знак благодарности.

- Миссис Хаим совершенно поправилась, спасибо. Это было всего лишь временное недомогание, - сказал мистер Хаим, используя одну из своих до смешного высокопарных фраз. Его тон был странным, это было очень странно.

- Отлично! - воскликнул Джордж с веселостью, которая теперь была наигранной, с бравадой веселья.

Он подумал:

- Очевидно, старому болвану не нравится, что я вмешиваюсь. Глупый старый напыщенный осел! Тем не менее его отношение к раздражительному домовладельцу, пусть и презрительное, было добродушным и снисходительным.

Затем он заметил, что мистер Хаим держит в руке половинку листа почтовой бумаги, которая показалась ему тревожно знакомой. "Что все это значит, мистер Кэннон?" - требовательно спросил мистер Хаим, подходя ближе к яркому свету лампы и протягивая газету. Он был чрезвычайно взволнован. Волнение всегда усиливало его возраст.

Предложенный документ был письмом, которое Джордж получил тем утром от Маргариты. Послание было коротким, всего лишь записка, но его содержание не оставляло никаких сомнений относительно отношений между автором и получателем. Более того, она заканчивалась многократно повторенным иероглифическим знаком, значение которого печально известно во всем цивилизованном мире.

- Где ты это взял? - пробормотал Джордж с наполовину сформировавшейся оборонительной угрозой в голосе. Он запнулся. Его настроение еще не стало определенным.

Мистер Хаим ответил:

- Я только что подобрал его в холле, сэр. Должно быть, ветер сдул его со стола в вашей комнате, и дверь оставили открытой. Я полагаю, что имею право читать бумаги, которые нахожу разбросанными по моему собственному дому.

Джордж был в шоке. Вернувшись домой после обеда у миссис Джон, он сменил свой костюм на другой, почти такой же элегантный, но из ангоры, а потому более удобный. Ему нравилось меняться. Переодеваясь, он достал письмо из бокового кармана пиджака и положил его вместе с часами, деньгами и другими вещами на стол, а затем разложил все по соответствующим карманам, все, кроме письма. Беспечность! Момент небрежности привел к непоправимому. Прекрасная тайна была нарушена. Вся его дальнейшая жизнь и будущая жизнь Маргариты, казалось, были подорваны и осквернены этим единственным упущением. Маргарита редко писала ему из-за риска. Но были приняты меры предосторожности на случай, если ей понадобится написать, и у нее был небольшой запас конвертов, адресованных им самим, чтобы мистер Хаим никогда случайно, поднимая конверт с пола в прихожей, не увидел имя Джорджа, написанное рукой его дочери. И вот теперь мистер Хаим поднял с пола в холле настоящее письмо. И вина за катастрофу лежала на самом Джордже.

- Могу я спросить, сэр, вы помолвлены с моей дочерью? спросил мистер Хаим, с каждой минутой все больше возбуждаясь.

Однажды Джордж уже видел его взволнованным из-за Маргарет, но далеко не до такой степени. Он задрожал. Его трясло. В его достоинстве был налет гротеска, но оно оставалось достоинством и внушало уважение. Джорджу казалось, что судьба господствует на кухне и в судомойне, словно чье-то присутствие. Они со стариком были одни в этом присутствии, и он был смущен. Он испытывал благоговейный трепет. Выражение лица старика обвиняло его в отвратительном преступлении, в чем-то низком и постыдном. Бесполезно спорить с самим собой, что он совершенно невиновен, что он имеет право быть обрученным либо с дочерью мистера Хаима, либо с любой другой девушкой, и обнародовать или скрывать помолвку по своему выбору и по выбору ее. Да, бесполезно! Он необъяснимо чувствовал себя преступником. Он чувствовал, что совершил чудовищное преступление. Это был не вопрос аргументации, это был вопрос инстинкта. Страшное и иррациональное негодование старика было его осуждением. Он не мог смотреть старику в лицо.

Он с грустью подумал: "Я противостою этому человеку. Вся вежливость и условности исчезли. Это настоящий, сокровенный я и настоящий, сокровенный он ". Никто другой не мог принять участие в этой встрече. И ему было грустно, потому что он не мог винить старика. Мог ли он винить старика за то, что он женился на поденщице? Что ж, он мог только восхищаться им за то, что он женился на поденщице. Женившись на поденщице, старик совершил самую удивительную вещь. Мог ли он винить Маргариту? Невозможно. Поведение Маргариты было вполне объяснимо. Он понимал Маргариту и понимал ее отца; он сочувствовал им обоим. Но Маргарита не могла понять своего отца, а ее отец не мог понять ни свою дочь, ни Джорджа. Они никогда не могли понять! Он один понимал. И это понимание дало ему меланхолическое, безнадежное чувство превосходства, нисколько не уменьшив странного чувства вины. Он попал в руки судьбы. Судьба схватила их всех троих. Но не четвертая. Уборщица обладала таинственной способностью бросать вызов судьбе. Возможно, сила заключалась в ее простоте.... Глупец! Проклятая небрежность навсегда разрушила его высокие планы по установлению мира и доброй воли.

- Да, - сказал он. - Я.

- И как давно вы помолвлены, сэр?

- О! С тех пор, как Маргарет уехала отсюда. Он старался говорить естественно и спокойно.

- Значит, ты жил здесь все это время как шпион - грязный шпион. Моя дочь ведет себя с нами недостойным образом. Она устраивает открытый скандал. И все это время ты...

Джордж внезапно очень разозлился. И этот гнев принес ему облегчение и радость. С огромным удовольствием он почувствовал, как гнев закипает в нем. Он свирепо нахмурился. Его глаза вспыхнули. Но он не двинулся с места.

- Извините меня, - перебил он с холодной и опасной яростью. - Она не делала ничего подобного.

Мистер Хаим яростно продолжал, возможно, напуганный неповиновением Джорджа, но в отчаянии:

- И все это время, я говорю, ты остаешься здесь, обманываешь нас, шпионишь за нами. Ходить каждую ночь к этой порочной, жестокой, стыдливой девчонке и сплетничать. Ты думаешь, что если бы мы имели хоть малейшее представление...

Джордж подошел к нему.

- Я не собираюсь стоять здесь и слушать, как ты говоришь о Маргарет в таком тоне.

Их лица оказались довольно близко друг к другу. Джордж невероятным усилием воли заставил себя оторваться и вышел из кухни.

"Придурки!"

Джордж резко повернулся, очень бледный. Затем с натянутым смехом удалился. Он постоял в холле и подумал о миссис Хаим наверху. В следующее мгновение он схватил шляпу и пальто и оказался на улице. В темноте появилась фигура. Это был мистер Принс.

"Hallo! Выходишь? Как дела?"

- О! Прекрасно! Он едва мог произносить слова. Ужасный всхлип заглушил слова. Слезы хлынули из его глаз. Тускло светящиеся прямоугольники на темных фасадах Рощи казались невыносимо трагичными.

III

Дом № 6 Romney Studios, Манреса-роуд, Челси, находился в конце узкого переулка, который тянулся под прямым углом к дороге, слева от него была глухая стена, а справа - Romney Studios. Сами студии представляли собой невзрачные лачуги, которые ни о чем так не напоминали Джорджу, как о конторе рабочего, кое-как сколоченной на земле, на которой возводится большое здание. Они были построены из кирпича, дерева, водонепроницаемого войлока и такого гибкого материала, как гофрированное железо. Не было двух одинаковых. Ни один из них не претендовал на постоянство, привлекательность или даже архитектурную благопристойность. Летом в них было ужасно жарко, и все они нуждались в огромных печах, чтобы сделать их пригодными для жилья зимой. Однако, выставляя их осторожно, одну за другой, хозяин считал, что это те вещи, которые достаточно хороши для художников и которые художники охотно примут. Он не ошибся. Хотя они были недорогими, они были дорогими, но художники принимали их с готовностью. Ни одна из них никогда не была пустой. Таким образом, было еще раз продемонстрировано, что художники были именно такими, какими их всегда обвиняли капиталисты и другие проницательные люди.

Когда Джордж постучал в дверь номера 6, вся студия, а также номер 5, завибрировали. Как правило, Агг, женщина-цербер из лачуги, откликалась на любой зов извне; но Джордж надеялся, что сегодня вечером ее не будет; он знал по опыту, что воскресными вечерами она обычно навещала свою шумную семью в Александрова-Гроув.

Дверь открыл молодой человек в богатом, но порванном и грязном костюме восемнадцатого века, и в полумраке входа он выглядел так, словно только что оправился от продолжительного разгула. Молодой человек надменно молчал. Только после заметного колебания Джордж разгадал маскировку и пришел в себя настолько, чтобы заметить с подобающей беспечностью:

- Привет, Агг! Что все это значит?

- Ты пришел раньше времени, - сказала она, закрывая дверь.

Пока он снимал пальто, Агг прошлась по студии. Из нее получился удивительно жизнерадостный молодой человек. Джордж и Агг теперь не были враждебны, но каждый постоянно критиковал другого молча, и оба знали о существовании этого огромного количества невысказанной критики. Агг критиковал больше, чем Джордж, который начал придерживаться позиции, что Агг следует философски принимать как непостижимое, а не критиковать. До сих пор он не видел ее в мужском костюме, но не выказал бы никакого удивления.

- Где Маргарита? - спросил он, подходя к плите и потирая руки над ней.

"Умерь свой пыл", - беспечно сказал Агг. "Она появится в свое время. Я уже говорил тебе — ты опередил свое время.

Джордж ничего не возразил. Несмотря на свою резкую походку, он все еще был ужасно взволнован и озабочен, и зрелище освещенной лампами студии еще не произвело на него полного впечатления. Он видел их, включая Agg, как галлюцинации, постепенно превращающиеся в реальность. С Agg он мог не беспокоиться. Его единственным желанием было немедленно остаться наедине с Маргаритой, и он рассматривал маскарадный костюм главным образом как препятствие для исполнения этого желания, потому что Агг не мог уйти, пока она не сменит его на что-нибудь другое.

Затем его взгляд упал на выполненный маслом набросок Агга в мужском костюме восемнадцатого века в натуральную величину. Освещение было плохим, но оно освещало эскиз в достаточной степени, чтобы можно было составить о нем некоторое представление. Эскиз был чрезвычайно остроумным, написанным в широкой синтетической манере, которую Стир и Сикерт ввели в Англии как естественную реакцию на придирчивую, ложную точность предыдущей эпохи. На нем Агг был изображен с бокалом в руке в виде ухмыляющегося, пошатывающегося молодого пьяницы в оборках и бархате. Лицо было отвратительным, но оно действительно сильно напоминало лицо Агга. Волосы были заменены мешковатым париком.

- Кто это сделал? - спросил я.

"Конечно, я так и сделала", - сказала Агг. Она указала на большое зеркало в противоположной стене студии.

- Какого черта ты натворил! Пораженный Джордж пробормотал: Но теперь, когда он узнал, что набросок сделан женщиной, он сразу стал более критичным, усмотрев в нем имитационные, а не оригинальные качества. "Что это? Я имею в виду, какая идея стоит за этим, если это не грубый вопрос, Агг?

"Название: "Красавец принц Чарли", - сказал Агг без улыбки. Она расхаживала по комнате в убедительно мужском стиле. К сожалению, она не могла засунуть руки в карманы, так как костюм был без карманов.

- Это твое представление о джентльмене?

"Разве ты не знал, что я должна быть очень похожа на него?" - тщеславно воскликнула Агг. У сурового создания были слабости. Затем она мрачно улыбнулась. "Посмотри на мои холодные голубые глаза, мой острый подбородок, мои изогнутые губы, мой широкий лоб, мой чистый цвет лица. И я надеюсь, что я достаточно худая. Посмотри!" Она взяла парик из сумки, который лежал на стуле, надела его и приняла позу. Поза была эффектной.

- Похоже, ты много знаешь об этом Чарли.

- Видите ли, наш горячо любимый брат Сэм пишет о нем монографию. Кроме того, все...

- Но в чем идея? В чем план? Почему он пьян?

"Он всегда был пьян. В тридцать лет он был законченным пьяницей. Обеим его прекрасным дамам пришлось уйти от него, потому что он был просто жестоким грубияном. И так далее, и тому подобное. Я подумал, что пришло время показать Чарли его истинное лицо. И я делаю это!... После всех его фотографий в академии "сахарных палочек" моя фотография станет столь необходимым тонизирующим средством для нашей дорогой публики. Я надеюсь, что смогу включить это в Новый английский арт-клуб в следующем году, и если я это сделаю, это станет сенсацией выставки.... Я еще не закончил с этим. На самом деле, я начал только вчера. В этом будет намного больше реализма. Все эти глупые якобитские общества будут яростно бушевать вместе.... И знаете, это довольно хорошая картина".

"Так и есть", - согласился Джордж. "Но это дикий план".

"Не так дико, как ты думаешь, мой мальчик-менестрель. Это очень, очень нужно. Эта картина символична. Это символическое противоядие. Сказать тебе, что навело меня на это? Посмотри сюда.

Она подвела его к особому рабочему столу Маргариты, стоявшему под занавешенным окном. Там, на листе бумаги, натянутом на чертежную доску, был готов чертеж, над которым Маргарита трудилась в течение двух дней. Это был дизайн для книжного переплета, и название книги было "Женственная женщина", а автором книги был сэр Амурат Онуэй, доктор медицины., D.Sc , Ф.Р.С., известный специалист по патологии. Маргарита по указанию переплетчиков нарисовала в спокойных тонах милую картину, изображавшую женственную женщину в чайном халате, сидящую в уютном уголке будуара. Этой книге было суждено открыть весенний сезон издательской фирмы с огромной исторической репутацией.

"Посмотри на это! Посмотри на это!" Агг настаивал. "Я сам читал эту книгу. Бедняжке Маргарите пришлось просмотреть корректуры, чтобы быть уверенной в том, что она правильно передала дух переплета. Вы знаете, почему он это написал? Он ненавидит свою жену — вот почему. Его жена не женственная женщина, и он вложил всю свою ненависть к ней в этот бессмертный вздор. Прочтите этот великий труд, и вы увидите, какие мы, мужчины, прекрасные, благородные создания— - она прошлась взад и вперед, — и что первейший долг женщины - признать свою неполноценность по сравнению с нами и быть женственной.... Damme!... Как только я увидел, что пришлось сделать бедняжке Маргарите, я сказал ей, что мне придется либо пойти и кого-нибудь убить, либо изготовить противоядие. И тогда мне пришло в голову рассказать правду об одном из ведущих популярных героев истории". Она поклонилась в сторону холста. "Я сразу почувствовала себя лучше. Я купил костюм у друга ученого Сэма и испортил его.... Сегодня вечером я чувствую себя довольно бодро".

Она посмотрела на Джорджа своими холодными голубыми глазами, обличая в его лице весь пол, который, как ей казалось, она презирала, но которому она по глубочайшему инстинкту стремилась подражать. Джордж, восхищенный, был немного встревожен. Она была саркастична. У нее были мозги, знания и идеи. В ее картине была интеллектуальная основа. И она умела рисовать — как ведьма! О! Она была безжалостно умна! Что ж, она ему не нравилась. Чего он хотел, хотя и не признавался в этом, так это женственной женщины старого Онуэя. И особенно в этот час он хотел эту женственную женщину.

- Что задумала Маргарита? тихо спросил он.

- После жары и тяжелого рабочего дня она прихорашивается для вашего августейшего одобрения, - ледяным тоном ответил Агг. - Полагаю, она спешит изо всех сил. Но, естественно, ты ожидаешь, что она будет постоянно ждать тебя — только что вылезшая из ваты.

В следующее мгновение Маргарита появилась из каморки, или гардеробной, устроенной в углу студии слева от двери. Она была в своей простой повседневной одежде, но, очевидно, только что умылась, и ее гладкие волосы блестели после расчесывания.

-Ну что ж, Джордж.

- Ну что ж, Маргарита.

Оба говорили небрежно. Селия Агг была единственным человеком в мире, посвященным в их помолвку; но они не позволяли себе никаких вольностей в ее присутствии. Подойдя к Джорджу, Маргарита осторожно коснулась его руки — не более того. Она счастливо улыбалась, но как только она внимательно посмотрела на его лицо под лампой, ее лицо полностью изменилось. Он подумал: "Она понимает, что что-то не так".

Она сказала не без смущения:

- Джордж, мне действительно нужно подышать свежим воздухом. Я весь день не дышала. Идет дождь?

- Нет. Не хочешь прогуляться?

- О! Я должен!

Он был очень благодарен, а также впечатлен точностью ее интуиции и быстрой находчивостью. Она с первого взгляда поняла, что у него глубокая и настоятельная потребность побыть с ней наедине. Она была удивительно утешительной, бесценной. Вся его восприимчивость, уязвленная сценой в Александрова-Гроув и еще больше раздраженная Аггом, была мгновенно смягчена и успокоена. Ее тон, ее едва уловимый жест помощи произвели успокаивающее чудо. Она исполнила свою роль в совершенстве. Она была талантливым и компетентным дизайнером, но как помощница мужчины она была гениальна. Он думал о ней с восторгом.

- Ты выйдешь, как только переоденешься, дорогой? - ласково спросила она Агга.

"Да", - ответила Агг, которая у зеркала стирала с лица нарисованные следы алкоголизма. Она сбросила парик из пакета. - Тебе лучше взять ключ с собой. Ты вернешься раньше меня. - Она села на один из диванчиков с драпировкой, которые служили переодетой постелью, а Маргарита взяла шляпу, плащ и перчатки.

Пока Джордж надевал пальто, которое держала для него Маргарита, Агг внезапно вскочил и бросился к ним.

- Спокойной ночи, Флора Макдональд, - прошептала она своим низким голосом на ухо Маргарите, обняла ее мужскими руками и поцеловала. Джордж вынужден был признать, что это было поистине замечательное мужское воплощение, хотя его это и возмущало.

Затем она издала короткий, резкий смешок.

- Спокойной ночи, старина, - с милой отзывчивостью сказала Маргарита и простодушно улыбнулась Джорджу.

Нетерпеливый Джордж открыл дверь, и сырой ветер снова ворвался в студию.

IV

Ночь была погожая; погода прояснилась, и тротуары подсыхали. Джордж, подняв глаза в паузе между оживленными разговорами, с силой втянул в легкие тонизирующий воздух.

- Где мы? - спросил он.

- Тайт-стрит, - сказала Маргарита. - Это Тауэр-Хаус. И она кивнула в сторону огромного небоскреба, который другой класс землевладельцев воздвиг для другого класса художников, которым требовались студии у капиталиста. Маргарита, девушка из Челси, знала Челси, как никто другой; ее ноги уверенно сворачивали за угол в темноте, и ей не нужно было смотреть на уличные указатели. Джордж оглядел короткую улицу, ставшую печально известной благодаря дилетантизму, моде и остроумию искусства. Вид у нее был впечатляющий. От портика одного ярко освещенного дома по тротуару до водосточной канавы тянулся малиновый ковер; какой-то лихой кустарь злонамеренно решил оскорбить буржуазный шабаш. Джордж топнул по ковру; он ненавидел его, потому что это был не его ковер; и он поклялся себе обладать этим самым ковром или его неотличимым собратом.

"Я был ужасным ослом, когда оставил это письмо валяться где попало!" - воскликнул он.

- О! Джордж! - с любовью запротестовала она. - Это могло так легко случиться — нечто подобное могло. Это было просто невезение".

Подушка! Божественнейшая пуховая подушка! Вот кем она была! Она была чем-то большим. Она защищала мужчину от него самого. Она возвратила ему совершенство. Ее искренняя вера была для него волшебным источником вдохновения; это была, действительно, величайшая сила в мире. Большинство женщин согласились бы с ним, пусть и тактично, что он был небрежен с письмом. Адела, несомненно, отругала бы его своим сварливым, тонким тоном. Лоис была бы саркастична, презрительно-покровительственно назвала бы его "мальчиком". И что бы сделал Агг?... Они могли бы простить и даже забыть, но сначала побаловали бы себя. Маргарита была внешне простой. Возможно, ей не удалось бы успешно доминировать в гостиной. Она не выглядела бы привлекательной, играя жизнями за рулем автомобиля. В конце концов, она, без сомнения, была бы смешна в костюме красавчика принца Чарли. Но она была прекраснее, чем другие женщины, чьи образы всплывали в его сознании. И она стоила миллионов таких женщин. Его переполняло сознание того, что ему повезло найти ее. Он похолодел при мысли о том, чего ему было бы не хватать, если бы он не нашел ее. Он не пытался представить, каким было бы его существование без нее, потому что это было бы невыносимо. В этом он был убежден.

- Ты думаешь, он пойдет рассказывать об этом? - Спросил Джордж, имея в виду, конечно, мистера Хаима.

- Скорее всего, она согласится, - сказала Маргарита.

Он положительно почувствовал, как она поджала губы. Бесполезно замолвить словечко за миссис Хаим! Когда он описывал обморок, Маргарита не проявила ни беспокойства, ни любопытства. Ни малейшего! Антипатия к мачехе исходила от нее почти зримо в ночи, как нимб вокруг уличного фонаря. Что ж, она не понимала; она была способна на несправедливость; она была совершенно неправа насчет миссис Хаим. Какое это имело значение? Все ее существо было сосредоточено на нем. Он сознавал свое превосходство.

Он спокойно продолжал:

- Если старик начнет болтать в офисе, Оргривзы узнают, и в следующую минуту новость разнесется по всем Пяти городам. Я не могу допустить, чтобы мои люди узнали от кого-либо еще о моей помолвке до того, как они услышат от меня. Однако, если дойдет до дела, мы расскажем всем. Почему бы и нет?"

- О, но, дорогая! Было так приятно держать это в секрете. Это была самая прекрасная вещь в мире.

- Да, это было весело.

— Возможно, утром отец почувствует себя по-другому, и тогда ты сможешь...

- Он этого не сделает, - решительно заявил Джордж. - Ты не представляешь, в каком он состоянии. Я тебе не говорил — он назвал меня шпионом в доме, грязным шпионом. А также придурком. Несомненно, хрупкая иллюзия для моих нежных лет.

-Он этогоне!

- Он так и сделал, честно.

- Так вот что тебя так расстроило! - Что это? - пробормотала Маргарита. Это было ее первое признание, что она заметила его волнение.

- Значит, я выглядел таким расстроенным?

- Джордж, ты выглядел ужасно. Я чувствовал, что единственное, что нам остается, - это немедленно уйти.

-О! Но, конечно, я не был так расстроен из-за всего этого?" - сказал Джордж, найдя в заявлении Маргариты отражение своей способности играть роль невозмутимого светского человека. - Агг, похоже, ничего не видел.

- Агг не знает тебя так, как я.

Она незаметно вложила свою руку в его. Он поднял руку и взял ее за руку. В левом кармане пальто он нащупал несколько громоздкий ключ от мастерской. Он был счастлив. Домашний вид ключа довершал его счастье.

"Конечно, я не могу там оставаться", - сказал он.

- У отца? О! Лучше бы отец так не говорил. - Она говорила печально, без критики.

- Полагаю, мне придется переночевать там. Но завтра утром я не собираюсь там завтракать. Не бойся! Я съем это в городе. Лукас сможет пристроить меня на какую-нибудь новую работу. Он всегда знает о таких вещах. Потом я съезжу вниз и увезу все свои мирские пожитки на четырехколесном автомобиле".

Он говорил непринужденно, в своей роли мужчины, который легко справляется с любой ситуацией. Но она сказала тихим, нежно-сочувствующим голосом:

"Это позор!"

"Ни капельки!" - ответил он. Затем он внезапно остановился и заставил ее остановиться. Под его сбивчивым руководством они свернули на Дилке-стрит и снова на север, мимо Ботанического сада. - А это Парадиз-Роу! - сказал он, оглядывая широкую улицу, на которую они вышли.

- Парадиз-роу? - мягко поправила она его. - Нет, дорогой, это куинз-роуд. Он выходит на Пимлико-роуд.

"Я имею в виду, что раньше это была Парадиз-роу", - объяснил он. "Знаете, это была самая фешенебельная улица в Челси. Все, кто был кем-то, жили здесь".

- О! В самом деле! Она проявила любезное желание проявить интерес, но ее интерес продлился не более нескольких секунд. - Я не знал. Я знаю Парадайз-Уок. Это тот ужасный маленький проход, вон там, справа.

У нее не было исторического чутья; и она не понимала его настроения, ни в малейшей степени не подозревала, что события снова подстегнули его честолюбие, и что в этот момент он наслаждался семнадцатым и даже шестнадцатым веками, думал о сэре Томасе Море и мисс Мор, о всевозможных грандиозных личностях и жилищах и упрямо бунтовал против того факта, что он все еще был ничтожеством в Челси, тогда как в конце концов никому не собирался уступать в знатности. Он знал, что она не понимает, и не стал бы притворяться перед самим собой, что она понимает. Не было причин, по которым она должна понимать. Он не особенно хотел, чтобы она понимала.

- Давай посмотрим на реку, хорошо? - предложил он, и они направились в сторону Чейн-Уок.

- Дорогой, - сказала она, - ты должен прийти завтра утром на завтрак в студию. Я сама приготовлю.

- Но Аггу не понравится, что я сую нос не в свое дело, чтобы позавтракать.

- Ты большой глупыш! Разве ты не знаешь, что она тебя просто обожает?

Он, конечно, был поражен этим замечанием, и ему начал нравиться Агг.

- Старина! Только не она! - запротестовал он, довольный, но немного смущенный. - Она встанет?

- Ты увидишь, встанет она или нет. Девять часов - самое подходящее время, не так ли?

Они добрались до садов Чейн-Уок. Три моста свисали двойными гирляндами огней над темной рекой. На южном берегу очертания высоких деревьев таинственно колыхались над уединенными лесными полянами, которые днем были парком Баттерси. То тут, то там крошечный красный отблеск предупреждал о том, что в реку вдается пирс; но на воде ничего не двигалось. Ветер, начисто вымевший тротуары, не затуманил десять миллионов звезд. Это был ветер, не похожий ни на один другой, который когда-либо дул, одновременно ласкающий и грубо бросающий вызов. Оставив это позади, они повернулись лицом на восток и стали проезжать один за другим мимо бесчисленных вычурных газовых фонарей набережной Челси, которая тянулась абсолютно прямолинейно перед ними на протяжении целой мили. Вокруг не было ни души, кроме них самих. Но слева возвышались гигантские и великолепные дома, дворцы, спроектированные современными архитекторами, соперничающие практически с любыми домами Лондона, одни темные, другие богато освещенные и полные душ роскоши, успеха и доминанты. Пока девушка творчески рассказывала о завтраке, ее рука сжимала его руку, а его пальцы сжимали ее покорные пальцы, и ее целомудренная и доверчивая страсть проходила через него мощными вольтовыми токами из какого-то неисчерпаемого источника энергии в ее тайном сердце. Ему казалось, что с тех пор, как они ехали домой в экипаже с Променад-концерта, ее способность любить чудесным образом развилась. Он угадывал в ней огромные глубины, и глубины за этими глубинами. Нежность, которую он испытывал к ней, была невыразима. Он не сказал ни слова, держа при себе потрясающую решимость, на которую его вдохновили она, ветер и впечатляющее величие Лондона. Он и она будут жить по-королевски в одном из тех самых домов, и люди должны преклоняться перед ней, потому что она была ослепительной женой известного молодого архитектора Джорджа Кэннона. И он покажет ее миссис Джон Оргрив и Лоис, и эти женщины должны признать в ней женщину, несравненно превосходящую их. Они не должны были скрыть своего искреннего изумления, когда увидели ее.

Ничем из всего этого он не поделился с ней, когда она висела, поддерживаемая и вдохновляющая, на его руке. Он приберег все это для нее. И затем, снова на мгновение задумавшись о том, что она сказала о симпатии к нему Агга, он подумал о картине Агга и о замысле Маргариты, по которому была создана эта картина. Это был особый рисунок, новый для Маргариты, переплеты которого, как правило, имели обычные узоры; за него нужно было заплатить особую цену из-за его проработки; она работала над ним почти два дня; в частности, она оставалась дома все воскресенье, чтобы закончить его; и это было эффективно, искусно, настолько хорошо, насколько это вообще возможно. Это наполняло ее жизнь почти два дня — а он даже не упомянул об этом при ней! В безжалостном эгоизме честолюбивого человека он забыл об этом и забыл сочувственно представить, что у нее на уме. Его охватило острое раскаяние; она стала благородной и трогательной в его глазах.... Сравните ее скромное и талантливое трудолюбие с требовательной, надменной, неспособной на безделье Лоис!

"Ваш дизайн очень хорош", - коротко сказал он без каких-либо вступительных фраз.

Она заметно вздрогнула.

- О! Джордж! Я так рада, что ты так думаешь. Я испугалась. Ты знаешь, это было ужасно трудно — они не дали тебе ни единого шанса".

- Я знаю. Я знаю. Ты прекрасно справился с этим.

Она была на небесах; он тоже, потому что ему было так легко поместить ее туда. Он оглянулся на несколько часов назад, в прошлое, и просто не мог понять, как получилось, что его так расстроила гротескная сцена с мистером Хаимом в подвале дома № 8. Все было в порядке, все было к лучшему.


OceanofPDF.com

Глава VI - Ужин

*

Я

Ранним утром во вторник во второй половине июня 1903 года Джордж Кэннон быстро ехал на мотоцикле на запад вниз по склону Пикадилли. Во всяком случае, у него было ощущение, что он пришел рано, и это действительно придало ему сил; это почти заменило завтрак, который он еще не ел. Но тысячи людей, ехавших в противоположном направлении в омнибусах, запряженных лошадьми, и в нескольких автобусах на колесах, казалось, считали факт своего пребывания за границей в этот час совершенно нормальным. Они боролись, мужчины и девушки, за места в битком набитых экипажах; они приехали из далеких стран, таких как Патни; они не спали часами, и утро, такое новое для Джорджа, утратило для них свою свежесть; они хорошо привыкли к яркому летнему великолепию Грин-парка; главным образом, в Грин-парке они видели бесконечные вереницы путников, расходившихся от Виктории по различным проспектам, направлявшихся, как и они сами, в офисы, склады и магазины. Не будем говорить о конюхах, мойщиках автобусов, водителях, механиках, шоферюгах и кондукторах, которые встали со своих постелей намного раньше даже путешественников — даже они начали день позже своих жен, матерей или дочерей. Все это летающее население, подгоняемое и озабоченное безжалостным временем, смотрело сверху вниз на Джорджа и видело веселого молодого щеголя, беззаботно мчащегося на "одном из этих мотоциклов" к свободе.

Джорджу было хорошо известно о всеобщем внимании, и он поддерживал его с небрежной гордостью. У него был такой вид, словно он был рожден для величия; сигаретный дым, пары взорвавшегося бензина и грохот взрывов создавали прекрасный след за его величием. За два года, прошедших с тех пор, как он вошел в гостиную мистера Хаима, его тело округлилось, глаза слегка посуровели, а цвет лица и волосы потемнели. И еще у него были очень пышные усы, а в зубах поблескивал позолота. У него были плохие зубы, но роскошные волосы, безжалостно подстриженные, дисциплинированные и порабощенные. Его брюки были туго застегнуты на лодыжках, а пиджак свободно застегнут на нужную пуговицу; мягкая фетровая шляпа соответствовала идеалу архитектора - сочетать безупречно художественное с безупречно модным. Но самой примечательной и вызывающей зависть деталью его наряда были свободные, стираемые желтые перчатки с большими рукавицами, предназначенные для защиты рук, за которыми тщательно ухаживают, когда им приходится копаться в механизмах.

Мотоцикл достался ему необычным способом. Приехав на станцию Акс на предыдущие рождественские каникулы, он увидел две низко подвешенные лампы, ярко мигающие вместо более высоких и менее мощных ламп собачьей повозки, а перед фонарями не было отражающих свет боков лошади. Темная фигура, сидевшая за фонарями, оказалась его матерью. Мать сама отвезла его домой. Он спокойно отметил, что как шофер у нее были те же недостатки, что и у всеми презираемой Лоис Ингрэм. Тем не менее, она все-таки села за руль, и они благополучно добрались до Лэддерэдж-Холла. Он восхищался и был немного напуган потрясающим стремлением своей матери расширить свое существование. Она будет настаивать на том, чтобы сделать все, что можно, и никто не сможет ее остановить. Кто бы мог подумать, что она, с ее ограниченным, беспокойным прошлым и страстным темпераментом, несколько огрубевшим в результате странных событий, в возрасте сорока шести лет или около того будет колесить по стране за рулем автомобиля? Ах! Но она смогла бы! Она была бы девушкой. И благодаря своей индивидуальной силе она успешно справилась бы с этим! Эти двое заговорщиков, она и его отчим, сговорились тайно от него купить автомобиль. Ни в одном письме из дома не было ни слова об автомобиле. Он был поражен громом и ревновал. Он провел в этой машине все рождественские каникулы и за четыре дня научился водить машину лучше, чем его мать, а также — что было еще труднее — смог убедить ее упрямую самоуверенность в том, что он знает об этом механизме гораздо больше, чем она. На самом деле, ее представления о механизме, хотя она и была убеждена в их правильности, были в основном фантастическими. Джорджу, конечно, пришлось наказать своих родителей. Он считал это своим долгом. "Самое меньшее, что ты можешь сделать, - сказал он недовольно и угрожающе, - это дать мне приличный мотоцикл".Самое меньшее, что, по-моему, ты можешь сделать для меня!" Виновная пара загладила вину указанным для них образом. По различным признакам Джордж понял, что его отчим неуклонно и быстро богатеет. Джордж действовал соответственно — не только в отношении мотоцикла, но и в других вопросах.

Так вот, этим июньским утром он только начал взбираться по склону, поднимающемуся от лощины к углу Гайд-парка, когда из-за огромной неподвижной мусорной тележки слева выскочил мальчик и, не обращая внимания, помчался к нему. Джордж закричал. Мальчик, столкнувшийся с внезапной смертью, к счастью, был настолько парализован, что упал, таким образом, ограничив свой импульс сильнейшей формой трения. Джордж вильнул в сторону, на дюйм или два промахнувшись мимо маленьких протянутых рук, но также на дюйм или два промахнувшись мимо переднего колеса огромного автобуса справа от себя. Он нервно хихикнул, проносясь мимо высокого красного борта автобуса, а затем намеренно оглянулся на мальчика-убийцу, который вскочил на ноги. В тот же момент Джордж осознал собственную глупость, оглянувшись назад, из-за сильного толчка. Он перевернул половину покрытого креозотом деревянного бруска, который каким-то образом уцелел из ромбовидного оазиса на дороге, где двое рабочих лениво орудовали кирками под магической защитой крошечного грязно-красного флажка. Защищенные обрывком полотнища, которое было для них таким же могущественным и священным, как флаг империи, двое рабочих с безразличием смотрели на Джорджа и на оглушительный шум уличного движения, который вызывающе, но безобидно кружился вокруг них. Джордж сбавил скорость, опасаясь, как бы от удара не лопнули пластины его аккумулятора. Мотоцикл был удивительной вещью, но капризной и нежной, как лошадь. Из-за пустяка, вообще ни за что, он перестал бы функционировать. До высоковольтного магнето и карбюратора с поплавковой подачей, изобретение которых должно было превратить мотоцикл из вечной помехи в средство передвижения, оставались еще годы в будущем. Однако банка не причинила вреда. Эпизод, занявший менее десяти секунд, был закрыт. Джордж почувствовал, как у него заколотилось сердце. Внезапно он вспомнил недавнюю автомобильную гонку Париж-Мадрид, в которой погибла мировая элита. Он увидел себя под автобусом и бессмысленно глазеющую толпу вокруг. Просто чудом он остался жив. Но это чудо было лишь одним из множества чудес. Он твердо верил в удачу. Он всегда верил в это. Дым сигареты продемонстрировал его уверенность всей Пикадилли. И все же его сердце бешено колотилось.

И стук еще не прекратился, когда через несколько минут он свернул на Манреса-роуд. Напротив входа на аллею студий Ромни в бордюрном камне случайно образовался небольшой просвет. Джордж широко развернул машину и, выехав на тротуар через образовавшуюся брешь, осторожно проехал по переулку, вопреки правилам большого города, и остановился точно у дверей дома № 6. Для него было делом чести прибыть таким образом. Ни за миллион он не повел бы машину по переулку. Он вышел, нажал на гудок и вытатуировал дверной молоток. Ответа не последовало. Его посетило дурное предчувствие. Прошлой ночью с последней почтой он получил специальное приглашение на завтрак от Маргариты. Никогда еще его не заставляли ждать у двери. Он постучал снова. Затем он услышал голос со стороны студии:

- Подойди сюда, Джордж.

Сбоку от студии было очень маленькое окошко, через которое девушки, когда выглядели непрезентабельно, вели переговоры с ранними торговцами. Агг стоял у окна. Он мог видеть только ее голову и шею, обрамленные окном. Ее короткие волосы были взъерошены, и она туго запахивала халат вокруг шеи. Впервые она показалась ему по-настоящему женственной девушкой, и голос ее был таким мягким, какого никогда не было в присутствии Маргариты.

"Мне очень жаль", - сказала она. "Вы меня разбудили. Я крепко спала. Вы не можете войти".

- Что-нибудь случилось? Спросил он с некоторой тревогой. - Где Маргарита?

- О, Джордж! Ужасная ночь! - ответила она почти жалобно, почти требуя сочувствия от мужчины — она, Агг! - Нас разбудили в два часа. Мистер Принс зашел за Маргаритой, чтобы отвезти ее в номер 8.

- Чтобы пойти в дом номер 8? - испуганно повторил он и сам удивился, почему он должен бояться. - Ради всего святого, зачем?

- Миссис Хаим очень больна! Агг помолчал. - Что-то о ребенке.

- И она ушла? - спросил я.

- Да, она надела свои вещи и сразу же ушла.

Он промолчал. Он почувствовал грубую хватку судьбы, какую-то странную силу, непреодолимую и неотвратимую, точно так же, как на мгновение ощутил это в подвале дома № 8 более полутора лет назад, когда разъяренный мистер Хаим поссорился с ним. От одной мысли о том, что Маргарита окажется в доме номер 8, ему стало дурно. Он больше не верил в свою удачу. - Как ты думаешь, как скоро она вернется?

- Я— я не знаю, Джордж. Я думал, она вернется раньше.

- Я сбегаю туда, - коротко сказал он.

Агг была обескураживающе, поразительно отзывчива. Ее отношение усилило его беспокойство.

II

Когда Джордж позвонил в дверь дома № 8 по Александрина-Гроув, его таинственные сомнения усилились. Он с ужасом ждал момента, когда дверь откроется, даже если ее откроет сама Маргарита. И все же у него было огромное желание увидеть Маргариту — просто взглянуть на ее лицо, изучить его, прочесть по нему. На его призыв никто не ответил. Он огляделся. Ступеньки были грязными. Латунная ручка и щиток для писем не были отполированы. Через некоторое время он приподнял створку, заглянул внутрь и увидел интерьер, который он так хорошо знал и в который не заходил столько месяцев. В ней ничего не изменилось, но также был пыльный и запущенный вид. Каждая деталь будила в его памяти. Дверь того, что когда-то было его комнатой, была закрыта; он задавался вопросом, что это за комната сейчас. В этом доме хранилась большая часть его истории. Он жил в его сознании так же живо, как и пансион, который содержала его мать на боковой улице Брайтона, романтическая и несчастная сцена его чувствительного детства. Для него это был торжественный дом. Темной ночью через окно подвала он впервые увидел Маргариту. Незабываемое событие! Не похожее ни на что другое, что когда-либо с кем-либо случалось!... Он услышал скрип и увидел через отверстие для письма пару красных туфель, а затем нижнюю часть брюк, спускающихся по лестнице. И он поспешно опустил клапан. Мистер Хаим шел открывать дверь. Мистер Хаим действительно открыл дверь, вздрогнул при появлении Джорджа и встал, защищаясь, в самом центре дверного проема.

"О!" - нервно воскликнул Джордж. "Как поживает миссис Хейм?"

"Миссис Хаим действительно очень больна". Ответ был решительным и враждебным.

- Мне очень жаль.

Мистер Хаим больше ничего не сказал. Джордж не видел его с прошлой субботы, поскольку мистер Энрайт отстранил его от работы в понедельник из-за экзаменационной работы. Он не знал, что мистера Хаима тоже не было в офисе в понедельник. За это время мужчина поразительно изменился. Он казался намного старше и слабее; казалось, его измучило острое беспокойство. Тем не менее он так явно обижался на сочувствие, что Джордж не испытывал сочувствия и относился к нему холодно, как к надоедливому старику. Официальные отношения между ними были строго вежливыми и официальными. Ни один из них никогда не упоминал ссору в подвале или ее причину. И для всего мира помолвка Джорджа оставалась такой же тайной, как и прежде. Маргарита не видела своего отца все это время, а Джордж видел только фактотум "Лукас и Энрайт". Но теперь он снова увидел отца Маргариты — совсем другого человека, не похожего на фактотума.... Странно, каким заброшенным казался дом! "Что-то о ребенке", - неопределенно сказал Агг. И это было так, как будто что-то, что мистер Хаим и его жена скрывали, вырвалось из своего укрытия, ужаснуло и наложило проклятие на всю Рощу. Что-то совсем не приятное! Что, во имя приличий, этот старик в тапочках делал с ребенком? Джордж не мог представить себе миссис Хаим, лежащую наверху. Ему было неприятно думать о Маргарите, тайно действующей где-то в одной из этих комнат. Но она была там; она была инициирована. Он не критиковал ее.

- Я хотел бы увидеть Маргариту, - сказал он наконец. Вопреки себе, он почувствовал себя виноватым.

- Моя дочь! - мистер Хаим взял на себя тяжелую роль.

- Только на минутку, - по-мальчишески ответил Джордж, раздраженный собственным мальчишеством.

- Вы ее не видите, сэр.

"Но если она узнает, что я здесь, она придет ко мне", - настаивал Джордж. Он видел, что ненависть старика к нему не уменьшилась. Действительно, время, вероятно, усилило его.

- Вы не можете ее видеть, сэр. Это мой дом.

Джордж считал себя бесконечно более зрелым, чем в ноябре 1901 года, когда старик победил его. И все же он был не более приспособлен к этой ситуации, чем к предыдущей.

- Но что же мне тогда делать? спросил он, не свирепо, но сердито.

- Что вам делать? Не спрашивайте меня, сэр. Моя жена действительно очень больна, а вы спускаетесь по Роще, производя такой шум, что можно разбудить мертвого, — он указал на мотоцикл, у которого, по общему признанию, был неисправен глушитель, — и вы хотите увидеть мою дочь. У моей дочери есть дела поважнее, чем видеться с тобой. Я никогда не слышал о такой черствости. Если вы хотите общаться с моей дочерью, вам лучше написать — пока она остается в этом доме".

Мистер Хаим закрыл дверь, что окончательно закрепило его преимущество над Джорджем.

С почты, расположенной почти напротив конца Рощи, Джордж отправил Маргарите телеграмму с оплаченным ответом:

— Где и когда я могу тебя увидеть? - ДЖОРДЖ. Рассел-сквер.

Мистеру Хаиму это показалось слабым возражением, но он не смог придумать ничего лучшего.

По дороге в город он вдруг почувствовал, что не голоден, а опустошен, и зашел в чайную. Он был единственным посетителем за огромным количеством столов с мраморными столешницами. Он сел за стол с мраморной столешницей. На столике с мраморной столешницей рядом с ним стояли двадцать четыре сахарницы, на соседнем - большое количество медных колокольчиков, а на другом - бесконечное количество графинов. Очень неряшливая женщина мыла линолеум в углу на полу. Две худые, морщинистые девушки в поношенном черном перешептывались за прилавком. Касса была пуста. Через открытую дверь он мог следить за своим мотоциклом, на который украдкой поглядывал мальчик, теоретически занятый мытьем окна. Подъехал большой фургон, и вошел мужчина с выпечкой на деревянном подносе и подшучивал над одной из девушек в черном. Она ничего не ответила, будучи поглощена подсчетом пирожных. Мужчина удалился, и фургон исчез. Никто не обратил на Джорджа ни малейшего внимания. Он мог быть невидимым и неслышимым посетителем. После провала его беседы с мистером Хаимом у него не хватило смелости протестовать. Он обращался к девушкам в черном с язвительными фразами, такими как: "Предполагается, что это место открыто для бизнеса, или нет?" но они так и не были произнесены. Затем девушка в черном, в простом уродливом белом фартуке и безвкусном белом чепце появилась на лестнице, ведущей из подвала, и отодвинула для своего прохода засов из мореного дерева с надписью позолотой: "Закрыто", - и остановилась у столика Джорджа. Она не произнесла ни слова. Она просто стояла над ним, неулыбчивая, безмятежная, вялая, безмерно равнодушная. Она была бледной, бедной девушкой, без сил. Но у нее было порядочное, честное лицо. Она не знала, что должна быть яркой, приветливой, вызывающей за пенни фартинг в час. Она никогда не слышала о Хиби. Джордж подумала о долгом, безрадостном дне, который ей предстоял. Он серьезно посмотрел на нее. В его глазах не было вызова, как в глазах Хиби. Он сказал дружелюбным, будничным тоном:

- Мясной пирог, пожалуйста, и большую чашку кофе.

И она повторила тоненьким голоском:

- Мясной пирог. Большой кофе.

Через минуту она бросила заказ на стол, как будто это мог быть отказ, а вместе с ним и листок белой бумаги. Печаль города и необъяснимая печаль июньских утра захлестнули Джорджа, когда он жевал мясной пирог и пил кофе, потянулся за сахаром и горчицей. И он продолжал говорить себе:

— Она вообще не видела своего отца почти два года, а потом вот так уходит к нему посреди ночи - по одному слову.

III

Офис был не в своем обычном состоянии. Пустая каморка фактотума выглядела достаточно странно. Но в этой ненормальности было нечто большее. В кабинете царило оживление. Дверь в кабинет директора была открыта, и Джордж увидел Джона Оргрива и Эверарда Лукаса, склонившихся над одним из больших плоских столов. Для Лукаса час был ранний, и на лице Лукаса читалось самодовольство, когда он поднял голову, чтобы посмотреть на входящего Джорджа.

- Я говорю, - тихо заметил он через дверной проем, - что схема мэрии снова работает.

- О! - воскликнул Джордж, надевая шляпу и перчатки и направляясь в комнату директоров. - Доброе утро, мистер Оргрив. Получили там условия?" На мгновение его заинтересованность была позой, но очень быстро она стала искренней. Удивительно, как при виде чертежной доски и задачи он мог забыть обо всем, что лежало за ними! Он был искренне и чрезвычайно обеспокоен ходом дел в "Челси"; тем не менее теперь он с готовностью обратился к мистеру Оргриву и Лукасу, и "Челси" ускользнула в другое измерение.

"Нет, - сказал Джон Оргрив, - условия еще не объявлены. Но на этот раз все в порядке. Я точно знаю.

Офисы всех постоянных архитектурных конкурентов в Лондоне были взволнованы в то утро. Концепция северной ратуши была обширной. Действительно, журналисты объявили, опираясь на свои таинственные источники информации, что ратуша станет крупнейшим общественным зданием, возведенным в Англии за полвека. Этот план был развлечением муниципальной политики много месяцев, даже лет. Очевидно, он никак не мог окончательно воплотиться в жизнь. И вот теперь жена городского чиновника устроила августовские роды. Это правда, что ее вмешательство было непреднамеренным. Городской клерк принадлежал к могущественной провинциальной династии городских клерков. У него была иллюзия, что без него великий город перестанет существовать. В этой иллюзии не было ничего необычного, которая действительно широко распространена среди городских клерков; но Городской клерк, о котором идет речь, обладал драгоценной способностью сообщать о ней мэрам, олдерменам и членам совета. Он был силой в муниципальном совете. Не имея права голоса, он оказывал моральное влияние на голоса избирателей. И так случилось, что он был против проекта строительства новой ратуши. Он приводил различные достойные восхищения причины для отсрочки реализации проекта, но никогда не называл истинных причин, даже самому себе. Истинные причины заключались, во-первых, в том, что он ненавидел саму идею переезда офиса, и, во-вторых, в том, что он остро хотел по прошествии лет иметь возможность сказать, что он завершил полувековую муниципальную работу в одном и том же помещении. Если бы у сторонников схемы хватило ума изобрести предлог для того, чтобы позволить городскому клерку остаться в старых муниципальных зданиях, схема немедленно получила бы жизнь. Городской чиновник, овдовев, утешился молодой второй женой. Эта девушка обожала танцы; Городской чиновник обожал ее; и поэтому он счел благоразумным присутствовать там, где она танцевала. Возвращаясь домой с январского бала в 4 часа утра, городской клерк подхватил воспаление легких. Через неделю он умер, и его династия вместе с ним. За пару месяцев партия, выступающая за схему, сбила с ног совет. Таковы реалии муниципальной политики на суровом севере, о которых никогда не писали газеты.

Эскизы этого места появились в архитектурной прессе. Джон Оргрив и Лукас по очереди рисовали карандашами на одном из них - странице, вырванной из еженедельника. Джордж встал между ними, грубо обращаясь к Лукасу и почтительно к мистеру Джону.

"Но вы неправильно повернули главную ось!" - воскликнул он.

- Как, неправильно? - Спросил Джон Оргрив.

— Послушай-ка, Лоок, дай мне карандаш.

Джордж с легким трепетом удовлетворения ощутил уважение к нему, которое скрывалось за резким тоном Джона Оргрива— обращавшегося к директору школы - и к директору из Мидлендса. Он также не упустил из виду быстрый, послушный, выжидающий жест Лукаса, отдавшего карандаш. Идеи для плана здания в изобилии возникали в его голове. Он позвал; они пришли. Он схватил чистый лист кальки и нацарапал на нем многозначительные строки.

- Таково мое мнение. Я думал об этом давным-давно, - сказал он. — Или, если ты предпочитаешь...

Двое других были впечатлены. Он сам был впечатлен. Его идея, которую он модифицировал и улучшал каждую минуту, казалась ему совершенной и все более совершенной. Он был сильно и счастливо возбужден в акте творения; и все трое были поглощены им.

- Почему на моем столе ничего не убрано? раздался недовольный голос позади них. Мистер Энрайт появился через дальнюю дверь из коридора.

Лукас поднял глаза.

- Полагаю, Хаим сегодня больше не приходил, - ответил он вежливо и умиротворяюще.

-Почему он не пришел? - спросил я.

- Я слышал, его жена очень больна, - сказал Джордж.

-Кто тебе сказал?

- Я случайно оказался в тех краях сегодня утром.

- О! Я думала, между вами двумя все кончено.

Джордж покраснел. В офисе никогда ничего не говорилось о его отношениях с Хаимом, хотя, конечно, было известно, что Джордж больше не работает в factotum. У мистера Энрайта, однако, часто возникали сбивающие с толку предчувствия относительно вопросов, к которым мистер Оргрив и Лукас были совершенно нечувствительны.

- О нет! - Запинаясь, пробормотал Джордж.

— Что ж, все это очень хорошо, это...! - безжалостно продолжил мистер Энрайт, начиная расставлять приборы на своем столе.

В последнее время он был довольно эффектным мучеником. Загадочная лицевая невралгия преследовала его дни и ночи. Большую часть недели он дремал в кресле в офисе, очарованный восемью таблетками аспирина в день. Затем специалист решил, что семь его боковых зубов, уже украшенных золотом, должны быть оставлены ему. Эти зубы не были похожи на зубы других людей, и, по мнению мистера Энрайта, их удаление стало такой же серьезной операцией, как, например, отрезание конечности. Он провел три дня в доме престарелых на Уэлбек-стрит. Теперь его жизнь была спасена, он был выздоравливающим и ежедневно проводил несколько часов, рассказывая друзьям трагико-фарсовые истории о существовании в доме престарелых. Карьера мистера Энрайта была одним нескончаемым романом.

"Я просто смотрел на это дело в ратуше", - сказал Джон Оргрив.

- Какая ратуша? - рявкнул его напарник.

-В ратуше, - ответил невозмутимый Джон. - У Джорджа появилась идея.

- Полагаю, вы знаете, что сэр Хью Корвер, барон, будет заседателем, - сказал мистер Энрайт уничтожающим тоном.

Сэр Хью Корвер, в прошлом простой рыцарь, получил титул баронета, к глубокому неудовольствию мистера Энрайта. Мистер Энрайт заметил, что любой порядочный человек, который был мужем и бездетным в течение двадцати четырех лет, расценил бы дополнительную честь как оскорбление, но сэр Хью не был порядочным человеком и, более того, не был способен осознать оскорбление, когда оно было нанесено. Эта теория мистера Энрайта, однако, ни на йоту не уменьшила его отвращения.

- О да, - неубедительно признался Джон Оргрив.

"Я, например, больше не буду участвовать ни в каких соревнованиях с Корвером в качестве эксперта", - заявил мистер Энрайт. "Я не буду этого делать".

Лица вытянулись. Мистер Энрайт ранее опубликовал это решение, но оно не было воспринято всерьез. Оно было абсолютно серьезным. Невралгия и титул баронета придали ему стальной консистенции.

"Не то чтобы у нас в офисе было мало работы", - сказал мистер Энрайт.

Это было правдой. Фирма была чрезвычайно процветающей.

Больше никто не произнес ни слова.

- Чего можно ожидать от такого парня, как Корвер? - воскликнул мистер Энрайт, бросив особый взгляд на Джорджа. "Он - древо достойной архитектуры".

Настроение Джорджа мгновенно изменилось. Глубокое уныние сменилось его творческим воодушевлением. На стороне мистера Энрайта были доводы рассудка. Чего можно ожидать от такого парня, как Корвер? Со всем пылом ученика Джордж отверг план мэрии, и одновременно его личные проблемы поднялись и полностью завладели им. Он молча вышел из комнаты, и Лукас последовал за ним. На самом деле, мистеру Энрайту не следовало так разговаривать перед учениками. Вопрос общей политики следовало сначала обсудить наедине с партнерами, а затем официально объявить о результатах персоналу. Мистер Энрайт не относился к своему партнеру с должным вниманием. Но мистер Энрайт, как все время от времени говорили, был "таким", а его партнеру, казалось, было все равно.

Лукас закрыл дверь между комнатой директора и комнатой учеников.

- Послушайте, - важно произнес Лукас. - У меня сегодня вечером шоу. Женщины. Café Royal. Я хочу четвертую. Ты должен прийти.

- Да, - усмехнулся Джордж. - А как же мой экзамен. Хотел бы я знать.... Кроме того, я не могу.

Финал должен был начаться в четверг.

- Все в порядке, - тактично ответил Лукас. - Все в порядке. Я подумал об экзамене. Конечно. Тебе придется прийти в себя завтра. Это пойдет тебе на пользу. И ты знаешь, что ты более чем готов к этому. Ты же не хочешь перетренироваться, сын мой. Кроме того, ты пройдешь через это. Что касается "не могу", будь оно проклято. Ты должен".

Разносчик телеграмм, поколебавшись у пустой кабинки, прошел прямо в комнату.

- Как зовут Кэннона?

Джордж кивнул, дрожа всем телом.

Телеграмма гласила:

"Сегодня это невозможно. - МАРГАРИТА".

Это была невероятная телеграмма, как по тому, что в ней говорилось, так и по тому, чего в ней не было. Она свергла Джорджа.

- В семь сорок пять я отвезу тебя за угол, - сказал Лукас.

- Это хорошо, - сказал Джордж.

Сразу же после этого мистер Энрайт вызвал Лукаса.

IV

Два светских парня молчали в тот вечер, пока ехали в кафе "Рояль" в машине, которую Лукас про себя называл "моей машиной", но которая принадлежала его матери и была приобретена им только на его собственных условиях после деликатных дипломатических переговоров. Главным из его условий было то, что шофер не должен сопровождать машину. Лукас, работавший для фирмы на улице, не видел Джорджа в течение всего дня. Кроме того, он опоздал с вызовом Джорджа и, следовательно, втайне был несколько раздражен; и если бы Джордж не был готов и не ждал его в клубе, могли возникнуть неприятности. Джордж понимал настроение хозяина и уважал его. Лукас вел машину быстро и яростно, соответственно нахмурившись и оскалив жестокие зубы; в его лице действительно было высокомерие исполнителя, который, уделив лишь часть своего времени приобретению мастерства, считает, что может победить профессионала, отдавшего этому делу все свое время. Взгляды Лукаса на водителей, которые мешали его скорости, были шедеврами высокого презрения, и, объехав их, он разгонялся с откровенной свирепостью.

Сам Джордж, непримиримый критик, не смог придраться к технике вождения Лукаса. Но обострение рассказывается даже в молодости, и на площади Пикадилли Лукас, повинуясь слишком внезапно поднятой руке полицейского, заглушил двигатель. Ситуация, ужасно унизительная для Лукаса, а также для Джорджа, доставила удовольствие половине шоферов на площади Пикадилли и послужила источником множества шуток, которые тогда были довольно новыми. Лукас проклял ни в чем не повинный двигатель, и Джордж спрыгнул вниз, чтобы взяться за рукоятку. Но двигатель, очевидно, обиженный проклятиями, отказался заводиться снова. Нет, он не заводился. Лукас тоже спрыгнул вниз. "Убирайся с дороги", - свирепо пробормотал он Джорджу и хмуро посмотрел на капот, словно говоря двигателю: "Я не собираюсь терпеть всю эту твою адскую чушь!" Но двигатель по-прежнему отказывался заводиться.

Ситуация, которая раньше была унизительной, теперь стала ужасающей. Два совершенно корректных молодых джентльмена в вечерних костюмах, легких пальто и театральных шляпах боролись с неподатливой машиной, которая в своем упрямстве была гораздо достойнее их самих, — и машиной, мешавшей движению в самом центре мира в тот самый час, когда избранные Британии проезжали мимо по дороге на "Тристана" в опере! Оба себастьянцы, они приняли мученическую смерть от отравленных стрел вульгарного остроумия, выпущенных в них со всех сторон, и особенно с высоких тронов извозчиков. Полицейский приказал им подогнать машину к обочине, и с помощью мальчика и самого полицейского они сделали это напротив закрытого ставнями магазина Swan & Edgar's.

Затем два эксперта профессионально осмотрели двигатель; они сделали все, кроме демонтажа; они тщетно испробовали все известные средства, чтобы победить непокорность двигателей; и когда они дошли до отчаяния и ярости, Джордж, внезапно осененный идеей, потребовал:

"Есть ли бензин в баке?..." В те дни светские люди были склонны забывать в моменты кризиса, что первой потребностью двигателя был бензин. Джордж вел себя великодушно. Он мог бы погасить Лукаса одним движением руки, когда Лукас, пристыженный до крайности, вылил в бак лишние полбанки бензина. Он воздержался.

Через минуту, меньше чем через минуту, они были у бокового входа в кафе "Рояль", которое меньше чем за минуту до этого было невообразимо далеким и недосягаемым. Лукас первым ворвался в ресторан. Заставлять дам ждать в общественном месте было для него самым тяжким преступлением, превосходящим по низости поджоги, растрату и убийство невинных людей. Дамы, должно быть, ждали четверть часа, полчаса! Его репутация была уничтожена!

Однако дамы еще не прибыли.

- Все в порядке, - выдохнул Лукас, наконец успокоившись. Ужасное хмурое выражение исчезло с его лица, которое полностью восстановило свое вежливое, мягкое очарование.

- Теперь, может быть, ты скажешь мне, кто они, старина? - предложил Джордж, отдавая пальто лакею и следуя за Лукасом в крытую галерею, предназначенную для мытья рук, касавшихся механизмов.

- Женщина Уиллер — одна из них, разве я тебе не говорил? Лукас ответил, безуспешно скрывая свою гордость.

-Уиллер?

- Айрин Уилер. Ты знаешь.

Джордж был по-настоящему впечатлен. Лукас до сих пор ни словом не обмолвился о своем знакомстве с этой знаменитой женщиной. Это правда, что в последнее время Лукас проявлял себя разными способами — он даже сдал экзамен среднего уровня, — но Джордж не ожидал такого высокого достижения, как умение принимать в ресторане такую знаменитость, как Ирен Уилер. Джордж ожидал, что за обедом будет совсем другая компания, поскольку он уже обедал с Лукасом на людях. Весь день он был рассеян, вял и совершенно опустошен. Весь день он снова и снова прокручивал в голове подробности беседы с мистером Хаимом, его телеграмму Маргарите и ее невыразимую телеграмму ему, крепко прижимая к себе ужасную обиду. Только из-за досады на Маргариту он принял приглашение Лукаса. Приключение на площади Пикадилли несколько оживило его, и теперь трепещущая перспектива знакомства с легендарной Айрин Уилер отодвинула Маргарет на задний план, и волнение стало вполне приятным. - И мисс Ингрэм, - добавил Лукас.

- Не Лоис Ингрэм? - воскликнул Джордж, внезапно вытаскивая имена Ингрэма и Уилера из того же ящика своей памяти.

- Нет. Лоуренсин. Но у нее есть сестра по имени Лоис. Что ты знаешь о ней? Лукас говорил с вызовом, как будто Джордж вторгся в заповедники, священные только для него одного. Он еще не признался, что всего лишь миссис Джон Оргрив поставила его на пути Ирен Уилер.

Джордж был удивлен и шокирован тем, что ему никогда не приходило в голову отождествить богатую подругу Лоис Ингрэм мисс Уилер с Ирен Уилер из светских рубрик газет. И Лоис Ингрэм поднялась в его глазах не из-за выдающихся качеств своей подруги, а потому, что она не делала хвастливого акцента на выдающихся качествах своей подруги.

"Разве ты не помнишь?" - спросил он. "Я как-то рассказывал тебе о девушке, которая чуть не втянула меня в автомобильную аварию из-за того, что воображала себя шофером. Это была Лоис Ингрэм. Девушка из Парижа. Те же самые, не так ли?"

- О! Это была Лоис? - Пробормотал Лукас. "Ну, я в отчаянии!"

Они поспешно вернулись в вестибюль, опасаясь, как бы не прибыли дамы. Однако дамы не прибыли. Лукас испытал невыразимое удовлетворение, обнаружив в иллюстрированном еженедельнике портрет мисс Айрин Уилер во всю страницу.

- Вот вы где! - воскликнул он с таким видом, словно по привычке брал со столов в модных ресторанах первоклассные иллюстрированные издания с портретами известных красавиц, которым он сказал "Приходите!", и они пришли. Это был великий момент для Лукаса.

Десять минут спустя дамы очень спокойно прибыли, казалось, совершенно не подозревая, что опоздали на три четверти часа. Лукас чувствовал, что, несмотря на то, что он уже многое знал о жизни, он узнал что-то новое.

Джордж не сразу узнал в Айрин Уилер оригинал ее портрета. Он заметил сходство, когда искал его, но если бы, увидев фотографию, он встретил эту женщину на улице, он бы прошел мимо, не заметив ее. Сначала он был разочарован в ней. Он никогда раньше не встречал знаменитых людей — за исключением архитекторов, которые, как всегда говорил Энрайт, никогда не могли быть по-настоящему знаменитыми, — и ему пришлось усвоить, что знаменитые люди редко отличаются внешне от людей без чести. Тем не менее, нельзя было ожидать, что Джордж сбежит там, где не спасся самый опытный и осторожный из двух столиц. Он не был согласен с тем, что она красива, но цвет ее лица пленил его. Он никогда не видел такого цвета лица; никто никогда не видел такого цвета лица. В нем сочетались необычайно изумительные белые и необычайно изумительные розовые тона, а кожа обладала изысканной, невероятной мягкостью, как у младенца. Затем он был поражен ее открытым, простодушным, вопрошающим взглядом и тонким голосом с легкой шепелявостью. Великолепие ее платья и драгоценностей проявилось позже. Наконец, ее поведение сказалось само собой. В этом простом взгляде не было ни малейшей застенчивости, даже едва ли скромности; в нем было больше наглости, чем нахальства. Она вошла в ресторан первой, где электричество наконец-то победило угасающий дневной свет, и ее появление, очевидно, взбудоражило весь зал; и все же, ведомая двумя машущими руками и подобострастными официантами и сотней устремленных на нее взглядов, она прошла к назначенному столику без малейшего следа смущения - так же естественно, как полицейский на улице. Когда она села, Джордж справа от нее, Лукас слева, а высокая, девственно чистая Лоренсин Ингрэм напротив, она была главной персоной в ресторане. Джордж уже перешел от разочарования к внушительной нервозности. Все любознательные посетители могли бы задавать вопросы ему, а не Ирен Уилер. Он позавидовал Лукасу, который непринужденно обсуждал с мисс Уилер и Лоуренсин то, что он заказал на ужин. В то утро, сидя за чертежной доской и решая архитектурную задачу, Лукас был достаточно смирен перед Джорджем, и Джордж по естественному праву возложил ответственность за это на Лукаса; но теперь Лукас, который — Джордж был вынужден признать — никогда не говорил ничего блестящего или оригинального, затмевал его.... Не подлежало сомнению, что, пригласив Ирэн Уилер на ужин, Лукас, благодаря какому-то таинственному таланту, которым он обладал, совершил подвиг даже больший, чем Джордж поначалу предполагал, — потрясающий подвиг.

Джордж ждал, когда Айрин Уилер заговорит. Она не заговаривала. Она была довольна великой функцией существования. Лукас показал ей портрет в иллюстрированной газете, который он сохранил. Она сказала, что он сравнительно старый и был сделан в Дурбаре в январе. "Вы были в Дурбаре?" - спросил простак Джордж. Айрин Уилер посмотрела на него. "Да. Я была на приеме у вице-короля", - мягко ответила она. А потом она сказала Лукасу, что на этой неделе трижды позировала фотографам — "Они не оставляют меня в покое", — но ни одно из доказательств не было удовлетворительным. На это Лоуренсин Ингрэм смело и смущенно запротестовала, утверждая, что одна из них была прелестна. Джорджа привлекала Лоуренсин, в которой он не видел сходства с ее сестрой Лоис. Она не могла надолго оставить школу. Она была готовым продуктом для всего мира; ее научили всему, что считалось желательным, — даже искусству легко и в то же время невинно разговаривать на любые темы за столом; и она была милой, честной, красивой девушкой, совершенно неиспорченной таинственными операциями, которым с ней подвергались. Она рассказала, как присутствовала при появлении известного фотографа в квартире мисс Уилер со своим аппаратом, и что сказал знаменитый фотограф. Мальчики рассмеялись. Мисс Уилер слабо улыбнулась. "Я рада, что нам не пришлось идти на этот спектакль сегодня вечером", - заметила она, бросив фотографировать. "Тем не менее, мне придется пойти завтра вечером. И мне не нравятся премьерные вечера в Лондоне, только они заставят меня поехать ". В этой последней фразе и в ее интонации был первый признак ее американского происхождения; ее речь обычно была неотличима от английского, которым она на самом деле тщательно овладела много лет назад. Джордж понял, что успех Лукаса в приглашении мисс Уилер на ужин был вызван тем, что премьера была отложена в последний момент, и мисс Уилер, таким образом, осталась ни с чем. Он украдкой изучал ее. Почему приглашение мисс Уилер на ужин было таким грандиозным подвигом? Почему фотографы не оставляли ее в покое? Почему театральные менеджеры заставляли ее бесплатно принимать ложи, которые они могли продать за деньги? Почему ее пригласили присоединиться к вечеринке вице-короля на дурбаре? Почему ресторан был в ажиотаже? Почему он сам был горд и польщен — да, горд и польщен — тем, что его видели с ней за одним столом?... Несомненно, она была чрезвычайно богата; считалось, что она племянница железнодорожника из Индианаполиса, который был одним из главных соперников Гарримана. Одевалась она великолепно, возможно, даже слишком великолепно. Но на земле было бесчисленное множество богатых и хорошо одетых женщин. В конце концов, она положила свою золотую сумочку и перчатки на стол точно таким же жестом, как это делали другие женщины; и у маленькой большой Лорансин тоже была золотая сумочка. Она не была остроумной. Он спросил, была ли она по сути доброй. Она была немолода; ее возраст оставался загадкой. У нее не было ни примечательной фигуры, ни незабываемых волос, ни зажигательных глаз. Она казалась слишком спокойной и эгоцентричной для любви. Если она и любила, то, должно быть, когда позировала фотографам или занимала ложи на премьерах — потому что "они" хотели бы, чтобы это было так. Джордж был сбит с толку, обнаружив источник ее престижа. Он должен был искать его в цвете ее лица. Цвет ее лица, несомненно, был чудесным. Ему нравилось смотреть на это, хотя ему не хватало опыта, чтобы понять, что он смотрит на цвет лица, которым восхищаются знатоки, которые только и делают, что рассматривают цвет лица как уникальный в Европе. Бесхитростный Джордж подумал, что неподдельная простота, намного превосходящая уверенность в себе, с которой она признавала свой престиж, была, пожалуй, более чудесной, чем цвет ее лица. Это ошеломило его.

Ужин имел общественный успех. Ирен Уилер слушала ловко, хотя и без блеска, и после одного бокала вина Джордж обнаружил, что вполне способен в непринужденной манере рассуждать об архитектуре и профессии архитектора, а также об автомобилях. Небрежность, с которой он упомянул о своем Выпускном экзамене, была великолепна — экзаменаторы, возможно, почтительно ждали, когда он прибудет и поставит их в неловкое положение. Но, конечно, главным предметом были автомобили. Даже Лорансин знала имена всех ведущих производителей, и когда имена всех ведущих производителей были перечислены и их продукция обсуждена, компания, казалось, решила, что достигла чего-то одновременно необходимого и стильного. Когда скатерть была обновлена и Эверард Лукас заказал ликеры, Джордж почувствовал себя почти веселым. Он оглядел позолоченную и зеркальную комнату, теперь соблазнительно оживленную приглушенной, но живой интимностью множества белых столов, и решил, что сеть ресторанов - похвальное и приятное заведение. Маргарита отошла еще дальше, чем когда-либо, на задний план его сознания, а что касается Финала, то он превратился в формальность.

- А вы? Эверард спросил Лоуренсину вслед за мисс Уилер.

Джордж считал, что Лорансин слишком молода для ликеров. Она не пила вина. Он ожидал, что она скажет "Ничего, спасибо" так же обыденно, как если бы при этом присутствовала ее покойная директриса. Но она колебалась, улыбаясь, а затем, повинуясь глубокому и универсальному инстинкту, который, кажется, побуждает всех молодых женщин пить один и тот же ликер, сказала:

- Можно мне мятный крем? Я никогда не пробовала мятный крем.

Джордж, безусловно, на мгновение был шокирован. Но никто другой, казалось, не был шокирован. Мисс Уилер, отвечающая за Лоуренсин, не протестовала. И тут Джордж задумался: "А почему бы и нет? Почему бы ей не попробовать мятный крем?" Когда Лорансин поднесла крошечный бокал к своим твердым большим губам, Джордж подумал, что зрелище юного девственника, пробующего ликер, было прекрасным зрелищем.

- Это просто божественно! - восторженно пробормотала Лорансин.

Мисс Уилер пристально смотрела на Джорджа.

-В чем дело? - спросил я. - спросил он, улыбаясь, поставил локоть на стол и загадочно посмотрел сквозь дым своей сигары.

- Я просто думала о вас, - сказала мисс Уилер. Ее голос, всегда слабый, понизился до шепота, который, казалось, затих, когда достиг ушей Джорджа.

- Почему? Он был польщен.

- Я давно хотел тебя увидеть.

- В самом деле! он рассмеялся, пожалуй, чересчур громко. - Какая жалость, что я не знал раньше! Он был встревожен и польщен, поскольку подобное замечание от такой особы, как Айрин Уилер, в адрес такого человека, как он сам, не могло не вызвать беспокойства. Его глаза дерзко искали общения с ее глазами, но она не реагировала; они были совершенно ни к чему не обязывающими.

- Вы тот самый человек, который не позволил моей подруге Лоис отвезти его в моей машине, не так ли?

- Да, - сказал он вызывающе, но довольно виновато. - Она рассказала тебе об этом? Это было ужасно давно".

- Она мне кое-что об этом рассказала.

-И ты все это время об этом помнил!

- Да, - ответила она, и ее тонкий, странный тон и холодный, беспристрастный взгляд произвели впечатление вызова, обращенного к нему, чтобы он оправдался.

- А тебе не кажется, что я был совершенно прав? - рискнул спросить он.

- Она очень хорошо водит машину. Это был не тот ответ, которого он ожидал. Ему хотелось поспорить.

- Тогда она не очень хорошо водила машину, - убежденно сказал он.

- Это была причина, по которой вы оставили ее одну ехать домой?

Женщины были поразительны!

"Ей следовало позволить шоферу вести машину", - настаивал он.

- Ах! Мужчина не должен ожидать от женщины слишком многого.

- Но я рисковал своей жизнью в той машине! Ты хочешь сказать, что я должен был продолжать рисковать?

"Я не выражаю никакого мнения по этому поводу. Это тебе решать.... Вы должны признать, что это было очень унизительно для бедняжки Лоис.

Он чувствовал себя загнанным в угол, но справедливо или несправедливо, он не был уверен.

- Она была раздосадована?

- Нет, она не была раздосадована. Лоис не та женщина, на которую можно сердиться. Но у меня есть предположение, что она была немного обижена.

- Она так и сказала?

"Так сказать? Лоис? Она никогда бы ничего ни против кого не сказала. Лоис - настоящий ангел.... Не так ли, Лорансин?

Эверард монополизировал Лорансин.

- Что ты сказал? - спросила девушка, взяв себя в руки.

- Я просто говорил, какой ангел Лоис.

"О, она такая!" - согласилась младшая сестра с огромным и искренним воодушевлением.

Джордж, пораженный, вдруг сказал себе:

"Неужели я ошибся в ней? В некоторых девушках ты ошибаешься! Это обычные кирпичи, но поначалу они скрывают это от тебя ".

Каким-то образом, несмотря на легкое поверхностное унижение, он был очень доволен эпизодом разговора, и его любопытство было возбуждено.

- Лоис пришла бы сегодня вечером вместо Лоуренсин, - продолжала мисс Уилер, - только она не очень хорошо себя чувствовала.

- Она в Лондоне? С того дня и по сей день я видел ее только один раз, и то мы не подходили друг к другу из-за давки. Так что мы не разговаривали. Это было у миссис Оргрив.

- Да, я знаю.

- Она тебе рассказала?

-Да.

- Она у тебя дома? - спросил я.

- Да, но она нездорова.

- Надеюсь, не в постели или что-нибудь в этом роде?

- О нет! Ее нет в постели.

Лорансин со смехом бросила через стол:

- С ней все так же хорошо, как и со мной.

Это был еще один аспект младшей сестры.

Когда они вышли из ресторана, он был почти пуст. Они ушли легко, медленно, величественно. Щедрость Эверарда Лукаса — его шляпа слегка приподнялась — в фойе и на портике была великолепна как по количеству, так и по манере держаться. Спешить было незачем; час, хотя и поздний для окончания ужина, был рановат для расставания. Они двигались и разговаривали без малейшей застенчивости, знакомо и уверенно; весь мир изменился и улучшился для них благодаря стимуляторам в виде еды и алкоголя. Ночь была душной и темной. Обе женщины сбросили с плеч плащи, обнажив белизну туалетов. У дверей фары автомобиля мисс Уилер горизонтально вспыхнули прямо на Риджент-стрит. Шофер узнал Джорджа, а Джордж узнал машину; он был несколько удивлен, что у мисс Уилер за восемнадцать месяцев не было новой машины. Лукас говорил о своей машине, которая стояла посреди боковой улицы, как корабль на якоре. Он говорил с таким напряжением, что мисс Уилер соизволила попросить его отвезти ее домой на ней. Двое молодых людей пошли зажигать фары. Джордж заметил сердитое выражение на лице Эверарда, когда капризный ветер задул три спички. Успех четвертого матча вернул его лицу совершенное добродушие. Он заставил двигатель торжествующе взреветь, властно посигналил, рванулся вперед и остановил машину перед машиной мисс Уилер. Его блаженство, когда мисс Уилер деликатно заняла место рядом с ним, было суровым и в то же время лучезарным. Большая машина с Джорджем и Лорансин на борту следовала за маленькой, как кошка за мышью, и Лорансин по-девичьи увлеклась погоней. Джордж, думая о Лоис, продолжал повторять себе: "Она думала об этом маленьком романе с первого ноября прошлого года. Они все думали об этом". Он испытывал опасения, но его удовлетворение переросло в возбуждение. Его отношение было таким: "Во всяком случае, я дал им пищу для размышлений!" Также он с удовольствием вдохнул атмосферу трех женщин — двух видимых и одной невидимой. Насколько все они необычайно отличались от Agg! Они остро напомнили ему о его глубокой потребности в роскоши. В конце концов, жизнь этих двух городских мужчин, Джорджа и Эверарда, была довольно скучной и монотонной. Несмотря на стремительность Эверарда и несмотря на тайную помолвку Джорджа, ни один из них не встречал достаточно женщин или достаточно разных сортов женщин. Джордж сказал себе: "Я увижу ее сегодня вечером. Мы поднимемся в квартиру. Ее нет в постели. Я увижусь с ней сегодня вечером. Он хотел увидеть ее, потому что причинил ей боль, и потому что она помнила о нем, говорила о нем и вызывала любопытство к нему у других. Ей действительно было нехорошо? Или она просто извинялась! Была ли она ангелом? Он хотел увидеть ее снова, чтобы самому судить, ангел ли она. Если Лорансин сказала, что она ангел, значит, так оно и есть. Лорансин была веселой, честной девушкой. Находиться с ней в машине было приятно. Но она была безвкусной. Поэтому он оценил великолепно подающую надежды Лорансин, слегка покровительственно обращаясь с ней. Мисс Уилер заставила его задуматься. В ее простых фразах звучали загадочные интонации. Он не понял ее взгляда. Он не мог ответить на первый вопрос о ней — о ее возрасте. Она могла быть очень порочной; конечно, она могла быть очень безжалостной. И у него не было никакой власти над ней. Он не мог дать ей ничего из того, чего она хотела. Он сомневался, что кто-нибудь мог бы это сделать.

- Вы давно в Лондоне? - спросил он Лорансин.

- Неделю, - ответила она. - Я приехала с мисс Уилер. Я не думал, что мама позволит мне, но она позволила.

- А ваша сестра поехала с вами?

- Нет, Лоис приехала только вчера.

-Сама по себе?

-Да.

- Полагаю, вы часто бываете в разъездах?

"О, мы действительно Так отличаемся от Парижа".

- Ну, я бы предпочел Париж.

- Ты бы не стал! Лондон намного романтичнее. Париж такой суровый и прозаичный.

- Как и Лондон.

Она изящно заерзала на сиденье.

- Ты не понимаешь, что я имею в виду, - сказала она. "Я никогда не могу заставить людей понять, что я имею в виду — ни о чем".

Он снисходительно улыбнулся и опустил тему.

- Мисс Уилер уже отвела вас к миссис Оргрив?

- Да, мы были там в субботу днем.

- Ну, и что вы думаете о миссис Оргрив?

-О! Она очень милая, - ответила Лорансин с вежливой сдержанностью и нетерпеливо добавила: - Мистер Оргрив - просто прелесть.

Джордж был рад, что она не пришла в восторг от миссис Оргрив. Ее сдержанность свидетельствовала о том, что она умеет разбираться. Экстази не входил в привычку. Если она сказала, что Лоис ангел, то Лоис, вероятно, и была ангелом.

Машины остановились у подножия огромного каменного блока на обширной зеленой площади. Джордж внезапно занервничал. Он подумал: "Я увижу ее через минуту".

Затем, выходя из машины, он услышал, как мисс Уилер говорит Лукасу:

- Что ж, спокойной ночи. И большое вам спасибо. Это было восхитительно.... Мы, конечно, ждем вас в ближайшее время.

На самом деле она не просила их подниматься наверх! Джордж был чрезвычайно разочарован. Он с завистью наблюдал, как мисс Уилер и Лоренсина исчезают в богатом и охраняемом помещении, как будто они попали в восхитительный рай, к которому он не мог стремиться; и тот факт, что мисс Уилер туманно пригласила его зайти, не слишком обрадовал его. Он предполагал, что той ночью увидит ангела Лоис.

V

Молодые люди закончили вечер у Пикеринга. Клуб Пикеринга был клубом Джорджа. Джордж справедливо считал, что в вопросе своего клуба ему крупно повезло. "Пикерингз" был маленьким клубом, и в нем случались всякие превратности. Большинство людей, чье светское образование было завершено в Сент-Джеймсе, были знакомы с его историческим названием, но мало кто мог с ходу сказать, где оно находится. Его адрес был Кэндл-Корт, а Кэндл-Корт находился в конце Кэндл-аллеи (очень короткого проезда), между Дьюк-стрит и Бери-стрит. На самом деле Корт представлял собой крошечную площадь из нескольких домов, населенную в основном торговцами и респектабельными агентами — в том смысле, в каком респектабельность понимают в Сент-Джеймсе; у него был свой фонарный столб. В сообщении говорилось, и люди, имеющие право на собственное мнение, поверили ему, что герцог Веллингтон в течение нескольких лет прятал там сокровенное желание своего сердца от любопытных жителей Вест-Энда. "Пикерингз", конечно, изначально была кофейней; позже, как и многие другие кофейни по соседству, она превратилась в частный клуб. Неудачи, вызванные капризами вкуса и конкуренцией, привели к тому, что право собственности перешло к представительному комитету. Несчастья продолжались, и в начале века наступил кризис, и "Пикерингз" изо всех сил старался популяризировать себя, тем самым насилуя свои чувства. Правила были отменены, и вступительный взнос снизился. Именно в этот период Эверард Лукас, чьи уши всегда были открыты для полезных новостей, услышал об этом и предложил Джорджу. Джордж хотел вступить в клуб Лукаса, который находился на самой Сент-Джеймс-стрит, но Лукас мудро заметил, что если бы они принадлежали к разным клубам, у каждого на практике было бы по два клуба. Более того, он сказал, что Джордж, возможно, получит там постоянную спальню. Первый взгляд на чопорную, живописную площадь, первый намек на скандал вокруг герцога Веллингтона, решил Джордж. Человек в городе не мог отказаться от возможности стать членом клуба при дворе, где герцог Веллингтон совершал безумства.

Джордж был предложен, поддержан и должным образом избран вместе с другими представителями новой крови. Некоторые представители старой крови, естественно, возражали, но вражда никогда не была острой. Исключительно благодаря впечатлению, которое его молодое лицо произвело на могучего и пожилого швейцара, Джордж получил спальню. Она была маленькой и располагалась на самом верху дома; но это было дешево, это решало еще более утомительную и неудобную проблему жилья; и, кроме того, это была спальня у Пикеринга, и Джордж мог сказать, что живет в его клубе — внушительное социальное преимущество. Вскоре он научился использовать ресурсы клуба с максимальной пользой для себя. Никто не мог превзойти его в выборе недорогого блюда. Он мог позавтракать у себя в спальне за десять пенсов, а когда у него пропадал аппетит, даже за шесть. Его хорошо обслуживал камердинер, который, по-видимому, всю свою жизнь провел на лестницах и лестничных площадках. Этот камердинер, обходительный скорее в стиле старого Хаима, обладал умом, как раз подходящим для проблем, связанных с его профессией. Каждое утро Джордж спрашивал: "Ну, Даунс, когда я смогу принять ванну?" или "Ну, Даунс, что мне приготовить на завтрак?" И Даунс добросовестно размышлял и через несколько секунд выдавал разумные решения, такие как: "Я посмотрю, смогу ли я представить вас мистеру де Гейлсу, если вы торопитесь, сэр" или "Яичница—болтунья, сэр, это немного изменит ситуацию". И когда Джордж соглашался, Даунс проявлял сдержанное, но настоящее удовлетворение. Да, Джорджу очень повезло. Клубу тоже повезло. Старейший член клуба, который из-за паралича не посещал клуб одиннадцать лет, умер и завещал десять тысяч фунтов заведению, где он счастливо играл в карты в течение нескольких десятилетий. Ресторан Пикеринга был заново обставлен, и строгость его правил была восстановлена. Правое крыло комитета пожелало, чтобы старейший член умудрился умереть годом или двумя раньше и таким образом избежал кризиса. Однако более разумные люди признавали, что в этом мире нельзя иметь всего.

"У Пикеринга" было очень скучно; но это все равно был "у Пикеринга". Джорджу часто бывало скучно у Пикеринга. Вскоре он достиг той стадии, когда член клуба мрачно заявляет, что клубная кулинария просто отвратительна. Тем не менее, он был бы опустошен, если бы покинул Pickering's. Это место было полезно ему и в другом отношении, помимо чисто материального. Там он узнал кодекс, который управляет фамильярными отношениями людей в городе.

Вечером, во время ужина в кафе "Ройял", Джордж и Лукас полулежали в двух мягких креслах во внутренней курительной Пикеринга. Они были одни. Сквозь широкую арку, разделявшую внутреннюю и внешнюю курительные комнаты, они могли видеть одинокого пожилого джентльмена, который дремал в позе заброшенности, с журналом на коленях. Пепельницы были полны пепла, окурков и спичек. Повсюду были разбросаны газеты, некоторые вывернутые наизнанку, некоторые не сложенные, некоторые из составных листов были разделены навсегда, как члены разорившейся семьи. Окна были открыты, и из одного открывался вид на бдительный фонарный столб при Дворе, а из другого - на дом, который сейчас занимали торговец произведениями искусства и комиссионный агент, где герцог познал и иллюзии, и разочарование. Откуда-то донесся нежный звук столкновения бильярдных шаров, а откуда-то еще - стрекот магнитофона. Двое друзей достигли состояния абсолютной мудрости, проницательности и терпимости, которое обычно достигается в поздний час в клубах молодыми и пожилыми людьми, которые долго обсуждали явления общества.

- Ну, мне, наверное, пора, - сказал Лукас, зевая и лениво разглядывая разноцветных лошадок на каждой стене, которые вечно проезжали мимо призовых столбов, или парили над снегирями, или сбрасывали всадников в ручьи.

- Сюда! Подожди! Запротестовал Джордж. - Еще рано.

- Так ли это?

Они снова принялись курить и разговаривать.

- Милая малышка, как-там-ее-зовут! Какое у нее забавное имя?

- Ты имеешь в виду Лорансин? Да. Лукас говорил холодно, с нарочитым безразличием. Джордж, которому не было отказано в проницательности, понял, что Эверарду не совсем нравилось, когда о Лорансин говорили как о чем-то незначительном, что своим тайным одобрением он сделал Лорансин священной.

- Послушайте, - сказал Джордж, слегка приподнимаясь и придавая своему тону еще большую интимность, - чертовски странно, не правда ли, что эта Уилер не пригласила нас подняться?

До сих пор они избегали этого вопроса в своих глубоких сплетнях. Это лежало между ними нетронутым, как вещество, возможно опасное и взрывоопасное. И все же они не могли расстаться, не прикоснувшись к нему, и Джордж, со свойственным ему моральным мужеством или опрометчивостью, прикоснулся к нему первым. Лукас собирался лаконично ответить, что в поведении женщины Уиллер не было ни капли дьявольски странного. Но искренность победила. Увольнение у входа в Особняки произвело на него довольно сильное впечатление. Это подорвало совершенство его самого заметного триумфа. Искушение раскрыть свои чувства было слишком сильным.

"Ну, если ты спросишь меня, - ответил он, - так оно и было". После небольшой паузы он продолжил:

- Особенно учитывая, что она практически попросила меня пригласить их на ужин. На его приятных чертах появилось недовольство. "Черт возьми, что она сделала!"

- Да! Практически спросил меня! В любом случае, дал мне совет, что ты можешь сделать? Он подразумевал, что, отнюдь не снискав уникальной и неожиданной славы благодаря снисхождению Ирен Уилер, согласившейся отобедать с ним, он оказал ей услугу своим приглашением. Он намекал, что блестящие женщины по всему Лондону соревнуются за его приглашения. Его поведение было абсолютно серьезным; вероятно, это обмануло даже его самого. Поведение Джорджа инстинктивно соответствовало рыцарскому; но Джордж не был обманут — по крайней мере, в подсознательной глубине своего разума.

- Вот именно! - пробормотал Джордж.

"Да", - сказал Лукас. "Она сказала: "Я мог бы взять с собой Лоуренсин, если ты сможешь найти другого мужчину. Это было бы четыре." Она сказала, что хочет разбудить Лоуренсин".

- Ты сказал ей, что тебе следует спросить меня? - Спросил Джордж.

- О! Похоже, она все о тебе знала, мой мальчик.

"Ну, но она не могла знать обо мне все", - неискренне возразил Джордж. "Ну, если ты хочешь знать, тогда она предложила мне спросить тебя".

- Но она никогда меня не видела!

- Она слышала о вас. Миссис Оргрив, я полагаю.

"Странно!... Странно!" Джордж теперь притворился, что академически оценивает объявление, которое не представляло для него особого интереса. На самом деле он был очень взволнован.

- Ну, ты же знаешь, что это за женщины! Лукас мудро подытожил, как будто имея в виду истины знания, распространенные среди мужчин их возраста.

-О, конечно!-воскликнул я.

Журнал соскользнул с колен спящего. Спящий фыркнул и проснулся. Чары рассеялись. Лукас внезапно поднялся. "Пока-пока!" Он ставил ультиматум относительно своего отъезда.

Джордж тоже поднялся, но медленно.

- Все это не объясняет, почему она не пригласила нас подняться, - сказал он.

Но в глубине души он думал, что знает, почему мисс Уилер не пригласила их к себе. Причина заключалась в том, что она злонамеренно хотела помучить его, Джордж. Она пробудила в нем любопытство к Лоис, и тогда она сказала себе: "Ты думаешь, что увидишь ее сегодня вечером, но это просто не так". Такой, по словам Джорджа, была Ирен Уилер прославленная. Он размышлял об этом возмутительном происшествии, пока не разделся и не лег в постель. Но как только он погасил свет, перед ним появилась Маргарита, а за ней - экзаменаторы, готовящиеся к выпускному экзамену. Он плохо спал.


OceanofPDF.com

Глава VII - Разрыв

*

Я

Весь следующий день Джордж ждал письма от Маргариты. С первой почтой в клубе ничего не было; он пошел в контору, надеясь, что, поскольку он адресовал свою телеграмму с Рассел-сквер, она, возможно, написала на Рассел-сквер; на Рассел-сквер ничего не было. Во время обеда в клуб не поступило ни слова; когда офис закрылся, в офис не поступило ни слова; последняя почта ничего не принесла в клуб. Он мог бы послать еще одну телеграмму в Александру Гроув, но был слишком горд, чтобы сделать это. Он обедал в клубе в одиночестве и с самым несчастным видом. Охваченный несчастьем и обидой, он решил лечь спать; в постели он мог бы почитать себе перед сном. Но в холле клуба его ноги подкосились. Возможно, его смутил вид шляп и тростей или отблеск неохотно гаснущего серебра на небосводе над Кэндл-Корт. Он заколебался; он замер у подножия лестницы. В следующее мгновение он был на улице. Он решил зайти к Аггу в студию. Агг мог иметь ключ к разгадке поразительного поведения Маргариты, хотя у него его не было. Он взял экипаж, сказав, что пойдет пешком; он был слишком нетерпелив, чтобы идти пешком. Возможно, Маргарита была на студии; возможно, ее письмо не дошло; письма действительно не доходили. Расплачиваясь с извозчиком, он был в состоянии особого возбуждения — загадка для самого себя.

В студии было довольно темно. В других студиях горел свет, но не у Agg. Из одной студии доносились звуки мандолины — он думал, что это мандолина, — и звук показался его ушам жалким, трагичным. Агг, возможно, в постели; он мог бы безопасно возбудить ее; она не стала бы возражать. Но нет! Он этого не сделает. Снова гордость! Для него, жениха, было бы слишком унизительно спрашивать Агга: "Послушай, ты знаешь что-нибудь о Маргарите?" Жених должен быть главным авторитетом в том, что касается поступков Маргариты. Он повернулся, прошел немного и увидел, что извозчик осторожно спускается со своего насеста, чтобы войти в трактир. Он обернулся. Маргарита тоже могла быть в постели в студии. Или девочки могли сидеть в темноте и разговаривать — у них такая привычка.... Фантастические предположения! Во всяком случае, он не стал бы стучать в дверь студии, даже не стал бы снова заходить в переулок. Что привело его на Фулхэм-роуд и дальше на запад, к башне Работного дома и углу Александрийской рощи? Ноги! Но, несомненно, ноги другого человека, над которыми он не имел власти! Он вошел в освещенный лампами полумрак Александровой Рощи, как вор; он прокрался в нее. Серебро неба еще не погасло; он мог видеть его сквозь промежутки между темными домами; оно было печальным точно так же, как печален был звук мандолины.

Что он собирался делать в Роще? Ничего! Он просто случайно забрел туда. Он действительно ничего не мог сделать. Потому что, если бы он позвонил в дом № 8, старый Хаим снова столкнулся бы с ним на крыльце. Он прошел мимо дома № 8 по противоположной стороне дороги. Не было видно ни огонька, кроме очень тусклого отблеска сквозь жалюзи подвального окна слева от входной двери. Эти ноги под ним переходили дорогу. Окно подвала было широко открыто. Жалюзи были уже оконной рамы, и он мог видеть сквозь перила комнату внутри. Он увидел Маргариту. Она сидела в неудобной позе в довольно высоком кресле, в котором раньше, когда эта комната была ее студией, она обычно сидела за работой. Ее голова склонилась на одно плечо. Она спала. На столе горела свеча. Его сердце билось странно. Он покраснел. Все его тело покалывало. Калитка ужасно заскрипела, когда он на цыпочках вошел в сад. Он перегнулся через небольшую щель между уровнем сада и окном и оперся рукой о нижнюю раму. Другой рукой он отодвинул штору в сторону.

"Маргарита!" - шепотом. Затем громче: "Маргарита!"

Она не шевелилась. Она крепко спала. Ее руки безвольно повисли. Лицо было очень бледным и очень усталым. Она вызвала ту же грусть, что и звуки мандолины и блеск серебра в июньском небе, но это было гораздо пронзительнее. При виде этих усталых и бессознательных черт и мягких форм тела негодование Джорджа испарилось. Он удивлялся своему негодованию. Он не ощущал в себе ничего, кроме теплой, защищающей любви. Нежность вырвалась из непроницаемой тайны его сердца, наполнила его, перелилась через край и волнами поплыла к спящему. Несмотря на сильную печаль и неопределенность событий, он был счастлив.

Мужчина постарше, возможно, остановился бы, но Джордж без колебаний поставил ногу на подоконник, еще ниже опустил окно и влез в комнату, в которой впервые увидел Маргариту. Его шляпа, сдвинутая назад шторой, упала и отскочила своим жестким фетром от пола, который по краям не был застелен ковром. Звон шляпы и всеобщий переполох из-за проступка Джорджа потревожили Маргариту, она проснулась и подняла голову. Меланхолия, которую она излучала, внезапно исчезла. Ее стойкое самообладание во время тревоги восхитило Джорджа.

- Не смог тебя разбудить, - тихо пробормотал он. Скрывать волнение было частью его воспитания в Пяти городах. - Увидел тебя в окно.

- О! Джордж! Я что, заснула?

Радость осветила ее лицо. Он отложил трость и подскочил к ней. Он сел на подлокотник кресла. Он откинул ее голову назад и внимательно осмотрел лицо. Он сел к ней на колени и обнял ее. Она не целовалась; ее целовали; ему это нравилось. Ее усталость была восхитительной.

"Я пришел сюда кое за чем и просто присел на секунду, потому что очень устал, и, должно быть, сразу ушел.... Нет, нет!"

Предостерегающий отказ заключался в том, чтобы помешать ему встать с ее колен. Она была измотана, но у нее хватило огромных сил, чтобы нести его на коленях. На ней было ее самое старое платье. Оно было поношенным. Но тогда оно ей очень шло. Это платье свидетельствовало о ее способностях, о ее великих трудах, о ее бдении, о ее усталости. Оно прикрывало, но не скрывало ее прекрасные контуры. Он думал, что она удивительно красива — и очень молода, намного моложе его самого. Что касается его самого, то он был денди, разительный контраст с ней. Его щегольство, с которым он сидел у нее на коленях, понравилось им обоим. Он выглядел старше своих лет, его плечи расширились, темные усы стали гуще. По его собственному мнению, он был совершенно взрослым, как и она по своему. Но их юные лица, такие близкие друг к другу, такие уверенные, были трогательно незрелыми. Когда он увидел, что она глубоко довольна его присутствием, утешением, которое он ей дарил, он почувствовал уверенность в ней, и к нему пришло воспоминание о своем справедливом негодовании, и он с нежностью упрекнул ее.

"Я ожидал услышать это от тебя", - сказал он. Мужчина в нем наслаждался тонким обвинением в его тоне.

Маргарита ответила, слегка испуганно затаив дыхание:

"Она мертва!"

-Мертв?

- Она умерла сегодня днем. Накладка ушла примерно полчаса назад.

Смерть разлучила их. Он поднялся с ее колен, и Маргарита не пыталась помешать ему. Он был глубоко потрясен. С удручающей живостью он вспомнил воскресный день, когда нес наверх пухлую, живую женщину, ныне мертвую. Ему всегда нравилась миссис Лоб — он думал о ней как о миссис Лоб. Он почти не виделся с ней. Только в тот воскресный день они достигли своего рода близости — невысказанной, но реальной. Она ему понравилась. Он даже восхищался ею. Она была необычным существом. И он сочувствовал ей из-за вполне объяснимого бегства Маргариты. Ему часто хотелось, чтобы эти двое, поденщица и его возлюбленная, каким-то образом оказались вместе. Угроза смерти свела их вместе. Миссис Лоб лежал в спальне, в которую он когда-то входил. Миссис Лоб умирал, пока обильно ужинал с мисс Уилер и Лорансин и цинично беседовал с Эверардом Лукасом. И пока он возмущался пренебрежением Маргариты, Маргарита наблюдала за происходящим у постели умирающей. О! Презренная поверхностность ресторанов и клубов! Ему было стыдно. Одна лишь удаляющаяся тень смерти опозорила его.

- Ребенок, конечно, тоже мертв, - добавила Маргарита. - Ей вообще не следовало заводить ребенка. Кажется, у нее было два выкидыша.

В глазах Маргариты и в ее голосе стояли слезы. Тем не менее, ее тон был довольно деловым, когда она рассказывала об этих непонятных и зловещих вещах. Джордж считал женщин очень странными. Представьте, что Маргарита спокойно разговаривает с ним в таком тоне! Затем осознание грозных тайн, которые скрыты в истории семей, и ощущение непрерывности индивидуальных судеб захлестнули его. Наступила тишина.

- И твой экзамен. начинается завтра, - прошептала потрясенная Маргарита.

- А где старый джентльмен? - спросил я.

- Он сидит в гостиной в темноте.

Это был ужасный дом: они двое, запуганные и скорбные, в подвале; вдовец, одинокий на первом этаже; мертвые тела, бесполезность зачатия и долгого вынашивания ребенка наверху, в спальне. И во всем доме горела только одна свеча! И тут Джордж вдруг заметил, что Маргарита не носит тонкого, изящного кольца, которое он давным-давно подарил ей. Убрала ли она его из-за своих физических обязанностей? Он хотел задать этот вопрос, но, даже невысказанный, он казался слишком тривиальным для такого часа ....

За дверью послышалось шарканье, и кто-то ощупал наружную поверхность двери. Маргарита вскочила. Мистер Хаим, спотыкаясь, вошел в комнату. Он невероятно постарел; он выглядел невероятно немощным. Но когда он указал пальцем на Джорджа, он был вне себя от гнева, и гнев его был старческим, нелепым, ужасным.

- Мне показалось, я слышал голоса, - сказал он, полупищаще. - Как ты попала внутрь? Ты вошла не через дверь. Вон из моего дома! Моя жена лежит мертвая наверху, а вы выбрали эту ночь, чтобы вломиться! Он был непримирим к Джорджу, абсолютно; и Джордж отшатнулся.

Приоткрывшаяся дверь вызвала сквозняк, от которого пламя свечи задрожало, и тень старика на двери задрожала.

- Тебе лучше уйти. Я напишу. Я напишу, - прошептала Маргарита Джорджу очень спокойно, очень мягко, очень убедительно. Она стояла между двумя мужчинами. Ее манеры были безупречны. Это навсегда запечатлелось в памяти Джорджа. "Отец, подойди и сядь".

Старик повиновался. Джордж сделал то же самое. Он схватил шляпу и трость. По знакомым каменным ступеням подвала и по знакомому коридору он ощупью добрался до двери, повернул знакомую ручку и вышел.

II

Экзамен начался на следующий день. Несмотря на беспокойство о Маргарите, выступления Джорджа в первые дни были вполне удовлетворительными для него самого. Действительно, после нескольких минут в экзаменационной комнате, после предварительной критической оценки сложности проектных задач и вопросов, а также своей способности справляться с ними, Джордж благополучно забыл обо всем, кроме великой семидневной дуэли между самопровозглашенными автократическими властями, опирающимися на престиж и силу, и претендентами, у которых не было ничего, кроме их ума, чтобы помочь им. Он не был ни сыном, ни другом, ни возлюбленным; у него разорвались человеческие связи; он превратился в испытуемого. Маргарита написала ему два коротких письма, которые были идеальными, за исключением того, что он всегда считал ее почерк слишком канцелярским, слишком похожим на почерк ее отца. Она никак не упомянула сцену в подвальной комнате. Она сказала, что ей нелегко договориться о встрече с ним немедленно, и это ради его экзамена. его не следует отвлекать. Она хотела навестить его в субботу, но в субботу Джордж узнал, что ее отцу немного нездоровится и он нуждается, пусть и не в постоянном уходе. Неоправданно поздние похороны состоялись по особому желанию мистера Хаима в воскресенье, большую часть которого Джордж провел с Эверардом Лукасом. В понедельник в восемь часов у него была назначена встреча с Маргерит в студии.

Она сама открыла дверь, и ее прием был божественным. Ее жесты говорили сами за себя, изящные и в то же время сильные в своей искренности. Но она была в глубоком трауре.

- О! - воскликнул он, обнимая ее. - Значит, на тебе черное.

"Конечно!" - ласково ответила она. "Видите ли, мне пришлось присутствовать на всех похоронах. И отец был бы ужасно шокирован, если бы я, естественно, не была в черном.

"Конечно!" - согласился он. Было нелепо, что он был удивлен и несколько огорчен, обнаружив ее в трауре; и все же он был удивлен и несколько огорчен.

— Кроме того... - добавила она неопределенно.

И это "кроме того" встревожило его и подтвердило его недовольство. Почему она должна носить траур по женщине, с которой не состояла в родстве, которую знала просто как поденщицу и которая вынудила ее покинуть отцовский дом? Между Маргаритой и ее мачехой не было никакой связи. Джорджу, со своей стороны, покойница нравилась, но Маргарите она даже не нравилась. Нет, она была одета в черное не в честь мертвых, а чтобы ублажить живых. И почему это должно быть сделано в угоду ее отцу? Джордж в частном порядке признавал неразумность этих соображений — очевидно, ношение траура было обязательным условием для Маргариты, — тем не менее они присутствовали в его сознании.

- Это платье немного тесновато, но тебе идет, - сказал он, входя с ней в студию.

- Он старый, - улыбнулась она.

- Старый? - спросил я.

- Это то, что я хранила для мамы.

Он забыл, что у нее была мать, что всего несколько лет назад она познала, что такое горе. Его возмущали эти тяжелые утраты и атмосфера, которую они создавали. Он хотел другой атмосферы.

- Экзамен? Действительно все в порядке? она обратилась к нему, взяв за обе его руки, прислонившись к нему и заглядывая ему в лицо.

"Что я сказал тебе в своем письме?"

- Да, я знаю.

"Экзамен. подходит как нельзя лучше".

- Я знал, что так и будет.

"Ты этого не делала", - засмеялся он. Он передразнил ее: "Это экзамен. действительно все в порядке?" Она только улыбнулась. Он уверенно продолжил: "Конечно, ты никогда не знаешь, как тебе повезет. Завтра "Вива".... Где старина Агг?"

- Она ушла домой.

- Заботливое дитя! Как скоро она вернется?

- Около девяти, - ответила Маргарита, явно не подозревая, что Джордж шутит.

-Девять!-воскликнуля.

- О, Джордж! - Воскликнула Маргарита, вырываясь от него. - Мне ужасно жаль, но я должна продолжать собирать вещи.

- Какие вещи? - спросил я.

- Мне нужно забрать свои вещи домой.

"Какой дом?"

- Я имею в виду отца.

Она собиралась жить со своим отцом, который добровольно не позволил бы ему, Джорджу, войти в дом! Какими поразительными были девочки! Она дважды писала ему, не высказав ни малейшего намека на свое решение. Ему пришлось узнать об этом как бы случайно, во время срочных сборов. Она не сказала ему, что уезжает — она сказала, что должна продолжать собирать вещи! И там, на полу, лежал открытый сундук, а две ее чертежные доски уже были обвязаны бечевкой.

Джордж спросил:

—Как поживает старик сегодня?

- Он очень нервный, - коротко и многозначительно сказала Маргарита. - Пожалуй, я зажгу лампу, мне будет лучше видно. Казалось, она разговаривает сама с собой. Она встала на стул и сняла дымоход с центральной лампы. Джордж рассеянно протянул ей свой коробок спичек.

Когда она меняла дымоход, он вдруг сказал очень решительным тоном:

- Все это очень хорошо, Маргарита. Но мне будет чертовски неловко.

Она легко спрыгнула со стула, как маленькая девочка.

- О! Джордж! Я знаю! - воскликнула она. - Нам обоим будет неловко. Но мы что-нибудь придумаем. Ее мог бы возмутить его тон. Она могла бы импульсивно защищаться. Но она этого не сделала. Она приняла его отношение с безоговорочной доброжелательностью. Ее взгляд был удивительно сочувственным.

- Я не могу понять, что твой отец имеет против меня, - сердито сказал Джордж, рассчитывая на ее доброжелательность. - Хотел бы я знать, что я натворил.

- Это просто потому, что ты жила там все это время, а он не знал, что мы помолвлены. Он говорит, что если бы знал, то ни за что не позволил бы тебе остаться там ни на день. Она улыбнулась печально, прощающе.

- Но это же нелепо! - воскликнул

- О! Так и есть.

- И как он ведет себя с тобой? Он прилично с тобой обращается?

- О! Честно. Видите ли, ему многое нужно пережить. И он ужасно расстроен из—за своей жены. Ну, ты же сам его видел, не так ли?

"Это не причина, по которой он должен плохо с тобой обращаться".

- Но он этого не делает, Джордж!

- О! Я знаю! Я знаю! Ты думаешь, я не знаю? Он даже не приличен тебе. Я слышу это по твоему голосу. Зачем тебе возвращаться и жить с ним, если он не готов это оценить?"

- Но он ожидает этого, Джордж. И что мне делать? Он совсем один. Я же не могу оставить его совсем одного, не так ли?

Джордж взорвался:

- Я скажу тебе, в чем дело. Маргарита. Ты слишком добродушна. Вот в чем дело. Ты слишком добродушна. И это очень плохо".

Слезы навернулись ей на глаза; она не могла их сдержать. Ее огорчило его замечание.

- Я не боюсь, Джордж, правда. Ты должен помнить, что отец через многое прошел за последнюю неделю. Я тоже.

- Я знаю! Я знаю! Я все это признаю. Но ты слишком добродушен, и я буду этого придерживаться.

Она снова улыбалась.

- Ты так думаешь только потому, что я тебе нравлюсь. Никто другой не сказал бы этого, а я нет. Помоги мне поднять этот сундук на сундук.

В то время как дневной свет угасал, запах лампы усиливался, а затем исчезал, а тени, отбрасываемые лучами лампы, становились все чернее, она быстро продолжала укладывать вещи, а он время от времени прислуживал ей. Они почти не разговаривали. Его нижняя губа опускалась все ниже и ниже. Вечер сильно, ужасно отличался от того, что он ожидал и на что надеялся. Он снова почувствовал, как на него наваливается неотвратимая хватка судьбы.

- Почему ты так спешишь? - спросил он спустя долгое время.

- Я сказала отцу, что вернусь в четверть десятого.

Это заявление повергло Джорджа в состояние полного мрачного отвращения. Он промолчал. Но какие замечания он мог бы высказать — саркастические, горькие, неопровержимые! В самом деле, почему, во имя всего святого, она должна обещать отцу вернуться в четверть десятого или вообще в четверть десятого? Она служанка? Неужели у нее нет никаких прав? Разве у него самого, Джорджа, не было никаких прав?

Незадолго до девяти прибыло Agg. Маргарита застегивала багажник.

- Теперь будь уверен, Агг, - сказала Маргарита. - Не забудь завтра утром вывесить карточку Картера Патерсона в конце аллеи. Завтра вечером эти вещи наверняка будут у меня дома. Этикетки наклеены. И вот два пенса мужчине.

"Разве я забыл?" весело парировал Агг. - Кстати, Джордж, я хочу с тобой поговорить. - Она повернулась к Маргарите и повторила совсем другим голосом: - Я хочу поговорить с ним, дорогая, сегодня вечером. Сделай, позволь ему остаться. Ты сможешь?"

Маргарита озадаченно согласилась.

— Я позвоню после того, как отвезу Маргарет в Александрин-Гроув, Ага... на обратном пути в клуб.

"О нет, ты этого не сделаешь!" - сказал Агг. "Тогда я пойду спать. Посмотри на этот портрет и пойми, как я работал. Моя семья беспокоится обо мне. Они хотят, чтобы я уехал на каникулы".

До этого момента Джордж вообще не обращал внимания на портрет.

- Но я должен взять Маргариту с собой в Рощу, - настаивал он. - Она не может пойти одна.

- А почему она не может пойти одна? Как ты думаешь, в каком общепринятом мире ты живешь? Разве девочки не ходят домой одни? Разве они не приходят одни? Не так ли? Послушать некоторых людей, так можно подумать, что пурда процветал в Челси. Но это все притворство. Я не прошу о чести беседовать с вами наедине каждый вечер. У вас обоих впереди целая жизнь. И в кои-то веки Маргарита выходит из дома одна. По крайней мере, ты можешь вывести ее на улицу, я не возражаю. Но не задерживайся на улице больше минуты.

Агг, которая до этого сидела, встала и медленно сняла свою маленькую шляпку. С булавками во рту она что-то сказала Маргарите о багаже.

- Ладно! Ладно! Джордж мрачно сдался. По правде говоря, ему не было жаль отпускать Маргарет одну. И поведение Агга было очень странным; он почти боялся быть слишком упрямым, отказывая ей в просьбе. Он никогда не видел ее в истерике, но у него возникло подозрение, что она способна на истерику.... С такими девушками никогда не знаешь наверняка, проницательно подумал он.

В темноте переулка Джордж сказал Маргарите, изображая раздражение:

- Чего же, черт возьми, она хочет?

- Агг? О! Скорее всего, ничего особенного. Знаешь, она иногда бывает взволнована.

Две девушки расстались после странных, жестких проявлений привязанности со стороны Agg.

- Я полагаю, ты напишешь, - холодно сказал Джордж.

- Завтра, дорогой, - ответила она просто и серьезно.

Ее поцелуй был теплым, полным, преданным, очень любящим, очень сочувствующим. Ничто в ее поведении, когда она уходила, не указывало на то, что Джордж воспринял это как-то уклончиво. И все же она, должно быть, заметила его уязвленную сдержанность. Ему не нравилось такое двуличие. Он бы предпочел, чтобы она была менее чудесно ангельской.

Когда он снова вошел в студию, Агг, который очень редко курил, яростно затягивался сигаретой. Она облокотилась на диван, не сводя глаз со своего портрета. Джордж был по-настоящему встревожен сбивающей с толку странностью сцен, через которые ему пришлось пройти.

- Послушай, младенец на руках, - немедленно начала она. - Я хотела сказать тебе только два слова о Маргарите. Ты можешь это вынести?"

Наступила пауза. Джордж встал перед ней, пряча мольберт.

- Да, - хрипло сказал он.

- Что ж, Маргарита - великолепная девушка. Она необычайно способная. Можно подумать, что она могла бы позаботиться о себе не хуже любого другого. Но она не может. Я знаю ее гораздо лучше, чем ты. За ней нужен уход. Она выставит себя дурой, если с ней не разобраться.

- Что ты имеешь в виду?

- Ты понимаешь, что я имею в виду.

- Ты имеешь в виду насчет старика?

Я имею в виду совершенно ужасного старика.... Ах! Если бы я была на твоем месте, если бы я была мужчиной, - страстно сказала она, - знаешь, что бы я сделала с Маргаритой? Я бы увела ее. Я бы убежала с ней. Я должен вытащить ее из дома, и она должна узнать, что такое настоящий мужчина. Я не собираюсь обсуждать ее с тобой. Я вообще больше ничего не собираюсь говорить. Я пошел спать. Но прежде чем ты уйдешь, я думаю, ты мог бы сказать мне, что мой портрет - довольно хорошая вещь.

И больше она ничего не сказала.

III

Письменная часть экзамена длилась четыре дня; а затем был перерыв в один день, в течение которого измученные претенденты могли прийти в себя для двухдневного испытания "Да здравствует голос". Джордж оставался вполне доволен своей работой вплоть до антракта. Он считал, что ему вполне удалось разделить любовника и испытуемого, и что ничто постороннее экзамену не могло помешать его работе в этом направлении. В день упокоения, в среду, у него внезапно возникло сомнение в правильности его ответа в "Строительной" газете на вопрос, который начинался следующими грозными словами: "Балка, свободно поддерживаемая с каждого конца и длиной сорок футов, выдерживает нагрузку в шесть тонн на расстоянии шести футов от одного конца и нагрузку в десять тонн от другого" — Так продолжалось на протяжении десяти строк. Он всегда был нетерпелив к деталям и ненавидел любые расчеты. Тем не менее он считал, что вычисления относительно просты и что он может выполнять их не хуже самого сухого болвана в своей профессии, когда настроится на них. Но сомнение в правильности его ответа переросло в уверенность. Снова столкнувшись с этим вопросом наедине, он получил четыре различных решения за час; именно Джон Оргрив в конечном счете исправил его, уличив в самом элементарном заблуждении. Сразу же его вера во всю свою "Строительную" работу испарилась. Он проворчал, что это чудовищно - давать кандидатам непрерывную четырехчасовую работу в конце четырехдневных усилий. Еще раньше он хвастался, что не чувствовал ни малейшей усталости. Он ожидал увидеть Маргариту в день упокоения. Он ее не увидел. Она не предложила о встрече, и он сказал себе, что у него нет ни малейшего намерения бегать за ней. Таково стало отношение влюбленного к возлюбленной.

Однако в четверг утром он почувствовал себя достаточно здоровым, чтобы выдержать дюжину устных экзаменов, и с невероятной энергией выполнил утреннюю зарядку в клубной спальне. А потом им постепенно овладело мрачное уныние, которое он не мог объяснить. Мальчиком он переживал похожие, хотя и менее острые приступы настроения, но это было первое из тех необъяснимых мрачных настроений, которые порой омрачали его мужественность. У него не было ни малейшего подозрения, что длительное нервное напряжение, вызванное двумя различными причинами, почти истощило его. Он был меланхоличен, и его меланхолия усиливалась. Но он был горд; он был непокорен. Его уверенность в себе, когда он оглядывался назад, на годы по-настоящему упорной учебы, которые были у него за плечами, была абсолютной. Он презирал экзаменаторов. Он знал, что при всей их дьявольской изобретательности они не смогут уложить его.

Кризис наступил во второй половине первого из двух дней. Его разум был совершенно ясен. Тысячи деталей о дренаже, вентиляции, креплениях, архитектурных практиках, освещении, подземных слоях, технических характеристиках, конструкции из железа и стали, закреплении, свойствах строительных материалов, нагрузках, толчках, водоснабжении; тысячи деталей о его проектах - проектах в его "свидетельствах об исследовании", проекте для его диссертации и проектах, созданных во время самого экзамена, — все это занимало его мозг; но они были в порядке; они были под контролем; они были его рабами. В течение четырех с половиной часов, время от времени, он превосходно демонстрировал реальность своих знаний, а затем его отправили в другую комнату на встречу с новым экзаменатором. Там он стоял в комнате наедине со своими проектами маленькой провинциальной ратуши — ключевым планом, несколькими планами в масштабе одной восьмой, деталью в полдюйма и двумя грубыми перспективными набросками, которые, как он знал, были блестящими. В комнате было жарко; через открытое окно доносился отдаленный шум уличного движения на Риджент-стрит. Странная меланхолия летнего города наплыла на него извне и усилила его собственную.

Экзаменатор, прихвативший чай, вошел быстрым и суровым шагом. Это был невысокий, щеголеватый, светловолосый мужчина лет пятидесяти с прекрасно ухоженными ногтями на пальцах. Джордж презирал его, потому что мистер Энрайт презирал его, но однажды он встретился с ним по делам фирмы и нашел его вежливым.

- Добрый день, - вежливо поздоровался Джордж.

Экзаменатор ответил, пробегая быстрыми короткими шагами вдоль стола:

Теперь об этой вашей работе. Я посмотрел на это с некоторой осторожностью... " Его речь была похожа на его поведение и ногти на руках.

"Грубиян!" - подумал Джордж. Но он не мог открыто возмутиться такому пренебрежению. Он оглядел стены; он был в тюрьме. Он был во власти тирана, облеченного всемогуществом.

Однако маленький тиран был внешне приветлив. Лишь время от времени в его чопорном, вежливом голосе слышался намек на враждебность и жестокость. Он задал ряд вопросов, ответы на которые должны были послужить оправданием Джорджа. Он сказал "Хм!" и "Ах!" и "Неужели?" Он перешел к разглагольствованию.

"Итак, я возражаю против попрыгунчиков", - сказал он. "Я считаю их негигиеничными".

И он холодно посмотрел на Джорджа, приподняв брови. Джордж ответил ему взглядом.

"Я знаю, что вы это делаете, сэр", - ответил Джордж.

Действительно, было печально известно, что экзаменатор питал особую антипатию к вертикальному фонтанированию; он был известным фанатом. Но ответ был ошибкой. Эксперт, уверенный в своих качествах, проигнорировал вылазку. Немного позже, взяв в руки общий план ратуши, он сказал:

- Дело в том, что мне—не нравятся такого рода вещи. Вся эта тенденция...

- Извините, сэр, - перебил Джордж с сознательной и подчеркнутой почтительностью. - Но, конечно, вопрос не в личных предпочтениях. Дизайн хорош или плох?"

"Ну, я считаю это плохим", - сказал экзаменатор, демонстрируя раздражение. Экзаменатор тоже мог быть импульсивным, он действительно был склонен к вспыльчивости. В следующее мгновение он схватил один из блестящих перспективных набросков и, просто держа его между большим и указательным пальцами, насмехался над ним и осуждал.

Он выпалил, не сердито, скорее с жалостью:

- И что это, черт возьми, такое?

Джордж, взбешенный, возразил:

- Как ты думаешь, что это, черт возьми, такое?

Он не предвидел, что скажет нечто подобное. Шум уличного движения на Риджент-стрит, которого они оба не слышали, теперь громко звучал у них в ушах.

Экзаменатор совершил грешок, Джордж - ужасное преступление. На следующее утро этот эпизод в различных формах каким-то образом стал общеизвестным и источником огромного развлечения. Джордж пережил второй день, но безжизненно. Он был уверен, что потерпел неудачу. Помимо значения того факта, что viva voce получила 550 баллов из общего числа 1200, он чувствовал, что Королевский институт британских архитекторов знает, как отстоять свое достоинство. В субботу утром Джон Оргрив получил достоверную секретную информацию о том, что Джордж будет схвачен.

IV

В тот же субботний день Джордж и Маргарет вместе отправились куда-то. Она назначила ему свидание на Бромптонском кладбище, выбрав это место отчасти потому, что оно было удобно расположено поблизости, а отчасти бессознательно повинуясь традиционному инстинкту влюбленных к обществу нетронутых мертвецов. У каждого из них было жилище под крышей, но ни один из них не мог использовать его для любовных целей. Номер 8 был закрыт для Джорджа как его собственным достоинством, так и невидимым мечом старика; и, конечно, он не мог нарушить извечное дикое табу клуба, введя в него девушку. Сам герцог Веллингтон, хотя Кэндл-Корт и был его святыней, никогда бы не смог нарушить табу даже в таком скромном клубе, как "Пикерингз". Из-за отсутствия Агг, которая уехала в Уэльс с частью своей семьи, студия на Манреса-роуд была также закрыта для пары.

Маргарет первой пришла на место встречи. Джордж увидел, как она степенно прогуливается у входа. Несмотря на ее степенность, у нее был безошибочно вид ожидающей свидания. Любой с первого взгляда сказал бы, что она ждет мужчину. В ней была классическая скромная невинность для ее положения. Джорджу это было безразлично. Почему? На самом деле она ждала мужчину, и, ожидая его, ей нечего было стыдиться. Что ж, ему это было безразлично. Ему было все равно, что она похожа на других девочек своего класса. В кармане у него лежало приглашение от мисс Уилер на следующий вечер. Стала бы мисс Уилер ждать мужчину в общественном месте, особенно на кладбище? Стала бы Лоис Ингрэм? Стала бы Лоуренсин? Он не мог представить их в таком ожидании. О, простак, необразованный в этом мире! Без сомнения, еще и сноб! (На самом деле он думал, что Гайд-парк был бы "лучшим" местом для их свидания, чем кладбище.) И нелогично! Если бы Номер 8 был открыт для них, и для студии, и для клуба, он бы с удовольствием согласился на встречу под открытым небом. Но поскольку альтернативы свиданию на открытом воздухе не было, мысль об этом унижала и отталкивала его.

Кроме того, в дополнение к своей преступной скромной невинности, Маргарита была одета в черное. Конечно, она была одета. У нее не было выбора. И все же он ненавидел ее траур. Более того, она была слишком скромна; она не навязывалась. Некоторые девушки носили траур с великолепным вызовом. Маргарита, казалось, извинялась; казалось, подставляла другую щеку смерти.... Он подошел критически и, естественно, нашел повод для критики.

Ее приветствие совершенно искренне показало, какое удовольствие она испытала при виде него. Ее сердце было в руке, которую она протянула ему; он чувствовал там его мистическую пульсацию.

- Как дела? - начал он. "Я скорее думал, что должен был получить известие от тебя". Он смягчил свой голос, чтобы соответствовать нежности ее улыбки, но сделал это сознательно.

Она ответила:

- Я думал, у тебя и так будет достаточно забот с экзаменом. без меня.

Это не было мудрой речью, потому что подразумевало, что он был способен волноваться, быть потревоженным в попытке сосредоточиться, необходимой для обследования. Он рассмеялся немного хрипловато.

"Ну вот, вы видите результат!"

Он написал, чтобы рассказать ей о катастрофическом инциденте, и этот провал был неизбежен; своего рода стыд заставил его воздержаться от того, чтобы сказать ей об этом в лицо; было легче вести себя небрежно в письме, чем в разговоре; письмо, во всяком случае, смягчило для них обоих шок от общения. Теперь он был не в духе по отношению к ней, потому что вел себя как осел с задницей экзаменатора — не потому, что она была прямо или косвенно ответственна за его поступок; просто потому, что он так поступил. Она была той женщиной. Это правда, что отчасти она была косвенно ответственна за катастрофу, но он в это не верил и, во всяком случае, никогда бы в этом не признался.

- О! Джордж! Какой это был позор! Как обычно, ни тени упрека с ее стороны: абсолютная уверенность в том, что он ни в чем не виноват. "Что ты будешь делать? Тебе снова придется сесть".

"Снова сидеть? Я?" - надменно воскликнул он. "Я никогда этого не сделаю! Я сдал экзамены". Он говорил серьезно.

— Но... тогда вы должны бросить архитектуру?

- Конечно, нет! Моя дорогая девочка, о чем ты думаешь? Конечно, я не брошу архитектуру. Но тебе не нужно сдавать никаких экзаменов, чтобы стать архитектором. Любой может называть себя архитектором и быть им без сдачи экзаменов. Экзамены. необязательны. Вот что так раздражает старину Энрайта в нашей прекрасной профессии ".

Он снова хрипло рассмеялся. Все это время, несмотря на свой совершенно искренний вызов, он думал о том, каким идиотом он был, когда дерзил экзаменатору, и как ошеломляюще просто было разрушить годы трудолюбия из-за одной импульсивной минутной глупости, и насколько беззаконен мир, в котором может быть такая несправедливость.

Маргарита была озадачена. В своем невежестве она воображала, что профессии неразрывно связаны с экзаменами. Однако ей нужно было обрести веру, чтобы принять его изречение, и она нашла ее.

"Теперь о сегодняшнем дне", - сказал он. "Я за то, чтобы спуститься вниз по реке на пароходе. Я решил, что должен еще раз взглянуть на Гринвич с воды. И нам обоим нужно подышать свежим воздухом.

"Но не займет ли это много времени?" она мягко возразила.

Он яростно повернулся к ней и заговорил так, как еще никогда не говорил:

- А что, если это произойдет?

Он знал, что она думает о своем адском отце, а он этого не потерпит. Он вспомнил все, что сказал Агг. Несомненно, Агг проявила наглость, слишком много наглости, чтобы поступить с ним так, как поступила она, и чем больше он размышлял о вмешательстве Агг, тем больше возмущался его дерзостью. И все же Агг оказался разумным человеком.

- О, ничего! Маргарет быстро и испуганно согласилась. - Я бы хотела пойти. Я никогда там не была. Мы пойдем на пирс Челси? Ближайший будет на Ферншоу-роуд.

"Мы пойдем по Бофорт-стрит", - решил он. Он догадался, что она выбрала Ферншоу-роуд, чтобы не проходить мимо конца Рощи, где их мог увидеть ее отец. Что ж, он не собирался из кожи вон лезть, чтобы избежать встречи с ее отцом. Нет, он немного отошел от своего пути, чтобы дать ее отцу все шансы увидеть их вместе.

Хотя день был субботний, на пирсе Челси не наблюдалось никакого ажиотажа. Смотритель пристани, действительно, был один на пирсе, который во время сильного прилива поднимался высоко, так что сходни, ведущие к нему, необычно наклонялись вверх. Поблизости не было видно ни одного парохода, и казалось невозможным, чтобы какой-нибудь пароход когда-либо заходил к этой заброшенной и ветхой платформе, которая дрожала под натиском воды. Тем не менее, через некоторое время из-за поворота в Баттерси-Рич показался пароход; он опустил трубу, нацелил свой острый нос на арку моста Баттерси и, наконец, выровнявшись против сильного течения, очень мягко и аккуратно коснулся пирса. Смотритель причала проделал все классические действия по швартовке, снятию заграждения, заграждению и отчаливанию, и через несколько секунд трепещущий пароход, названный именем великого лондонца, снова отошел от причала с Джорджем и Маргаритой на борту. Никто не сошел на берег. Мелкое и красивое суденышко с развевающимися яркими флагами пересекало реку, заходя в течение нескольких минут к трем пирсам; но все пирсы были похожи на пирс Челси; у всех смотрителей пирса был вид потерпевших кораблекрушение на трясущихся островках. Пассажирам парохода не хватило бы места в автобусе, и они вели себя как меланхоличные искатели приключений, которые начали сомневаться в подлинности вдохновения, отправившего их на таинственные поиски. Таково было путешествие по Темзе в те годы, непосредственно перед тем, как лондонцы пришли к окончательному решению, что благородному городу, который она породила, не следует игнорировать Темзу.

Джордж и Маргарита сидели, тесно прижавшись друг к другу, на носу, почти не разговаривая: один ждал прыжка, другая - нападения. Именно в Ламбет-Рич широкая, полноводная река бросила вызов воображению Джорджа и завладела им. Порывистый, теплый юго-западный ветер встретил стремительный прилив и превратил его в пенистые волны. Ветер был сильным, но прилив был непреодолимым. Далеко-далеко, когда край Суши разделил Атлантический океан, тот же самый ветер яростно гнал огромные воды вверх по Ла-Маншу и вокруг Прибрежных зон, а также огромные воды вверх по западному побережью Британии. Два прилива снова встретились во внешнем устье Темзы и объединили свои потрясающие порывы, бросив вызов тому самому ветру, который придал им силы, и могучий поток с небывалой мощью пронесся по грибному городу, существование которого на его берегах было преходящим эпизодом в вечной жизни реки.

Река, казалось, угрожала городу, который заключил ее в камень. И Джордж, на задворках своего сознания, который был одержим мучительной загадкой девушки, находившейся рядом с ним, тоже угрожал городу. С бескомпромиссным высокомерием студента, который только что приобрел критические идеи, он оценил и осудил это. Он проклял галерею Тейт и окончательно проклял работы Доултона. Он строго одобрил Ламбетский дворец, здания парламента, Вестминстерское аббатство, Сомерсет-хаус, мост Ватерлоо и собор Святого Павла. Он проклял больницу Святого Фомы и отели. Он покровительствовал Новому Скотленд-Ярду. "Изамбард Брюнель" все больше и больше проникал в сердце города, сражаясь за каждый ярд своего продвижения. Флаги четко выделялись на фоне голубого неба, по которому плыли быстрые белые облака. Огромные баржи без руля, на корме каждой из которых сидел карлик, сражавшийся с веслом великана, несло на запад широким бортом, как соломинки на поверхности стремительного ручья. Мимо весело промчался катер с оркестром на борту. Буксиры с серпантином судов на хвосте опасно лавировали в увеличивающемся потоке машин. Железнодорожные составы, кэбы, цветные омнибусы, велосипедисты и пешеходы смешались и усложнили картину. Затем появился первый океанский пароход, принижающий все остальное. И тогда спокойная, бледная красота таможни, наконец, смирила Джорджа и на мгновение заставила его подумать, что он никогда не сможет сделать ничего стоящего. В нем взыграла непобедимая гордость. Океанские пароходы, которых становилось все больше на реке, пробуждали в нем дикое и болезненное желание броситься на край света и насытиться безмерным пиршеством, которое могла предложить великая романтическая земля.

"Ей-богу!" - страстно воскликнул он. "Я бы многое отдал, чтобы съездить в Японию".

- А ты бы стал? Маргарита ответила мягко. Она не имела ни малейшего представления о том, что он чувствовал. Ее голос отозвался ему, но воображение не отреагировало. Правда, как он всегда знал, у нее не было амбиций! Критическое качество его настроения усилилось. Возник властный порыв призвать ее к ответу.

"Что нового о твоем отце?" спросил он с оттенком нетерпеливого, оскорбленного презрения. Оба понимали, что эти слова положили начало важному разговору между ними. Она нервно заерзала на сиденье. Скамейки, тянувшиеся вдоль поручней палубы, сходились под острым углом на носу парохода, так что пара сидела друг напротив друга, почти соприкасаясь коленями. Он продолжил: "Я слышал, он еще не вернулся в офис".

- Нет, - ответила Маргарита. - Но, думаю, в понедельник он снова приступит к работе.

- Но в состоянии ли он вернуться? Мне показалось, что он выглядел ужасно.

Она слегка покраснела — при косвенном упоминании эпизода в подвале в ночь убийства.

- Ему будет полезно вернуться, - сказала Маргарита. - Уверена, он ужасно скучает по работе.

Джордж пристально посмотрел на нее. Под тонкой перчаткой он внезапно заметил форму ее кольца. Значит, она снова надела его. (Он не мог вспомнить, надевала ли она его во время их последней встречи в студии Agg. Очень любопытным фактом было то, что во время их последней встречи он забыл поискать кольцо.) На ней было не только кольцо, но и стильная маленькая сумочка, которую он ей подарил. Когда он покупал эту сумочку в галерее Берлингтон, это была такая же сумочка, как и любая другая. Но теперь она стала частью ее личности, таинственной и провокационной сумкой. Все, что она носила, вплоть до ботинок и даже шнурков, так аккуратно продетых и завязанных узлом, было таинственным и провокационным. Он вгляделся в ее лицо. Оно было удивительно красивым; оно было обычным; оно было удивительно красивым. Он знал ее до глубины души; он совсем ее не знал; она была случайной знакомой; она была совершенно незнакомой.

- Как у тебя с ним дела? Знаешь, тебе действительно следует мне рассказать.

- О, Джордж! - искренне воскликнула она. - Ты ошибаешься, думая, что он плохо относится ко мне. Он... Он полностью простил меня".

- Простил тебя! Джордж взял ее на руки. - Хотел бы я знать, что ему пришлось простить.

- Ну, - робко пробормотала она. - Ты понимаешь, что я имею в виду.

Он забарабанил изящными ступнями по рифленой палубе. Краем левого глаза он увидел, как средневековые очертания Башни быстро исчезают. Впереди виднелись разноцветные трубы и мачты флотилий, собравшихся в доках Святой Екатерины и Лондонского дока. Пароход набирал скорость, направляясь от пирса Черри Гарденс к середине реки. Она была хрупкой по сравнению с большими лодками, выстроившимися вдоль причалов; но сама по себе она обладала размерами и непреодолимой силой, довольно плавно преодолевая короткие, буйные, сверкающие волны, которые ее рассекала вода и отбрасывала в обе стороны. Только дрожь слабо пробежала по всему ее существу.

- Он простил тебя за то, что ты была помолвлена? Джордж спросил с грубым сарказмом.

Она не выказала ни малейшего недовольства его тоном, но мягко ответила:

"Я действительно пытался упомянуть об этом однажды, но это было бесполезно — он был не в том состоянии. Он заставил меня по—настоящему испугаться - не за себя, конечно, а за него.

"Что ж, я сдаюсь!" - сказал Джордж. "Я просто сдаюсь! Это в прошлом. Как скоро он будет в хорошей форме? Он не может вечно заставлять нас разгуливать по улицам ".

- Нет, конечно, нет! Она улыбнулась, чтобы успокоить его.

Последовала пауза, а затем Джордж, не сводя глаз с ее руки, заметил:

- Я вижу, ты надела кольцо.

Она тоже посмотрела на свою руку.

- Мое кольцо? Естественно. Что вы имеете в виду?

Он поступил жестоко:

- Полагаю, ты не носишь его дома, чтобы его вид не раздражал.

Она снова покраснела.

- О, Джордж, дорогой! Ее взгляд просил о милосердии, о великодушии.

- Ты носишь его, когда бываешь дома, или нет?

Она опустила глаза.

- Я не смею возбуждать его. Честное слово, я не смею. Так не пойдет. Это было бы неправильно.

Она признавала случайное обвинение Джорджа против нее. Он был поражен. Но он просто откинул голову назад и поднял брови. Он подумал:

"И все же она настаивает на том, что он добр к ней! Боже мой!"

Вслух он ничего не сказал. Королевский госпиталь Гринвича показался вдалеке, словно остров с куполом, сказочно возвышающийся из сине-зеленой воды. Даже издалека, прежде чем он смог разобрать основные контуры гигантской четырехугольной груды, это видение взволновало его. Его разум, омраченный самыми ужасными предчувствиями относительно Маргариты, размышлял об этом мрачно, сардонически, но все же с удовольствием. И он с гордостью сравнивал свои собственные разочарования с разочарованиями своих величайших предшественников. Его учеба и пример мистера Энрайта вдохновили его на чрезвычайно восторженное преклонение перед Иниго Джонсом, которого он не без основания причислил к великим творческим деятелям Европы. Он фыркнул, услышав, что Королевский госпиталь называют крупнейшим и прекраснейшим благотворительным учреждением в мире. Для него это было высшее произведение английской архитектуры. Он фыркнул при мысли о том, что этот напыщенный и абсурдный монарх Джеймс I приказал Иниго Джонсу спроектировать для него дворец, превосходящий все дворцы, и выбрал для него великолепное место, а потом ничего не предпринял. Он фыркнул при мысли о том, что введенный в заблуждение монарх Карл I приказал Иниго Джонсу спроектировать для него дворец, превосходящий все дворцы, и получил от Иниго Джонса планы сооружения, которое сравнялось бы по красоте и затмило бы величием любое европейское сооружение христианской эпохи — даже Шамбор, даже Эскуриал, даже Версаль, — а затем не добился ничего, кроме крошечного фрагмента возвышенной мечты. Он фыркнул при мысли о том, что Иниго Джонс умер в возрасте почти восьмидесяти лет, еще до того, как начали рыть фундамент Гринвичского дворца, так и не увидев ничего, кроме фрагмента своего уникального Уайтхолла, — после юности, проведенной за организацией маскарадов для глупого двора, и старости, проведенной в разочарованиях. Но тогда ни один английский монарх никогда не начинал и не заканчивал дворец. Георг пожалел, довольно безрассудно, что не жил при Франциске I!...

Крупнейшее и прекраснейшее благотворительное учреждение! Невыразимые Уильям и Мэри просто превратили его в благотворительное учреждение, потому что не знали, что еще с ним делать. Величественные залы, которые должны были бы оглашаться смехом любовниц Карла II, были обращены к неизбежному убожеству раздачи милостыни. Изувеченные жертвы эгоизма и безрассудства королей были заключены там вместе в соответствии с правилами милосердия, самыми жестокими из всех правил и предписаний. И все было сделано подло — то есть все, что интересовало Джорджа. Кристофер Рен, который строил собор Святого Павла и боролся с клеветой за жалованье в двести долларов в год, приехал в Гринвич и в течение многих лет бессмертно работал бесплатно среди материальных трудностей, которые не переставали множиться; и он тоже был побежден огромным монстром. Затем появился Ванбру и беспечно завершил в испорченном кирпиче и пылающих проявлениях декаданса то, что первым задумал чистый и монументальный гений Иниго Джонса. Северные фасады были чудом красоты; окончательное возведение южного фасада вызвало возмущение Джонса и Рена. Тем не менее, the affair было крупнейшим и прекраснейшим благотворительным учреждением на земле! Что за страна, подумал Джордж, мирящаяся с несправедливостью! Так она обошлась с Джонсом, Реном и многими другими. Так она обошлась с Энрайтом. И так она обойдется, уже обошлась с ним, Джорджем. Ему было все равно. По мере того как пароход приближался к Гринвичу, и детали разрушенного дворца становились все яснее, и он мог различать гений Джонса и гений Рена, он испытывал мрачную и победоносную уверенность в том, что и Джонс, и Рен одержали верх в борьбе с равнодушием и мещанством - как и он тоже одержит верх в этой борьбе, хотя ему и суждено умереть в безвестности и нужде. Он был несчастен и обижен, и все же он торжествовал. Пароход остановился у городской пристани.

- Мы на месте? - спросила Маргарита. - Уже?

"Да", - сказал он. "И я думаю, что мы можем вернуться тем же пароходом".

Она согласилась. Однако чиновник настоял на том, чтобы они сошли на берег, даже если они намеревались немедленно вернуться. Они сошли на берег. Фасад дворца-больницы величественно простирался слева от них, в четкой перспективе являя собой потрясающее зрелище.

"Он очень большой", - прокомментировала Маргарет. Ее голос звучал нервно.

- Да, он не просто большой, - сухо сказал он.

Он не стал делиться с ней своими мыслями. Он знал, что у нее есть некоторые намеки на вкус, но в тот момент предпочитал притворяться, что ее художественное восприятие находится на одном уровне с восприятием Уильяма и Мэри. Они снова поднялись на борт парохода и заняли свои старые места; и угрожающая проблема их затруднительного положения все еще стояла между ними.

- Если хотите, мы можем выпить чаю внизу, - предложил он, когда пароход развернулся и направился вверх по течению.

Она ответила неумело контролируемым тоном:

- Нет, спасибо. У меня такое чувство, что я ничего не смогу проглотить. И она подняла на него очень быстрый взгляд, с зародышем улыбки, а затем снова очень быстро опустила глаза, потому что не смогла довести улыбку до зрелости.

Джордж подумал:

"Собираюсь ли я устроить с ней сцену - на пароходе?" Не имело бы большого значения, если бы сцена действительно произошла. На палубе перед мостиком больше никого не было. Они были одни — они были более одиноки, чем могли бы быть в студии или в любой другой комнате дома № 8. Пароход теперь шел почти против ветра, но шел более плавно, потому что под ним были остатки прилива.

Джордж сказал ласково и убедительно:

- Клянусь душой, я не знаю, что этот старый джентльмен имеет против меня.

Она охотно приняла его предложение, которое, казалось, придало ей смелости.

- Но тут нечего знать, дорогая. Мы оба это знаем. Вообще ничего. И все же, конечно, я могу это понять. И ты тоже. На самом деле, это ты первая объяснила мне это. Если бы ты покинула Номер 8, когда это сделала я, и он узнал бы о нашей помолвке позже, он бы ничего не подумал об этом. Но это сделала ты, оставшаяся в доме, а он не знал о вашей помолвке. Он думал, что ты приходил ко мне по вечерам в студию, ко мне и Аггу, и высмеивал все в доме № 8, особенно его жену. Очевидно, у него в голове засела какая-то подобная идея, и от нее уже не избавиться".

- Но это же по-детски.

- Я знаю. Однако мы уже говорили все это раньше, не так ли?

— Но эту идею нужно снова выбить у него из головы! - энергично возразил Джордж - более диктаторским тоном и менее убедительно, чем раньше.

Маргарита ничего не ответила.

- И в конце концов, - продолжал Джордж, - он не мог быть так отчаянно увлечен — твоей мачехой. Когда он женился на ней, твоя мать умерла не так давно, не так ли?

- Нет. Но он никогда не заботился о маме так сильно, как о миссис Лобли, — по крайней мере, в те времена, насколько я помню. Это было совсем другое дело. Я думаю, он был совершенно без ума от миссис Лобли. О! Он перенес смерть матери намного— намного лучше, чем она! Ты понятия не имеешь...

- О да, слышал. Мы все знаем о подобных вещах, - нетерпеливо сказал Джордж, светский человек.

Маргарита нежно сказала:

"Это сломило его".

"Чепуха!"

- Так и есть, Джордж. Ее голос был очень мягким.

Но Джордж не прислушивался к мягкости ее голоса.

"Ну, - возразил он твердо и напористо, - предположим, что это так! Что тогда? Нам жаль его. Что тогда? Этот роман не имеет ничего общего с нашим романом. Это все причина, по которой я не должен видеть тебя в твоем собственном доме? Или мы должны зависеть от Агги, когда она бывает в своей студии? Или мы всегда должны видеть друг друга на улице, или в музеях, или на пароходах, как если бы ты была продавщицей? Знаешь, с таким же успехом мы можем посмотреть фактам в лицо.

Она покраснела. Черты ее лица изменились от волнения.

- О! Джордж! Я не знаю, что делать.

- Значит, вы думаете, что он твердо решил не иметь со мной ничего общего?

Она молчала.

- Вы думаете, он твердо решил не иметь со мной ничего общего, я говорю?

- Он может измениться, - пробормотала Маргарита.

- К черту "Могут измениться"! Мы должны знать, где мы находимся.

К его удивлению, он встал, уставившись на нее. Она ничего не сказала, но с робкой отвагой подняла на него глаза. Они были влажными. Джордж резко зашагал прочь по палубе. Пароход снова проходил мимо таможни. Прилив теперь почти спал. Небо заволокли свежие, более тяжелые тучи. Все разнообразные мысли этого дня разом пронеслись в голове Джорджа: архитектура, архитекторы, красота, профессиональная несправедливость, девушки — его девушка. Каждая из них влияла на других, потому что они были глубоко переплетены. Это факт, что он не мог выбросить Иниго Джонса и Кристофера Рена из головы; он задавался вопросом, каким был их опыт общения с женщинами, ведь в истории и учебниках архитектуры не говорилось об этом, несомненно, важном аспекте архитектуры! Он взглянул на Маргариту издалека. Он вспомнил, что Агг сказал ему о ней; но то, что сказал Агг, казалось, практически не помогло ему.... Почему он оставил Маргарет? Почему он стоял в тридцати футах от нее и враждебно наблюдал за ней? Он вернулся к ней, сел и спокойно сказал:

- Послушай меня, дорогая. Предположим, мы договоримся прямо сейчас, что поженимся через два года. Как тебе это подойдет?

- Но, Джордж, ты можешь быть уверен, что сможешь жениться через два года?

Он выставил вперед подбородок.

"Тебе не нужно беспокоиться об этом", - сказал он. "Тебе не нужно думать, что я провалился на экзамене. Я не знаю, что я делаю. Предоставьте все это мне. Через два года я буду в состоянии содержать жену —и в полном порядке! А теперь, может быть, мы договоримся пожениться через два года?

"Для тебя это может оказаться страшной обузой", - сказала она. "Потому что, знаешь, я на самом деле не так уж много зарабатываю".

- Не в этом дело. Мне все равно, сколько ты зарабатываешь. Я не хочу, чтобы ты что—нибудь зарабатывал - пока это возможно. Я готов зарабатывать на чем угодно. Я сформулирую это так: предположим, я в состоянии содержать тебя, договоримся ли мы пожениться через два года?" Он находил неистовое удовольствие в повторении этой фразы. "Пока это понятно, я не возражаю против остального. Если нам придется зависеть от Agg или встречаться на улицах — неважно. Это будет чертовски неприятно, но я думаю, что смогу выдержать это так же хорошо, как и вы. Более того, я вполне понимаю ваши трудности — вполне. И будем надеяться, что у старого джентльмена появится немного здравого смысла.

- О, Джордж! Если бы он только захотел!

Ему не нравилась ее привычка: "О, Джордж! О! Джордж!"

- Ну? Он ждал, игнорируя ее благочестивые устремления.

- Я не знаю, что сказать, Джордж.

Он сдержался.

- Мы помолвлены, не так ли? Она ничего не ответила, и он повторил: - Мы помолвлены, не так ли?

-Да.

- Все в порядке. Хорошо, ты дашь мне свое безоговорочное обещание выйти за меня замуж через два года — если я буду в состоянии содержать тебя? Это довольно просто. Ты говоришь, что не знаешь, что сказать. Но ты должен знать, что сказать ". Когда он посмотрел на ее отвернутое лицо, спокойствие начало покидать его.

- О, Джордж! Я не могу этого обещать! - вырвалось у нее, наконец, выказав свое волнение. Наблюдательный шкипер на мостике заметил, что на носу у мальчика и девочки произошла небольшая размолвка.

Джордж задрожал. Все, что сказал Агг, снова вспомнилось ему. Но что он мог сделать, чтобы отреагировать на это? В нем нарастал гнев.

- Почему бы и нет? он пригрозил.

- Это должно зависеть от того, каким был отец. Ты, конечно, должен это понимать!

- На самом деле я этого не вижу. Я вижу совсем обратное. Мы помолвлены. Ты обращаешься первым делом ко мне, а я обращаюсь первым делом к тебе, а не к твоему отцу. Кожа над его носом была натянутой из-за внезапной припухлости двух точек, по одной с каждой стороны кости.

"Джордж, я не могла бросить его — снова. Теперь я думаю, что, возможно, была не права, бросив его раньше. Однако все кончено. Я не могла бросить его снова. Это было бы очень неправильно. Он был бы совсем один".

"Ну, тогда пусть он подружится со мной".

- Я бы очень хотел, чтобы он это сделал.

- Да. Что ж, от желания мало толку. Если возникнут какие-то проблемы, это полностью вина твоего отца. И что я хочу знать, так это то, дашь ли ты мне свое безоговорочное обещание выйти за меня замуж через два года?

- Я не могу, Джордж. Это было бы нечестно. Я не могу! Я не могу! Как ты можешь просить меня пренебречь своим долгом перед отцом?

Он встал и снова ушел. Она была глубоко тронута, но никакое сочувствие к ней не смягчило его негодования. Он считал, что ее поведение было совершенно чудовищным — чудовищным! Он не мог подобрать для этого подходящего слова. Он был в ярости; его ярость возрастала с каждым мгновением. Он вернулся на нос, но садиться не стал.

- Тогда тебе не кажется, что тебе следует сделать выбор между мной и твоим отцом? - сказал он низким, жестким голосом, стоя над ней.

-Что вы имеете в виду? - запинаясь, спросила она.

- Что я имею в виду? Достаточно ясно, что я имею в виду, не так ли? Твой отец, возможно, проживет еще двадцать лет. Никто не знает. Чем старше он становится, тем упрямее становится. Возможно, нам придется торчать здесь годы, и годы, и годы. Бесконечно. Какой в этом смысл? Ты говоришь, что у тебя есть свой долг, но какова цель твоей работы?

- Ты хочешь порвать с этим, Джордж?

- Не говори так. Ты знаешь, я не хочу разрывать отношения. Ты знаешь, я хочу жениться на тебе. Только ты этого не сделаешь, а я не позволю выставить себя дураком. Я абсолютно невиновен.

- Конечно, это так! - с готовностью согласилась она.

- Ну, твой отец не собирается делать из меня дурака. Если мы помолвлены, ты знаешь, что это значит. Брак. Если это так не значит, тогда я говорю, что мы не имеем права быть помолвленными".

Маргарита, казалось, отшатнулась при последних словах, но тут же взяла себя в руки. И затем, не обращая внимания на то, что находится в общественном месте, она сняла перчатку, сняла с пальца обручальное кольцо и протянула его Джорджу. Она не могла говорить. Этот жест был ее языком. Джордж был крайне ошеломлен. На мгновение он остолбенел. Затем он взял кольцо и, поддавшись неконтролируемому дикому порыву, швырнул его в реку. Довольно долго он не двигался, уставившись на реку впереди. Она тоже не двигалась. Наконец он сказал холодным голосом, не поворачивая головы:

- А вот и пирс Челси.

Она встала и подошла к поручням в середине судна. Он последовал за ней. Пароход пришвартовался. Секция поручней отъехала в сторону. Смотритель пристани подал руку Маргарите, которая спрыгнула на причал. Джордж колебался. Смотритель пристани раздраженно бросил ему вызов:

- Итак, вы сойдете на берег или нет?

Джордж не мог пошевелиться. Смотритель пристани ударил по перилам, чтобы закрыть брешь, отдал канаты, и пароход возобновил свое плавание.

Минуту спустя Джордж увидел Маргарет, медленно переходящую по сходням с пирса на набережную. Вот и она! Ее вот-вот поглотят отходы человеческих жилищ, безмерные и трагические просторы равнодушного города.... Она ушла. Будь проклята она, с ее надежностью! Она была слишком надежной. Он знал это. Ее отец мог на нее положиться. Будь она проклята, с ее возмутительным, невероятно жестоким и несправедливым чувством долга! Однажды она обняла его. Когда-то при виде нее его бросало то в жар, то в холод. Когда-то перспектива жизни без нее казалась невыносимой. Он любил ее инстинктивно и сильно. Теперь он осуждал ее. Ее красота, ее нежность, ее вера в него, ее надежность — эти качества были нейтрализованы ее чувством долга, ужасным, бескомпромиссным, слепым к фундаментальной справедливости. Роман был окончен. Если он знал ее, то знал и себя. Роман окончен. Он был в отчаянии. Его мысли крутились по кругу, как у пожизненно заключенного, упражняющегося в закрытом дворе. Выхода нет! До этого он всегда верил в свою удачу. Инфантильное заблуждение! Теперь он понимал, что судьба нанесла ему удар раз и навсегда. Но, конечно, он не понимал, что был слишком молод, не созрел для такого удара. Печать судьбы была на его лице, и она была там неуместна.... Он потерял Маргариту. И что он потерял? Что было в ней? Она не была блестящей; у нее не было положения; у нее не было ни учености, ни остроумия. Он не мог припомнить ничего примечательного, что они когда-либо говорили друг другу. Действительно, их разговоры в целом были довольно банальными. Но он помнил, что они чувствовали, что чувствовал он в те часы, когда они были вместе.... Ощущение, переданное ему ее рукой, когда он снял с нее перчатку в гробовой тишине экипажа! Чудесное, изысканное, волшебное ощущение, которое не могли передать никакие его слова! Были и другие, столь же редкие. Эти сцены были любовными; они были Маргаритой; они были тем, что он потерял.... Странно, что он выбросил кольцо в реку! Тем не менее, это был правильный жест. Она заслужила это. Она была абсолютно неправа; он был абсолютно прав — она признала это. По отношению к нему у нее не было оправдания. Логически ее позиция была абсурдной. И все же никакие аргументы не могли этого изменить. Глупая — вот кем она была! Глупая! И безжалостная! Она была бы способна превратить весь мир в мученицу из-за своего чувства долга, своего проклятого, безумного чувства долга.... Она ушла. Он был разорен; она разорила его. Но он уважал ее. Он ненавидел уважать ее, но он уважал ее.

В его голове промелькнула мысль — и кто бы мог подумать? Это была мысль о том, что тайна помолвки спасет его от большого публичного унижения. Ему бы не хотелось говорить: "Мы порвали с этим".


OceanofPDF.com

Глава VIII - Вдохновение

*

Я

Джордж, несмотря на свой собственный настрой, поднимаясь в лифте, чтобы избежать опасности такого несчастного случая, был сбит с толку ошеломляющим великолепием квартиры мисс Ирен Уилер. И он не совсем восстановил свой апломб, пока ужин не подошел к концу. Комнаты были очень большими и величественными; они сияли электрическим светом, хотя день еще не ушел; они сверкали полировкой мебели, эмалью, переплетами книг, мрамором, слоновой костью и драгоценными металлами; они были облагорожены великолепными картинами и украшены огромным количеством прекрасных цветов. Джордж совершил ошибку, придя последним. В огромной гостиной он обнаружил пятерых человек, которые чувствовали себя как дома и были близки друг другу. Помимо хозяйки, там были Лоис и Лоренсин Ингрэм, Эверард Лукас и француз из французского посольства, имени которого он не расслышал. Мисс Уилер была одета в изысканный восточный костюм и извинилась за его простоту на том основании, что ее утомил многолюдный и утомительный прием, который она устроила днем, и что ужин должен был пройти без церемоний. При этих словах разговор, казалось, не клеился, но она оставалась рядом с Джорджем, отдельно от остальных. Джордж не заметил ни малейших следов разорительного беспорядка, который в обществе, к которому он привык, обычно сопровождал обильное послеобеденное чаепитие, ни каких-либо признаков отсутствия церемоний. В холле он столкнулся с двумя слугами-мужчинами, а также мельком увидел мулатку в черном платье и белом фартуке и француженку в черном платье и черном фартуке. Тут вошел третий слуга, неся огромный серебряный с позолотой поднос, на котором стояло множество бутылок, бокалов, графинов и кувшинов. Джордж понял, что были предложены аперитивы. На подносе было достаточно коктейлей и других сочетаний, некоторые из которых были уже смешаны, а некоторые нет, чтобы вызвать искусственный аппетит в желудках целого взвода. Девочки отказались, мисс Уилер отказалась, француз отказался, Джордж отказался (из благоразумия и застенчивости); только Лукас взял аперитив, и он принял его, как признал Джордж, со вкусом. Слуга, в высшей степени равнодушный к отказам, торжественно удалился с нагруженным подносом. Великий принцип демонстративного ритуального расточительства был проиллюстрирован таким образом, чтобы удовлетворить самые взыскательные стандарты праздного класса; и, кстати, была предоставлена тема для разговора.

Джордж заметил имя "Ренуар" на великолепной раме великолепного портрета хозяйки, написанного маслом.

"Это Ренуар?" - спросил он неразговорчивую мисс Уилер, которая, казалось, вздрогнула от облегчения, услышав начало.

"Да", - сказала она, слегка шепелявя. "Я рада, что ты заметил это. Подойди и посмотри на это. Как ты думаешь, это хорошая картина? Тебе нравится Ренуар?"

По счастливой случайности, Джордж видел пару Ренуаров в Париже под руководством мистера Энрайта. Они вместе смотрели на портрет.

"Это ужасно изысканно", - решил он, употребив полезное прилагательное, позаимствованное у мистера Энрайта.

- Не правда ли? - воскликнула она, поворачивая к нему свое изумительное лицо и восхищаясь его словами. - У меня тоже есть "Болдини".

Он прошел за ней через комнату к ее портрету от Болдини, который был ослепителен своей злобной лестью.

"А вот и Николсон", - сказала она.

Эти три портрета были самыми яркими картинами в салоне, но были и другие, по крайней мере, равной ценности.

- Вас интересуют вентиляторы? - спросила она и нажала на выключатель, который осветил внутренность большого шкафа, полного вентиляторов. Она указала на веера, нарисованные Лами, Глезом, Жакмаром. "Предполагается, что это Ланкре", - сказала она. "Но я не уверен в этом, и я не знаю никого, кто был бы уверен. Вот последняя книга на эту тему ". Она указала на работу леди Шарлотты Шрайбер в двух томах, которые в пергаментном переплете с позолотой лежали на столе. "Но, конечно, там речь идет только об английских веерах. Однако Кондер собирается сделать мне парочку. Он был здесь вчера, чтобы поговорить со мной по этому поводу. Конечно, вы его знаете. Какой замечательный человек! Единственный по-настоящему космополитичный художник в Англии, говорю я, теперь Бердсли мертв. У меня есть рисунок Бердсли с Зигфридом. Он был моим большим другом. Я обожала его.

"Это прекрасная вещь", - сказал Джордж, дотрагиваясь до бронзовой статуэтки молодой девушки, стоявшей на том же столе, что и книги.

- Вы так думаете? Мисс Уилер неуверенно ответила. - Я полагаю, что это так. Это Гилберт. Он подарил его мне. Но ты действительно думаешь, что его можно сравнить с этим Барье? Это не так, не так ли? " Она указала ему на другое бронзовое изображение крадущегося гепарда.

Поэтому она заставила его двигаться. Он был ошеломлен. Его скромного запаса прилагательных оказалось недостаточно. Когда она замолчала, он пробормотал:

"Вам удалось получить здесь отличную комнату".

- Ах! - тоненько воскликнула она. - Но ты даже не представляешь, сколько хлопот у меня было с этой комнатой. Ты знаешь, что на самом деле здесь две комнаты. Мне пришлось снять две квартиры, чтобы отремонтировать эту комнату".

Она затронула важную тему, и Джордж услышал полную историю. У нее не было бы дома. У нее была бы квартира. Она поручила агентам по продаже жилья найти для нее лучшую квартиру в Лондоне. В Лондоне не было лучшей квартиры. Лондонские домовладельцы не разбирались в квартирах, которые были понятны только в Париже. Наименее убогие квартиры в Лондоне были по две на этаже, а поскольку их гостиные примыкали друг к другу длинными сторонами, у нее возникла идея снять две невыносимые квартиры, чтобы получить одну более сносную. У нее были ужасные трудности с центральным отоплением. В Лондоне центральное отопление было только в коридорах и на лестницах. Однако она навязала свою волю домовладельцу, и в каждой комнате появились радиаторы. Джордж представлял себе, как чрезмерное богатство подчиняет себе величайших художников и с неумолимым эгоизмом попирает обычаи и институты упрямо консервативного города. Стоимость и сложность существования Ирен Уилер поразили и запугали Джорджа - ведь эта двухместная квартира была всего лишь одним из ее мест жительства. Он задавался вопросом, что сказали бы его родители, если бы увидели, как он небрежно ступает по дубовому паркету и тяжелым коврам этого великолепного жилища. И тогда он подумал, скромный и подозрительный выскочка: "Должно быть, в ней есть что-то забавное, иначе она не пригласила бы меня сюда!"

Они без церемоний перешли к ужину. Джордж был последним, хозяйка рядом с ним.

- Кто этот француз? он спросил небрежно, с той внезапной смелостью, которая часто прорывается из робости. "Я не расслышал".

- Это мсье Дефуркамбо, - сказала мисс Уилер низким голосом, полным искреннего восхищения. - Он из посольства. Очень интересный мужчина. Побывал везде. Все видел. Все читал. Все делал".

Джордж не мог не быть поражен искренней серьезностью ее тона, так отличавшегося от небрежных интонаций, с которыми она перечисляла свои предметы искусства.

Столовая, обед и обслуживание были одинаково превосходны. Широкий стол казался маленьким посреди огромной таинственной комнаты, освещение которой ограничивалось шторами в центре. Взгляд, блуждающий по темным стенам, не мог задержаться ни на чем, что не было бы явно выполнено с хорошим вкусом и очень дорого. Трое слуг, двигаясь беззвучно, как призраки, приносили ношу из скрытой страны за гигантской ширмой, и время от времени в сумерках возле ширмы можно было различить мимолетный отблеск белого фартука мулатки, чей пол деликатно и пикантно контрастировал с серьезной, подобающей священнику игрой слуг-мужчин. Стол был из красного дерева, покрытый листом зеркального стекла. Посередине поблескивал большой золотой сосуд. По краю доски были надлежащим образом расставлены шесть прямоугольных островков светлого кружева, и на каждом островке лежал полный набор бесчисленных инструментов и приправ, необходимых для правильного употребления блюда. Таким образом, каждый посетитель ужинал независимо, отрезанный от своих собратьев, но способный общаться с ними через зеркальное стекло поверх красного дерева. Джордж был сбит с толку множеством металлических инструментов и хрустальных емкостей — у него одного было четыре бокала для вина, - но при обращении с инструментами его спасло от стыда воспоминание о максиме — шедевре лаконичной ясности, достойном класса, который отдал свои лучшие мозги совершенствованию формальностей, предшествующих деглютизации: "Всегда бери снаружи".

Мужчина из французского посольства сел справа от хозяйки, а Джордж - слева от нее. Слева от Джорджа сидела Лоис Ингрэм. Лорансин сидела напротив своей сестры. Эверард Лукас по приказу хозяйки занял место в конце стола и был кем-то вроде "мистера Порок". Вскоре шестеро человек разделились на две равные группы: одна молчаливая, другая разговорчивая, причем разговорчивыми были мсье Дефуркамбо, Лорансин и Лукас. Дипломат, хотя и владел дипломатическим английским, упорно продолжал говорить по-французски. Лорансин говорила по-французски совершенно безукоризненно, с той же идиоматической легкостью, что и француз. Лукас не говорил и не понимал по—французски - он ходил в отличную государственную школу. Тем не менее, эти трое достигли положительной разговорчивости. Лукас угадывал слова, или француз подсказывал по-английски, или Лоуренсин переводила. Лоуренсин была гораздо менее чопорной и гораздо более девичьей, чем в кафе "Рояль". Она сохранила всю свежесть своего чрезвычайно девственного качества, но чувствовала себя непринужденно. Ее довольно крупное тело было непринужденным, постоянно совершая неловкие и изысканные жесты; она непринужденно смеялась и непринужденно шутила. Казалось, она совершенно не осознавала свою половую принадлежность и даже не подозревала, что является восхитительным созданием. Разговор был бессвязным в своей веселости и не претендовал на внимание серьезных людей. Лорансин сказала, что Лукасу действительно следовало бы знать французский. Лукас сказал, что научится, если она его научит. Лорансин сказала, что научит его, если он получит свой первый урок сразу же, во время ужина. Лукас сказал, что это несправедливо. Лорансин сказала, что это так. Они оба обратились к М. Дефуркамбо. М. Дефуркамбо сказал, что это справедливо. Лукас сказал, что между ними был заговор, но что он сразу согласится учиться, если Лоуренсин сыграет ему на пианино после ужина. Лоуренсин сказала, что не играет. Лукас сказал, что да. Мсье Дефуркамбо, к которому снова обратились, сказал, что она играла великолепно. Лорансин покраснела и спросила мсье Дефуркамбо, как он мог!... И так далее, до бесконечности. Все это было пустяком; и все же молчаливая троица, снисходительно улыбаясь и переводя взгляд с одного собеседника на другого, как и положено молчаливым и скованным людям, позавидовала этой особенной способности поддерживать поток болтовни.

Джордж был сильно разочарован в Лоис. В период перед ужином он избегал смотреть на нее, и теперь, когда они сидели бок о бок, он не мог как следует рассмотреть ее, не посмотрев на нее намеренно, чего он не стал бы делать. Она никак себя не проявила. Она была почти мрачна. Ее французский, хотя и свободный, заметно уступал Лауренсинскому. Она отрицала какой-либо интерес к музыке. Джордж с самоосуждением решил, что он намеренно создавал в своем сознании иллюзию относительно нее; никакой другой гипотезой нельзя было объяснить ни его нетерпение встретиться с ней сегодня вечером, ни его разочарование из-за того, что он не встретился с ней во время ужина в кафе "Ройял". В конце концов, она была никем. И ему не было особого дела до мисс Айрин Уилер, за которой он мог наблюдать по своему желанию. Возможно, она скрывала что-то очень удивительное, но она была скучной и пренебрегала более тонкими обязанностями хозяйки дома. Она коллекционировала много красивых вещей; она кое-что знала о том, что это такое; она должна была интересоваться ими — иначе зачем ей беспокоиться о том, чтобы обладать ими? У нее должен быть вкус. И все же был ли у нее вкус? Интересовалась ли она своим окружением? Тон, слово вызовут подозрение, которое не сможет рассеять многочасовая демонстрация компетентности. Джорджу не нравился француз. Французу было около тридцати — невысокий, худощавый, светловолосый, с изможденным лицом человека, проживающего несколько жизней сразу. Он не выглядел добрым; он не выглядел надежным; и он представил мало доказательств в поддержку пылкого утверждения мисс Уилер о том, что он везде побывал, все видел, все читал, все делал. Он, конечно же, не читал, например, Верлена, о котором упоминала мисс Уилер. Жорж прочел одно или два стихотворения Верлена и счел их уникальными; поэтому он презирал мсье Дефуркамбо. В некотором роде он умел читать по-французски, но был не в состоянии произнести ни единого слова на этом языке в присутствии соотечественников; малейший односложный звук слетел бы с его губ. Он до нелепости завидовал тем, кто мог говорить на двух языках; иногда он думал, что предпочел бы уметь говорить на двух языках, чем делать что-либо еще в мире; неумение говорить на двух языках сильно унижало его; он решил "серьезно заняться французским" на следующий день; но он уже несколько раз приходил к подобному решению.

Если Лоис была мрачна, то Джордж тоже был мрачен. Он пожалел, что пришел на ужин; он пожалел, что не может волшебным образом перенестись в уединение своей комнаты в клубе. Он погрузился в размышления о деле Маргарет. Никто не мог догадаться, что всего лишь сутки назад он сыграл главную роль в трагедии, повлиявшей на всю его жизнь. Он перенес удар лучше, чем мог бы перенести в противном случае, по той простой причине, что никто не знал о его проблеме. Ему не нужно было приводить в порядок свое выражение лица в угоду людям, которые знали, что скрывается за этим выражением. Но также он был философом. Он понимал, что роман с Маргерит закончен. Она никогда не уступит, и он никогда не уступит. Она была неправа. Он стал жертвой. Он вел себя мудро и корректно (за исключением того, что выбросил кольцо в Темзу). Предупреждения и предписания Agg были смехотворны. Что он мог сделать такого, чего не сделал? Сбежать с Маргаритой, увезти ее? Глупо! Нет, он был далеко не в курсе этого дела. Он осознавал ограниченность мира, в котором жила Маргарита. Этот мир был слишком мал и суров для него. Ему требовались простор и великолепие нового мира, в котором жили Ирен Уилер и Ингрэмы. Да, хотя этот мир возбуждал в нем сардоника, он ему нравился. Он льстил его подлинным, хотя и неожиданным аппетитам. И все же образ Маргариты жил в его памяти. Он увидел ее, когда она стояла между ним и старым Хаимом в подвале дома № 8. Он услышал ее.... Она была абсолютно не похожа ни на одну другую девушку; она была такой нежной, такой уступчивой. Только своего возлюбленного она ставила на второе место после отца.... Что бы мисс Уилер подумала о подвале дома № 8?

Болтуны по поводу песен из музыкальных комедий говорили о популярной французской песне о Буланже.

- Вы знали Буланже, не так ли, Жюль? Предположила мисс Уилер.

Мсье Дефуркамбо удовлетворенно огляделся. Он рассказал по-английски, что его отец был в самом центре буланжистского движения и предсказал катастрофу делу генерала с того самого момента, как на сцене появилась мадам де Бонмен. (Из уважения к девушкам мсье Дефуркамбо сформулировал свой рассказ с аккуратной осмотрительностью.) Его дед тоже придерживался мнения его отца, а его дед был членом Сената и был министром в Брюсселе.... Он подтвердил, что мадам де Бонмен телеграфировала Буланже, чтобы тот покинул Париж в тот самый момент, когда его присутствие в Париже было необходимо, и Буланже послушно уехал. Он сказал, что всегда помнил, что сказала ему мать: умная женщина, нерегулярно влюбленная в мужчину, может сколотить ему состояние, но глупая женщина наверняка его погубит. Наконец, он рассказал, как он, Жюль Дефуркамбо, по знаменитому случаю проезжал в карете генерала по Парижу и как чернь в своем неистовстве идолопоклонства даже забралась на крышу кареты.

- И что же вы сделали потом? Джордж потребовал ответа жестким тоном перекрестного допроса.

- Я поехал прямо, - сказал мсье Дефуркамбо, отвечая на холодный взгляд Джорджа.

Этот близкий взгляд на историю - на политику и страсти - сильно взволновал Джорджа. Он яростно завидовал мсье Дефуркамбо, который всю свою жизнь был в центре событий, чьи отец, мать и дедушка были в центре событий. Мсье Дефуркамбо имел огромное и несправедливое преимущество перед ним. Каких бы высот он ни достиг, Джордж никогда не сможет говорить так, как мсье Дефуркамбо говорил о своих предках. Ему всегда придется оставаться одному и бороться за все, чего он хочет. Он даже не мог сослаться на своего отца. Он презирал г-на Дефуркамбо, потому что г-н Дефуркамбо был недостоин своего наследия. Г-н Дефуркамбо был маленьким подлецом, и все же он управлял экипажем Буланже в кризисный период истории Франции! Мисс Уилер, однако, не презирала мсье Дефуркамбо. Напротив, она смотрела на него с восхищением, как будто он только что доказал, что побывал везде, все видел и все сделал. Настроение Джорджа было мрачным. Он был никем; он всегда будет никем; почему он должен тратить свое время и выглядеть дураком в этом новом мире?

II

После обеда в гостиной, из-за которой Ирен Уилер пришлось переоборудовать квартиру, за чашкой кофе царили некоторая общая серость, вялость и застенчивость, что еще раз продемонстрировало недостатки мисс Уилер как хозяйки. Мисс Уилер не хотела или не могла выступать в роли пастушки и вдохновительницы для своих гостей. Она откинулась на спинку стула и очаровательно предоставила им самим готовить вечер для нее. Джордж все еще был разочарован и испытывал отвращение, поскольку вообразил, как он сам признавал, весьма абсурдно, что художественная роскошь всегда подразумевает социальную ловкость и способность оживлять развлечения без видимых усилий. За чашечкой кофе были моменты, которые напомнили ему о грубом гостеприимстве Пяти городов.

Затем Эверард Лукас открыл пианино, и поединок между ним и Лорансин возобновился. Девушка уступила. Включили электрическое освещение. Она начала играть, в то время как Лукас, куря, склонился над пианино. Джордж стоял в одиночестве на некотором расстоянии за пианино. Возможно, он направлялся к креслу, когда внезапно был схвачен и обездвижен одной из тех опасностей, которые, как известно, происходят — жертва никогда не помнит каким образом — в гостиных. Засунув руки в карманы, он бесцельно оглядывался по сторонам, небрежно улыбаясь и раздумывая, где бы ему поселиться или лучше остаться там, где он был. В глубоком проеме большого восточного окна-эркера, развалившись, сидела Лоис. Она поманила его к себе, но не рукой, а короткой, яркой улыбкой — она редко улыбалась - и вздернула подбородок. Он ответил живо и с удовольствием и подошел, чтобы сесть рядом с ней. Подобные приглашения от молодых женщин, держащихся особняком в безвестности, никогда не принимаются без волнения и никогда не остаются без ответа.

Малиновые шторы из парчового шелка полностью отделили бы амбразуру от комнаты, если бы были полностью задернуты, но они не были задернуты полностью; одна не была задернута вообще, а другая была задернута лишь наполовину. Тем не менее, сам факт наличия занавесок, задернутых или незадернутых, морально отделял амбразуру от салона, и тени перед окном сгущались. Улыбка исчезла с лица Лоис, но она была на нем. Блестки поблескивали на ее темном платье, линия низкого выреза которого отчетливо выделялась на фоне бледности тела. Джордж мог проследить очертания ее раскосого, пухлого тела, от волос и веснушчатого лица до изысканных туфель. Глаза были полузакрыты. Она ничего не говорила. Фигура Лорансин, стоявшей спиной к окну, излучала ауру электрического света, горевшего непосредственно над пюпитром пианино. Она играла блестяще. Она играла с блеском, который поразил Джорджа.... Она была чрезвычайно умна, эта неуклюжая девочка, которая недавно закончила школу, Ее тело могло быть неуклюжим, но не ее руки. Музыка лилась из пианино и наполняла комнату яркостью, иллюзией радости жизни и чувством триумфа. Для Джорджа это было опьянение.

Вошел слуга с бесценной коллекцией сладостей, часть из которых он почтительно поставил на маленький столик в амбразуре. Для этого ему пришлось подойти к амбразуре, нарушив уже установившееся уединение Лоис и Джорджа. Он проигнорировал эту пару. Его возвышенное безразличие, казалось, говорило: "Я по ту сторону добра и зла". Но в то же время это сделало их более восприимчивыми к самим себе, чем раньше. Хозяйка лениво пробормотала мужчине какое-то распоряжение, и, проходя мимо двери, он, направляясь к выходу, погасил несколько ламп. Место и час становились романтичными. Джордж был впечатлен этой сценой, и он охотно позволил ей произвести на себя впечатление. Для него это было чудесное зрелище: великолепие квартиры, богато одетые девушки, веселая, возбуждающая музыка, пятна яркого света, полумрак, повсюду мелькающие красивые предметы. Он сказал себе: "Я был рожден для этого".

Лоис медленно повернула голову и посмотрела в окно.

- Отсюда открывается чудесный вид, - пробормотала она.

Джордж повернул голову. Квартира находилась на шестом этаже. Внизу лежал склон центрального Лондона. Луны не было, но ясной ночью были звезды. Крыши; освещенные окна; вереницы машин с огнями; ряды фонарей, разбрасывающих узор по невидимым лужайкам парка; промежутки темноты; за ними несколько башен, едва различимых на фоне неба, — башни парламента и высокая башня Римско-католического собора: таков был Лондон.

- Ты ведь не видел его днем, не так ли? - спросила Лоис.

- Нет. Я бы предпочел посмотреть это ночью.

"Я бы тоже"

Ответ, звучащее в нем сочувствие, мягкий, взволнованный тон поразили его. В конце концов, его любопытство к Лоис было оправдано. И он тоже был поражен необычайными неожиданностями своего собственного существа. Вчера он расстался с Маргаритой; не десять лет назад, а вчера. И теперь он уже ощущал удовольствие, как физическое, так и духовное, от голоса другой девушки, слышанного в отдаленной темноте амбразуры. Да, и девушка, которую он презирал! Вчера он всерьез полагал, что на всю жизнь дал обет безбрачия; он навсегда оставил надежду на счастье. Он не видел ничего, кроме упрямого и вечного несовершенства. И теперь он если не нашел счастья, то ожидал его. Он чувствовал себя преданным — не столько Маргарите, сколько исчезнувшему идеалу. Он чувствовал, что ему должно быть стыдно. Ибо Маргарита все еще существовала; в этот момент она существовала менее чем в трех милях отсюда — где-то там, в темноте.

- Видишь башню собора? - спросил он.

"Да", - ответила она. "Какой позор, что Бентли умер, не так ли?"

Теперь он был не просто поражен — он был поражен и очарован. Что-то трогательное и странное было в ее голосе, обычно твердом; что-то в изящной хрупкости ее туфельки! Все знали, что Бентли был архитектором собора и что он умер от рака языка. Это знание не было эзотерическим; само по себе оно не указывало на страсть к архитектуре или понимание архитектуры. И все же, когда она произнесла эти восклицательные слова, откинувшись далеко на спинку сиденья, ее горло выглядывало из расшитого блестками платья, а из-под юбки выглядывала туфелька, она околдовала его. Он увидел в ней женщину одаренную. Это была девушка, над которой он издевался в автомобиле. Должно быть, она втайне смирилась с его издевательствами; хотя он знал, что это причинило ей боль, она не выказала никаких признаков негодования, и ее голос был покорным. Прежде всего, она помнила его.

- Тебе нравится строить только очень большие здания, не так ли? - предположила она.

-Кто тебе сказал?

"Эверард".

- О! Старина Лукас рассказал тебе? Что ж, он совершенно прав.

У него возникло внезапное желание поговорить с ней о большом муниципальном здании на севере, за которое вскоре предстояло побороться. Он уступил этому желанию. Она слушала, не двигаясь. Он выразил сожаление по поводу того, что мистер Энрайт категорически отказался участвовать в конкурсе. Он сказал, что у него были идеи по этому поводу, и он хотел бы поработать над этим.

- Но почему бы тебе самому не заняться этим, Джордж? серьезно пробормотала она.

- Я! - воскликнул он почти испуганно. - Это было бы бесполезно. Я слишком молод. Кроме того...

- Сколько тебе лет? - спросил я.

-Двадцатьодин.

- Боже мой! Ты выглядишь по меньшей мере на двадцать пять! Я знаю, что на твоем месте ... если бы я была мужчиной, я бы пошла на это.

Он понимал ее. Она не умела хорошо говорить. Ей было нелегко быть приятной; она легко могла быть грубой; она не умела играть на пианино, как восхитительная Лорансин. Но она была страстной. И она знала силу честолюбия. Честолюбие восхищало его, возможно, больше всего на свете. Честолюбие разбудило его. Она была честолюбива, когда водила автомобиль и подвергала опасности его жизнь.... Она совершенно естественно назвала его по имени. В ней не было абсолютно никакой глупости. Теперь Маргарита не была ни в малейшей степени честолюбива. Это слово не имело для нее никакого значения.

"Я не мог!" - смиренно настаивал он. "Я недостаточно знаю. Это потрясающее дело".

Она ничего не ответила. Но она посмотрела на него, и внезапно он увидел ангела, о котором Айрин Уилер и Лорансин с таким энтузиазмом говорили в кафе "Ройял"!

- Я не мог! - пробормотал он.

Он слишком настаивал. Он настаивал против самого себя. Она внедрила эту идею в его разум. Почему он сам об этом не подумал? Конечно, он об этом не думал. Неужели ему не хватило смелости подумать об этом? Он воспринял эту идею так, словно это было совершенно оригинальное открытие, революционное, пугающее и соблазнительное. Его зачаточные планы относительно здания заново оформились в его мозгу. А роскошь, которой он был окружен, подстегивала его честолюбие до тех пор, пока оно не пошатнулось.

Любопытная, она больше ничего не сказала! Через мгновение она села и взяла конфету.

Джордж увидел в дальнем углу Жюля Дефуркамбо, который очень тихо разговаривал с Ирен Уилер, чье вялое лицо становилось простодушным и пылким, когда она слушала его под прикрытием ослепительной музыки. Джордж чувствовал, что находится в сфере действия неведомых и крайне тревожных сил.

III

Он ушел рано. Лукас, казалось, расценил его уход как акт предательства, но он настоял на своем уходе. И, несмотря на большой социальный успех Лукаса, он внутренне снисходил к Лукасу. Лукас не был серьезным человеком и не мог понять серьезности. Джордж пошел, потому что должен был пойти, потому что сила идеи гнала его вперед. Он не собирался спать. Он автоматически шел по темному Лондону, и его глаза, обращенные внутрь, ничего не видели в городе. Он шел не быстро — он был слишком занят, чтобы идти быстро, — и все же мысленно он спешил, нельзя было терять ни минуты. Цель была невероятно далека. Его поспешность была столь же абсурдна и прекрасна, как у человека, который, начав пересекать Европу пешком, вынужден бежать, чтобы выбраться из Кале и спокойно продолжить свой путь.

На Рассел-сквер он подумал, сможет ли попасть в офис. Однако в подвале все еще горел свет, и он позвонил в домофон. Дочь экономки, девочка, которая после обеда играла в горничную и приносила привилегированным в офис невкусный чай и жирный хлеб с маслом, открыла входную дверь со сдерживаемыми возгласами изумления. На ней было ее лучшее платье; волосы были заколоты плойками; от нее деликатно пахло пивом; возбуждение от экскурсии в Воскресную лигу и вечерних развлечений еще не совсем остыло в этом респектабельном и опытном молодом создании из центра Лондона. Она была очень женственной, вызывающей и непохожей на горничную, стоя там, в холле, и Джордж прошел мимо нее так бессердечно, как будто она была настоящей горничной на дежурстве. Ей пришлось лететь к матери за ключом от офиса. Взяв ключ у запыхавшейся пылкой малышки, он сказал, что проследит, чтобы входная дверь была как следует закрыта, когда он будет уходить. Вот и все. Ее законное любопытство по поводу его визита заставило ее лечь спать голодной.

В офисе он включил свет в кабинке Хаима, в комнате учеников и в комнате директора. Он наслаждался освещением и одиночеством. Он глубоко вздохнул. Он прошелся по комнате. Порывшись в поисках эскизов и печатного плана городской ратуши, спроектированной северным городом, он обнаружил их под столом Джона Оргрива. Он переложил их на стол мистера Энрайта, который был лучшим, и восторженно склонился над ними. Да, идея самому участвовать в конкурсе была великолепной. Странно, что это пришло в голову не ему, а Лоис! Смущающая девушка, Лоис! Она сказала, что он выглядит на двадцать пять. Ему это понравилось. Почему бы ему самому не принять участие в конкурсе? Он бы принял участие в нем. Решение было принято, как обычно, ни с кем не посоветовавшись; инстинкт был его единственным руководством. Неудача на выпускном экзамене не имела значения. Более того, хотя он поклялся никогда больше не сдавать экзамены, он легко мог снова сдать их в декабре; он мог сдать экзамен на свою голову. Он мог бы выиграть соревнование; даже попасть в первую шестерку или десятку отобранных было бы замечательным достижением. Но почему бы ему не победить сразу? Ему повезло, всегда везло. Было важно, чтобы он победил сразу. Было важно, чтобы он создал обширные и грандиозные структуры, чтобы у него были как художественная слава, так и мировой успех. Он не мог долго ждать успеха. Ему требовалась роскошь. Ему требовалось положение, позволяющее ему встречаться с кем угодно на равных и исполнять все свои желания.

Он не хотел признавать, что был слишком молод для этого предприятия. Он не был слишком молод. Он отказывался быть слишком молодым. И действительно, он почувствовал, что в ту самую ночь стал взрослым, и что новый импульс, сведший все предыдущие импульсы к неважным, вдохновил его на жизнь. Этим импульсом он был обязан непокорной Лоис. Маргарита никогда бы не поддалась такому порыву. У Маргариты не было амбиций ни по отношению к себе, ни по отношению к нему. Она была совершенно неподходящей девушкой для него. Он признал свою ошибку откровенно, с пылкостью юности. Он не испытывал стыда за свой промах. И окружение девушки тоже было неподходящим для него. Какое отношение он имел к Челси? Челси был приходом, а не миром. Он был серьезно разочарован в Челси. В Маргарите не было и намека на романтику. Она была невзрачной. И она была довольна своей сферой. И она не была элегантной; в ней не было ни капли элегантности; кто бы посмотрел на нее дважды? И она была несправедлива, она была несправедлива. Она задела его очень чувствительную гордость. Она нанесла его тщеславию страшную рану. Он не хотел думать об этом.

И на самом деле он мог не обращать внимания на рану в изысканной деятельности по созданию ратуш для могущественных муниципалитетов. Он рисовал планы со страстью и яростью; у него было множество альтернативных планов; он был богом, создающим миры. Начертив планы, он нарисовал фасады и перспективы; он бросился к файлам (поспешил — потому что спешил достичь цели) и заново изучил графики размещения других муниципальных зданий, за которые в прошлом боролись. Как бы он ни ненавидел детали, в тот вечер он довольно смиренно склонился к деталям и боролся с ними со всей честностью. Он работал несколько часов, прежде чем додумался зажечь сигарету.

За большими окнами было что-то сверхъестественное, что поначалу мягко и ощутимо начало отвлекать его от изобилия расписок на письменном столе и таким образом косвенно напомнило ему о существовании сигарет. Закурив сигарету, он потянулся и взглянул на темные окна, жалюзи на которых не были опущены. Тогда он понял, в чем дело. Дело было на рассвете. Окна уже не были совсем темными. Он выглянул наружу. Слабая бледность неба, несколько тошнотворных звезд на нем, а внизу тихая площадь с ее терпеливыми деревьями и неугасимыми фонарями! Сигарета имела неприятный привкус во рту, но он не бросал ее. Он тяжело зевнул. Меланхолия площади, без надежды ожидающей медленного, сурового рассвета, внезапно овладела им.... Маргарита была красивой девушкой; у нее был изумительный нос; он никогда не мог забыть этого. Он никогда не мог забыть ее жест, когда она встала между ним и своим отцом в подвале Александрова роща. Они вместе разрисовывали абажуры для ламп. Она была ангельски добра; ее нельзя было вывести из себя; она никогда не критиковала, никогда не хваталась, никогда не проявляла эгоизма. Она являла собой уникальное сочетание серьезности и чувственности. Он чувствовал страстное, экстатическое пожатие ее руки, когда они шли под бесконечной цепью фонарных столбов на набережной Челси. Волшебные часы!... И как она могла полностью погрузиться в свою работу! И какой, черт возьми, позор, что негодяи-работодатели снизили ей расценки! Это было невыносимо; об этом невыносимо было думать. Он бросил сигарету и сердито растоптал ее. Затем вернулся к столу, обхватил голову руками и закрыл глаза.

Он проснулся с дурными предчувствиями. Он был один в огромном доме (подвал находился под домом и почему-то не считался). В доме что-то шевелилось. Он слышал это через приоткрытые двери. По телу у него пробежали мурашки. Звук был точь-в-точь как шорох тряпки по каменным ступеням; он остановился; он приблизился. Он неизбежно подумал о покойной миссис Хаим, когда-то поденщице и уборщице ступеней. В одно мгновение он полностью поверил во все, что когда-либо слышал о призраках и проявлениях духов. Ледяная волна пробежала по его спине. Он чувствовал, что, если призрак миссис Хаим приближается к нему, он просто не вынесет встречи с ним. Это испытание убьет его. Затем он решил, что звуки издавала не тряпка, а ноги в тапочках. Странно, что он так заблуждался. Кто-то спускался по длинной лестнице с верхних этажей, ночью там никто не жил. Грабители? Он все еще был очень встревожен, но по-другому встревожен. Он не мог пошевелить ни единым мускулом. Ожидание, когда шаги замер в кабинке, было ужасным. Джордж выпрямился и крикнул грубым голосом — громче, чем он ожидал:

- Кто там? - спросил я.

Появился мистер Энрайт. На нем были красивая голубая пижама, шелковый халат сливового цвета и тапочки из оленьей кожи. Его волосы были крайне растрепаны; он часто моргал, и его морщинистое лицо казалось очень старым.

"Ну, мне это нравится, мне это нравится!" - сказал он тихим, сардоническим тоном. "Сижу за своим столом и пускаю ток на ветер! Я случайно встал, выглянул в окно и заметил яркий свет внизу. Поэтому я пришел посмотреть, что происходит. Ты знаешь, что напугал меня?— и мне не нравится, когда меня пугают".

- Я понятия не имел, что ты когда-либо спал здесь, - пробормотал Джордж, слегка заикаясь.

- Разве ты не знал, что я решила оставить здесь пару комнат для себя?

- Я что-то слышал об этом, но не знал, что ты действительно переехала. Я... меня так долго не было дома.

"Я переехала, как ты это называешь, сегодня— вчера, и ты подаришь мне приятную ночь! И даже если предположить, что я бы не переехал, какое это имеет отношение к твоему пребыванию здесь? Дай мне сигарету.

С поспешной почтительностью Джордж протянул сигарету, чиркнул спичкой и, держа спичку, увидел вблизи прозаический небритый подбородок мистера Энрайта. Дом больше не был пристанищем притаившихся призраков; это был обычный мирской дом без какой-либо тайны или угрозы. Кожа Джорджа больше не была полем аномальных явлений. Рассел-сквер завоевывал Рассел-сквер. С другой стороны, Джордж больше не был гигантом энергии, начавшим на основе богатого опыта грандиозное и превосходное предприятие. Он внезапно превратился в мальчика или, в лучшем случае, юношу. Он действительно чувствовал, что с его стороны было нелепо делать наброски и царапать там посреди ночи в своем парадном костюме. Даже его пальто, шляпа и модный шарф, брошенный на стул, казались нелепыми. Он был ребенком, притворяющимся взрослым. Он по-детски взглянул на мистера Энрайта; по-детски взъерошил рукой его волосы. У него был самый задумчивый и извиняющийся вид.

Он сказал:

- Я просто зашел сюда ненадолго, вместо того чтобы лечь спать. Я не знал, что уже так поздно.

- Ты часто просто так приходишь сюда?

- Нет. Я никогда раньше этого не делал. Но сегодня вечером...

- Чем ты занимаешься?

- Я тут немного подумал об этой новой ратуше.

- Какая новая ратуша?

— Ты знаешь...

Мистер Энрайт действительно знал.

"Но разве мне еще не удалось прояснить, что эта фирма не собирается участвовать в этом конкретном конкурсе?"

Саркастический и недовольный тон мистера Энрайта бросил вызов Джорджу, который напрягся.

"О! Я знаю, что фирма не пойдет на это. Но что плохого в том, что я пойду на это?"

Он заставил себя встретиться взглядом с мистером Энрайтом, но не смог удержаться от того, чтобы не покраснеть. Он едва закончил свои статьи; в Финале он потерпел неудачу; и он стремился создать крупнейшее английское общественное здание за последние полвека.

- Вы совсем с ума сошли? - мистер Энрайт отвернулся от стола к дальнему окну, пряча лицо.

- Да, - твердо сказал Джордж. - Вполне!

Мистер Энрайт, помолчав, вернулся к столу.

"Что ж, стоит признать это", - усмехнулся он. "В любом случае, мы знаем, где находимся. Давайте взглянем на этот ужасный беспорядок.

Держа в руках листы с набросками, он сделал ряд кратких замечаний.

- Я вижу, у тебя снова появился этот сарацинский налет.

"Какой здесь масштаб?"

- Это действительно ратуша, или вы пытаетесь превзойти Храм в Карнаке?

"Если это относится к ионическим заглавным буквам, ни один эксперт этого не потерпит. Использование ионических заглавных букв там, где они изображены сбоку, противоречит всем учебникам. Не то чтобы это имело для меня значение.

- Вы предприняли хоть малейшую попытку разложить это по кубикам? Вы же знаете, что меньше чем за полмиллиона вам отсюда не выбраться.

Покачав головой, он снова отошел к окну. Джордж начал дышать свободнее, как человек, который столкнулся лицом к лицу с опасностью и все еще жив. Мистер Энрайт обратился к окну:

"Это абсолютная глупость - начинать что-то подобное до того, как будут определены условия. Абсолютная глупость. Ты все это сделал сегодня вечером?

-Да.

"Ну, вы поменяли вещи.... Но вы не имеете ни малейшего представления, какое жилье они хотят. Вы просто не знаете".

"Я знаю, какого жилья они должны хотеть при четырехстах тысячах жителей", - задиристо возразил Джордж.

- Это четыреста тысяч? - спросил мистер Энрайт с напускной невинностью. Обычно он предоставлял статистику своему партнеру.

-Четыреста двадцатьпять.

- Ты это просмотрел?

- У меня есть.

Мистер Энрайт снова сидел за столом.

"В этом есть идея", - коротко сказал он, держа в руках основной лист и моргая.

"Я займусь этим!" Эта мысль пронеслась в мозгу Джорджа подобно яркой вспышке, ярко осветив его до самых темных уголков и попутно вызвав на его коже явления, подобные тем, которые вызываются сверхъестественными звуками на лестнице. Он уловил восхищение и доброжелательность в голосе мистера Энрайта. Он был безмерно счастлив, воодушевлен и горд. Он с жаром заговорил; он лепетал, полагаясь на благосклонность мистера Энрайта.

"Конечно, есть Финал. Если на это дадут шесть месяцев, я легко смогу пройти Финал до дня отправки. Я мог бы снять где-нибудь комнату. На самом деле мне не нужна никакая помощь — я имею в виду клерка. Я мог бы все сделать сам .... " Он продолжал бежать, пока мистер Энрайт не остановил его.

— Вы могли бы снять комнату здесь, наверху.

- А я мог бы? - спросил я.

- Но вам бы понадобилась помощь. И вам не нужно думать, что они дадут шесть месяцев, потому что они этого не сделают. Они могли бы дать пять.

- Это никуда не годится.

"Почему это никуда не годится?" - рявкнул мистер Энрайт. "Вы же не думаете, что они собираются прямо сейчас выдвинуть условия, не так ли? Ни за день до сентября, ни за один день. И ты можешь забрать это у меня!"

"О! Ура!"

- Но послушай, мой мальчик, давай проясним одну вещь.

-Да?

- Ты совсем сумасшедший.

Они посмотрели друг на друга.

- Зато безобидный, - уверенно сказал Джордж, прекрасно понимая, что мистер Энрайт души в нем не чает.

Через минуту директор отправился спать, не сказав ни слова о своем здоровье. Джордж объявил, что перед уходом ему следует привести в порядок священный письменный стол. Покончив с этим, он написал карандашом письмо. "Это меньшее, что я могу сделать", - серьезно сказал он себе. Он начал:

"ДОРОГАЯ МИСС ИНГРЭМ". —

"Черт возьми!— Она называет меня "Джордж", — подумал он и разорвал листок. -

"ДОРОГАЯ ЛОИС, я думаю, после того, что ты сказала, только благодаря тебе я решил участвовать в этом соревновании самостоятельно. Спасибо за совет. — С уважением, ДЖОРДЖ КЭННОН"

Он просмотрел сообщение.

- Примерно так, - пробормотал он.

Затем он посмотрел на часы. Они показывали 3.15, но перестали бить. Внизу письма он добавил: "В понедельник, в 3.30 утра". Он украл один из готовых конвертов Джона Оргрива с маркой.

Выходя из дома, он нечаянно хлопнул тяжелой входной дверью.

"Сделай им добро!" - сказал он, думая о проснувшихся спящих.

Теперь было совсем светло. Он опустил письмо в почтовый ящик за углом, и как только он безвозвратно это сделал, ему в голову пришла мысль: "Лучше бы я не ставил "3.30 утра", в этом есть что-то ужасно сентиментальное". Прохладный свежий воздух придал ему сил и вернул рассудок. Он поднял воротник своего пальто.

IV

Во вторник утром в клубе Даунс положил к его постели письмо, адресованное крупным, ярким и неаккуратным почерком. Только после того, как он внимательно изучил письмо, он понял, что оно от Лоис Ингрэм. Он вспомнил, что упоминал при ней, что живет в своем клубе "Пикерингз"; но он не придал значения этой детали, да и она, казалось, этого не заметила. И все же она, должно быть, заметила это.

"ДОРОГОЙ ДЖОРДЖ, я так рада. Завтра днем мисс Уилер собирается к сапожнику на Кондуит-стрит. Она всегда так долго там задерживается. Приходи выпить со мной чаю в "Нью Проссерз" на Риджент-стрит ровно в четыре. У меня будет полчаса. — Л.И."

В глубине души он притворился, что насмехается над этим письмом. Он сказал, что оно "похоже" на Лоис. Она спокойно предположила, что по ее знаку он, занятой человек, освободится в середине дня! Несомненно, письмо было результатом того, что он поставил "3.30 утра" на своем собственном письме. Чего мог ожидать парень?..

Сплошное притворство! На самом деле письмо польстило и взволновало его. Он подумал о галстуке, который наденет.

Той же почтой прибыла небольшая посылка: в ней были кольцо, несколько других украшений и все письма и записки, которые он когда-либо писал Маргарите. Он не хотел возвращать драгоценности; он не хотел получать письма обратно. Получение их каким-то образом унижало его. Конечно, она могла бы пренебречь этой тошнотворной условностью! Она была такой раздражающе добросовестной. Ее аккуратный, как у клерка, почерк на этикетке посылки вывел его из себя. Она тщательно сохранила каждый клочок послания от него. Он ненавидел смотреть на письма. Что он мог с ними сделать, кроме как разорвать? И жалкие безделушки, которые она носила, которые были частью ее? Что касается его, то он сохранил не все ее письма — ни в коем случае. В ящиках стола могло быть несколько. Ему придется их забрать и вернуть. Отвратительная работа! И он не мог попросить кого-либо другого сделать это за него.

Он был вынужден расспросить Лукаса о заведении Проссеров на Риджент-стрит, о котором, к сожалению, тот никогда не слышал. Он не стал так многословно просить Джона Оргрива об одолжении в виде часового перерыва. Теперь он покончил со своими статьями, хотя все еще находился в офисе по инерции, и поэтому сообщил Джону Оргриву, что, если у мистера Джона нет никаких возражений, он предлагает взять выходной на час. Мистера Энрайта на месте не было. Лукас смутно знал об этом рандеву, поскольку где-то встречался с Лоуренсин.

Снаружи заведение Проссера было ничем не отличимо от любой другой части Риджент-стрит. Но Джордж не мог ошибиться, потому что машина мисс Уилер была припаркована перед заведением, и Лоис ждала его в ней. Странная процедура! Она улыбнулась, потом нахмурилась и сурово вышла. Она почти ничего не сказала, и он обнаружил, что может отпускать только такие глупые замечания, как: "Надеюсь, я не опоздал?"

Новый Prosser's был грандиозным побочным продуктом производства шоколада. Фирма взяла ведущие идеи ведущих чайных компаний, обслуживающих миллионы людей в сотнях заведений, расположенных по шаблону, и доработала их с помощью того, что в ее рекламе называется "cachet". Цены в нем были не такими дешевыми, как в популярных заведениях, но их и нельзя было назвать дорогими. Джордж и Лоис протолкались через переполненный ряд шоколадных и кондитерских изделий мимо лестницы, на которой висело большое объявление: "Пожалуйста, держитесь правее". Это уведомление было необходимо. Наконец они пришли в главный зал под куполом с галереей между куполом и полом. Пол был устлан ковром. На многочисленных маленьких столиках были скатерти, цветы, столовое серебро и меню, перевязанные красной атласной лентой. Заведение было полно людей, люди сидели за столами, и люди ходили вокруг. Над перилами галереи виднелись шляпы и головы других людей. Люди все время входили и выходили. Десятки официанток в бледно-зеленой и белой одежде сновали взад и вперед, как инопланетяне и наемники. Жара, суматоха, гул и грохот были ужасающими. И откуда-то сверху полилась тонкая, пронзительная музыка в быстром и монотонном ритме.

- Места нет! - воскликнул Джордж, чувствуя, что наконец-то попал на настоящую арену борьбы за жизнь.

"О да!" - сказала Лоис с превосходящей уверенностью.

Ее безжалостно понесло по полу. По краю огромной комнаты, под галереей, располагалось несколько небольших ниш, обрамленных резными мавританскими арками из покрытого белой эмалью дерева. Из одной из них как раз выходили три человека. Она вошла внутрь и опустилась в плетеное кресло.

- Столик всегда найдется, - выдохнула она, оглядывая всю сцену с победной улыбкой.

Джордж сел напротив нее спиной к залу; он не мог видеть ничего, кроме Лоис и зеркального мира за ее спиной.

"Это один из принципов отца", - сказала она.

- Что именно? - спросил я.

- Столик всегда есть. Ну, ты же знаешь, он всегда есть.

- Должно быть, он очень мудрый человек.

-Так и есть.

-В чем его особенность?

Она воскликнула:

- Ты что, не знаешь отца? Разве мисс Уилер тебе не говорила? Или миссис Оргрив?

"Нет".

- Но ты должен знать отца. Отец - "парижанин" в " Санди Джорнэл".

Несмотря на упоминание об этой древней и очень достойной газете, Джордж испытал чувство разочарования. Он не испытывал особого уважения к журналистам, над которыми мистер Энрайт постоянно насмехался и которых он считал сплошь бедняками. Он представлял мистера Ингрэма, возможно, богатым финансистом—космополитом или богатым бездельником - но, во всяком случае, богатым, каким бы он ни был.

"Конечно, помимо этого, он выполняет много другой работы. Он пишет для Pall Mall Gazette и St. James Gazette. На самом деле он с гордостью хвастается, что пишет для всех газет, и он единственный мужчина, который это делает. Это потому, что его так любят. Все его обожают. Я сам его обожаю. Он мой большой друг. Но он очень строгий".

-Строгий?

- Да, - настаивала она, как бы защищаясь. - Почему бы и нет? Я бы хотела клубничное мороженое, лимонно-тыквенный пирог и мильфей. Не пугайся, пожалуйста. Я пещерная женщина. Тебе нужно привыкнуть к этому".

-Что такое пещерная женщина?

"Это что-то примитивное. Ты должна приехать в Париж. Если ты понравишься отцу, он сводит тебя на один из еженедельных обедов Англо-американского круга прессы. Он всегда так делает, когда ему кто-то нравится. Он казначей.... У вас нет пирожных "мильфей"? - потребовала она у официантки, которая подошла, чтобы обновить стол, и поставила корзинку с разнообразными пирожными.

- Боюсь, что нет, мисс, - ответила официантка, поняв странное слово ничуть не лучше Джорджа.

- Немного шумновато, не правда ли? Джордж оглянулся, когда официантка ушла.

Лоис серьезно сказала:

"Я просто люблю эти большие, шумные места. Они заставляют меня чувствовать себя живой".

Он посмотрел на нее. Она была очень хорошо одета — более стильно, чем любая девушка, которую он мог видеть в зеркале. Он не был уверен, был ли у ее желтых глаз легкий оттенок; если и был, то настолько слабый, что был почти незаметен. В них не было и следа застенчивости; они повелевали. Она не была девушкой, которую вы могли бы по-мужски защитить. Напротив, она защитила бы не только себя, но и других.

- У вас нет сливок? - резко бросила она официантке, принесшей лед, лимонный сок и чай Джорджа.

Инопланетная наемница на секунду враждебно встретила ее взгляд, а затем, поджав губы, ушла с молоком. В "Проссерз" официантки не носили кепок и теоретически были леди. Лоис не хотела слушать эту теорию; официантка была готова умереть за нее и унесла ее с собой целой и невредимой. Джордж предпочитал молоко сливкам, но ничего не сказал.

- Да, - продолжала Лоис. - Тебе следует приехать в Париж. Ты там был, не так ли? Я помню, ты мне рассказывал. Мы должны были вернуться на следующей неделе, но если Ирэн не поедет, я тоже не поеду. Она нахмурилась.

Джордж сказал, что непременно приедет в Париж.

Когда они уже почти приступили к богатому варварскому ужину, Лоис резко спросила:

"Почему ты написал посреди ночи?"

Иногда ее голос звучал еле слышно.

"Почему я написал посреди ночи? Потому что думал, что так и сделаю". Он говорил мастерски. Он не собирался подставлять ей щеку.

- О! - она мило рассмеялась. -Я не возражала. Мне это понравилось — ужасно. Это было как раз то, что я должен был сделать сам. Но ты мог бы рассказать мне все об этом. Я думаю, что заслуживаю этого, не так ли?"

Таким образом, он рассказал ей все об этом — как он все устроил, снял комнату, намеревался нарисовать свое имя на двери, намеревался заставить своих родителей провести отпуск на северо-восточном побережье для разнообразия, чтобы он мог изучить местность, намеревался работать как проклятый и т.д. Он с удовлетворением увидел, что это высокомерное, своенравное создание произвело впечатление.

Она сказала:

- А теперь послушай меня. Ты выиграешь это соревнование.

"Я не буду", - сказал он. "Но попробовать стоит, ради опыта — так говорит Энрайт".

Она сказала:

"Мне наплевать, что говорит Энрайт. Ты выиграешь это соревнование. Я всегда прав, когда чувствую... ну, ты знаешь.

На мгновение он поверил в чудесную, необъяснимую интуицию женщин.

- О! - воскликнула она, когда невидимый оркестр заиграл новую мелодию. - Ты знаешь это? Я впервые слышу это в Лондоне. Это мачиче. Его слышит весь Париж. Я думаю, это самая замечательная мелодия в мире ". Ее тело покачивалось, нога притопывала.

Джордж прислушался. Да, это была сводящая с ума мелодия.

- Так и есть, - охотно согласился он.

Она закричала:

- О! Я действительно люблю удовольствие! И успех! И деньги! А ты?

Ее глаза смягчились; они были полны желания, но в них было что-то откровенно чувственное. Это качество, быстро проявившееся, на мгновение сильно привлекло Джорджа.

Сразу же после этого она спросила, который час, и сказала, что ей пора идти.

- Я не смею заставлять Ирэн ждать, - сказала она. Теперь в ее глазах появился жесткий блеск.

На фулл-Риджент-стрит он усадил надменную девчонку в развернувшийся автомобиль Ирэн; он был горд, что его видели на месте преступления; втайне он наслаждался взглядами обычных, неудачливых людей. Уходя, он улыбнулся про себя, чтобы скрыть от себя собственное нервное возбуждение. Она была сущим наказанием. Внутри ее жизнь пылала. Он вспомнил замечание мистера Принса: "Вы, должно быть, произвели на нее сильное впечатление", или что-то в этом роде. Его посетила ошеломляющая мысль: "Я женюсь на этой женщине". Затем другая мысль: "Нет, если я это знаю! Она мне не нравится. Она мне не нравится. Мне не нравятся ее глаза".

Однако она чрезвычайно усилила в нем стремление к успеху. Он поспешил на работу. Дни тянулись слишком медленно, и все же они были слишком короткими для его задачи. Он не мог дождаться окончания срока. Его жизнь превратилась в гонку, в которой он не мог дышать. "Я выиграю. Я не могу победить. Это идиотизм. Я мог бы.... Энрайт несколько поражен. Да, его вдохновило отношение мистера Энрайта. Произвести впечатление на мистера Энрайта — ей-богу, это было нечто!


OceanofPDF.com

Глава IX - Конкуренция

*

Я

На лицевой стороне двери на третьем этаже дома на Рассел-сквер грязно-белой краской были выведены слова "Г.Э. Кэннон", а чистой белой краской - недавно добавленные инициалы "А.Р.И.Б.А.". Добавление триумфальных инициалов (указывающих на то, что Джордж поцеловал жезл Королевского института британских архитекторов, чтобы победить) переместило вывеску в целом из центра, значительно сдвинув ее вправо на зеленой лицевой стороне двери. В маленькой пустой комнате, вечером ранней весны 1904 года, Джордж сидел за обычным большим плоским столом архитектора. Он только что включил электрический свет у себя над головой. Он выглядел суровее и старше; он выглядел очень обеспокоенным, раздражительным, измученным. Он был худым и бледным; его глаза горели, а под глазами залегли темные круги; прическе довольно серьезно пренебрегали. Перед Джорджем лежало несколько больших планов, закрепленных на плотном картоне, верхняя поверхность которого имела небольшой выпуклый изгиб. Там были планы подвала проектируемой ратуши, первого этажа, здания на высоте двенадцати футов от земли, мезонина, первого, второго, третьего, четвертого и пятого этажей; эти планы были цветными. Далее, простым черно-белым шрифтом, был показан план крыши (с башней), продольный разрез по центральной оси, два других разреза, три фасада и перспективный вид всего здания. Всего семнадцать листов.

Объем работы казался огромным; от него кружилась голова; это заставляло Джорджа улыбаться с жутким удовлетворением от собственного усердия. Потому что он нанял очень мало помощников. Он был бы вынужден задействовать больше, если бы Корпорация не продлила на месяц срок отправки. Корпорация вела себя на редкость просвещенно. Его графики требуемого размещения (копия Джорджа была повсюду исписана карандашом и чернилами и серьезно порвана) были признаны превосходно составленными, а дополнительный циркуляр с ответами на вопросы конкурентов продемонстрировал ясность и широту взглядов, необычные для корпораций. Что еще более важно, Корпорация назначила второго эксперта для работы с сэром Хью Корвером. Короче говоря, это показало, что компания не находится ни в чьей власти и что то, чего она действительно и серьезно хотела, - это лучший дизайн, который могла создать данная профессия. Мистер Энрайт, действительно, почти признался, что сожалеет о том, что остался в стороне от грандиозного дела. Джон Оргрив выразил сожаление энергично и откровенно. В основном они оставляли Джорджа в покое, хотя иногда по ночам мистер Энрайт в маленькой комнате предлагал ценные решения некоторых проблем. В деталях он сурово критиковал дизайн Джорджа и изливал тонкую сатиру на своеобразие, которое заставило своенравного мальчика "осквернить" (слово из личного словаря Энрайта) творение эпохи Возрождения с сарацинскими тенденциями в оформлении арок и стеновых проемов.

Тем не менее мистер Энрайт с большим уважением относился к дизайну в целом, и как он, так и Джон Оргрив (который собрал по тайным каналам профессии большое количество фактов и слухов об усилиях различных конкурентов) высказали мнение, что у проекта есть все шансы попасть в число шести или десяти отобранных, авторам которых будет предложено представить окончательные проекты для получения окончательной награды. Джордж пытался быть обнадеженным, но, стараясь, он не мог обнадежиться. Невозможно было поверить, что он добьется успеха; эта идея была абсурдной; и все же в моменты, когда он не культивировал оптимизм, оптимизм пропитывал все его существо, и он был убежден, что не победить невозможно. Как непостижимо грандиозно! Его главной сплачивающей мыслью было то, что он взялся за гигантскую задачу и выполнил ее. Хорошо это или плохо, но он ее выполнил. Он сказал себе вслух:

"Я сделал это! Я сделал это!"

И то, что он действительно сделал это, было почти невероятно. Сами листы с рисунками были почти невероятны. Но они существовали там. Все было завершено. Заявление о том, что дизайн был личной работой Дж.Э. Кэннона, нарисованной в его собственном офисе его обычными сотрудниками, было там, в распечатанном конверте, официально предоставленном Корпорацией. Там была смета стоимости и размеры в кубах. Пояснительный отчет по дизайну, должным образом отпечатанный на машинке, был там. Ни в чем не было недостатка.

"Я сделал это! Я сделал это!"

И тогда, как бы он ни устал, совесть творческого художника и конкурента начала раздражать его и подстегивать. Перспективный рисунок не совсем удовлетворил - а время еще было. Точка обзора для перспективного рисунка находилась слишком высоко, и в результате благородство линий было несколько нарушено и, конечно же, уменьшился эффект башни. Ранее он начал другой перспективный рисунок с более низкой точкой обзора, но по ошибке отложил его в сторону. Он должен закончить первый и заменить его вторым. "Перспективный рисунок имел моральное значение; он оказал особое влияние на заседателей и комиссии. Ужасный, утомительный труд! Три, четыре, пять или шесть часов высококонцентрированной скуки. Стоило ли это того? Нет. Мистеру Энрайту понравился законченный рисунок. Он, Джордж, не мог вынести дальнейшего напряжения. И все же он не был доволен.... Пух! Кто сказал, что он не сможет справиться с дальнейшим напряжением? Конечно, он мог справиться с этим. Если он не посмотрит этому в лицо, его совесть будет обвинять его в трусости всю оставшуюся жизнь, и он никогда не сможет честно сказать: "Я сделал все, что в моих силах". Он легонько щелкнул пальцами и в одну секунду решил закончить первоначальный перспективный рисунок в своем самом изысканном стиле. Он закончит его как-нибудь ночью. Утром его можно будет смонтировать. Рисунки должны были отправиться на север в ящике завтра утром пассажирским поездом, и в пункте назначения их должен был встретить комиссионер, общий для нескольких конкурентов; этот комиссионер доставил бы их городскому клерку в соответствии с условиями. Через несколько минут Джордж был на работе, возбужденный, забывший обо всей усталости. Он говорил себе, что сбегает около восьми часов за отбивной или бифштексом. Работая, он понял, что был совершенно прав, отказавшись от второго рисунка; он удивился, что мог испытывать какие-то колебания; новый рисунок был бы неизмеримо лучше.

Мистер Хаим "шагнул вперед", осторожно постучав и с достоинством войдя. Отношения между этими двумя мало-помалу приобрели прежний, чисто формальный характер. Оба, казалось, забыли, что страстный гнев когда-то разделял их и соединял вместе. Джордж был молод и способен к забвению. Мистер Хаим победил его в борьбе и мог позволить себе забыть. Они вежливо беседовали, как будто у старика не было дочери, а у юноши никогда не было любовницы. мистер Хаим даже помогал с надписью на листах - не потому, что Джордж нуждался в его помощи, а потому, что гордость мистера Хаима за каллиграфию нуждалась в помощи. Отказаться от величественного предложения было бы равносильно оскорблению. Мистер Хаим постарел, но не сильно.

- Вас просят к телефону, мистер Кэннон.

- О! Черт возьми!... Спасибо!"

В конце концов, Джордж больше не работал в Lucas & Enwright, и мистер Хаим оказывал услугу.

Внизу, в большом офисе, уже разошлись все, кроме фактотума.

Джордж схватил телефонную трубку и резко призвал к вниманию.

- Это мистер Кэннон? - спросил я.

- Да. Кто там?

- О! Это ты, Джордж! Как приятно снова слышать твой голос!

Он узнал, но не сразу, голос Лоис Ингрэм. Он не был удивлен. На самом деле он подозревал, что нарушительницей порядка на работе должна быть либо Лоис, либо мисс Уилер, либо, возможно, Лоуренсин. Они втроем снова пробыли в Лондоне несколько дней, и он узнал от Лукаса, что на этот вечер была организована театральная вечеринка с участием зрителей неотразимой музыкальной комедии "Веселый огонек", Лукас и мсье Дефуркамбо должны были присутствовать на вечеринке. Джордж еще не видел Лоис с момента ее последнего возвращения в Лондон; с прошлого лета он видел ее всего дважды; за это время он не побывал в Париже. Тон ее голоса, даже преображенный телефоном, был ласковым. Ему нужно было придумать какой-нибудь подходящий ответ на ее поразительное дружелюбие и произнести его убежденно. Он попытался прочно удержать в своем сознании образ перспективы с ее бесчисленными сложностями и согласованностью их всех; казалось, что все это ускользает от него, и он не смел отпустить это.

- Знаешь, - сказала Лоис, - я приехала в Лондон только для того, чтобы отпраздновать отправку твоего рисунка. Я слышала, он замечательный. Разве ты не рад, что закончил это?"

"Ну, я еще не закончил", - сказал Джордж. "Я сейчас этим занимаюсь".

Что имела в виду девушка, говоря, что приехала в Лондон только для того, чтобы отпраздновать окончание его работы? Выдумка с ее стороны! Тем не менее, это польстило ему. Она была очень странной.

- Но Эверард сказал нам, что вы закончили немного раньше, чем ожидали. Мы рассчитывали увидеть вашу светлость завтра. Но теперь мы должны увидеться с тобой сегодня вечером.

-Ужасно жаль, что я не могу.

- Но послушай, Джордж. Ты действительно должен. Вечеринка закончилась. Мисс Уилер пришлось вернуться в Париж сегодня вечером, и Джулс не сможет приехать. Все расстроено. Квартира будет закрыта, и нам с Лорансин придется уехать завтра. Это ужасно раздражает. У нас все в порядке с ящиком, и Эверард приедет, и ты должен быть четвертым. У нас должен быть четвертый. Лорансин здесь, у телефона, и она говорит то же самое, что и я.

"Хотел бы я!" Джордж коротко ответил. "Послушай! Каким поездом ты едешь завтра? Я приду и провожу тебя. Тогда я буду свободен".

- Но, Джордж. Мы хотим, чтобы ты пришел сегодня вечером. В слабом голосе определенно слышались слезы. "Почему ты не можешь прийти? Ты должен прийти".

"Я не закончил ни одного рисунка. Говорю тебе, я сейчас над ним работаю. Это займет у меня половину ночи, а то и больше. Видишь ли, я просто нахожусь в самой гуще событий. Он говорил с легким раздражением — не столько из-за ее чрезмерной убедительности, сколько из-за того факта, что его мысли все больше и больше разделялись с рисунком. Вскоре он потерял бы нужное настроение и был бы вынужден воссоздать его, прежде чем возобновить работу. Насильственное, постепенное отвлечение его разума от страстно захваченной цели было пыткой. У него возникло непреодолимое желание швырнуть трубку и убежать.

Далекий скрипучий голос сменился на раздраженный:

- Ты ужасен. Ты мог бы кончить прямо сейчас, если бы захотел.

- Но разве ты не понимаешь? Для меня это ужасно важно.

Он был поражен, абсолютно поражен. Она не поймет. Она решила, что он должен пойти на музыкальную комедию, и ничто другое не имело значения. Все его будущее не имело значения.

- О! Тогда очень хорошо, - сказала Лоис с нескрываемой досадой. - Конечно, если ты этого не сделаешь, то не сделаешь. Но на самом деле, когда две девушки умоляют тебя вот так.... А нам завтра уезжать, и все расстроено!... Я действительно так думаю ... Однако, спокойной ночи.

- Сюда! Подожди секунду. Я приду примерно на час. Какой номер ящика?

- Четырнадцать, - ответил прерывающийся голос.

Сразу после этого она повесила трубку. Джордж был обижен и сбит с толку. Девушка была невероятно безжалостна. Она была зла. Почему он уступил? Только глупое чувство условности заставило его уступить. И все же он был большим презрителем условностей. Он снова поднялся наверх к перспективному рисунку. Он посмотрел на часы. Он мог поработать полчаса, прежде чем уйти одеваться. Нет, он не мог. Настроение испарилось. Перспектива ускользнула в другую вселенную. Он даже не мог взять ручку. Он ужасно, с отчаянием презирал себя за то, что уступил.

II

Несмотря на все это, он с удовольствием предвкушал театральный прием. Он хотел пойти; он был рад, что идет; воспоминание о Лоис в чайном дворце взволновало его. И он мог отказаться прислушиваться к своей совести и не позволять себе тревожно думать о будущем, как и большинство молодых людей. Его тайное, неприкрытое сладострастное рвение смягчалось только опасением, что после сцены по телефону Лоис может оказаться раздражительной и нелюбезной. Опасения оказались беспочвенными.

Из-за несовершенства клубной прачечной и порочной человечности Даунса он опоздал. Вспыхнула Веселая искра. Он нашел затемненный зрительный зал и светящуюся сцену. В полутемной ложе Лоис и Лоуренсин сидели впереди на позолоченных стульях. Лукас сел позади Лоуренсин, а позади Лоис был пустой стул. Ее жест, ее улыбка, ее взгляд, когда она повернулась к Джорджу и подняла глаза, были трогательными. Она была в восторге, увидев его; у нее было выражение лица ребенка, который получил то, что хотел, и совершенно забыл, что когда-либо дулся, визжал и топал ножкой. Она была полна решимости очаровать ее до предела. Ее глаза в полумраке были мягкими, с таинственным приглашением. Джордж оглядел ложу; он увидел богатые плащи девушек, развешанные рядом с блестящими мужскими шляпами, большое зеркало на стене, перламутровые театральные бинокли, шоколадные конфеты и цветы на малиновом подоконнике. Он был очень близок к мощно сложенной и в то же время пластичной Лоис. Он мог наблюдать, как меняются ее изгибы при дыхании; слабый аромат, которым она пользовалась, достигал его ноздрей. Со сдерживаемым восторгом он подумал: "Ничто в мире не сравнится с этим". Ему было наплевать на эффект перспективных рисунков или результат конкурса. Лоис, полуобернув к нему голову и устремив взгляд в мрачные дали зрительного зала, говорила вполголоса, не обращая внимания на представление. Он понял, что внезапный отъезд Айрин Уилер произвел необычайное впечатление, смутил и, в определенной степени, огорчил сестер, которые не могли этого объяснить и которых возмущало вынужденное возвращение в Париж немедленно. И он заметил в Лоис, уже не в первый раз, недовольство тем, что Ирен держала ее, Лоис, в стороне от основного течения ее, казалось бы, великолепной светской карьеры. Очевидно, что вечер, на котором единственными гостями были две девушки и юноша, совершенно неизвестные газетчикам, не мог быть важным событием в жизни такой женщины, как Ирен Уилер. В последний момент она бесцеремонно предоставила их самим себе, как бы разрешив им делать все, что им заблагорассудится, в пределах дозволенного в течение одной ночи и приказав им благоразумно вернуться домой завтра. Красноносый актер, засунув руки в карманы, застенчиво заковылял на сцену, и битком набитая публика, удовлетворенно перешептываясь, зааплодировала. Разговоры были прерваны. Джордж, ожидающий продолжения, обратил все свое внимание на шоу. Он почти ничего не знал о музыкальной комедии, находясь под влиянием того, что научило его презирать ее. Его отчим, например, мог очень саркастично отзываться о музыкальной комедии, и благодаря Энрайту и Джону Оргриву Джордж еще больше привил себе привычку к классической музыке, приобретенную еще в детстве дома, в Пяти городах. В предыдущем году, несмотря на то, что во время учебы его вызывали на экзамены, Джордж посетил в Ковент-Гардене постановку вагнеровского "Кольца", как мог бы посетить Великую мессу. Он знал поименно значительный процент из ста с лишним тем в "Кольце" и хвастался тем, что мог идентифицировать практически все сорок семь тем в "Мейстерзингерах". Он бредил Терниной в "Тристане". Он боготворил квартет Иоахима. Он был знаком со всеми популярными симфониями Бетховена, Шуберта, Шумана, Моцарта, Глазунова и Чайковского. Он даже часто посещал филармонические концерты, которыми тогда дирижировал композитор сентиментальных салонных баллад, и хотя он не поставил бы этого дирижера в один ряд с Рихтером или Генри Дж. Вудом, он все же верил, что каким-то образом, по волшебству священного имени Филармонического общества, создатель баллад в этом человеке умер в момент поднятия дирижерской палочки и был заменен серьезным и чувствительным артистом. Он привык слушать одни и те же музыкальные произведения снова, и снова, и снова, и все они были или почти все были очень прекрасными, бесспорно великими. Ему никогда не приходило в голову, что когда-то они были незнакомы и ему приходилось бороться за внимание людей, которые увлекались музыкой точно так же, как он увлекался музыкой. У него не было контактов с незнакомыми людьми. Незнакомые номера в программе вызывали у него неудовольствие. Он слышал сочинения Рихарда Штрауса, но ничего не мог из них понять, и его робкий, неискушенный вкус боялся, что они понравятся. Сам мистер Энрайт в основном враждебно относился к Штраусу, как и к большей части современной Германии, возможно, из-за новой архитектуры в Берлине. Джордж знал, что существуют молодые английские композиторы с такими именами, как Сирил Скотт, Бальфур Гардинер, Дональд Тови, — ведь он недавно видел эти имена на первой странице "Дейли Телеграф", — но он никогда не доходил до того, чтобы слушать их произведения. Он был совершенно уверен, что они и в подметки не годятся Вагнеру, и его подсознательная мысль заключалась в том, что им вообще свойственно сочинять музыку. Он не заметил, что Хьюго Вульф только что умер, как, впрочем, и того, что Хьюго Вульф когда-либо жил.

Тем не менее, этот возвышенный и исключительный приверженец "лучшей" музыки заранее не был настроен против The Gay Spark. Ему не терпелось насладиться этим, и он ожидал, что это ему понравится. "Веселая искра" уже пользовалась огромным авторитетом; она носила приятный, пленительный ярлык Вены, и на ней зарабатывались огромные суммы во всех столицах мира. Джордж не надеялся на бессмертные мелодии, но он ожидал утонченной, ритмичной веселости, а в "книге" - остроумного и космополитичного колорита, который вознесет произведение высоко над такими английскими музыкальными комедиями, какие он видел. Было невозможно, чтобы произведение столь универсальной и потрясающей моды не обладало неоспоримыми достоинствами.

Вид красноносого комика несколько шокировал Джорджа, который полагал, что красноносые комики остались в прошлом. Однако мужчина был искуплен тремя чрезвычайно красивыми и грациозными молодыми девушками, которые последовали за ним. Вокруг маленькой группы выстроились полукругом красивые создания в длинных юбках, за которыми располагался другой полукруг молодых людей в белых фланелевых костюмах; местом действия была улица в Мандалае. Красноносый комик начал с того, что пошутил по поводу своей тещи, а другой - по поводу лживых заявлений своей жене, объясняющих его ночные отлучки из дома, и еще одной - по поводу его состояния алкогольного опьянения. Три чрезвычайно красивые и грациозные молодые девушки безумно смеялись над красноносым комиком; они отвечали в том же духе. Они обняли его за шею и восторженно поцеловали, и вслед за этим он спел песню, смысл которой заключался в том, что все три чрезвычайно красивые и грациозные девушки профессионально занимались самым древним и устойчивым женским ремеслом; девушки множеством припевов подтвердили это определение своего статуса в обществе. Затем они танцевали вчетвером, и со всех концов зала раздались восторженные аплодисменты, за исключением полукруга европейских одалисок, по какой-то необъяснимой причине затерявшихся в Мандалае. Эти дамы, о несомненной физической привлекательности каждой из которых дирекции было известно, что они заполняли пять или шесть кабинок каждый вечер, не прилагали никаких усилий, чтобы скрыть, что все происходящее им ужасно наскучило. Самодостаточные в своей красоте, глубоко осознающие силу своей красоты, они соизволили время от времени вяло двигать рукой или ногой в соответствии с почтительными предложениями дирижера.

Вскоре после этого под бурные аплодисменты появилась сама the gay spark. Она играла роль жены военного офицера и демонстрировала в ней удивительную, ужасающую живучесть языка, ног и рук. Молодые люди в белых фланелевых костюмах окружали ее, и она могла флиртовать со всеми ними; она была в близких отношениях с красноносым комиком, а также с троицей восхитительных распутников, и ее жизненные идеалы, казалось, совпадали с их идеалами. Когда благодаря появлению неких денди, вертящих трости, и таинственному превращению бирманской улицы в парижское кафе эти идеалы были близки к осуществлению, в оркестре раздался мощный взрыв духовых инструментов, за которым последовал неистовый припев, несколько ударов ногами и всеобщее веселье, и занавес опустился в первом акте. Ее пришлось поднять четыре раза, прежде чем благодарные хлопки прекратились.

Зрительный зал засиял светом; он загудел от восторженного одобрения. Девственное лицо Лоуренсин озарилось восторгом, когда Лукас повернулась, чтобы пожать руку Джорджу.

- Отличная работа, не правда ли? - сказал Лукас.

- Да, - сказал Джордж.

Лукас, слишком довольный, чтобы заметить небрежность утвердительного ответа Джорджа, продолжал:

"Когда вы думаете, что они исполняют это в эту самую ночь в Санкт—Петербурге, Берлине, Париже, Брюсселе и, мне кажется, в Риме, но я не уверен - чудесно, не так ли?"

- Так и есть, - неопределенно ответил Джордж.

Хотя Эверард продолжал ему нравиться, теперь он определенно презирал его. У парня не было художественного восприятия; он был ребенком. Каким-то образом он сдал Экзамены и вскоре должен был стать младшим партнером в компании "Энрайт и Лукас". Джордж, однако, не завидовал мягкому положению Эверарда; он только жалел "Энрайт энд Лукас". Эверард часто уговаривал Джорджа почаще ходить на музыкальные комедии, намекая, что они были ужасно лучше, чем Джордж мог себе представить. Веселая Искра полностью выдавала Лукаса; она выдавала его способ существования.

- Не думаю, что тебе это нравится, - сказала проницательная Лорансин.

"Мне это нравится", - запротестовал Джордж. "А тебе нет?"

- О! Я, конечно, хочу, - сказала Лорансин. "Я знал, что должен".

Лукас, инстинктивно защищаясь, сказал:

"Второй акт намного лучше первого".

Надежды Джорджа, разбитые, но не сломленные, несколько восстановились. В конце концов, были один или два проблеска настоящих шуток и броскости в определенных выражениях; и искра обладала темпераментом в избытке. Вполне возможно, что следующий акт может оказаться забавным.

- Ты действительно выглядишь усталой, - сказала Лорансин.

"О нет, дорогой!" Лоис запротестовала. "Я думаю, он выглядит великолепно".

Она была безмерно счастлива в театре. Ложа была расположена очень удачно — с тех пор как ее купила Ирэн, — с одинаково хорошим видом на сцену и на полукруг лож. Взгляд Лоис блаженно блуждал по ложам, занятым веселыми вечеринками, и по оживленным партерным рядам. Она смотрела, и ей нравилось, когда на нее смотрели. Она купалась в блеске, безвкусице, роскоши и человечности, как в тонизирующем флюиде. Казалось, она плавает, извилисто и сладострастно погруженная в него, как в тепловатую воду, освещенную солнечным светом.

- Пожалуйста, возьмите шоколадку, - с готовностью пригласила она.

Джордж взял шоколадку. Она взяла одну. Они все взяли по одной. У всех была подсознательная гордость молодости, которая не осознает себя молодой. Каждый отличался от других. Джордж продемонстрировал сдержанность художника; Лукас - непринужденность ценителя мирских зрелищ; Лорансин - непоколебимую, католическую девичью невинность, которую ничто не может испортить. А властительницей была Лоис. Она расправила плечи; она томно наклонилась; она смотрела вверх, она смотрела вниз; она говорила тихо и громко; она смеялась и улыбалась. И в каждом движении, в каждом жесте и тоне она символизировала экстаз жизни. Она искала удовольствия, и она нашла его, и у нее не было запоздалых мыслей. Она была заразительна; перед ней было неотразимо и в то же время ужасно. Ибо Джорджу было неприятно размышлять о неистовстве ее инстинкта и о неистовстве его удовлетворения, во всяком случае, для Джорджа. Джорджу ее горящие глаза показались задумчивыми, трогательными в своей простоте. Он почувствовал к ней что-то вроде пугающей жалости. И он восхищался ею — она была чем-то определенным; она была чем-то великолепно откровенным; она действительно жила. Кроме того, она ему нравилась; ему нравился подтекст в ее взгляде. Своеобразные акценты, с которыми она говорила о загадке Айрин Уилер, были необычайно привлекательны для той части его натуры, которая была извращенной и утонченной. "По крайней мере, она не простушка", - подумал он. "И не притворяется таковой. Когда-нибудь я поговорю с ней".

Оркестр заиграл снова; свет погас. Лоис погрузилась в новое очарование, когда поднялся занавес, открывая залитые светом залы и лестницы ночного клуба. Второй акт был усилением и обострением тем первого. Что касается музыки, Джордж тщетно вслушивался в оригинальную мелодию, даже в мелодию, конец которой он не мог предсказать с самого начала; один или два очаровательных фрагмента мелодии, оживлявшие первый акт, были снова использованы во втором. Презрительный, вялый припев был тем же самым; то же самое трио восхитительных распутниц ласкало и целовало того же красноносого комика, который все еще находился в том же состоянии опьянения, и веселая искорка безудержно порхала по тем же эволюциям, преследуя те же простые идеалы. Шутка бесконечно вращалась вокруг одних и тех же центров-близнецов - алкоголя и похоти. Постепенно последнее приобретало все большее значение, и произведение превратилось в высокое и искреннее преклонение перед импульсом, силой которого одно поколение сменяет другое. Ни одна красивая и грациозная молодая девушка на сцене не бледнела перед непристойными остротами неутомимого комика; напротив, он оставался любимцем сцены. И так же, как он был любимцем сцены, он был любимцем и публики.

И если ни одна красивая и грациозная молодая девушка на сцене не побледнела, то и красивые и грациозные молодые девушки в зале тоже не побледнели. Вы могли видеть, как они счастливо сидят со своими отцами и матерями, двоюродными братьями, дядями и тетями, наслаждаясь зрелищем из полутемных партеров и лож в самой безупречной респектабельности. Лорансин, опершись локтями о бортик ложи, нетерпеливо наблюдала за происходящим, приоткрыв губы, и никогда не выказывала ни малейших признаков беспокойства.

Джорджу было не по себе; он был огорчен. Необычайное сочетание респектабельности и непристойной сексуальной демонстрации поразило его, но не расстроило. Если вся аудитория была готова это вынести, то он, безусловно, был готов. У него не было ни желания защищать людей от них самих, ни краснеть за других — кем бы они ни были. Если бы кто-нибудь обвинил его в святости, он бы возмутился этим обвинением, вполне обоснованно, и если бы остроумие The Gay Spark было остроумным, он бы наслаждался этим без всяких угрызений совести. Что огорчало его, что совершенно опустошало, так это грубость, убогость, дешевизна, серость и непривлекательное однообразие нескончаемых развлечений. Он зевнул, он не мог удержаться от зевоты; он зевнул всей душой. Лоис, должно быть, услышала, как он зевнул, но не пошевелилась. Он посмотрел на нее с любопытством, жалостью, размышляя, насколько она обязана своей роскошью Ирен Уилер и насколько мало "парижанке" из The Sunday Journal, — ведь он интересовался плодами журналистики. Видение его собственного кабинета и перспективного рисунка соблазнительно и непреодолимо возникло в его сознании. Он не мог оставаться в театре; он чувствовал, что если останется, то рискует упасть замертво, задохнувшись от скуки; а рисунок должен быть закончен; он не мог ждать; это было самое срочное дело в мире. И ни один человек в ложе не сказал ему ни слова о его великой задаче. Предплечье Лоис, закованное в браслет, лежало на передней панели ложи. Он бесцеремонно взял ее за руку.

-Пока-пока.

- Ты не пойдешь? - Прошептала она недоверчиво.

"Должен".

Он не дал ей возможности возразить. Одним движением он схватил шляпу и пальто и выскользнул из ложи как раз в тот момент, когда финал номера был неминуем и красноносый комик оценивал "гей спарк" на предмет нового белья с помощью гигантской фирменной сигары. Он не попрощался с Лорансин. Он не спросил об их завтрашнем отъезде. Но он был свободен.

В фойе таинственно разговаривала пара — женщина в розовом плюшевом костюме для балаи клинок. Клинок посмотрел на него, улыбнулся и покинул леди.

- Привет,ло, старина! Это был Бекингем Смит, который преуспевал в этом мире.

Они пожали друг другу руки.

- Ты ведь ушел из "Челси", не так ли?

- Да, - сказал Джордж.

- Я тоже. В последнее время нечасто вижу старую банду. Слышал что-нибудь о старом Принси в последнее время?

Джордж ответил, что нет. Беседа была закончена через мгновение.

"Вы должны прийти и посмотреть мое шоу — на следующей неделе", - крикнул Бак Смит вслед уходящему Джорджу.

- Я так и сделаю! - воскликнул Джордж.

Он быстро зашагал к Рассел-сквер, горя нетерпением снова погрузиться в работу. Чувство усталости покинуло его. Время, казалось, пролетало мимо него, и он мчался навстречу неизвестной судьбе. Накануне он получил ободряющее, вызывающее, сардоническое письмо от своего отчима, в котором говорилось о политике и предвидел новую эпоху для страны. Эдвин Клейхэнгер был радикалом того типа, который встречается только в Центральных Графствах и на Севере. В течение многих лет у партии Клейхэнгера, которой он был страстно предан, не было ни боевого клича, ни программы, достойной ее традиций. Растущий успех кампании против протекционизма и определенные признаки того, что притоку китайской рабочей силы в Южную Африку можно эффективно противостоять, взволновали провинциала средних лет, ныне члена городского совета, и он сумел донести огонь до Джорджа. Но у Джорджа, хотя он твердо разделял взгляды своего отчима, получившаяся в результате праведная энергия была направлена на архитектурное творчество.

III

Обстоятельства, при которых примерно месяц спустя Джордж обедал с семьей Ингрэм в их квартире на улице Атен, недалеко от вокзала Сен-Лазар в Париже, выглядели предельно просто и обыденно. Он ездил в Стаффордшир отдохнуть и вернулся не отдохнувшим. А потом мистер Энрайт предположил, что ему было бы полезно съездить в Париж, даже одному. Он поехал, не имея никакого плана, но тщательно подготовившись к тому, чтобы ему телеграфировали о результатах соревнования, которые ожидались ежедневно. К этому времени он был очень серьезно убежден, что нет никакой надежды попасть в число шести или десяти избранных, и предпочитал узнавать новости вдали от Лондона, а не в нем; он чувствовал, что не сможет предстать перед Лондоном в день или назавтра поражения, которое, конечно, сделало бы его юношескую дерзость смешной.

Он прибыл в Париж в среду вечером и снял комнату в maison meublée на улице Сез. У каждого неопытного путешественника в Париже есть друг, который знает жилье в Париже, которое, по его утверждению, лучше и дешевле любого другого жилья, а которое таковым не является. Дом на Рю де Сез был экономическим раем Бакингема Смита, с которым Джордж снова столкнулся на выставке Букингема Смита. Бекингем Смит, более половины картин которого отмечены красной печатью с надписью "Продано", счел оправданным позировать младшему Джорджу как эксперту—космополиту, тем более что его мнение о современном французском искусстве менялось. Джордж провел три одиноких и унылых дня в Париже, проявляя интерес к музеям, архитектуре и французской опере и совершая безумства. Ближе к концу третьего дня, в субботу, он неожиданно отправил трехпенсовую экспресс-записку Лоис Ингрэм. Он позвонил бы, если бы осмелился воспользоваться французским телефоном. В воскресенье утром камердинер в фартуке сообщил ему, что месье просят к телефону, и ему пришлось воспользоваться телефоном. Лоис сказала ему, что он должен прийти на ленч, а потом его сопроводят на скачки. Уныние мгновенно сменилось веселым возбуждением. Гордясь тем, что разговаривал по французскому телефону, он начал романтически представлять интерьер парижского дома — он не видел ничего, кроме студии или около того, с мистером Энрайтом, - и трепетал от перспективы воскресных скачек. Он не просто никогда не видел воскресных скачек — он вообще никогда не видел скачек. Возможно, он сознавал неподдельный интерес к Лоис и ее окружению, но что больше всего удовлетворяло и льстило ему после одиночества, так это сам факт наличия связей в обществе в Париже.

Дом Ингрэмов располагался на четырех пролетах голой дубовой лестницы, довольно подметенной, в простом доме с плоским фасадом. Дверь дома открыла смуглая, неопрятная, растрепанная, без шапочки, толстая девушка в пышном фартуке, ослепительно белом с прямоугольными складками, который, очевидно, только что достали из ящика стола. Фамильярно и дружелюбно улыбаясь, она провела его в маленькую скромную гостиную, где находились Лоис, ее отец и мать. Лоис была загадочной и неразговорчивой. Мистер и миссис Ингрэмы были простодушны, словоохотливы и непринужденны. У обоих блестели глаза. Миссис Ингрэм был довольно плотным, седым и маленьким человеком и носил скромное недорогое голубое платье, расшитое у горловины в моррисовской манере, совсем не по моде. Она говорила тихим голосом, улыбалась сама себе с благожелательностью, не лишенной сардонической нотки, и часто смотрела в пол или в потолок. Мистер Ингрэм, очень стройный и опрятный, был такого же роста, как его жена, и казался еще меньше. Он говорил много и довольно забавно, несколько жеманным тоном, как бы извиняясь, искренне желая понравиться. У него было чрезвычайно светлое лицо, и его молодость была поразительной. Его золотистые волосы и идеальные зубы могли принадлежать мальчику. Джордж сразу же подружился с этими двумя. Но никто не мог быть менее похож на его предвзятый образ "парижанина", чем мистер Ингрэм. И он ни капельки не мог понять, откуда и как у такой пары появилась их дочь Лоис. Лорансин была для них гораздо более понятным отпрыском.

Столовая была еще менее просторной, чем гостиная, и такой же непритязательной. Мебели повсюду было немного, но были одна или две дорогие безделушки и множество фотографий с автографами. Несколько фотографий тоже были подписаны, и они привлекали внимание. Салфетки на столе, за исключением салфетки Джорджа, лежали кольцами, и каждое кольцо отличалось от других. Салфетка Джорджа производила впечатление богатой, жесткой, блестящей родственницы остальных. Очевидно, в этом доме ежедневно практиковалось долгое искусство сводить концы с концами. Джордж рос беззаботным и счастливым, несмотря на крайнюю озабоченность, которую могла развеять только телеграмма. У него было острое ощущение, что он находится за границей. Множество дверей, обшивка дверей панелями, узкие доски дубового пола, лепнина карнизов, форма окон, вид на внутренний двор из столовой и на чердаки и каминные решетки из гостиной, закрытые антрацитовые печи вместо каминов, посуда, винные бутылки, горчица, серая соль, необычные жесты, улыбки и восклицания неопрятной горничной - все эти странные детали очаровали его и очень привлекли внимание. ярко выраженный, приятный, честный, обнадеживающий английский язык хозяина и хозяйки.

Только после того, как остальные расселись за трапезой, появилась Лорансин. Она была великолепной и привлекательной девственницей, ширококостной, физически немного неуклюжей, откровенной. Как изысканно и нелепо она покраснела, пожимая руку Джорджу! С каким восхитительным притворно-яростным оскалом и покачиванием головой она хмурилась в ответ на упреки матери в опоздании! В этой семье знали, что такое близость, но не церемонии. Лоуренсин села слева от отца; Джордж был рядом с ней, справа от миссис. Справа от Ингрэм. Лоис заняла всю противоположную сторону стола.

- Он знает? - Спросила Лорансин и, повернувшись к Джорджу, спросила: - Ты знаешь?

-Чтознаешь?-спросиля

- Тебе лучше сказать ему, папа. Ты любишь поговорить, и он должен знать. Я не смогу есть, если он этого не сделает. Было бы так нелепо сидеть здесь и притворяться.

Миссис Ингрэм посмотрела вверх, на угол потолка, и слабо улыбнулась.

- Ты могла бы, - сказала она, - для начала спросить мистера Кэннона, особенно ли ему хочется, чтобы на него легла тяжесть твоих секретов, мое дорогое дитя.

- О! Особенно мне, - сказал Джордж.

"В этом нет секрета — по крайней мере, скоро не будет", - сказала Лорансин.

Одновременно заговорила Лоис:

"Моя дорогая мама, пожалуйста, зови Джорджа Джорджем. Если мы будем называть его Джорджем, ты не сможешь называть его мистером Кэнноном".

"Я вполне признаю", миссис Ингрэм ответила своей старшей дочери: "Я вполне допускаю, что вы с Лорансин имеете право критиковать мои отношения с мужем, потому что он твой отец. Но я предлагаю вести свои дела с другими мужчинами только в соответствии со своими собственными представлениями, и любое вмешательство будет встречено с негодованием. У меня была плохая ночь, опять из-за гаража, и я не чувствую себя в силах позвонить Джорджу Джорджем. Я знаю его всего около двадцати минут. Более того, меня могут неправильно понять, не так ли, мистер Кэннон?

- Ты мог бы, - сказал Джордж.

- Сейчас же, папа! - Останови меня! - предостерегла Лоуренсин.

Мистер Ингрэм, обращаясь к Джорджу, начал:

- Лорансин страдает тяжелой формой застенчивости...

- Я не знаю, папа.

"Это болезнь, сродни тщеславию. Иногда ее страдания настолько сильны, что она не может сидеть прямо и вынуждена обвивать ногами ножки стула. Нам всем очень жаль ее. Единственное обращение - это жестокая откровенность, как она сама отстаивает—"

Лорансин вскочила, нависла над отцом и закрыла ему рот рукой.

- На этой простой руке, - сказал мистер Ингрэм, схватив ее, - скоро будет кольцо. Лорансин помолвлена и собирается замуж.

- Это не так, отец. Она снова села.

- Ну, это не так. Но ты станешь им, я полагаю, к сегодняшнему вечеру. Молодой человек по имени Лукас написал Лорансин этим утром, в определенном смысле, и он также написал мне. Лорансин видела мое письмо, а я видел ее. Но в моем конверте было только одно письмо. Было ли в ее конверте больше одного письма, написано ли послание, которое я видел, стилем, обычно применяемым в нынешнюю эпоху, было ли оно составлено специально для того, чтобы быть показанным мне, я не знаю, и благоразумие и благородные чувства джентльмена запрещают мне допытываться. Однако..."

В этот момент Лорансин схватила салфетку отца с его колен и положила на свою.

Однако мы с женой встретились с этим мистером Лукасом, и поскольку наше мнение о нем не совсем неблагоприятное, дело было удовлетворительно и быстро улажено — еще до того, как я принял ванну; мы с Лорансин потратим вторую половину дня на написание соответствующих сообщений мистеру Лукасу. Я готов показать ей свой за шиллинг, но сомневаюсь, что за пять фунтов я смогу увидеть ее. И все же она всего лишь писатель-любитель, а я профессионал".

Последовало короткое молчание, а затем Джордж неловко сказал:

- Я поздравляю старину Лукаса.

- Эта новость, должно быть, чрезвычайно удивила вас, - заметил мистер Ингрэм. - Должно быть, для вас это стало полной неожиданностью. На самом деле вы, несомненно, находитесь в состоянии, известном поденщицам как состояние, при котором вас можно сбить с ног пером.

- О! Вполне! Джордж согласился.

Тем не менее, несмотря на свой легкий тон, он сожалел о помолвке. Он не думал, что Лукас достоин этой великолепной девушки. Ему было жаль ее. В этот момент она смело посмотрела ему в лицо и улыбнулась. На ее лице появился потрясающий темно-красный румянец. Где-то в этой девушке была женщина! Странное явление! И еще одно странное явление: если Лорансин стеснялась, то Джордж тоже стеснялся; и он избегал смотреть Лоис в глаза! Почему? Он задавался вопросом, были ли обстоятельства, при которых он приехал в Париж и переступил порог дома Ингрэмов, такими простыми и заурядными, какими они кажутся на первый взгляд.

"Лорансин, - сказала ее мать, - верни отцу салфетку!"

- Мой упал.

- Не бери в голову, моя дорогая, - очень доброжелательно сказал мистер Ингрэм, наклонился и взял салфетку Лорансин, которую оставил себе. "А теперь, - продолжил он, - когда серьезная операция закончена и пациент вне опасности, не могли бы мы несколько минут поговорить о чем-нибудь другом?"

- Я действительно так думаю! - Воскликнула Лорансин, внезапно повеселев. "Джордж, когда ты узнаешь о конкурсе?"

- Я могу в любую минуту, - сказал он.

Все они сочувственно заговорили с Джорджем на новую тему.

После ленча Лоис исчезла. Она вернулась в великолепном виде на скачки, когда в гостиной уже давно закончился кофе.

- Почему ты не готова, Лора? спросила она.

- Я не пойду, дорогая.

- Лоис, - увещевал мистер Ингрэм, - не забудь, что вторую половину дня мы проведем за литературным сочинением.

"Это не так", - возразила Лорансин. "С таким же успехом я могу сказать вам, что написала все, что намеревалась написать в виде писем за один день. Но я не хочу уезжать, правда, Лоис, дорогая.

- Нет. Она хочет подумать, - объяснила миссис Ингрэм.

Лоис поджала губы, а затем взглянула на себя в большое зеркало над антрацитовой плитой. Она выглядела слишком богатой и сложной для этой простой гостиной.

Внизу, на улице, послышались звуки рожка.

- Вот и он! - воскликнула Лорансин.

Она открыла окно, выбежала на балкон и перегнулась через него; затем заглянула в комнату и кивнула. Джордж предположил, что организатором ипподрома была Ирен Уилер, и он не ошибся. За ним и девочками прислали автомобиль Ирен. Миссис Уилер была приглашена на прогулку. Ингрэм убедил его прийти снова на следующий день, и он горячо пообещал, что придет. "Роман" миссис Ингрэм с ним быстро развивался.

"Но я надеюсь, что тогда вы будете называть меня Джорджем", - добавил он.

"Я могу!" - сказала она. "Я могу! Я могу пойти еще дальше".

Лоис и Джордж молча спустились по лестнице. Он не видел ее и не писал ей с того вечера, когда в комедии он так внезапно покинул ложу. Раз или два у Ингрэмов ему казалось, что она может рассердиться на него за этот бесцеремонный уход. Но это было не так. Искренний вздох облегчения, который она испустила, достигнув подножия бесконечной лестницы, и ее не менее искренняя улыбка не оставляли никаких сомнений.

Приветливая улыбка шофера, казалось, свидетельствовала о том, что он очень привязан к мисс Ингрэм. Он прикоснулся к шляпе, поклонился и что-то долго говорил ей по-французски. Лоис нахмурилась.

"Похоже, мисс Уилер не чувствует себя в силах выйти сегодня днем", - перевела она Джорджу. - Но она настаивает, что мы все равно воспользуемся машиной.

- Она больна? - спросил я.

- Она лежит, пытается заснуть.

- Ну, тогда, я полагаю, нам лучше воспользоваться машиной, не так ли?

Лоис серьезно сказала:

-Если ты не возражаешь, то и я не возражаю.

IV

В Лонгчемпсе солнце самым искренним образом и с любовью благословило тщательно продуманное осквернение английского шаббата. Изящно украшенные трибуны, флаги, газоны, террасы, аллеи, кабинки, доски объявлений, бескрайнее пестрое море шляп и лиц в отдаленных, более дешевых частях Ипподрома были омыты нисходящими, ласкающими потоками сладострастного, теплого солнечного света. Сам воздух казался светящимся. Очарование солнца было непреодолимо; оно подавляло опасения и печальные воспоминания, стирая на мгновение все, что было или могло быть несчастливым в прошлом или в будущем. Джордж уступил этому. Он оставил свои размышления о неудовлетворительности пользования чужой машиной в отсутствие владельца, о мистере и миссис Незнание Ингрэмом того факта, что их дочь уехала с ним одна, совершенное безразличие Лоис к этому факту, помолвка Лоуренсин с мужчиной, не равным ей по достоинству, странное, неприятное влияние помолвки Лоуренсин на его отношение к Лоис и, наконец, в высшей степени соперничество. Он отдался яркому теплу, как животное, и забыл обо всем. И он стал частью удивительного и сложного великолепия этой сцены, гордился ею, даже ставил это в заслугу (Бог знает почему!) и постепенно перешел от замкнутого изумления к мягкому, спокойному принятию чудес чувственного блаженства, которые могла предложить цивилизация.

В конце концов, он был рожден для такого опыта; это было его право; и он был равен им. Тем не менее, его убежденность в чудесном, к счастью, не пострадала. Что было подорвано, так это его убежденность в собственной культуре. Он постоянно думал, что знает все или может все вообразить, и постоянно испытывал шок от неуверенности; но шок от воскресенья в Лонгчемпсе был чрезмерным. Он совершенно не мог представить себе скачки; он представлял себе организм, возможно, блестящий, но варварский, без формы и стиля; он представлял себе гротескные контрасты убожества, негодяйства и моды; он представлял себе дело преимущественно лошадиное и мужское. Реальность не соответствовала действительности; она превосходила его воображение; это болезненно демонстрировало его тощую грубость. Ипподром был столь же формализован и стилистичен, как итальянский сад; единственными контрастами были элегантность одного перед другим; лошадей не было видно, разве что иногда вдалеке, когда под своими всадниками они проносились мимо какого-нибудь темного фона размытым пятном основных цветов с раскатами приглушенного грома; и преобладали женщины, а не мужчины.

Войдя на Ипподром, Джордж и Лоис встретили группу модно одетых женщин, и он подумал: "Вот кучка веселых, хорошо одетых". Но когда перед ним открылась заповедная территория, он не увидел никого, кроме модно одетых женщин. Они были там не сотнями, а тысячами. Они сидели рядами на трибунах; они толкали друг друга на лестницах; они заполонили аллеи и лужайки. Мужчины рядом с ними были ничтожны. И они были не только модно и очень модно одеты — все их платья, и все их шляпы, и все их зонтики, и все их ботинки были новыми, сверкающими, безукоризненными; были сложными и дорогими; никто не боялся солнца. Представление о том, во что обошлись эти бесчисленные цветные туалеты в тяжелом труде, стежок за стежком, в зловонных мастерских и в усталости бледных, трудолюбивых созданий, было поистине устрашающим. Но это не могло умалить сценического триумфа. Живописный триумф блестяще оправдал себя и без всяких придирок доказал, что земля - величественное, опьяняющее место, а Лонгчемпс под солнцем - непревзойденный рай для чувств.... Ах! Эти женщины были законченными — продуманными до мельчайших деталей: прически, ручки от зонтика, шляпной булавки, украшений, сумочки, шнурка для ботинок, перчаток, чулок, нижнего белья. Каждый из них был продуктом многих скоординированных искусств. Каждый из них имел высокую цену. И их были тысячи. Они были дешевы, как барвинки. Джордж подумал: "Это Париж".

Он сказал вслух:

- Кажется, здесь появилось много новой одежды.

Очевидно, для Лоис его тон был слишком взволнованным, недостаточно небрежным. Она ответила в своей снисходительной манере, которую он терпеть не мог:

"Мой бедный Джордж, учитывая, что это открытие весеннего сезона и место, где демонстрируются все новинки весенней моды, — чего ты ожидал?"

Этот болван не знал, что он присутствовал на торжественном мероприятии, признанном таковым экспертами во всем мире одежды. Но Лоис знала все эти вещи. Она сама примеряла новый туалет, спонсором которого, несомненно, была Ирен Уилер. Она могла самостоятельно держаться на террасах вместе с остальными. Теперь она разительно отличалась от дочери из простого дома на улице Атен.

Глаза великолепных женщин вызывали у Джорджа антипатию, потому что он, казалось, замечал в них антипатию - не к себе, а к мужчине в себе. Эти женщины, хотя, судя по их взглядам, они в значительной степени не доверяли и презирали друг друга, производили впечатление людей, объединившихся сексуально против целого пола. Ситуация была очень противоречивой. Они украшали себя, чтобы привлечь весь пол, и все же они, казалось, возмущались необходимостью и инстинктом привлекать. Они с тайным отвращением подчинились таинственной и высшей связи, которая неумолимо удерживала полы вместе. И хотя они склонялись к тому, чтобы очаровать, хотя намеренно добивались внимания, у них все еще был уверенный вид завоевателей. Их глаза говорили о том, что они знали, что они незаменимы, что им отведена трансцендентная роль, что от них не укрылась никакая низость враждебного пола, и что они намеревались использовать свое положение в полной мере. Эти латиноамериканки демонстрировали логику, элегантность и откровенность, недоступные англосаксам. Их глаза говорили не о том, что они были разочарованы, а скорее о том, что у них никогда не было иллюзий. Они признали факты; они признали все - экономическую зависимость, уловки, намерение воспользоваться любым преимуществом, безжалостный эгоизм. У них не было стыда за порочность, которую они в равной степени разделяли с неизбежным и желанным врагом, И именно самые молодые из них, скрываясь за томностью, мягкостью и приглашением, лживыми и непреодолимыми, торжествующе смотрели на врага: "Вы - жертвы. Мы испытали нашу силу и вашу немощь". Они были героями. В ярком воздухе витало ощущение меланхолии и обреченности, когда две враждебные силы, неразделимые, неразрывно вовлеченные друг в друга, наблюдали за противником в вечном конфликте. Джордж почувствовал это влияние на себя, на Лоис, на всю сцену в целом. Глаза самых женственных женщин в мире, лишенные их улыбок и соблазна, открыли ему нечто такое, что ознаменовало определенное изменение в его оценке некоторых высших земных ценностей.

Лоис сказала:

- Возможно, в отеле вас ждет телеграмма.

"Ну, я могу подождать, пока не вернусь", - решительно ответил он.

Он подумал, глядя на нее рядом с собой:

"Она такая же, как эти француженки!" И он почему-то почувствовал гордость.

- В этом нет необходимости, - сказала Лоис. - Если хотите, мы можем позвонить из-под трибуны.

- Но я не знаю этого номера.

- Мы, конечно, можем почерпнуть это из книги.

- Не думаю, что смогу воспользоваться этими французскими телефонами.

- О! Бедный мой мальчик, я позвоню тебе, если только ты не хочешь рисковать, зная худшее.

Да, ее тон был тоном незнакомой женщины. И именно она жаждала результата соревнования.

Взяв себя в руки, он покорно попросил ее позвонить ему, и она согласилась восхитительно приятным голосом. Казалось, она знала всю географию Ипподрома. Она очень по-деловому заперла телефонную будку. Войдя в каюту, она сказала Джорджу:

"Я спрошу их, пришла ли телеграмма, и если пришла, я попрошу их вскрыть ее и прочитать мне по буквам - конечно, это будет по-английски.... А?"

Через полуоткрытую дверь каюты он наблюдал за ней и прислушивался. Она быстро перелистала большим пальцем грязные и разорванные страницы телефонной книги. Она говорила в трубку очень четко, коротко и властно. Джордж мог мысленно перевести то, что она говорила — его твердая решимость выучить французский завела его так далеко.

- От месье Кэннона, одного из ваших клиентов, месье Кэннона из Лондона. Для него пришла телеграмма?

Она ждала. Убогость общественной ложи усиливала эффект ее юной и гордой элегантности и аромата ее духов. Джордж ждал, униженный ее превосходством в искусстве жизни, и с тревогой говорил себе: "Возможно, через мгновение я узнаю результат", почти дрожа.

Она повесила трубку и, взглянув на Джорджа, покачала головой.

- Там ничего нет, - пробормотала она.

Он сказал:

- Это очень странно, не так ли? Однако...

Когда они вышли из-под арки большой трибуны, Лоис остановил высокий, довольно красивый еврей, который, поприветствовав ее жестом, который Джордж счел французским преувеличением жестов, тем не менее обратился к ней конфиденциальным тоном по-английски. Джордж, с британской сдержанностью ответив на приветствие, отошел в сторону и благоразумно отвернулся от пары. Он не мог слышать, о чем шла речь. Через несколько минут Лоис присоединилась к Джорджу, и они вернулись в толпу и на солнце. Она ничего не сказала. Она не произнесла ни слова. Только когда число участников определенной гонки возросло, она заметила:

- Это Гран-при Кадрана. Это главная гонка дня.

И когда это закончилось, под одобрительные крики, которые разнеслись по полю, как огонь по сухому кустарнику, она добавила:

- Думаю, мне пора возвращаться. Я сказал шоферу быть здесь после Гран-при Кадрана. Который точно сейчас час?"

Они сидели бок о бок в длинной открытой машине, лицом к бесформенной спине шофера. Миновав Каскад, машина свернула на Аллею Лоншам, которая вела по абсолютно прямой линии длиной в две мили к Порт-Майо и городу. Весна украсила великолепную лесистую аллею. Боковые аллеи, проходы бесконечного нефа, были усеяны гуляками, влюбленными и самыми респектабельными семьями, наполовину скрытыми среди черных ветвей и отблесков нежной зелени. Автомобили и кареты двигались по главной аллее с разной скоростью. Количество старинных кэбов, запряженных лошадьми, постепенно увеличивалось, пока после пересечения с Аллеей Королевы Маргариты они не заполонили обширную дорогу. Казалось, что все скромные и потрепанные аристократы Парижа, которые могли позволить себе такси, взяли такси. Почти каждое такси было перегружено. Вид этого огромного жалкого стремления обездоленных к веселью, отвлечению внимания и весеннему настроению усилил смутную грусть Джорджа из-за толпы на скачках, молчания Лоис и отсутствия новостей о соревнованиях.

Наконец Лоис сказала, нахмурившись — без сомнения, непроизвольно:

- Думаю, мне лучше рассказать вам сейчас. Айрин Уилер покончила с собой. Застрелилась. Она сжала губы и посмотрела на дорогу.

Джордж испуганно вскрикнул. Он ни на секунду не мог поверить в эту поразительную новость.

- Но откуда ты знаешь? Кто тебе сказал?

- Человек, который разговаривал со мной на большой трибуне. Он корреспондент лондонского "Курьера"— друг отца, конечно.

Джордж запротестовал:

- Тогда почему, ради всего святого, ты не сказала мне раньше?... Застрелилась! За что?

- Я не говорил тебе раньше, потому что не мог.

Вся буйная натура Джорджа вырвалась на поверхность, когда он грубо сказал:

"Конечно, ты мог бы!"

"Говорю вам, я не могла!" - воскликнула она. "Я знала, что машина будет у нас только после Гран-при Кадрана. И если бы я сказал тебе, что не смог бы вынести хождения по тому месту три четверти часа. Нам нужно было поговорить об этом. Я бы этого не вынес. И поэтому тебе не нужно сердиться, пожалуйста.

Но голос ее не дрогнул, и глаза не заблестели.

- Я раздумывал, сказать ли мне об этом шоферу сразу или позволить ему самому разобраться.

"Я должен позволить ему узнать это", - сказал Джордж. "Он не знает, что ты знаешь. Кроме того, это может помешать ему вести машину.

- О! Я бы не возражала, если бы он вел машину, - презрительно пробормотала Лоис.

V

Когда неосведомленный шофер с размаху проехал под маркизой показного бледно-желтого дома на авеню Гош, где снимала квартиру Ирен Уилер, мистер Ингрэм и полицейский агент стояли на ступеньках, но больше никого поблизости не было. Маленький мистер Ингрэм встревоженно вышел вперед, его глаза увлажнились, а лицо исказилось от боли и огорчения.

- Мы знаем, - сказала Лоис. - Я встретила мистера Кардоу в Лонгчемпсе. Он знал.

Боль и отчаяние мистера Ингрэма, казалось, усилились.

Помолчав, он сказал:

- Альфред немедленно отвезет тебя домой, дорогая. Alfred, vous seriez gentil de reconduire Mademoiselle à la rue d'Athènes." У него был такой вид, словно он умолял любезного шофера. "Мистер Кэннон, мне особенно нужно сказать вам несколько слов".

- Но, отец, я должна войти! - взмолилась Лоис. — Я должна...

- Ты немедленно отправишься домой. Пожалуйста, пожалуйста, не усугубляй мои трудности. Я сам вернусь домой как можно быстрее. Здесь ты ничего не сможешь сделать. Печати были наложены".

Лоис молча вздернула подбородок.

Затем мистер Ингрэм повернулся к полицейскому агенту, заговорил с ним по-французски и убедительно указал на машину; полицейский агент разрешающе кивнул. Шофер с наигранной отстраненностью, достойной величайших дней камердинерства, уехал, оставив Джорджа позади. Мистер Ингрэм спустился по ступенькам.

- Я думаю, мы могли бы сходить в кафе, - сказал он тоном, который рассеял опасения Джорджа относительно обсуждения уместности посещения скачек без сопровождения.

Они сели на террасе большого кафе недалеко от площади Терн, в нескольких сотнях ярдов от авеню Гош. Кафе было почти пусто, горожане находились либо в Булонском лесу, либо на главных бульварах. Мистер Ингрэм с грустью заказал бокалы. Официант, хлопая своим длинным фартуком, громко позвал, входя: "Две блондинки, две." Джордж протянул сигареты.

- Мистер Кэннон, - начал мистер Ингрэм, - мне хотелось бы рассказать вам одну удивительную и печальную историю. Я только что ее услышал. Это ошеломило меня, но я должен выполнить свой долг. Он помолчал.

- Конечно, - смущенно ответил Джордж, не зная, что сказать. Он чуть не покраснел, когда, пытаясь казаться непринужденным, небрежно оглядел ряды стульев и мраморных столов, а также редкое движение в этом сонном Заведении.

Мистер Ингрэм продолжил.

Когда я впервые познакомился с Айрин Уилер, она изучала здесь искусство. Я тоже. Но я, конечно, уже был женат и старше ее. Сколько именно ей было лет, я бы не хотел говорить. Однако я могу совершенно искренне сказать, что ее внешность почти не изменилась за эти девятнадцать лет. Она всегда утверждала, что ее родственники в Индианаполисе были богаты — или, по крайней мере, имели деньги, но что они были очень скупы по отношению к ней. Она жила самым простым образом. Что касается меня, мне пришлось бросить искусство ради чего-то менее капризного, но, по совести говоря, достаточно капризного. Мисс Уилер уехала в Америку и отсутствовала некоторое время — год или два. Вернувшись в Париж, она рассказала нам, что заключила мир со своим народом и что ее удочерил ее дядя, которого в данном случае я буду называть мистером Икс, очень известный железнодорожный магнат из Индианаполиса. Ее новый образ жизни полностью подтвердил эти утверждения".

-Deux bocks, - воскликнул официант, ставя на стол два блюдца и две толстые стеклянные кружки, наполненные пенящейся золотистой жидкостью.

Джордж, непривычный к кофейному ритуалу, сразу же начал прихлебывать, но мистер Ингрэм, знающий, что истинный бульварщик всегда на несколько минут забывает о бокале, вел себя соответственно.

- Очевидно, она была чрезвычайно богата. У меня был некоторый опыт, и я подсчитал, что она распоряжалась по меньшей мере полумиллионом франков в год. Она казалась абсолютно хозяйкой самой себе. У вас была возможность оценить ее стиль существования. Однако ее отношение к нам совершенно не изменилось. Она оставалась близкой подругой моей жены, которая, могу сказать, прекрасно разбирается в людях, и она была чрезвычайно добра к нашим девочкам, особенно к Лоис, но и к Лоуренсин тоже, и когда они выросли, она относилась к ним как к сестрам. Итак, мистер Кэннон, я буду с вами предельно откровенен. Не стану притворяться, что не был полезен мисс Уилер — я имею в виду в прессе. У нее были социальные амбиции. А почему бы и нет? Можно относиться к ним снисходительно, но разве они не служат определенной цели в структуре общества? Несмотря на то, что она была очень богата, мне было легко быть ей полезным. И в худшем случае ее удовольствие от публичности было совершенно невинным — на самом деле, оно было настолько невинным, что казалось очаровательным. Назовем это наивностью?"

Тут мистер Ингрэм грустно улыбнулся, попробовал бокал и выбросил окурок сигареты.

"Что ж, - продолжил он, - я подхожу к делу. Вот в чем дело, о котором я узнал всего час назад — меня вызвали по телефону сразу после того, как вы с Лоис ушли. Мистер Икс не был дядей бедняжки Ирэн, и он не удочерял ее. Но она тратила его деньги. Мистер Ингрэм пристально посмотрел на Джорджа.

- Понимаю, - спокойно сказал Джордж, входя в роль светского человека. - Понимаю. Он испытывал странные смешанные чувства удовольствия, гордости и замешательства. - И ты только что узнал об этом?

- Я только что узнал об этом от самого мистера Икс, которого я впервые встретил сегодня - в квартире бедняжки Ирэн. Я никогда не присутствовал на подобной сцене. Никогда! Это меня определенно нервировало. Мистер Икс - мужчина пятидесяти пяти лет, сказочно богатый, привыкший командовать, деспотичный, известный на всех фондовых биржах мира. Когда я говорю вам, что он плакал как ребенок ... О! У меня никогда не было такого опыта. Его увлечение Ирэн — неописуемо! Неописуемо! Она поставила ему свои условия. Он сам мне сказал. Поразительные условия, но для него это были условия или ничего. Он принял их — вынужден был. Она должна была быть совершенно свободной. Требовалось соблюдать абсолютную осторожность. Он каждый год приезжал в Париж или Лондон, а иногда она ездила в Америку. Она наотрез отказывалась жить в Америке".

- Почему она не вышла за него замуж?

- У него есть жена. Лично я не сомневаюсь, что одной из причин, по которой он согласился на ее необычные условия, было желание любой ценой поддерживать с ней тесную связь на случай смерти его жены. В противном случае он мог бы вообще потерять ее. Он рассказал мне много такого о семье бедняжки Ирэн в Индианаполисе, чего я не стану повторять. Как сказала Ирен, у них действительно были деньги; но что касается всего остального ...! Его настоящая фамилия была не Уилер.

- Он давно здесь? - спросил я.

- Он приземлился в Шербуре прошлой ночью. Только что прибыл.

- И она тут же покончила с собой.

"Было ли это совершено непосредственно до или сразу после его прибытия, пока не установлено. И вряд ли мне нужно говорить вам, что мистер Икс уже принял меры, чтобы вообще не появляться в деле. Но одно можно сказать наверняка — она сделала все приготовления к самоубийству, сделала их с величайшей тщательностью. Девочки видели ее вчера, и мы с Лоис разговаривали с ней по телефону сегодня утром. В ее голосе ни малейшего намека на что-либо. Я полагаю, она передала шоферу сообщение для Лоис.

- Да, - сказал Джордж. — Нам и в голову не приходило...

- Конечно, нет. Конечно, нет.

— Но почему она...

- Другой человек, мой дорогой сэр! Другой человек! Молодой человек по фамилии Дефуркамбо, из французского посольства в Лондоне.

- А, это он! Джордж взорвался. - Я его знаю, - добавил он яростно.

- Правда? Да, я помню, Лорансин говорила.... Боюсь, бедняжка Ирэн была очень сильно влюблена в него. Она написала мистеру Икс о Дефуркамбо. Он показал мне письмо — очень трогательное, действительно очень трогательное. Его ответом на него было немедленное прибытие в Европу. Но смерть бедняжки Ирэн не имела никакого отношения к его приезду. Она не знала, что он приедет. Она застрелилась, лежа в постели, а на подушке лежало письмо от этого Дефуркамбо — ну, с прощанием с ней. Я видел письмо. Не то письмо, которое я хотел бы запомнить. Возможно, она рассказала ему что-то из своей жизни. Я очень боюсь, что Дефуркамбо заберут из Лондона, хотя надеюсь, что нет. Возражать было бы бесполезно.... Нет, спасибо. Я больше не буду курить. Я только хотел сказать это вам. Весь Париж знает, что мои дочери были близки с бедняжкой Ирен. Теперь, если что-нибудь выплывет наружу, если что-нибудь должно выплыть наружу, если пойдут какие—нибудь разговоры - вы видите мой страх. Я хочу заверить вас, мистер Кэннон, что у меня не было ни малейшего подозрения, ни малейшего. И все же нас, журналистов, нельзя назвать простодушными! Но ни у меня, ни у моей жены не было ни малейшего подозрения. Вы знаете ситуацию между Лорансин и вашим другом Лукасом. Я полагаю, вы с ним очень близки. Могу я рассчитывать на то, что вы объясните мистеру Лукасу все с моей точки зрения? Я бы не вынесла, если бы малейшее облачко легло на мою маленькую Лорансин".

- Тебе не нужно беспокоиться о Лукасе, - уверенно сказал Джордж. - С Лукасом все будет в порядке. И все же я поговорю с ним.

"Большое тебе спасибо. Большое тебе спасибо. Я знал, что могу на тебя положиться. Я задержал тебя надолго, но уверен, ты понимаешь. Я думаю только о своих девочках. Я ни за что не хочу, чтобы они узнали правду об этом романе".

- Но разве они не обязаны это знать? - Спросил Джордж.

Мистер Ингрэм был ранен. - Надеюсь, что нет. Надеюсь, что нет, - серьезно сказал он. "Это неправильно, что молодые девушки должны знать такие вещи".

— Но, несомненно, рано или поздно...

- Ах! Возможно, после того, как они поженятся. Это было бы совсем другое дело, - весело признал он. "А теперь, - улыбнулся он, - боюсь, мне нужно ехать и отправлять дело в Лондон. Думаю, я смогу успеть на почту. Если нет, я должен телеграфировать. Но они терпеть не могут, когда я отправляю почту по телеграфу. Могу я подбросить тебя куда-нибудь?"

Одновременно он подозвал такси и постучал в окно, подзывая официанта.

- Спасибо. Если ты собираешься поближе к площади Оперы, - сказал Джордж.

VI

Он был скорее взволнован, чем опечален трагическим событием. Он действительно был очень взволнован. И еще он испытывал глубокое удовлетворение, потому что ему казалось, что он наконец-то по-настоящему допущен в великое тайное братство взрослых мужчин. Посвящение льстило его гордости. Он оставил мистера Ингрэма у дверей редакции английской газеты на Итальянском бульваре и, после тщетных расспросов о телеграммах в отеле, пошел прочь, поначалу бесцельно, по широким тротуарам, заставленным стульями и столами огромных, переполненных кафе, яркими воскресными зеваками и зловещими уличными торговцами. Но через мгновение он решил, что должен нанести визит на улицу Атен. Мистер Ингрэм ничего не сказал о том, что снова виделся с Лоис, не упомянул миссис Ингрэм. Приглашение Ингрэма повторить свой визит могло даже вызвать смутные возражения против немедленной беседы между ним и Лоис. И все же он, как светский человек, не мог так бесцеремонно бросить Лоис. Он был в долгу перед Лоис и перед самим собой. И он был свободным взрослым человеком. Визит был естественным и необходимым, и если мистеру Ингрэму это не понравилось, он должен был, по выражению жителей пяти городов, отказаться от него. Джордж отправился на поиски улицы Атен без сопровождения. Было приятно думать, что в городе кафе, отелей и музеев есть частное жилище, куда он имеет социальное право доступа.

Наблюдающий за домом консьерж вежливо кивнул ему, когда он начал подниматься по лестнице. Слуга Ингрэмов улыбнулся ему как старому и глубоко уважаемому другу.

- Мадемуазель Лоис? - прямо спросил он.

Неряшливая, доброжелательная девушка еще шире растянула губы в улыбке, еще более сердечной, и повела его в гостиную. Сделав это, она взяла газетную пачку, лежавшую на столе в крошечной прихожей, и, не кладя ее на поднос, положила перед Лоис, которая была одна в гостиной. Джордж гадал, что подумала бы Лоис о таком нарушении установленного ритуала, если бы это случилось с ней в доме Ирен Уилер, а не в ее собственном; и тогда воображаемое видение Ирен, лежащей мертвой в роскошном доме на авеню Гош, казалось, сделало весь установленный ритуал абсурдным.

- Так ты пришел! - резко воскликнула Лоис. - Мама совсем выбилась из сил, и Лоуренсин присматривает за ней. Обычные дела с одеколоном. И я должен сказать, что отцу ненамного лучше. Мои бедные родители! Зачем вы были нужны папе?"

Слуга закрыл дверь. Лоис встала со стула и принялась расхаживать по комнате, отодвигая занавеску и выглядывая наружу, постукивая рукой по каминной полке, постукивая ногами по дну плиты, и у Джорджа возникло ощущение, что его заперли в клетке с таинственным, неисчислимым и могущественным животным. Он был очарован. Он подумал: "Я хотел увидеть ее наедине, и я вижу ее наедине!"

"Ну?" она настаивала. "Зачем ты был нужен папе?"

- О! Он рассказал мне кое-что о мисс Уилер.

- Я полагаю, он рассказал тебе о Джулсе, и я полагаю, он сказал тебе, что я ни в коем случае не должен знать! Бедный старый папа! Вместо того, чтобы чувствовать, что он мой отец, знаешь, что я чувствую? Я чувствую себя так, словно я его мать. Он такой умный; он ужасно умен; но он никогда не был создан для этого мира. Он просто красивый ребенок. Как, во имя Всего Святого, он мог подумать, что такая девушка, как я, может быть близка с Ирэн и не знать о том, что у нее на уме? Как он мог? Почему! Я часами говорил с Ирэн о Джулс! Она гораздо охотнее поговорила бы со мной, даже чем с мамой. Она плакала у меня на глазах. Но я никогда не плакал. Я всегда говорил ей, что она совершает ошибку насчет Джулс. Я ненавидел этого маленького червяка. Но она не могла этого видеть. Нет, не могла. Она бы поссорилась со мной, если бы я позволил ей поссориться. Однако я бы ей не позволил. Подумать только, ссориться — из-за мужчины! Она не могла не злиться на Джулса. Я сказал ей, что она не может — вот почему я терпел ее. Я всегда говорил ей, что он просто играет с ней. Единственное, чего я ей не сказал, это то, что она слишком взрослая для него. Она действительно верила, что никогда не станет старше. Когда я говорю "слишком старая для него", я имею в виду ради нее, а не ради него. Он не думал, что она слишком старая. Он не мог — с таким цветом ее лица. Я никогда не завидовала ей ничему, кроме цвета лица и ее денег. Но он не женился бы на американке. Его народ не позволил бы ему. Он должен жениться и создать семью, подобную его собственной, а их всего около десяти на выбор. Я знаю, что она написала ему в четверг. Должно быть, она получила ответ сегодня утром. Конечно, у нее был револьвер. У меня у самого есть такой. Она легла спать и сделала это. Она говорила мне, что если когда-нибудь и сделает это, то именно так.... И отец говорит мне не усугублять его трудности! Тебе не кажется, что это смешно?... Но она никогда не рассказывала мне всего. Я знал это. Я обвинил ее в этом. Она признала это. Однако..."

Лоис говорила тихим, ровным шепотом, на опыте убедившись, что уединение в парижской квартире относительно. В стенах гостиной было четыре двери, а по обе стороны - спальни. Временами Джордж с трудом разбирал ее слова. Он никогда не слышал, чтобы она говорила так много сразу, потому что по привычке была неразговорчивой, даже неловкой в разговоре. Она мрачно посмотрела на него. В его голове промелькнула мысль: "Другой такой девушки быть не может. Она уникальна". Он почти задрожал от этого открытия. Он был напуган и в то же время отважен, бросал вызов, воинствовал. В ней было величие. Это могло быть морально или нет, но это было величие. И — (этот штрих к цвету лица!) — она помнила свои веснушки! Она могла бы, в своем жестоком эгоизме, в стремительных порывах своих аппетитов, она могла бы быть врагом, близость с которым была бы ужасным упоением, а война полов была возвышенной войной, бесконечно превосходящей по эмоциям смиренный мир. (И разве она не была признана ангелом? Разве он сам не увидел в ней ангела?) Она затмевала своих отца и мать. Представление, особенно о мистере Ингрэме за обедом, восхитительно игривом и властном, а теперь, когда из него вытеснили остроумие и осталась только наивная сентиментальность, было комичным — как она безжалостно охарактеризовала это. Она одна грозно возвышалась над опустошенными руинами земного великолепия Ирэн.

Он ничего не сказал.

Она позвонила в колокольчик на каминной полке. Он услышал звонок. Никто не ответил. Она позвонила снова.

-Arrivez donc, молодая женщина!- нетерпеливо воскликнула она.

Пришел слуга.

"Apportez du thé, Séraphine."

"Oui, mademoiselle."

Затем Лоис подошла к столу и резко разорвала газетную обертку. Джордж все еще стоял.

- Вероятно, он что—то заподозрил в ней на этой неделе - в связи с ее званым вечером в прошлый вторник. Нас не пригласили. Конечно, он пошел.

Джордж увидел название "Воскресный журнал. Газета пришла с дневной почтой и была доставлена, согласно еженедельному обычаю, посыльным из офиса мистера Ингрэма. Тон и отношение Лоис фатально нарушили всю надуманную "парижскую" традицию, поскольку ее рука разорвала обертку.

"Смотри сюда", - тихо сказала она через несколько секунд и протянула газету, указав большим пальцем на абзац.

Он с трудом мог прочесть заголовок, потому что это нервировало его; как и первые строки. Но он прочитал следующее: "Следующие шесть архитекторов были отобраны Экспертами, и Корпорация немедленно попросит их представить окончательные проекты ратуши: мистер Уинберн, мистер .... Мистер... Мистер Джордж Э. Кэннон ... "

- Что я тебе всегда говорила? - спросила она.

А потом она сказала:

"Должно быть, ваша телеграмма была адресована неправильно или что-то в этом роде".

Он сел. Он снова испугался. Он боялся победы в финальном соревновании. Перспектива мэров, корпораций, городских клерков, комитетов, подрядчиков, рабочих пугала его. Он боялся своей незрелости, своей неопытности. Он не смог бы осуществить это предприятие; он пожинал бы только позор. Его самое большое желание было исполнено. Он ожидал, что в этом случае будет безумно счастлив. Но он не был счастлив.

"Ну, я потрясен!" - воскликнул он.

Лоис, снова взявшаяся за газету, зачитала:

"В соответствии с условиями конкурса, каждый из вышеназванных получит гонорар в размере ста гиней".

Она посмотрела на него.

"Ты добьешься, чтобы это сделали в ратуше", - уверенно сказала она. "Ты обязательно добьешься этого. Вот увидишь".

Ее непостижимая, но убедительная вера таинственным образом перешла к нему. Святая роса принесла ему облегчение. Он начал чувствовать себя счастливым.

Лоис снова взглянула на газету, которую, вытянув руки, держала перед собой, как мужчина, как мужчины у Пикеринга. Внезапно он с шелестом упал на пол, и она разрыдалась.

Она невнятно пробормотала: "Последнее, что она сделала, было для моего удовольствия — прислала машину".

Джордж вскочил, охваченный невыразимой нежностью к ней. Она ослабела. Он двинулся к ней. Он не соображал, что делает; ему нечего было сказать; но его инстинктивные руки были готовы обнять ее. Он был невообразимо встревожен. Через секунду она выпрямилась и застыла.

"Но, конечно, у тебя этого еще нет", - резко сказала она, явно не к месту.

Подпрыгивая, вошла Серафина с чаем. Лоис посмотрела на поднос и отметила отсутствие ситечка.

"Et la passoire?" - потребовала она с неумолимой суровостью.

Серафина сделала небрежный извиняющийся жест.

VII

Был конец сентября, когда большинство людей вернулись в Лондон после праздников. Джон Оргрив поднялся на верхний этаж дома на Рассел-сквер, где находился офис Джорджа. Под именем Джорджа на двери было недавно намалевано слово "Справки", а на другой двери, напротив, слово "Личное". Джон Оргрив с преувеличенным шумом постучал во вторую дверь и вошел в помещение, которое теперь было личным кабинетом Джорджа.

- Полагаю, следует постучать, - сказал он своим сердечным голосом.

- Здравствуйте, мистер Оргрив! Джордж вскочил с места.

"Если гора не приходит к Магомету, Магомет должен прийти к горе", - сказал Джон Оргрив.

- Войдите, - сказал Джордж.

Он заметил нотку сарказма в поведении Джона Оргрива, но проигнорировал ее. Он заметил похожий феномен в отношении различных людей в течение последних четырех дней, поскольку архитектурные круги и даже мир в целом начали оглашаться громкими новостями о том, что конкурс на строительство северной ратуши выиграл юноша моложе двадцати трех лет. мистер Энрайт был почти сердит, утверждая, что победа, возможно, была счастливой случайностью, поскольку дизайн другого конкурента на самом деле превосходил дизайн Джорджа. Мистер Энрайт также сказал в своей раздражительной манере: "Ты скоро меня бросишь"; и, несмотря на протесты Джорджа, продолжал: "О! Да, ты это сделаешь. Я уже проходил через подобное раньше. Я знаю, о чем говорю. Ты ничем не отличаешься от остальных." После чего Джордж, нетерпеливый и искренне раздосадованный, довольно резко ответил ему и вспомнил, что многие люди говорили о безрассудной ревнивой чувствительности мистера Энрайта — утверждения, которые он, как почитатель мистера Энрайта, привык опровергать. Более того, сам Лукас не ошибся в своем экстравагантном энтузиазме по поводу потрясающего успеха Джорджа. Например, Лукас сказал: "Не забивайся выше себя, старина. В конце концов, они могут решить не строить его. С этими корпорациями никогда не знаешь наверняка ". Замечание крайне незаслуженное, поскольку Джордж считал, что скромность и простота его собственного поведения под давлением чрезмерного триумфа были весьма примечательны. Тем не менее, ему нужно было сохранять достоинство перед сатириком, и его положение было таково, что он мог позволить себе сохранять его.

Как бы то ни было, он предпочитал сардоническое поведение своих близких по профессии подхалимажу некоторых знакомых и нетерпеливых снобов, неизвестных ему. Среди множества полученных телеграмм была одна, составленная бесплатно и подписанная "Тернбулл". Он не мог понять, кем может быть Тернбулл, пока Джон Оргрив не напомнил ему о загорелом джентльмене в парике, с которым он встречался всего один раз, у Адели. В дополнение к телеграммам у него были письма, некоторые из которых содержали просьбы о деньгах (которые невезучие даже по праву требовали у счастливчиков), а также разнообразные циркуляры о благотворительности, циркуляры ростовщиков и приманки из магазинов. Большое, растянутое письмо матери понравилось ему больше, чем любое другое, кроме одного. Исключением было письмо его отчима. Эдвин Клейхэнгер, должным образом передавая следующему поколению доброжелательную насмешку над Мидлендом, которую он унаследовал, писал:

"ДОРОГОЙ ДЖОРДЖ, Это лучше, чем удар обожженной палкой в глаз.С любовью, НАНКС"

В детстве Джордж одно время называл своего отчима "Нанкс", но он уже много лет не пользовался этим прозвищем. Теперь он был тронут.

Газеты горячо охотились на него, и он не знал, как защититься. Его фотографию умоляли. Журналисты shabby и spruce подстерегли его, и полученные в результате интервью заставили его поежиться. Он стал заметным человеком в Pickering's. Фотографы умоляли его позировать бесплатно. Что раздражало его во всем этом грандиозном деле, так это постоянное настаивание на том, что ему не хватает лет. Казалось, никого не интересовал его дизайн ратуши; все смотрели на него как на юного вундеркинда, дрессированное животное. Лично он не считал себя таким уж молодым. (Тем не менее, он считал себя вундеркиндом юности. Он не мог вспомнить ни одного архитектора в истории, который сделал бы то, что он в его возрасте.) Городской клерк, приехавший с Севера, чтобы повидаться с ним, относился к его возрасту по-другому, покровительственно. Ему не нравился городской клерк. Однако городской клерк был искуплен председателем подкомитета новой ратуши, настоящим человеком по имени Соултер, с потрясающим акцентом и пристрастием к архитектуре, живописи и музыке. Мистер Соултер, хотя ему было по меньшей мере сорок пять, относился к Джорджу без всяких видимых усилий, как к ровеснику. Джорджу он сразу понравился, и само существование мистера Соултера рассеяло почти все ужасные сомнения Джорджа по поводу его собственной компетентности справляться с непосильной работой по монтажу. Мистер Соултер был самым успокаивающим в вопросе спецификаций и подрядчиков.

- Итак, ты переехал в свою новую комнату, - сказал Джон Оргрив.

Никогда прежде он не поднимался наверх, чтобы повидать Джорджа, ни в новой, ни в старой комнате. Простой факт присутствия там одного из партнеров в исторической фирме, расположенной ниже, компенсировал много поддразнивающего сарказма и наполовину завуалированной ревности. Это был знак. Это была печать, подтверждающая известность.

-Да.

- Я только хотел передать вам сообщение от Адели. Молодая женщина из Ингрэм остановилась у нас...

- Лоис? Имя вырвалось у него непрошеным.

- Да. Вас смиренно просят прийти сегодня на чай. Четыре часа. Слава Богу, я этого не забыл!"

Джордж опоздал в Бедфорд-парк на пятьдесят пять минут. Всю дорогу туда он повторял: "Она сказала, что я должен это сделать. И я это сделал! Я сделал это! Я сделал это!" Триумф был все еще так близок, что он постоянно осознавал его заново и говорил, пораженный: "Я сделал это". И чудесный призрак ратуши, воздвигнутой из цельного камня, снова и снова формировался в его зачарованном сознании на фоне огромных новых амбиций, бесконечно возвышающихся одна за другой, как заснеженные альпы.

"Это то, что ты называешь четырьмя часами?" - защебетала Адела, то ли уговаривая, то ли протестуя, несколько старше и с более искусственным лицом, но вечно блондинка; все еще склонив набок свою белокурую головку и волнообразно помахивая ладонью.

"Извините! Извините! Меня в последний момент удержал журналист Джонни".

"О! Конечно!" - сказала Адела, надув губки. "Конечно, мы ожидаем этой истории в наши дни!"

- Ну, это был парень из "Строителя", иначе я бы его не увидел. Ты же знаешь, что нельзя шутить с коммерческими бумагами.

Он подумал:

- Она такая же, как все они, ревнивая, как дьявол.

Затем в комнату вошла Лоис, в шляпе и перчатках, в полутрауре. Она была бледна и заметно похудела; она выглядела нервной, слабой и утомленной. Пожимая ей руку, он чувствовал себя очень неловко, как будто, выиграв соревнование и исполнив ее пророчество, он совершил что-то сомнительное, за что должен извиниться. Это было чрезвычайно странно, но это было так. Она была больна после смерти Айрин Уилер. Уехав из Парижа в Лондон на следующий день после скачек, он написал ей ни о чем конкретном, письмо, которое значило все, кроме того, что в нем говорилось, — и получил ответ от Лорансин, которая сообщила, что ее сестра в постели и, вероятно, будет в постели; и что отец и мать хотели бы, чтобы о них помнили. Затем он написал Лорансин. Когда были опубликованы результаты финального конкурса, он снова написал Лоис. Ему казалось, что он обязан это сделать, ибо разве она не желала и не предопределила его победу? Ответа не последовало; но на ответ едва ли было время.

- Ты получила мое письмо? он улыбнулся.

- Сегодня днем, - серьезно сказала она. - Оно преследовало меня до самого дома. Теперь я должна пойти на квартиру Ирэн. Я должен был уйти через минуту.

- Она пойдет одна, - встревоженно вставила Адела.

- Я вернусь к обеду, - сказала Лоис и, к изумлению Джорджа, направилась к двери.

Но как только она открыла дверь, то повернула голову и, нахмурившись, посмотрела на Джорджа, пробормотав:

- Ты можешь пойти со мной, если хочешь.

У Адели вырвалось:

- Он вообще не пил чая! - воскликнул

- Я не уговариваю его приехать, моя дорогая. До свидания.

Адела и Джордж обменялись взглядами, давая понять друг другу, что, возможно, этой больной, странной девушке следует проявить снисхождение. Он оставил чай.... Он был на улице с Лоис. Он был с ней в поезде. Ее билет был у него в кармане. Он объяснил ей, почему опоздал, и она улыбнулась дружелюбно, но загадочно. Он подумал: "Она не имеет права продолжать в том же духе. Но какое это имеет значение?" Она ничего не сказала о конкурсе — ни слова поздравления. На самом деле она почти ничего не сказала, кроме того, что сказала ему, что ей нужно выбрать какой-то предмет в квартире. Он был осведомлен об основных положениях завещания Ирэн, которое действительно вызвало последний всплеск волнения перед тем, как забвение так быстро обрушилось на дурную славу светской звезды. Слава Ирэн пережила ее цвет лица всего на несколько коротких недель. Завещание носило довольно романтический характер. Никто, знакомый с интимными обстоятельствами, не удивился бы, узнав, что Ирен разделила свое состояние между Лоис и Лоуренсин. Однако большая его часть вернулась в Индианаполис. Общая сумма значительно не соответствовала популярным оценкам. Лоис и Лоуренсин получили по пять тысяч фунтов каждая, и вдобавок их попросили выбрать каждому по предмету из вещей Ирен — Лоис из лондонской квартиры, Лоуренсин из парижской. Лоис приехала в Лондон, чтобы сделать выбор, и остановилась у Аделы, единственной доступной компаньонки. После смерти Ирэн миссис Ингрэм был чрезмерно строг в выборе компаньонок.

В Виктории они взяли кеб. Перейдя большую площадь, листья на которой только-только начали желтеть, Джордж увидел огромный многоквартирный дом, и на одном этаже все жалюзи были опущены. Лоис первой вошла в лифт, по-хозяйски, словно жила в этом квартале. Она ни у кого не спрашивала разрешения. Что характерно, у нее было предписание от адвокатов и ключи от квартиры. Она открыла дверь без каких-либо проблем. Они оказались внутри, в отделанном светлыми тканями помещении. Почти ничего еще не было сдвинуто с мертвой точки, поскольку после соблюдения формальностей судебных инстанций Франции, Англии и штата Индиана события развивались медленно под чутким руководством трех разных юридических фирм. Лоис и Джордж осторожно прошли по пыльному, выцветшему паркету в просторную гостиную. Джордж приподнял шляпу.

- Я бы лучше поднял шторы, - предложил он.

- Нет, нет! - резко приказала она. - Я и так прекрасно вижу. Мне не нужен больше свет.

Там было пианино, на котором играла Лорансин! Амбразура окна! Уголок, в котором Ирен сидела, очарованная Жюлем Дефуркамбо! Портреты Ирен, по крайней мере, один из которых увековечит ее имя! Застекленные витрины, полные ее коллекций!... Основные предметы мебели и все стулья были задрапированы бледной, призрачной тканью.

Внезапно Лоис, бросившись к каминной полке, воскликнула:

- Это то, что я возьму.

Это была большая фотография Жюля Дефуркамбо с надписью: "Мисс Ирен Уилер. Hommages respectueux de J.D.F."

"Ты не сделаешь этого!" - воскликнул он, недоверчивый, потрясенный. Он подумал: "Она сумасшедшая!"

- Да, я так и сделаю.

Здесь были сотни красивых предметов, и она выбрала банальную фотографию презренного существа, которое ненавидела.

"Почему бы тебе не сделать один из ее портретов? Или даже веер. Что, черт возьми, тебе нужно от такой штуки? Его голос изменился.

"Я возьму это и сохраню навсегда. Он был причиной всего этого. Когда-то эта фотография была для нее всем".

Джордж возмутился донельзя и сказал с холодным, резким неудовольствием:

- Ты просто ведешь себя нездорово. В этом нет никакого смысла.

Она опустилась в кресло, и отпечаток ее тела сорвал покрывало с позолоченных подлокотников, обнажив их. Она закрыла лицо руками и зарыдала.

- Ты ужасно жесток! - хрипло пробормотала она.

Рыдания продолжались, сотрясая ее тело. Она была прекрасно одета. Ее туфли были восхитительны, а полупрозрачные чулки облегали изящные лодыжки. Она являла собой самую тревожную, невыносимую фигуру сострадания. Она нуждалась в мудрости, защите, руководстве, силе. Каждая ее частичка, казалось, взывала к этим качествам. Но в то же время она приводила в смятение. Он придвинулся к ней ближе. Да, она была великолепна. Все дорогие предметы в гостиной она отвергла ради удовлетворения болезненной и ужасной прихоти. Кто мог это предвидеть? Он придвинулся еще ближе. Он встал над ней. Он схватил ее податливые запястья. Он приподнял ее вуаль. Слезы текли по ее щекам из желтых глаз. Она посмотрела на него сквозь слезы.

- Ты ужасно жесток, - слабым голосом повторила она.

- А что, если это так? - серьезно спросил он. Она действительно считала его жестоким, она всегда считала его жестоким - она, тот самый жестокий? Как странно! И все же, без сомнения, он был тверд.

Его главной идеей было:

"Она верила в меня". Как будто ее вера создала того человека, которым он был. Она была страстно честолюбива; он тоже.

И когда он поцеловал ее влажные губы и с невероятной нежностью погладил эти заплаканные щеки, его охватило дурное предчувствие. Но он был горд и уверен в себе.

Он отвез ее обратно в Бедфорд-парк. Она несла развернутую фотографию, но он не осмелился прокомментировать. Она сразу поднялась к себе в комнату.

-Вы должны сказать миссис Оргрив, - сказала она на лестнице.

Адела сделала странное замечание:

- О! Но мы всегда хотели, чтобы ты женился на Лоис!


OceanofPDF.com

ЧАСТЬ II

*


OceanofPDF.com

Глава I - Триумф

*

Я

Джордж вошел в супружескую спальню. Было около трех часов дня. Лоис лежала на диване в изножье двух односпальных кроватей. Возможно, для нее было характерно, что она искренне предпочитала диван своей кровати. Иногда ночью, когда ей не удавалось уснуть, она вставала и, вздыхая, шла на диван и, укрывшись только скользким гагачьим пухом, прекрасно спала до тех пор, пока Джордж не вставал утром. Вполне довольная общепринятыми правилами поведения в обществе, она часто сопротивлялась чисто физическим условностям. Кровать была признанным средством для сна; следовательно, она инстинктивно выбирала другое средство. Кроме того, диван был ближе к земле. Ей нравилось находиться рядом с землей. Она с жаром приветствовала первые зачатки новой моды, которая теперь регулярно разрешает дамам после торжественного обеда садиться на коврик у камина и подпирать спину подушками или каминными полками. Несомненно, это черта "пещерной женщины", как она себя называла в детстве!

Теперь она лежала, растянувшись на диване в роскошном муслиновом пеньюаре с дорогими лентами, неопрятная, бледная, изможденная, тяжелая, бесформенная, будущая мать, остро ощущающая свое тело и полная решимости сохранить все привилегии той ответственной роли, которую природа в третий раз возложила на нее. Маленькая Лорансин, восьми лет, и маленькая Лоис, пяти лет, в своих летних белых одеждах, ласкали ее, кувыркались вокруг нее, зарывались в нее; она откидывалась беззаботно, доброжелательно и покорно под их крошечными нападками; в какие-то моменты казалось, что все трое были одним существом. Когда их отец появился в дверях, она с явным благоговением в голосе предупредила их, что отец там, и что няня ждет их, и что они должны тихо убежать. И она поцеловала их огромным поцелуем великанши, внезапно ставшим страстным из-за огромного прилива стихийного чувства. И они убежали, уверенно улыбаясь отцу, хихикая, болтая о важных делах своими невыносимыми, визгливыми голосами. Джордж никогда не мог понять, почему Лоис пытается, как она постоянно делала, внушить им благоговейный трепет перед их отцом; его отношение к детям делало невозможным ее успех. Но она продолжала пытаться. Снова пещерная женщина! Джордж говорил себе: "Все женщины - пещерные женщины".

- Ты пришел собирать вещи? - спросила она с усталым раздражением, не выказывая ни малейшего удивления его приходу.

"О нет!" он ответил и намекнул, что в его перегруженном существовании сборы нужно будет делать, когда это будет возможно, если вообще удастся. "Я зашла всего на секунду, чтобы посмотреть, смогу ли я выкопать ту соломенную шляпу, которую носила в прошлом году".

- Пожалуйста, открой окно, - жалобно взмолилась она.

- Она открыта.

-Собеих сторон?

-Да.

- Ну, открой его еще раз.

- Она широко открыта.

-Собеих сторон?

-Да.

- В этой комнате так душно, - пожаловалась она, тяжело дыша.

В комнате было душно. Комната была слишком забита многочисленными вещами и мебелью жены и мужа. Она была слишком мала для использования. Паре, чрезмерно прижатой друг к другу, требовались две комнаты. Но дом не мог предоставить им двух комнат, хотя снаружи он производил впечатление просторного помещения. Это пространство использовалось для соблюдения обычаев, для имитации расположения больших домов и для убеждения арендатора в том, что он ничем не хуже своих хозяев. Там был подвал, потому что дом принадлежал к подвальной эпохе, и потому что его проще зарыть, чем возводить. На первом этаже были узкий холл и узкая столовая. Разместить столовую в другом месте означало бы удвоить количество ступенек между ней и кухней; более того, расположение столовой во всех таких правильных домах незыблемо закреплено кодексом, таким образом, самая удобная комната в доме была занята в течение четырех часов из двадцати четырех, а оставшиеся двадцать потрачены впустую. За столовой находилась очень маленькая комнатка, назначенная кодексом как "кабинет Джорджа". Ею бы вообще никогда не пользовались, если бы Джордж не считал своим долгом время от времени пользоваться ею, и если бы Лоис время от времени не приглянулась эта комната, потому что она не принадлежала ей.

Весь первый этаж занимали площадка, лестничный колодец и гостиная, последняя из которых неизбежно имела форму буквы L. Небольшая задняя часть зала над кабинетом Джорджа никогда не использовалась, за исключением рояля и редких пианистов. И все же кодекс требовал, чтобы в гостиной был этот странный довесок и чтобы рояль стоял в ней скромно, извиняющимся тоном, как позор, который невозможно полностью скрыть. Почти в каждом доме на Элм-Парк-роуд и в каждом доме на десятках миль других правильных улиц Вест-Энда была гостиная в форме буквы "Л", а в глубине ее стоял рояль. Гостиная, как и столовая, была занята примерно четыре часа из двадцати четырех, а остальные двадцать - впустую.

Поскольку таким образом были учтены два основных этажа дома, семья и ее иждивенцы в основном жили наверху, на втором и третьем этажах. Восемь душ спали там каждую ночь. Чудо сжатия!

Джордж владел этим домом десять лет; он вошел в него как жених. Он жил в нем семь лет, потому что домовладелец доверял его ему только при сдаче в аренду, и по истечении семи лет у него не хватило инициативы покинуть его. Уродливый дом, совершенно лишенный архитектурных достоинств! Странный дом для архитектора! Джорджу, однако, он никогда не нравился. Еще до женитьбы он открыл для себя великолепный дом на Фицрой-сквер, домашний шедевр периода Адамса, изысканно оформленный снаружи и внутри, огромные комнаты и много-много комнат, прекрасные потолки, кованые железные перила лестницы прямо из Рая; дом заметно ближе к центру, чем тот, что на Элм-Парк-роуд, и с более низкой арендной платой. Джордж снял бы этот дом, если бы Лоис не указала ему на его роковой недостаток, который ускользнул от него, а именно на то, что на Фицрой-сквер люди просто не жили. Как только Лоис вошла на Фицрой-сквер, Джордж почувствовал себя слепым дураком. Конечно, дом был невозможен. Ему было положительно стыдно показывать ей дом. Она признала, что он прекрасен. Итак, Элм-Парк-роуд была окончательно выбрана, поскольку Элм-Парк-роуд была улицей, на которой люди могли жить и фактически жили. Было поразительно, как Лоис, с ее небольшими и отрывочными знаниями о Лондоне, все же знала, точно и безошибочно, инстинктивно, по звучанию названий улиц, с помощью дьявольской или небесной магии, какие улицы пригодны для проживания, а какие нет. И что-то в Джордже соглашалось с ней.

Теперь он порылся в шляпных коробках под кроватями, вытащил одну и обнаружил в ней соломенную шляпу.

- Подойдет? - спросил он с сомнением.

-Дай мне взглянуть на это.

Он подошел к ней и протянул шляпу, которую она, нахмурившись, внимательно осмотрела.

- Надень это, - сказала она.

Он надел его, и она смотрела на него, как ему показалось, неоправданно долго. Он подумал, что ей нравится держать его под своим пристальным взглядом.

- Ну? нетерпеливо воскликнул он.

"Все в порядке", - сказала она. "Что с ним не так? В нем ты выглядишь лет на четырнадцать". Он почувствовал зависть в ее голосе. Затем она добавила: "Но ты, конечно, не сможешь надеть это завтра?"

- Конечно, нет. Я хочу этого только сегодня днем.... Это солнце.

"О!" - воскликнула она. "Я действительно думаю, что жаль, что я не смогу пойти на открытие! Просто мне повезло".

Он считал, что она слишком часто упрекает свою удачу; он считал, что в целом ей определенно везло. Но он знал, что к ней нужно относиться с юмором. Это было ее право на то, чтобы над ней потешались.

- Да, - рассудительно и довольно коротко ответил он. - Я тоже сожалею! Но что ты собираешься с этим делать? Если ты не можешь поехать, значит, не можешь. И ты знаешь, что об этом не может быть и речи. На самом деле он был рад, что ее состояние сделало для нее такую поездку невозможной. Она, конечно, была бы для него довольно щекотливой горстью на Открытии.

- Но я бы так наслаждалась этим! - настаивала она с нажимом.

Вот она, жажда наслаждения! Высшая, неутолимая жажда! У нее это было всегда, и он всегда сопротивлялся этому, хотя часто, тем не менее, с тайным удовольствием принимал удовлетворение ее жажды. Так, например, в вопросе танцев. Она в полной мере разделяла необычайное увлечение танцами, которое владело Вест-Эндом в течение нескольких лет. По ее инициативе они стали членами двух танцевальных клубов, члены которых еженедельно встречались в салонах крупных отелей. Большинство участников были крайне утомительны для Джорджа, но Лоис была совершенно некритична, за исключением главного; она делила участников на хороших танцоров и плохих. Джордж был довольно хорошим танцором. Ему нравились танцы. Членство в этих клубах было связано с расходами, это мешало ему спать, из-за этого его ранние утра больше походили на поражения, чем на триумфы, это мешало ему должным образом читать и рисовать. Но ему нравились танцы. Возмущаясь принуждением возмущать свою совесть, он наслаждался этим грехом. Что его вывело из себя, так это доводы Лоис о том, что такого рода занятия "идут ему на пользу" в профессиональном плане и действительно необходимы для карьеры восходящего молодого архитектора, а также полезны для его здоровья и ума. Ему хотелось, чтобы она не делала столь неубедительного заявления о том, что потакание своим желаниям - это не то, чем оно было на самом деле. Однако это притворство, казалось, было необходимостью ее натуры. Точно так же она рассуждала об обедах и театральных вечеринках, которые они устраивали и на которых присутствовали. Помимо танцев, она обожала ужины и театральные вечеринки. Она скорее съела бы плохой обед в какой-нибудь компании, чем хороший ужин в тишине дома; она скорее пошла бы на плохую пьесу, чем вообще ни на какую; на самом деле ей никогда не было скучно ни в театре, ни в мюзик-холле. Никогда!

Однажды, по несчастью — как про себя считал Джордж — он получил небольшую работу (строительство жилого дома в Хэмпстеде) за один обед. Лоис никогда не забывала об этом и снова и снова приводила этот пустяк в качестве доказательства здравомыслия своих представлений о социальной жизни. Джордж действительно не интересовался проектированием домов; они не стоили таких усилий; он обычно думал о общественных зданиях и дворцах королей, знати и плутократов со вкусом. Более того, его комиссионных за дом не хватило бы на содержание его собственного хозяйства в течение месяца — и все же владелец, хотя и явно гордился тем, что является покровителем знаменитого вундеркинда Джорджа Кэннона, имел вид, что делает Джорджу Кэннону одолжение!

И поэтому ее честолюбие, а не его, безжалостно толкало их обоих вперед. Оба были подавлены, но Джордж значительно сильнее, чем Лоис. В обычное время Лоис никогда по-настоящему не уставала. Ужины, чаепития, даже ланчи, рестораны, театры, мюзик-холлы, дома у других людей, клубы, танцы, переодевание, посадка в автомобили и такси и выход из них, поглядывание на часы, записывание назначенных встреч, со вздохом ложиться спать в поздний час, просыпаться усталой от сложностей нового дня — со всем этим она справлялась превосходно. Она считала это естественным; она считала это неизбежным и правильным. Она наслаждалась этим. Она хотела этого, и то, чего она хотела, она должна была получить. И все же ее отношение к Джорджу почти неизменно было выражением глубокой заботы о нем. Она смотрела на него встревоженными глазами, озабоченная его благополучием. Когда они ехали на танцы, на которые у него не было желания идти, она брала его под руку, сжимала ее и шептала: "Коко, мне не нравится, что ты так усердно работаешь". (Коко - это было ее ласкательное имя для него, сувенир из Парижа.)

Он признал, что, выбрав для себя роль, она хорошо ее сыграла. С ней ему было комфортно. Она была хорошей хозяйкой и честным организатором в целом. Она знала, как добиться хорошего обслуживания. Он думал, что ее обращение со слугами часто было непростительным, но она "содержала" своих слуг, и они "делали все" для нее. Далее, за исключением того, что она не могла блистать в разговоре, она была хорошей хозяйкой. Она никогда не совершала ошибок, никогда не запутывалась, никогда не забывала. Конечно, у нее были друзья, к которым он был равнодушен или, возможно, слегка враждебен, но она имела право на своих друзей, как и он на своих. И она была хорошей матерью. Что еще более странно, хотя она ничего не понимала в искусстве и не обладала логическим вкусом, она обладала даром угадывания, который во всех делах, связанных с домом, был практическим эквивалентом подлинного вкуса. Джордж впервые заметил в ней эту способность, когда она вложила тысячу фунтов своих денег в тысячу фунтов денег его отчима, и они начали покупать мебель. Дом был прекрасно обставлен, и она внесла свою лепту. И в тех изменениях, дополнениях и заменах, которые в течение нескольких лет она имела привычку навязывать ему, она редко обижала его. И все же он, несомненно, знал, что у нее нет вкуса, — во всяком случае, в его понимании этого слова, — и никогда, никогда им не обзаведется. Удивительное создание! Он еще не закончил удивляться ей. В некоторых отношениях он даже не пришел к определенному решению относительно нее. Например, он подозревал, что у нее "нет понятия о деньгах", но не был уверен. Она делала все, что ей нравилось, со своим собственным доходом, который составлял около двухсот долларов в год; иными словами, она одевалась на его основе. Рассказы о ее домашнем хозяйстве были ему неизвестны; однажды он попытался разобраться в них, но испуганно отступил.

- Что ж, - жалобно сказала она. - Раз уж ты здесь, я думаю, ты мог бы немного посидеть со мной. Мне здесь ужасно одиноко".

"Я не могу", - спокойно сказал он. "Я должен помчаться в клуб, чтобы поговорить с Дэвидсом по этому делу".

Она пренебрегла его неизбежными обязанностями! Ей было все равно, что у него была сотня дел, которые нужно уладить перед ночным путешествием на север. Она хотела, чтобы он сел с ней. Поэтому она подумала, что он должен сесть с ней, и она почувствовала бы себя обиженной, если бы он этого не сделал. "Одиноко!" - Потому что дети собирались погулять около часа! Кроме того, даже если было одиноко, факты есть факты, а судьба есть судьба, и с этим нужно смириться.

- По какому делу?

- Ты знаешь.

- О! Это!... А ты не можешь пойти после чая?

Неизлечимо!

"Сюда, девочка!" - сказал он со смехом. "Если я перестану спорить, мне будет его не хватать".

Он наклонился и приготовил губы для поцелуя. Он улыбнулся высокомерно, снисходительно. Он был сильнее. Иногда она побеждала его; она серьезно побеждала его в общем устройстве и цвете их совместного существования; но он был сильнее. Она знала это больше десяти лет. У них было две грандиозные, критические, в высшей степени опасные битвы. Он выиграл их обе. Лоис хотела выйти замуж в Париже. Он был готов согласиться, пока ему внезапно не пришло в голову, что французские юридические формальности могут потребовать неоправданного раскрытия информации о его происхождении и двоеженстве, жертвой которого стала его мать. Он категорически отказался жениться в Париже. Он сказал: "Ты англичанка, и я англичанка, и подходящее место для нашей свадьбы - Англия". Были веские контраргументы, но он их не принимал. Любопытно, что как раз в это время от его отчима пришло известие о смерти его отца в Америке. Он держал это при себе. И снова, в ту самую ночь, когда они поженились, он сказал ей: "А теперь отдай мне свой револьвер". На ее протестующий отказ он сказал: "Моя жена не будет разгуливать с револьвером. Нет, если я об этом знаю!" Он был игрив, но решителен. Он напугал ее, поскольку перепалка длилась два часа. С другой стороны, он ни словом не обмолвился о фотографии Жюля Дефуркамбо и никогда ее не видел. Где-то, в какой-то таинственной крепости, таинственная женщина хранила его.

Его губы были совсем близко от ее губ, а глаза - от ее глаз. Большинство людей называли ее глаза золотистыми, но для него они были просто желтыми. У них был бесконечно малый оттенок, на который никто никогда не ссылался. Это были чувственные глаза. Он изучал ее лицо. Она была все еще молода, но на ее чертах лежал тонкий, впечатляющий отпечаток жизни, и безвкусная свежесть исчезла. Она моргнула, соглашаясь. Ее глаза изменились, растаяли. Он почти мог заглянуть в ее разум и увидеть там импульс раскаяния в неразумном капризе и твердую решимость думать в будущем только о благополучии своего мужа. Такой она была.... Она могла бы быть ангелом.... Он знал, что он жесткий. Он догадывался, что он может быть чрезмерно жестким, Что он будет давить на людей. Почему его не тронуло ее беспомощное состояние? Она действительно была трогательной, когда лежала. Она хотела удержать его рядом с собой, но не могла. Она остро хотела уехать на север, а ее посадили в тюрьму. Ей придется провести ночь в одиночестве, и следующую ночь тоже. Впереди ее ждали опасность и великие страдания. И она была собой; она была собой, со всеми своими потрясающими инстинктами. Она не могла изменить себя. Разве она не заслуживала сострадания? И все же, он должен пойти в свой клуб.

Он нежно поцеловал ее. Она приподняла голову и поцеловала его точно так же, как целовала его детей, как великанша, как будто она была ковчегом вечной мудрости, а он - неопытным мальчишкой, чья безопасность зависела от ее мудрого, любящего руководства.

С верхней площадки лестницы, ведущей с первого этажа, Джордж, дождавшись окончания церемонии, стал свидетелем отъезда своей семьи на дневную прогулку. Потрясающее событие! Горничная (восхитительное создание, которое, к сожалению, вскоре должно было составить превосходную партию выше своего положения) любезно помогла няне спустить коляску с крыльца. Горничная была одета в свою неизменную униформу, а няня - в свою неизменную униформу. В коляску нужно было уложить разные вещи, а затем уложить в нее маленькую Лоис - не потому, что она не могла ходить, а потому, что ей не хотелось приходить на игровую площадку усталой. Зонтик няни было невозможно обнаружить, а маленький зонтик маленькой Лоуренсин пришлось доставать из-под маленькой Лоис в глубине коляски. Книга няни упала на ступеньки. Затем крошечная, но вычурная коляска куклы Лорансин должна была спуститься по ступенькам, и кукла должна была устроиться в ней поудобнее под руководством самой Лорансин, и зонт от солнца у Лорансин должен был быть открыт, и Лорансин должна была доказать горничным, что она может держать зонт в одной руке, а другой толкать коляску куклы. Наконец, процессия людей и транспортных средств двинулась, вооруженная, снабженная провизией, как караван, отправляющийся в пустыню, горничная дружелюбно махала на прощание.

Джордж подумал: "Я поддерживаю все это. Все зависит от меня. Я создал все это". И его размышления охватили Лоис наверху, и двух коллег горничной на кухне, и бесконечное устройство дома, и людей в его офисе, и тамошнюю аппаратуру, и переживания, которые ожидали его завтра, и всю его ответственность, и все его опасения относительно будущего. И он был поражен и встревожен бременем, которое почти невольно нес день и ночь. Но он также чувствовал, что это было довольно хорошо. Он чувствовал, что находится в самом разгаре жизни.

Когда он заводил свою машину, которую оставил без присмотра у обочины, великолепный автомобиль миссис Бакингем Смит, управляемый ее великолепным шофером, бесшумно подкатил к двери и плавно остановился. Машина Джорджа была очень маленькой, и он был его собственным шофером, и ему пришлось идти домой пешком из гаража, когда он закончил с ней. Размышления о карьере Бака Смита показали Джорджу, что есть разные степени успеха. Бак Смит получил тысячу фунтов за портрет (во французской манере живописи) — и при этом отказался от заказов. У Бака Смита было что-то вроде дворца на Мелбери-роуд. Рядом с БакомСмитом. Миссис Бак Смит, леди, которую Джордж впервые увидел мельком в фойе театра, была великолепной еврейкой, которую Бак выманил со сцены. Джорджу она не нравилась, потому что в экстазе у нее была склонность пускать пену у рта и по другим причинам; но она была одной из самых близких подруг его жены. Лоис, обычно неразговорчивая, часами болтала с Адой.

- Я решила зайти навестить Лоис, - сказала миссис Бак, лучезарно улыбаясь, когда Джордж помогал ей выходить из машины. - Как поживает моя дорогая малышка? Ты просто улетаешь?"

"Ты сделаешь ей все хорошее на свете", - ответил Джордж. "Я не могу остановиться. Мне нужно уехать из города сегодня вечером, и я сыт по горло.

- О да! Открытие! Как великолепно! Крошечные пузырьки показались между ее великолепных губ. "Как жаль, что бедняжка Лоис не может поехать!"

"Да", - сказал Джордж. "Но послушай! Не вздумай идти и говорить ей об этом. Это совершенно неправильный подход".

- Понятно! Понятно! - сказала миссис Бак, глядя на него как на человека, способного к тонкому пониманию. - Кстати, - добавила она, поворачиваясь, чтобы подняться по ступенькам, - сегодня я встретила Эверарда Лукаса в "Беркли". Мы там обедали. Я сказала, что приду сюда. Он велел мне передать вам, если я вас увижу, что старый мистер Хаим, или Хоум, или что-то в этом роде, умер. Он сказал, что вам будет интересно.

- Ей-богу! Джордж воскликнул. - Неужели? Не видел его много-много лет.

II

Он сел в свою машину и на большой скорости уехал. За своими небрежными словами, сказанными миссис Бакингем Смит, он почувствовал быстро растущую нежную симпатию к Маргарите Хаим. Твердость в нем исчезла почти мгновенно. Он видел Маргариту, которая была непреклонна в разделявшей их разнице, воплощением податливости, нежности, альтруизма и преданности; и он видел ее губы и восхищенный взгляд ее глаз такими же прекрасными, как и в прошлом. Какой мягкий, успокаивающий контраст с трудной Лоис, такой властной и эгоистичной! (Незабываемая фраза Лоис не выходила у него из головы более десяти лет: "Подумать только, ссориться из-за мужчины!") Он никогда не встречался с Маргаритой с тех пор, как они расстались, и в течение многих лет вообще ничего о ней не слышал; он не недооценивал тяжесть новой встречи с ней. И все же он сразу же решил, что должен встретиться с ней снова. Он просто не мог игнорировать ее тяжелую утрату и новое одиночество. Написать ей было бы абсурдно; это было бы трусливым уклонением; более того, он не мог сформулировать письмо в виде рамки. Он должен доказать ей и самому себе, что у него есть чувство порядочной доброты, которое при случае поднимется над обычными мелочами.

На вершине Элм-Парк-Гарденс вместо того, чтобы повернуть на восток, к Пикадилли, он повернул на запад, в сторону башни Работного дома. И таким образом он обнажил нереальность грандиозных просьб, с которыми профессиональные мужчины обращаются к своим женам и к самим себе. Несколькими минутами ранее его встреча в клубе (не у Пикеринга, к которому, однако, он все еще принадлежал, а в гораздо более крупном учреждении "Художники" на Албемарл-стрит) была делом чрезвычайной важности, от которого могла зависеть его будущая карьера, ибо разве это не касалось переговоров о лондонской фабрике, которая должна была быть революционной по дизайну и стоить 150 000 фунтов стерлингов и которая, будучи возведенной, стала бы постоянной рекламой гения Джорджа Кэннона? Теперь он вспомнил, что сэр Айзек Дэвидс, покровитель всех искусств и влиятельный человек, получающий заказы, сказал, что он, вероятно, но не наверняка будет в клубе сегодня днем, и возразил, что в любом случае полчаса раньше или позже не помогут делу. На самом деле он пошел еще дальше и убедил себя, что между этим моментом и обедом ему нечего делать, кроме как подписать несколько обычных писем в офисе. И все же было к лучшему, что Лоис оставалась в заблуждении относительно того, что у него серьезно не хватало времени.

Когда он поворачивал, замедляя ход и ускоряясь, с совершенной уверенностью долгой привычки, в быстром, запутанном, бурлящем автомобильном потоке на Фулхэм-роуд, он неизбежно вспоминал те дни одиннадцатилетней давности, когда среди степенного потока бегущих рысью лошадей, оживленного несколькими моторами и автобусами, он обычно приезжал на своем мотоцикле навестить Маргарет. Было неизбежно, что он должен был подумать о том, что с ним произошло за это время. Честно говоря, его тело не чувствовало себя старше. Плечи у него стали шире, усы гуще, под глазами залегли полукруглые морщинки; но он был таким же стройным и подвижным, как всегда, и делал утреннюю зарядку так же регулярно, как принимал ванну. Более того, он все еще каким-то образом оставался юным вундеркиндом, выигравшим крупнейшее соревнование современности, будучи почти младенцем. Он по-прежнему был известен как таковой, к нему относились как к таковому, его приветствовали как такового, время от времени так называли в прессе. Его слава в его собственном мире, казалось, не уменьшилась. Но разочарование медленно, незаметно разъедало его изнутри. Ему было далеко до возвышенных высот сэра Хью Корвера, хотя он, по-видимому, встречался с сэром Хью как с равным в Совете Королевского общества британских архитекторов. Работа не захлестнула его с головой. Он не мог выбирать между заказами. Он никогда больше не выигрывал конкурсов. Снова и снова его надежды терпели ужасное крушение в этих ужасных предприятиях, два из которых все еще оставались незавершенными. Он был человеком одной работы. И четверть его профессиональной жизни осталась позади! Его мечты изменились. Раньше он мечтал об архитектурных формах; теперь он мечтал о процентах. Его единственная работа была огромной и прибыльной, но он жил на нее десять лет, и с ней было покончено. А вне ее он заработал, вероятно, меньше тысячи двухсот фунтов.

И если работа была огромной, то и его обязанности были такими же огромными. Расходы на дом при растущей семье; расходы на обустройство; солидная страховка! Рабство у привычек! Обычная история, без малейшей оригинальности. Мысль повторялась постоянно: это была вина Лоис, того воплощенного, неумолимого инстинкта, которым была Лоис! И в этом были виноваты обстоятельства, структура общества, само существование. И в этом была и его вина. И вся вина была бы на нем, если бы произошла катастрофа. Представьте себе этих детей с колясками и коляску для куклы - представьте их во время землетрясения! Он не мог видеть будущего дальше, чем, возможно, на восемь месяцев вперед. Нет, он не мог! Конечно, его отчим был надежным помощником. Но он не мог представить себя признающимся в неудаче своему отчиму или кому-либо еще на земле. И все же, если он очень скоро не получит больше работы, оплачиваемой и в больших масштабах ... если он этого не сделает ... Однако он получит больше работы. Было невозможно, чтобы он ее не получил. Дело с сэром Айзеком было почти улажено. И шансы выиграть по крайней мере одно из двух соревнований были очень благоприятными.... Он отбросил все опасения. Его здоровье было слишком хорошим, чтобы постоянно испытывать дурные предчувствия. И он суеверно верил в суеверную веру своей жены в него и в его удачу. Мрачное настроение быстро прошло. Это было вызвано не зрелищем его жены, семьи и домочадцев, увиденных каким-то новым углом зрения, а воспоминанием о прошлом. Хотя он часто впадал в мрачное настроение, это не были настроения финансового пессимизма; они казались беспричинными, необъяснимыми и неописуемыми — бездны, в которых прекращалась работа мозга.

III

Она как раз закрывала боковую калитку, ведущую в студию, когда он подъехал. Он узнал ее лицо над верхушкой калитки. На первый взгляд казалось, что она абсолютно не изменилась — те же по-настоящему красивые губы, тот же нос, тот же взгляд. Неужели десятилетие прошло мимо нее и не оставило никаких следов? На мгновение он потерял самообладание и остановил машину с меньшей, чем обычно, ловкостью. Она колебалась.

- Я шел повидаться с тобой, - крикнул он поспешно, по-мальчишески, нисколько не оценивая произведенного эффекта. Он выскочил из машины и сказал более тихим, интимным тоном: "Я только что услышал о мистере Хаиме. Мне ужасно жаль. Я подумал, что сразу же пойду с вами.

- Как мило с вашей стороны! - ответила она совершенно просто и естественно, с улыбкой. - Входите, пожалуйста.

Напряжение ослабло.

Она потянула за калитку, которая заскрипела. Затем он ясно увидел всю ее фигуру. Она была одета в черное и носила то, что в газетной рекламе называлось "пальто матроны". Десятилетие не прошло мимо нее и не оставило никаких следов. Ей было назначено участвовать в таинственной цели. Ее бюст тоже был шире; только лицо, довольно бледное, как у Лоис, сохранило свои невинные очертания. Он почувствовал, что краснеет. Он не испытывал ни инстинктивной ревности, ни негодования; ему не казалось странным, что эта женщина в халате надзирательницы была девушкой, которую он страстно целовал в том самом доме; и действительно, женщина не была девушкой — связь между женщиной и девушкой оборвалась. Тем не менее, он был чрезвычайно застенчив; но не она. И в своем изумлении он удивлялся скрытности Лондона. Его дом и ее находились не более чем в полумиле друг от друга, и все же за одиннадцать лет он ни разу не видел ее дома. Почти всегда, выходя из дома, он шел по Элм-Парк-Гарденс и поворачивал направо. Если его не было в машине, он никогда не поворачивал налево. Время от времени он пролетал на машине мимо конца Рощи; однако ни разу он не въезжал в Рощу. Он жил в Челси, и она жила в Челси, но не в том же Челси; его Челси не был Челси студий и Кингз-роуд. Они существовали близко друг к другу, бок о бок, долгие годы — и она была скрыта от него.

Когда они шли к двери студии, она сказала ему, что "они" похоронили ее отца неделю назад и что "они" живут в студии и уже договорились о сдаче нижней части дома. У нее был такой вид, словно она предполагала, что он в курсе главных событий в ее жизни, лишь немного запоздало узнав о смерти ее отца. Она была довольно жизнерадостна. Он притворился, что размышляет о личности ее мужа. Он не стал бы спрашивать: "А кто ваш муж?". Все это время он знал, кто ее муж: это не мог быть никто иной, как один мужчина. Она открыла дверь студии ключом. Он был прав. За столом мистер Принс раскладывал листы офортной бумаги для замачивания в фарфоровой ванночке.

- Ну! Ну! Ну! - горячо воскликнул мистер Принс, ничуть не смутившись и не слишком демонстративно. Он вышел вперед, аккуратно вытирая кончики пальцев о тряпку, и пожал руку. Его волосы были почти белыми, худое, доброжелательное лицо покрыто удивительными морщинами; в его голосе слышалась постоянная легкая вибрация. И все же Джордж не мог поверить, что он старик.

- Он только сегодня узнал об отце и сразу же позвонил, - сказала Маргарита. "Разве это не в его духе?"

Последняя фраза удивила и взволновала Джорджа. Она говорила серьезно? По ее доброму, спокойному, простодушному лицу было видно, что она, очевидно, имела в виду именно это.

- Так и есть, - серьезно сказал мистер Принс. - Очень любезно с твоей стороны, старина.

После небольшого разговора о мистере Хаиме, о старых временах и переменах, во время которого Маргарита сняла пальто своей надзирательницы, а мистер Принс аккуратно повесил его для нее, все они сели поближе друг к другу и к незажженной плите. Студия выглядела точно так же, как и в прежние времена, за исключением того, что в ней было очень чисто. Маргарита, сидевшая в плетеном кресле с высокой спинкой, начала медленно снимать шляпу, которую пристроила позади себя на стуле. Мистер Принс достал жестянку сигарет "Голд Флейк".

- Значит, ты живешь в студии? - спросил Джордж.

- У нас, конечно, есть две комнаты на верхнем этаже, - ответил мистер Принс, взглянув на лестницу. — Не знаю, разумно ли это, учитывая все эти лестницы; вы же видите, как мы устроены, — он взглянул на Маргариту, - но у нас был прекрасный шанс сдать дом в аренду, а в наши дни лучше быть осторожными.

Маргарита счастливо улыбнулась и похлопала мужа по руке.

"Конечно, это самый мудрый поступок", - сказала она.

- Почему? Что случилось в эти дни? Спросил Джордж. - Как продвигается работа?

- О! - сказал мистер Принс изменившимся тоном. - У меня есть одна или две вещи, которые могут вас заинтересовать.

Он показал несколько гравюр и рассказал о своих трудах. Он все еще занимался офортом; он умрет, занимаясь офортом. Это был офортер с европейской известностью. Он упомянул о приобретении в Вене, как будто это произошло несколько недель назад. Он отправил офорт в Стокгольм и упомянул, что выставлялся на Международной выставке в Риме. Он сказал, что его вещи привлекают внимание в галерее на Бонд-стрит. Он выставлял каталоги и вырезки из газет.

"Они просто замечательные", - с энтузиазмом сказал Джордж, рассматривая отпечатки у себя на колене.

"Я рад, что они вам понравились", - сказал довольный мистер Принс. "Думаю, я стал лучше".

Но, несмотря на свою европейскую известность, мистер Принс оставался практически неизвестным. Его имя не вызвало бы "О да!" признания у заядлого завсегдатая модных выставок, который гордится своим знакомством с именами. На офорты принса не было предварительной подписки. Он не мог сравняться со звездами — Камероном, Мюрхедом Боуном, Легросом, Брэнгуином. Вероятно, он мог получить не более двух-трех гиней за гравюру. Он никогда не был предметом обильной хвалебной иллюстрированной статьи в Studio. Со своими седыми волосами он был тем, кого на рынке считают неудачником. Он знал это. При этом он обладал заметным чувством собственного достоинства и заметной уверенностью в себе. В нем не было робости, даже если его осторожность была чрезмерной. Он обладал проницательностью и использовал ее. Он знал, где находится. У него было кое-что существенное в рукаве. В его глазах не было тоскливой мольбы, как у человека, который надеется на лучшее и боится худшего. Он мог твердо смотреть дилерам в глаза, поскольку на протяжении всей жизни подчинял свои желания своим ресурсам. Вид у него был скромный, но независимый, и у Маргариты был такой же взгляд.

- Привет! - воскликнул Джордж. - Я вижу, это у тебя здесь! Он указал на портрет Селии Агг, изображающей себя в роли Прекрасного принца Чарли.

"Да", - сказала Маргарита. "Она настояла, чтобы я взяла его, когда бросила рисовать".

- Бросил рисовать?

"Очень хорошо, не правда ли?" - серьезно сказал мистер Принс. "Я думаю, жаль, что она вообще бросила рисовать", - добавил он странным тоном.

"Да, это так", - неискренне согласился Джордж, поскольку картина теперь казалась ему довольно десятисортной. - Но ради всего святого, из-за чего она перестала рисовать?

Маргарита сдержанно ответила:

"О! Разве ты не знал? Она совсем увлеклась этим бизнесом суфражисток. Теперь ее никто никогда не видит. Даже ее народ.

- Сидела в тюрьме, - сказал мистер Принс с саркастическим неодобрением. - Я всегда говорил, что она кончит именно так, не так ли, Марджи?

- Ты так и сделала, дорогая, - ответила Маргарита с женским пылом.

Эти двое уважали не только себя, но и друг друга. Последовавший разговор показал, что мистер Принс испытывал некоторое отвращение к мирскому движению и что Маргарита была его ученицей. Они все больше и больше оставляли мир в покое; их самодостаточность возрастала вместе с узкой регулярностью их привычек. Они редко выходили из дома, а когда выходили, то возвращались домой с еще более глубоким убеждением, что в мире не все в порядке и что они принадлежат к немногочисленным остаткам мудрых и здравомыслящих. Джордж был двоякого мнения о них, или, скорее, о мистере Принсе. Он втайне снисходил к нему, но, с другой стороны, завидовал ему. Этот человек был великодушен; он посвятил свою жизнь созданию красоты; и он был в безопасности. Несомненно, идеальное существование! Да, Джордж хотел бы сказать то же самое о себе. Маргарита, полностью лишенная честолюбия, никогда бы не поставила ни одного мужчину в неуверенное положение. Уже в тот день он понял, что существуют разные степени успеха; теперь он понял, что существуют разные виды успеха.

- Что ж! - он внезапно поднялся. - Мне пора. Я очень занят.

"Полагаю, что да", - сказал мистер Принс. Неправда утверждать, что в его взгляде никогда не было тоски! Тогда это было так слегка задумчиво.

Джордж понял, что мистер Принс восхищается им и, в конце концов, смотрит на него снизу вверх.

- Завтра открывается моя ратуша.

"Так я и понял", - сказал мистер Принс. "Я поздравляю вас".

Они многое знали о нем — где он жил, статистические данные о его семье и так далее. Он взял шляпу.

- Не могу выразить, как я благодарна вам за то, что вы пришли, - сказала Маргарита, глядя ему прямо в глаза.

- Скорее! - сказал мистер Принс.

Они были глубоко польщены визитом этой Райской птицы. Но не стали уговаривать его остаться подольше.

Уходя и уже открыв дверь, Джордж заметил на столе незаконченный рисунок обложки книги.

- Так ты все еще делаешь рисунки для переплетов! Он остановился, чтобы рассмотреть.

Муж и жена, всегда больше интересовавшиеся своими делами, чем делами других людей, охотно откликнулись на его любопытство. Джордж похвалил, и его похвала была высоко оценена. Мистер Принс рассказал об изменениях в торговых переплетах, которые были к худшему. Ярким моментом было то, что цена Маргарет за дизайн выросла до двадцати пяти шиллингов. Это улучшение, очевидно, было для них источником искреннего удовлетворения. Джорджу казалось трогательным, что прибавка к зарплате на четыре шиллинга за четырнадцать лет, после превратностей судьбы, способна доставить им столько радости. Он и они жили в абсолютно разных мирах.

"Это последнее, что я позволю ей сделать за долгое время", - заметил мистер Принс. "Я не должен был позволять ей делать это, но врач, который является нашим другом, сказал, что никакого вреда не будет, и, конечно, всегда желательно как можно меньше разрывать связь. Никогда не знаешь наверняка...."

Джордж улыбнулся в ответ на их лесть.

- Только не говори мне, что для тебя!

Мистер Принс пристально посмотрел на Джорджа.

"Когда война в Европе начнется всерьез, я думаю, большинству из нас понадобится все, что мы смогли собрать".

"Какая европейская война?" - спросил Джордж с оттенком презрения. "Вы же не хотите сказать, что это сараевское дело приведет к войне в Европе!"

"Нет, не хочу", - очень твердо сказал мистер Принс. "Немецкие дипломаты слишком умны для этого. Они достаточно умны, чтобы найти оправдание получше. Но они найдут его, и очень скоро.

Джордж видел, что мистер Принс, затронув тему, которая, по-видимому, была ему дорога, должен вести себя осмотрительно. По уверенности и эмоциональности фраз мистера Принса он сразу догадался, что мистер Принс, должно быть, много говорил о войне в Европе. Поэтому он мягко ответил:

- Ты действительно так думаешь?

- Я так думаю? Мой дорогой друг, вам стоит только взглянуть на факты. Австрия, несомненно, аннексировала Боснию по наущению Германии. Посмотрите, что привело к Альхесирасу. Посмотрите на Агадир. Посмотрите на увеличение немецкой армии в июле прошлого года. И посмотрите на специальный сбор. Это ясно как божий день. " Теперь мистер Принс, казалось, немного рассердился на Джорджа, который появился в дверях.

"Я скажу вам, что я думаю", - сказал Джордж с уверенностью, с которой, как правило, высказывал свое мнение. "Мы - единственный серьезный соперник Германии. Она противостоит нам. Она может сражаться с нами только на море. Если бы она сражалась с нами сейчас на море, она была бы уничтожена. Это признано. Через десять лет, если она продолжит строить, у нее может появиться шанс. Но не сейчас! Пока нет! И она это знает." Джордж не упомянул, что позаимствовал весь весомый аргумент у своего отчима; но он высказался категорично и был несколько поражен, когда мистер Принс развеял весь весомый аргумент в воздух одним презрительным, полным жалости выдохом.

Мистер Принс сказал: "Ничего особенного! Ничего особенного! Наши союзы погубят нас. Мы будем втянуты в войну. Если Германия решит воевать на суше, всем придется воевать на суше. Когда она доберется до Парижа, что мы собираемся с этим делать? Мы будем втянуты в войну. Сэр Эдвард Грей позволил нам вступить в эти проклятые союзы. " Мистер Принс снова поправил Джорджа. "Этого человека следует пристрелить. Чего мы хотим от союзов?... Вы слышали лорда Робертса?

Джордж слабым голосом, словно пристыженный, признался, что это не так.

- Ну, тебе следовало бы.

"О да", - простодушно вставила Маргарет. "Альфред был очень силен в Европейской войне с тех пор, как услышал выступление лорда Робертса в ратуше Челси".

Тогда Джордж понял ситуацию. Мистер Принс, рискуя посетить ратушу Челси, стал одержим единственной идеей, идеей, которую хорошо подпитывали его естественные опасения. Обычное явление! Джордж уже встречал человека, одержимого одной идеей, с его грубыми рассуждениями, нетерпением и горящими глазами. Что касается его самого, он не претендовал на звание эксперта в политике; у него не было времени на политику; но он интересовался ею и придерживался твердых взглядов на нее; и среди его самых сильных взглядов было мнение, что грубость среднего империалиста вредна и является источником реальной опасности. "Этого человека следовало бы расстрелять". Представьте себе такое замечание! Он чувствовал, что должен успокоить мистера Принса, как успокаивал бы ребенка. И он сделал это со всем тактом, приобретенным на заседаниях муниципальных комитетов на севере.

Его последним впечатлением при отъезде было то, что мистер Принс был превосходным и очень милым парнем, несмотря на его одержимость. "Рад видеть вас в любое время", - сказал мистер Принс с неподдельной сердечностью, критически и несколько враждебно оценивая машину, которую он называл "она". Маргарита осталась в студии. Она была замечательной. Она восхищалась своим мужем слишком просто, и она была слишком довольна, но у нее были замечательные качества естественности, здравый смысл в поведении, реализм и безмятежность. Благодаря ее замечательному чутью принимать все как должное, собеседование прошло совершенно без принуждения. Оно было трудным, а она постаралась, чтобы все казалось легким. Никакой суеты, никаких фальшивых сантиментов! И она выглядела очень милой, очень интересной, довольно привлекательной в своем трауре и в своих ожиданиях. Прекрасная пара. Непритязательный, конечно, ограниченный, самоуверенный (он предположил, что последние дни покойного мистера Хаима были дисциплинированными), но и не дурак, и в основе своей порядочный. Снисходя к ним, он почему-то завидовал им. Но он знал, какого мнения о них будет Лоис!

IV

После периода неглубокого сна он проснулся утром, на самом деле освеженный, когда поезд медленно прогрохотал по высокоуровневому мосту. Солнце ярко светило ему в глаза, когда он выглянул из-за решетки моста. Далеко внизу река отливала бледно-голубым небом. Большие корабли лежали в реке так, словно они никогда не двигались и никогда не могли сдвинуться с места; пароход в процессе покраски, с поднятыми над водой бортами, поблескивал неровными ярко-алыми пятнами. Оживленный буксир прошел вниз по течению, гордясь своим ранним подъемом; и, даже меньший, чем буксир, шлепанец, шедший на близком буксире, кланялся порывам легкого ветерка. Вдалеке высокие трубы выпускали в воздух клубы дыма, а сквозь паутину декораций можно было разглядеть огромные остовы зарождающихся судов. Прозрачная свежесть спокойной сцены была чудесна; она божественно опьяняла душу и нигде не оставляла ни убожества, ни уродства.

Затем, когда линия изогнулась, открылся вид на город под тонким пологом тумана. Город был построен на откосах, на гребнях, на холмах и кое-где проваливался в большие впадины. Зубчатый силуэт его рисовал романтику на фоне неба, а контуры обнаженной земли за ним величественно терялись в тайне севера. Выступающее здание таможни было прекрасным произведением архитектуры. С сороковых годов прошлого века он бросал мрачный вызов современному архитектору. Во время своего поспешного первого визита в город Джордж мало что заметил, кроме этой таможни. Он увидел неряшливый провинциальный городок, безусловно, большой и живописный, но с небольшим чувством формы или достоинства. Он решил, что его ратуша будет стоять совершенно уникально в этом городе. Но вскоре город завоевал его расположение и научил зачаткам скромности. В нем было огромное количество интересной архитектуры разных периодов, которую невозможно было оценить с первого взгляда. Это было древнее место. Оно восходит к римлянам и более поздним временам. Его фрагменты стен сохранились на протяжении семи столетий, его собор - на протяжении шести, его главные церкви - на протяжении пяти. Здесь была самая совершенная нормандская крепость в радиусе двухсот миль. Здесь были старинные залы, особняки, башни, рынки и тюрьма. И к этому викториано-эдвардианская эпоха добавила музеи, суды, театры; такие удивительные сооружения современности, как плавательные бассейны, электростанции, акционерные банки, кредитные библиотеки и художественные школы; и целые монументальные улицы и площади по проектам местного архитектора, без имени которого ни одна история британской архитектуры не может быть названа полной. Ратуша Джорджа была самым большим зданием в городе, но она не доминировала над городом и не затмевала его; город легко переваривал ее. Прибыв в город на поезде, путешественник, если бы он знал, куда смотреть, мог бы лишь немного различить башню ратуши среди массивов гранита и кирпича: этот проблеск символизировал связь между городом и ратушей и оказал должное влияние на самомнение Джорджа Мидленда.

Но что впечатлило Джорджа больше, чем солидные физические аспекты города, так это ощущение его огромной, полной приключений корпоративной жизни, непрерывной из века в век. Он познал ужасные сражения, упорные осады, голод, холеру, всеобщий пожар, а в двадцатом веке забастовки, которые, возможно, были хуже эпидемии. Он с трудом пережил их всех. Это был страстный и очень оживленный город. Джордж вскоре начал знакомиться с его органичным существованием изнутри. Поразительные задержки в строительстве ратуши были характерны для города, поскольку происходили они не от лени или нерешительности, а от упрямства человеческой воли. Вначале сенсационные муниципальные выборы отложили весь проект на два года, а Джордж получил компенсацию в размере одного процента от предполагаемой стоимости в соответствии с контрактом и оставил свои надежды. Но упорство мистера Соултера, первого члена совета, затем олдермена, затем мэра, истинного отца ратуши, в конце концов одержало победу. Затем последовала череда неприятностей с владельцами соседних участков и с фондами. Затем местный подрядчик, который получил работу благодаря безжалостному и хитроумному заговору партнеров в городском совете, обанкротился. Затем последовала гигантская строительная забастовка, в ходе которой конфликтующие силы воли боролись друг с другом в течение многих месяцев, что привело к разорению целой группы профессий. Наконец, мистер Соултер принял непреклонное решение не открывать ратушу и не использовать ее до тех пор, пока в ней не будет закончена каждая деталь мебели и убранства.

Джордж, благодаря своему частому пребыванию в городе и своим официальным связям с властями, имел несколько возможностей понаблюдать за интригами, хитростями, личной неприязнью и дружбой, которые тайно существовали в самом сердце городской жизни. Он знал особенности членов совета и олдерменов в комитетах; в залах заседаний старой ратуши он узнал о человечестве больше, чем мог бы узнать в десяти тысячах лондонских клубов. Он мог безошибочно разделить городской совет на проволочников, точильщиков топоров, тщеславных простофиль, честных посредственностей и горстку тех, кто сочетал честность с проницательностью, а проницательность с силой. За сытными обеденными столами и в роскошных, душных барах, украшенных гобеленами "Линкруста-Уолтон", он слушал бесчисленные истории о городе, в которых необычайно смешивались жадность, мошенничество, честолюбие, прямота, ненависть и сексуальная любовь — причем последний ингредиент был самым незначительным. Ему нравился этот город, он упивался им. Он казался ему великолепным в своей неистребимой, вечно меняющейся, неизменной человечности. И пока поезд пробирался сквозь гранитные недра города, он с удовольствием размышлял обо всех этих вещах. И с ними в его сознании постепенно смешались образы Лоис и Маргариты. Его не заботило, каковы их добродетели или недостатки. Ему нравилось размышлять о них, представлять их с их противоположными качествами, следовать за ними в будущее, когда они слепо развивались под незаметным влиянием первостепенных инстинктов, которые вели и всегда будут вести их к их конечной судьбе. Он думал о себе и был очень жизнерадостен, потому что накануне днем у него была весьма удовлетворительная беседа с сэром Айзеком.

Несколько минут спустя он вошел вслед за ночным портье с чемоданом в широкий коридор спящего отеля, пыль которого блестела в прямых лучах раннего солнечного света. Он остановился у большой доски под лестницей и написал мелом напротив цифры 187: "Не звонить до 12 часов под страхом смертной казни". И носильщик, мой многолетний друг, рассмеялся. На втором этаже тот же носильщик бросил багаж на линолеум и повернул ключ в замке с подчеркнутой пренебрежительностью к спящим. В спальне носильщик расстегнул ремни чемодана, а затем:

- Что-нибудь еще, сэр?

- Это все, Джон.

И когда он повернулся, чтобы уйти, Джон остановился и озабоченно заметил:

"С сожалением сообщаю, что олдермен Соултер прикован к постели. Не сможет прийти на открытие. Это он сойдет с ума больше, чем кто-либо другой, болен он или нет".

Джордж был потрясен и почти напуган. По его мнению, истинный интеллект города был воплощен в мистере Соултере. мистер Соултер был ему отцом, понимал его цели и боролся за них снова и снова. Без мистера Соултера он чувствовал себя беззащитным перед суровым испытанием, связанным с Открытием, и ему хотелось немедленно улететь обратно в Лондон. Тем не менее прикосновение прохладных чистых простыней было восхитительным, и он сразу же заснул, как только осознал крайность своей усталости.

Он не выспался. Несмотря на угрозу смерти, в десять часов в его дверь сильно постучалось мужественное существо и вошло. Это был посыльный с телеграммой. Джордж возмущенно вскрыл конверт.

- Никто не отвечает.

Телеграмма гласила:

"Мне сказали, что у нас это есть.—ПОНТИНГ"

Понтинг был помощником Джорджа. В новостях говорилось о конкурсе на строительство огромных казарм в Индии — одном из двух предстоящих конкурсов. Это произошло раньше, чем ожидалось. Было ли это правдой? Джордж знал, что у Понтинга было полезное знакомство с клерком в Индийском офисе.

Он подумал, стараясь не верить:

- Конечно, Понтинг проглотит все, что угодно.

Но он не делал попыток снова заснуть. Он был слишком возбужден.

V

По странному стечению обстоятельств Джордж опоздал на первый обед в нижнем зале, но опоздал в серьезной компании. Он бесцельно и совершенно один бродил по огромным интерьерам ратуши, когда заметил мистера Фиррипса, подрядчика, с епископом и самым известным пэром севера, человеком, которого по какой-то мистической причине боготворили городские массы. К несчастью, мистер Фиррипс тоже заметил Джорджа. "Бишоп, это мистер Кэннон, наш архитектор. Возможно, он сумеет объяснить лучше—" И в одно мгновение мистер Фиррипс совершил один из тех подвигов престидижитации, которыми он славился в кругах контрактников, оставил Джорджа с епископом и ушел со своей высоко ценимой добычей, спортивным пэром. Джордж, несмотря на большую светскость, никогда прежде не разговаривал с епископом. Однако епископ играл свою роль в успокаивающе-традиционной манере, манипулировал своим фартуком и икрами со старческим достоинством, стоял неподвижно и пылко разглядывал потолки и виды, а в перерывах говорил отрывисто и хрипло: "Ха! Очень, интересно! Очень интересно! Очень красиво! Очень красиво! Благородно! Он также задавал умные вопросы молодому архитектору, например: "Сколько кирпичей было использовано в этом здании?" Он был очень нетороплив, как будто вся вечность принадлежала ему.

- Боюсь, мы можем опоздать на ленч, - рискнул вмешаться Джордж.

Епископ вежливо посмотрел на него, наклонившись вперед, и ответил, на мгновение приоткрыв рот:

- Они не начнут без нас. Я читаю молитву. Его древний глаз блеснул.

После этого он понравился Джорджу, и он понял, что он действительно епископ.

В огромном гвалте нижнего зала епископа схватили чиновники и отвели к креслу через несколько мест справа от Его Преосвященства мэра. Хотя царили значительный беспорядок и неразбериха (несомненно, из-за отсутствия олдермена Соултера, который держал в своих руках все нити), все согласились, что сцена ленча в нижнем зале была великолепной. Мэр, восседавший в своем высоком кресле, в тяжелой цепи и сверкающей мантии, правил в центре главного стола, от которого под прямым углом отходили столы поменьше. Олдермены и советники, также закованные в цепи и мантии, хорошо выдерживали блеск мэра, а церемониальные чиновники города превосходили в величии и мэра, и Совет. Различные пэры, члены парламента и знаменитые капиталисты увеличивали свою известность, и епископу соперничали священнические сановники, едва ли менее грандиозные, чем он сам. А еще были женщины. Женщин впустили. За десять лет знакомства с жизнью города Джордж почти не разговаривал ни с одной женщиной, за исключением сводной сестры мистера Соултера, шотландки. Мужчины жили своей собственной жизнью, которая часто продолжалась по вечерам, и очень многие из них при упоминании женщин использовали своеобразный тон. Но теперь женщины были выставлены напоказ, и Джордж был поражен этим зрелищем. Он внезапно увидел всех отцов города и их сыновей в новом свете.

У епископа было назначенное ему кресло, по обе стороны от которого стояли красивые женские шляпки, но Джордж не смог найти, чтобы для него было назначено какое-то конкретное кресло. В конце концов он увидел пустой стул в середине ряда мужчин за правым поперечным столом и занял его. Он ожидал, что как единственный художественный руководитель ратуши, завершение строительства которой праздновало собрание, станет объектом большого любопытства на ленче. Но в этом ожидании он обманулся. Если в отношении него и существовало какое-то любопытство, оно было превосходно скрыто. Власти, однако, не совсем забыли о нем, поскольку городской чиновник в то утро сказал ему, что он должен ответить на тост за его здоровье. Он запротестовал против краткости уведомления, на что городской клерк небрежно сказал, что нескольких слов будет достаточно - фактически, чего угодно, - и поспешил удалиться. Джордж начал нервничать. Он боялся услышать собственный голос в этом протяжном, низком нутре, который сам же и создал. Есть ему не хотелось. Он чувствовал усталость. Тем не менее, его случай был менее острым, чем это было бы, если бы августейшая особа изначально надеялась присутствовать на ленче. Августейшая особа не присутствовала из-за возражения по поводу экстремального пассажа в речи предвыборной кампании в адрес человека, занимающего кресло мэра (который, таким образом, не был преобразован в лорд-мэра). Тогда весь город, хотя мэр и не был чрезмерно популярен, сплотился вокруг своего представителя, и Совет постановил, что инаугурация должна быть чисто муниципальным мероприятием, семейным праздником, доказывающим августейшему и всему миру, что город самодостаточен. Эпизод был характерным.

Джордж услышал взрыв смеха, который эхом разнесся по комнате. Центром веселья стал мистер Фиррипс, сидевший в конце главного стола. Мистер Фиррипс, которого Джордж и управляющий заводом с большим и постоянным трудом удерживали на узкой тропинке добропорядочности, был веселым, сообразительным мужчиной средних лет с кожей, которая всегда выглядела так, словно он только что воспользовался раздражающим мылом. Он был одним из крупнейших подрядчиков в Англии, и его имя на щите любого строящегося здания, казалось, придавало ему особую значимость. Он был очень богат и популярен в муниципальных кругах, и особенно среди некоторых членов совета, включая члена совета от лейбористов. Джордж поинтересовался, выступит ли мистер Фиррипс с речью. Поблизости от Джорджа не было видно никакого списка тостов.

Джорджу показалось, что трапеза прошла с поразительной быстротой. Старый епископ произнес молитву в шести словах. Тост-мастер призвал к тишине. Предлагалось здоровье всех классов общества, которые могли рассчитывать на хороших врачей, и за это от души пили — принцев, прелатов, законодателей, воинов, судей, — но список был прерван прежде, чем какой-либо эксцентричный человек смог предложить здоровье однокомнатных бедняков, которых в городе было чрезмерно много. И затем мэр обратился к великим делам ратуши. Джордж слушал с пересохшим горлом; из предосторожности он ничего не пил за едой; и после каждого тоста он просто подносил стакан к губам и делал бесконечно маленькие глотки; кофе был плохой и холодный, и оставлял привкус во рту; но все, что он ел, оставляло привкус во рту. Мэр начал: "Милорды, леди и джентльмены, — Во время строительства этого...э—э—э...сооружения..." Вся его речь была выдержана в такой манере и в таком ключе. Тем не менее, он был способной и сильной личностью и, как старый профсоюзный лидер, мог быть чрезвычайно красноречив с рабочими. Он упомянул олдермена Соултера, и все очень обрадовались. Он больше не упоминал олдермена Соултера; между этими двумя разгорелась вражда. После олдермена Соултера он упомянул финансы. Он сказал, что сейчас не время говорить о финансах, а затем не говорил ни о чем другом, кроме финансов, на протяжении всей оставшейся части своей речи, пока не перешел к торжественной речи— "успехов и процветания нашей новой ратуше, самому грандиозному гражданскому памятнику, который какой-либо город воздвиг себе в этой стране на памяти живущих, да, и за ее пределами". Неистовые аплодисменты искупили недостаток внимания и еле слышную болтовню, которая омрачила последнюю часть бесконечной и мудрой речи. Джордж подумал: "Простите меня! Город не воздвиг этот гражданский памятник. Я воздвиг его ". И он подумал обо всем труде, который он вложил в это, и обо всей красоте и великолепии, которые он создал. Олдермен Соултер должен был ответить от имени комитета ратуши, и олдермен, занявший его место, извинился за свою неспособность выполнять эту роль и сказал мало.

Затем Ведущий в двадцатый раз что-то неразборчиво прокричал, а член совета поднялся и робким голосом сказал:

- Я встаю, чтобы предложить тост за архитектора и подрядчика.

Джордж был так поражен, что почти ничего не расслышал из этой речи. Ему казалось невероятным, что он, творческий художник, который был единолично ответственен за архитектуру и убранство памятника, в чьем уникальном сознании он существовал задолго до того, как второй кирпич был положен на первый, должен быть поднят в тосте вместе с торговцем и посредником, который просто наблюдал за выполнением его плана в соответствии с эмпирическими правилами. Он покраснел. Он хотел выйти. Но больше никого это, казалось, не беспокоило. Джордж, который никогда раньше не присутствовал на инаугурации, просто не знал, что тост "архитектор и подрядчик" был классическим британским тостом, который неизменно произносили в таких случаях и никогда не критиковали. Он подумал: "Что за страна!" - и вспомнил сотни замечаний мистера Энрайта.... Фразы оратора блуждали у него в ушах. "Система соревнований.... Мы обратились к сэру Хью Корверу, главе архитектурной профессии (громкие аплодисменты), и сэр Хью Корвер заверил нас, что проект мистера Джорджа Кэннона был лучшим. [Слушайте, слушайте! Слушайте, слушайте!]... Мистер Фиррип, глава знаменитой фирмы "Фиррипс Лимитед" (громкие аплодисменты) ... нам повезло, после нашего несчастья с первоначальным подрядчиком, заполучить такого ведущего.... Не могу в достаточной степени поблагодарить этих двух чиновников за интеллект, энергию и терпение, которые они вложили в свою работу".

Когда речь подходила к концу, сидевший рядом с Джорджем бестактный человек, знакомство с которым за обедом продвигалось очень медленно, наклонился к нему и доверительным тоном пробормотал:

- Я говорил вам, что обе здешние военно-морские верфи только что получили приказ работать днем и ночью? ДА. Факт".

Мысли Джорджа вернулись к мистеру Принсу и его пророчеству о войне. Было ли в нем что-то такое, в конце концов? Эта мысль промелькнула в одно мгновение, но последние остатки его невозмутимости исчезли. Услышав свое имя, он вскочил в тумане, населенном враждебными призраками, и под слабые возгласы одобрения то тут, то там сказал сам не знаю что голосом, то абсурдно громким, то абсурдно мягким, и сел под еще более слабые возгласы, чувствуя себя разгневанным дураком. Это был самый отвратительный опыт. Он закурил сигарету, свою первую в тот день.

Когда мистер Фиррипс поднялся, теплые хлопки предвещали что-то хорошее.

"Когда я был маленьким мальчиком, я помню, как мой отец рассказывал мне, что эта ратуша была заложена. Я никогда не ожидал, что доживу до того, чтобы увидеть, как это закончится...

Восторженный хохот, раскатистый смех, взрывы веселья прервали это остроумное упоминание о задержках в строительстве. Говоривший непринужденно улыбнулся. Его глаза заблестели. Он знал свою аудиторию, безупречно владел ею и продолжал.

Во второй половине дня состоялся разговор, или прием, для обедающих, а также для внешних слоев солидной респектабельности города. Вся ратуша от подвала до крыши была открыта для обозрения, и горожане всех возрастов бродили по ней повсюду, восхищаясь ею, расспрашивая о ней и чувствуя гордость за то, что она принадлежит им. Джордж тоже бродил по дому, чувствуя, что это его дело. Он медленно приходил в себя после унижения, вызванного обедом. Большая часть здания ему очень понравилась; он был поражен совершенством некоторых эффектов и деталей; вход в большой зал с парадной лестницы был впечатляющим, именно таким, каким он и предполагал это должно быть; играл орган, и ходили слухи, что акустические (или акустико-акустические) свойства зала были совершенны и не имели себе равных ни в одном зале королевства. С другой стороны, грубость некоторых других эффектов и деталей раздражала создателя, помогая ему осознать, как многому он научился за десять лет; например, за десять лет его представления о лепнине совершенно изменились. Что больше всего удовлетворяло его, так это повсеместная демонстрация того, что он преодолел свое глубокое природное нетерпение к мелочам — тот инстинкт, который часто так яростно возмущался назойливостью мелочей при реализации великолепной идеи. Время от времени он встречал знакомых и разговаривал, но, казалось, никто вообще не понимал, что он один был создателем могучей кучи и что всех присутствующих можно разделить в художественном отношении на два класса— его самого - на один класс, всех остальных - на другой. И, казалось, никого не смущало ощущение высоты его достижений или великолепия его триумфа в тот день. Это правда, что север ненавидит казаться впечатленным и опустится до любого двуличия, чтобы не казаться впечатленным.

К нему важно подошел клерк городского клерка и спросил:

"Сколько зарезервированных мест вы хотели бы получить на концерт?"

На вечер был назначен грандиозный концерт-баллада, на котором самые сентиментальные контральто с помощью других первоклассных исполнителей должны были полностью раскрыть ненасытную тайную сентиментальность севера.

- Одного будет достаточно, - сказал Джордж.

"Вы один?" - спросил клерк городского клерка.

Джордж взял билет. Ни один из отцов города или их светских сыновей даже не пригласил его на ужин. Он вышел и выпил чай в одиночестве, читая в вечерней газете об австро-сербской ситуации, в чайных комнатах, пристроенных к кинотеатру. Великолепные залы, пульсирующие под музыку двух шагов и фокстрота, были битком набиты посетителями, но официантки вели себя со знанием дела. Оттуда он поехал на такси в резиденцию олдермена Соултера. Он не смог повидать ни олдермена, ни мисс Соултер; он узнал, что состояние пациентки обнадеживающее и что у пациентки очень хорошее телосложение. Вернувшись в отель, он должен был дождаться ужина. В положенный срок он съел обычный унылый домашний ужин, который подается одновременно в огромных, одинаково пахнущих столовых, обставленных множеством роскошных отелей по всей провинции. Наполнив портсигар, он снова вышел в прекрасный летний вечер. У широких боковых ворот толпились главные места развлечений. Фасад мюзик-холла "Эмпайр" в сумерках сиял огромными рубинами, изумрудами, аметистами и топазами. Его очарование было сильнее, чем соблазн концерта баллад. Игнорируя свой квазиофициальный долг перед величайшим из сентиментальных контральто, он ворвался в великолепное фойе "Эмпайр". Один-единственный киоск, полкроны, был оставлен для второго заведения; он купил его, страстно желая согрешить; он чувствовал, что концерт баллад свел бы его с ума.

Аудитория Империи была намного больше, чем аудитория ратуши, и она была покрыта золотом. Изогнутые ряды мягких кресел, обитых плюшем, тянулись назад, пока лица не превратились в неразличимые точки в затянутом дымом сумраке. Все места были заняты; концерт с балладами не произвел никакого впечатления на мюзик-холл. Те же звезды, которых он мог видеть в Лондоне, появлялись на гигантской сцене с теми же песнями и монологами; и, как и в Лондоне, было исполнено непременное ревю, но с более грубой и откровенной распущенностью, чем допустил бы Вест-Энд. И все шло с неумолимой точностью в соответствии с расписанием. И во множестве подобных империй, Ипподромов, Альгамбр и Павильонов по всей провинции подобные развлечения проводились с одинаковой точностью — еще один пример огромной стандартизации жизни. Джордж изо всех сил смеялся над изобретательной шутливостью юмористов—однодневок - единственным подлинным вкладом Британии в искусство современной сцены. Но в программе Empire были номера, которые были столь же ужасны в своей скуке, как и все, что было на концерте ballad, — моменты, когда Джорджу было невыносимо смотреть поверх рампы. И очарованная публика восторженно аплодировала этим предметам. Он подумал о глупости, бесчувственности, явном невежестве высокопоставленных обедающих; и он сравнил их с этими качествами публики Империи и сардонически спросил себя, все ли артисты жили напрасно. Но атмосфера Империи была комфортной, обнадеживающей, вдохновляющей. У мужчин были трубки, сигареты и женщины; у женщин были мужчины, роскошь, блеск, известность. Они достигли, они были счастливы. Страшное проклятие провинций, скука, была рассеяна благодаря благотворительному и возвышенному учреждению, изобретенному, организованному и контролируемому тремя великими трестами.

Джордж оставался до конца представления. Опустошение театра было похоже на битву, на бегство миллионов людей с пожара. Казалось, все человечество столпилось в коридорах и на лестницах. Сбитый с толку, он вышел на широкую улицу, по которой медленно прогрохотали огромные, освещенные трамваи. Он немного прошелся, раскуривая новую сигару. К толпе вернулось спокойствие. Несколько шумных мужчин смеялись и сыпали непристойными ругательствами; а девушки, парами или с мужчинами, тащились, скромные и невозмутимые, мимо гуляк, как будто у них не было ни ушей, чтобы слышать, ни глаз, чтобы видеть. Через несколько минут процессии рассеялись, растворившись в просторах города, и тротуары почти опустели. Джордж направился к площади. Ратуша возвышалась на фоне бархатной бледности звездной летней ночи, массивная, прекрасная, величественная, пустынная. Он задумал ее в офисе на Рассел-сквер, когда был мальчиком. И вот он был там, самый величественный памятник города, переживший столетия поразительных корпоративных приключений. Он был ошеломлен и испытывал невыразимый триумф. В течение всего дня его никто не узнавал; а что касается будущего, то мало кто, невежественно восхищаясь памятником, задумывался о художнике. Книги, картины и скульптуры были подписаны навечно. Но архитектор был забыт. Какое это имело значение? Если создателям готических соборов пришлось смириться с забвением, он мог бы это сделать. Башня должна стать его визитной карточкой. И ни один художник не мог так сильно и так таинственно запечатлеть свое влияние на бессознательный город, как это делал он. И планета вращала весь город, как атом в ледяном пространстве между звездами. И, возможно, Лоис лежала на диване в ожидании, недовольная, размышляя мятежно. Его переполняло осознание универсальности.

В отеле его ждала еще одна телеграмма.

"Старый добрый Понтинг!" - воскликнул он, прочитав письмо. Послание гласило:

"Мы выиграли это.—ПОНТИНГ"

Он сказал:

- Почему "мы", Понтинг? Ты не выиграл. Я выиграл.

Он сказал:

"Сэр Хью Корвер не собирается становиться главой архитектурной профессии. Я такой и есть." Он чувствовал уверенность в этом всем своим существом.


OceanofPDF.com

Глава II - Перекличка

*

Я

В кабинете директора офиса Джорджа на Музеум-стрит зазвонил телефон. Он поднял голову от чертежной доски фальшивым жестом усталого нетерпения, который он, как деловой человек, давно усвоил, и взял инструмент. На самом деле он не был по-настоящему занят; он только притворялся занятым; и ему скорее нравились телефонные звонки с их вечным обещанием какого-нибудь нового романтического поворота в жизни. Тем не менее, хотя он был совершенно один, ему пришлось сделать вид, что телефон был его проклятием.

- Может ли сэр Айзек Дэвидс поговорить с вами, сэр, из Клуба художников?

- Соедините его.

Немедленно раздался густой, сочный голос сэра Айзека, в котором слышались нотки цинизма и торжествующего презрения — приглушенный в телефоне, наводящий на мысль об объекте, увиденном не с того конца телескопа.

- Это ты, Кэннон? - спросил я.

- Так и есть, - коротко ответил Джордж. Еще не зная этого, он уже начал ненавидеть сэра Айзека. Его критика сэра Айзека заключалась в том, что этот человек был чертовски уверен в себе. И не вся очевидная сила и влияние сэра Айзека, а также огромная потенциальная полезность для молодого архитектора могли помешать Джорджу время от времени, как он выражался, "вступаться за парня".

- Что ж, тебе лучше прийти сюда, если сможешь. Я хочу видеть тебя, - раздался невозмутимый голос сэра Айзека.

-Сейчас?

-Да.

- Хорошо.

Кладя трубку на место, Джордж пробормотал:

- Я знаю, что это значит. Все отменяется. И через мгновение: "Я прекрасно знал, что так и будет".

Он окинул взглядом очень опрятную комнату, которой, благодаря продуманному убранству, он без особых затрат придал строгий вид. На стенах было развешано несколько интересных вещей, в том числе пара его собственных работ. Неоимпрессионистский набросок маслом над каминной полкой с голубыми деревьями, красными полями и девушкой, чье лицо представляло собой невыразительную кляксу, властно завладевал вниманием зрителя, предупреждая его, кем бы он ни был, что неизбежное революционное будущее уже близко. Комната и все, что в ней находилось, то сооружение, на которое Джордж потратил столько сил и которым он так гордился, казалось тщетным, бессмысленным, совершенно неприбыльным.

Победа в конкурсе Indian limited вкупе с упорным слухом о том, что сэр Айзек Дэвидс выбрал его для покровительства, блестяще восстановили репутацию Джорджа и зависть, которая доказала ее реальность. Профессиональные журналы были полны им, и все уверяли друг друга, что его окончательный постоянный успех никогда не вызывал сомнений. Тот факт, что казармы станут самыми большими казармами в Индии, указывал суеверным людям и самому Джорджу на то, что судьба предназначила ему всегда бить рекорды. После самой большой ратуши - самые большие казармы; и говорили, что фабрика сэра Айзека должна была стать самой большой фабрикой! Но начало войны подорвало все репутации, кроме военной и политической. Каждое значение было изменено в соответствии с новым стандартом, как при кораблекрушении. В течение недели Джордж ощущал настоящую физическую тяжесть в желудке. Этот груз был его собственным эгоистичным горем, но это было также горем всего дружественного мира. Каждый архитектор знал и говорил, что профессия архитектора будет загублена на долгие годы. Затем Джорджа разбудил офис в Индии. Позиция Индийского офиса была властной. Это подразумевало, что компания была удивительно оригинальной и добродетельной, выставив проект своих казарм даже на ограниченный конкурс, когда она с таким же успехом могла бы присудить эту работу любому архитектору, которого она случайно знала, или которого случайно знала ее жена, двоюродный брат или тетя, или чья жена, двоюродный брат или тетя случайно были знакомы с Индийским офисом, — и более того, поэтому Джордж должен быть глубоко благодарен. В нем говорилось, что ввиду войны казармы должны быть возведены со всей возможной или, скорее, совершенно невозможной быстротой и что Джорджу, вероятно, придется немедленно отправиться в Индию. Одновременно оно ежедневно изменяло принятые планы Джорджа относительно здания, точно так, как если бы оно было профессиональным архитектором, а Джордж - любителем, и вовлекало его в приличествующую случаю, но напряженную перепалку между ним самим и подчиненной бюрократией президентства. Это давало Джорджу работу. Со временем люди поняли, что бизнес должен идти своим чередом, и даже профессия архитектора, несмотря на свой традиционный пессимизм, возлагала надежды на муниципалитеты и другие органы, которые должны были начать общественные работы, чтобы уменьшить безработицу.

Тем не менее Джорджу было крайне трудно эффективно выполнять неотложные задачи. Он продолжал думать: "Это свершилось! Свершилось!" Он не мог смириться с тем фактом, что это произошло — Европейская война, которая так много лет занимала умы людей. Он спас лицо своей собственной теории о немедленной невозможности большой войны, положительно заявив, что Германия никогда бы не воевала, если бы она предвидела, что Британия будет воевать. Он предсказал (самому себе) победу Германии, немецкое господство в Европе и, как главное явление, таинственную гибель Джорджа Эдвина Кэннона. Но в следующее мгновение он был убежден, что Германия будет разгромлена, и быстро. Германия, по его мнению, превосходя Англию, "откусила больше, чем могла прожевать".

Он почти ничего не знал о ходе боевых действий. Он раздобыл дорогую карту Западной Европы и несколько флажков, повесил карту у себя в прихожей и аккуратно воткнул в нее булавки. Он ежедневно передвигал булавки, пока однажды утром маленькая Лорансин, сидя на стуле, не решила поменять все позиции противоборствующих армий. Лорансин разместила немецкие армейские корпуса в Марселе, в горах Нокмиллидаун и Торки, одновременно отправив французов в Эльсинор и Абердин. В доме были неприятности. Лорансин страдала, и ей дали понять, что война - дело серьезное. И все же вскоре после этого Джордж перестал манипулировать булавками; казалось, они были неспособны пробудить его воображение; он не мог ими интересоваться; он не мог приложить усилий, необходимых для того, чтобы составить научное представление о западной кампании, не говоря уже о восточной, в отношении которой его невежество было почти совершенным.

Тем не менее, он много читал о войне. Некоторые из рассказанных эпизодов произвели на него глубокое и невыразимое впечатление. Например, корреспондент американской газеты написал драматическое описание марша немецкой армии, неуклонно марширующей по большой бельгийской дороге — процессия без начала и без конца — и того, как процессия была остановлена ради него, и того, как немецкий офицер в гневе несколько раз ударил солдата тростью по лицу, в то время как мужчина стоял по стойке смирно. Джордж испытывал горячее желание провести несколько минут наедине с этим офицером; он не мог выбросить из головы разбитую щеку солдата.

Опять же, он был тронут и даже встревожен рассказами о вступлении немецкой армии в Брюссель и о том, как она гуськом прорвалась к Гранд-Плас, хотя сам он считал этот гуськом шаг слишком нелепым и презренным, чтобы выразить его словами. Затем французская оборона Динана и бельгийская оборона Льежа, какими бы неудачными они ни были, и упорное сопротивление при Намюре вдохновили его; а столкновения между бельгийцами и уланами, в которых неуклюжие уланы всегда были рассеяны, разрушили для него устрашающее значение термина "улан".

Он просто не понимал, что все эти события были ничтожными мелочами, что ни один американский корреспондент не видел и сотой доли вражеских сил, что войска, маршировавшие по Брюсселю, были крошечным театральным представлением, цирком, что наступлением на Льеж руководили неумело, что великое сражение при Динане было простой перестрелкой в новых масштабах войны, а стычки с уланами - просто потасовками, и что за ширмой этих бесконечно малых явлений немецкая армия, невообразимая по своим масштабам, была уничтожена. громадность, ужас и мощь, подобно роковой и чудовищной гусенице, уверенно ползли к Франции.

Похожая ширма скрывала от него реалии Англии. Он видел флаги, новобранцев и толпы у консульств. Но он понятия не имел о непрерывном полете бесчисленных битком набитых поездов днем и ночью на юг, о собирании атлантических лайнеров и экскурсионных пароходов со всех побережий в невиданную Армаду, о том, что авангард этой армады был замечен недоверчивой Булонью, о высадке британских полков, орудий и аэропланов посреди изумленной и бредовой Булони, и о том трепете, который вслед за этим экстатически прокатился по Франции. Он знал только, что "экспедиционный корпус благополучно приземлился".

Он не мог поверить, что британская армия сможет успешно противостоять легендарным пруссакам с их Великим Генеральным штабом, и все же у него была мистическая и совершенно нелогичная вера в непобедимость британской армии. Он где-то читал, что общая численность немецких войск эквивалентна более чем трем сотням дивизий; ему достоверно сообщили, что британские войска во Франции насчитывали три дивизии и немного кавалерии. Это было в высшей степени абсурдно; но его мистицизм пережил абсурд, настолько обильно он питался новостями из странных, нехудожественных колоний, где архитектуру не понимали. Джорджу пришло откровение, что Британская империя, которую он всегда считал выдумкой этих невыносимых личностей - империалистов, в конце концов, была чем-то большим, чем грубым розовым пятном на карте мира.

При этом он был крайне подавлен, когда покидал свой офис, чтобы отправиться в клуб.

II

Сэр Айзек сидел совершенно один в большой курительной комнате дома художников на Олбемарл—стрит - прекрасной квартире, ужасно изуродованной своими картинами, которые были приобретены у модных членов общества в модном вкусе двадцатилетней давности, и громко оплакивал кого-нибудь, у кого хватило бы смелости избавить их от страданий. Никакое толкование слова "художник" не могло быть при любой изобретательности распространено на сэра Айзека. Тем не менее, он принадлежал к клубу, как и ряд других людей в подобном случае. Разница между сэром Айзеком и остальными заключалась в том, что сэр Айзек действительно покупал картины, хотя и редко у модных художников.

Это был мужчина лет сорока пяти, с довольно заметным животом, но не полный в остальном; смуглый мужчина; обилие жестких черных волос (за исключением одной небольшой залысины посередине); вислые усы и гладко выбритый подбородок, по-видимому, расчесанный на манер древних британцев; элегантно и в то же время строго одетый — строгий утренний пиджак, полосатые брюки, маленькие, облегающие ботинки, черный шелковый галстук в цветочек. Как только вы приближались к нему, вы начинали осознавать его дыхательные процессы; вы должны были постоянно замечать, что, не переставая, он продолжал элементарное дело существования. Волосы росли у него из носа, и нос был огромный; он с заметным наклоном переходил в высокий лоб, который поднимался точно под таким же углом и терялся в волосах. Если бы подбородок был слегка выдан вперед, как это часто бывает у людей этого типа, у сэра Айзека было бы лицо, похожее на наконечник копья, похожее на барана, острием которого была верхняя часть носа; но подбородок сэра Айзека был квадратным, а его стенка перпендикулярной.

Выражение его лица обычно было пытливым, недовольным и презрительным — эффект производился легким приподниманием задней части ноздрей и легким наклоном всей головы вперед. Однако его тон, часто отличавшийся грубоватым добродушием, противоречил выражению лица. У него была в высшей степени еврейская внешность, и у него были еврейские имена; и большинство людей говорили, что он еврей. Но сам он это серьезно отрицал. Он утверждал, что происходил из валлийской нонконформистской семьи, пристрастившейся крестить своих младенцев по Библии, и мог доказать свое происхождение на протяжении нескольких поколений — не то чтобы он возражал, когда его принимали за еврея (добавлял он), это действительно было довольно лестно, но он просто не был евреем. Во всяком случае, он был валлиец. Один журналист охарактеризовал его фразой: "Все время, пока он говорит с вами по-английски, вы чувствуете, что на валлийском он думает о чем-то другом". Он был чрезвычайно богатым промышленником и заработал свои деньги благодаря организации; казалось, у него всегда был досуг.

- Вот, - коротко посоветовал он Джорджу, доставая великолепную "Партагу", похожую на ту, которую курил он сам, - тебе лучше взять это.

Он аккуратно обрезал сигару клюшкой и резким жестом подтолкнул через стол подставку для спичек. Джордж не поблагодарил бы его за сигару.

- Ты служишь в тех индейских казармах, не так ли?

- Да. Они чертовски спешат.

- Ну, на моей фабрике сейчас гораздо больше спешки.

Джордж был поражен. Он ничего не слышал о фабрике в течение месяца и предположил, что война разорила предприятие.

Он сказал:

- Значит, война вас не остановит?

Сэр Айзек медленно покачал головой с высокомерной улыбкой. Затем Джорджу пришло в голову, что этот человек странным образом отличался от всех остальных людей — потому что зловещие чары войны были бессильны над ним одним. У всех других мужчин война читалась на лицах и в жестах, но у этого человека - нет.

"Теперь я собираюсь производить боеприпасы— взрывчатку. У меня будет самый большой завод по производству взрывчатых веществ в мире. Однако изменения в общем плане не будут серьезными. Я хочу поговорить с тобой об этом.

- Значит, у вас уже есть контракты?

"Нет. И Военное министерство, и Адмиралтейство сказали мне, что у них есть столько взрывчатки, сколько им нужно", - усмехнулся он. "Но я навел кое-какие справки и думаю, что к тому времени, когда мой завод заработает, им понадобится больше взрывчатки, чем они смогут достать. На самом деле я хотел бы построить полдюжины заводов. Осмелюсь сказать, что так и сделаю.

- Значит, вы считаете, что нас ждет долгая война?

- Не особенно об этом. Если война будет долгой, вы, англичане, победите. Если это будет короткая война, немцы победят, и это будет концом Франции как великой державы. Вот и все".

"Разве это не будет концом и вашей фабрики тоже?"

- Нет! - воскликнул сэр Айзек с небрежным сочувствием в своем глубоком, тягучем голосе. - Если это короткая война, то будет еще одна. Вы, англичане, никогда не оставите это в покое. Так что, что бы ни случилось, если я возьмусь за взрывчатку, я не ошибусь. Это вельвет ".

"Мне кажется, мы скоро разрушим весь мир, если не будем осторожны".

Сэр Айзек улыбнулся с еще большим сочувствием.

- Вовсе нет, - непринужденно ответил он. - Вовсе нет. В конце концов все всегда устраивается — более или менее удовлетворительно, конечно. Каждый должен сам позаботиться о себе".

Джордж сказал:

- Я подумывал о том, чтобы пойти в армию.

Это утверждение не было абсолютной неправдой, но он никогда не формулировал его и никогда не думал последовательно о таком проекте, который действительно казался слишком диким и непрактичным для серьезного рассмотрения.

- Этот набор расстроил тебя.

Смутный патриотизм Джорджа, казалось, угас при этих полудюжине презрительных слов.

- Вы считаете, что мне не следует идти в армию, сэр Айзек?

"Мой дорогой мальчик, любой может пойти в армию. И если ты пойдешь в армию, ты потеряешь свои особые качества. Я считаю тебя лучшим заводским дизайнером, который у нас есть, в архитектурном плане. Ты только начал, но в тебе это есть. И твои казармы довольно хороши. Конечно, если вы решите предаться сентиментальности, вы можете лишить страну архитектора на миллион и подарить ей посредственного солдата — потому что у вас нет ума солдата. Но если вы сделаете это, попомните мои слова — вы сделаете это только для удовлетворения эгоизма, который вы называете своим сердцем, вы сделаете это только для того, чтобы чувствовать себя комфортно; точно так же, как женщина дает пенни нищему и думает, что это благотворительность, хотя на самом деле ничего подобного. Есть ребята, которые идут записываться в армию, потому что слышат игру оркестра ".

- Да, - согласился Джордж. Ему было неприятно ощущать, что он сталкивается с более реалистичным мышлением, чем его собственное, но он был достаточно реалистичен, чтобы признать этот факт. То, что сказал сэр Айзек, было неопровержимо, и это очень понравилось Джорджу. Он отбросил свою сентиментальность, стыдясь ее. И в то же время он почувствовал огромное облегчение в других отношениях.

- Вам лучше отодвинуть эти индейские казармы в сторону, насколько это возможно, или нанять кого-нибудь в помощь. Мне понадобится вся твоя энергия.

- Но мне, вероятно, придется поехать в Индию. Дело очень срочное.

Сэр Айзек смерил его глубокомысленным взглядом. Дым от двух великолепных сигар смешивался в балдахине над ними.

"Только не это!" - сказал сэр Айзек. "Более того, это вообще никому не нужно. Они думают, что это нужно, потому что они абсолютно неспособны думать. Они знают слово "война" и они знают слово "казармы". Они складывают их вместе и воображают, что в этом есть логика. Они говорят: "Мы собирались построить казармы, а теперь мы на войне. Поэтому мы должны поторопиться с казармами". Так они рассуждают, и официальный ум никогда не выйдет за рамки этого. Зачем им нужны казармы? Если им нужны казармы, что означает то, что они называют "ответом Индийской империи"? Собираются ли они послать войска в Индию или забрать их из Индии? Они, конечно, собираются их забрать. Мятеж молчаливых миллионов индийцев? Чушь! Не потому, что мятеж противоречил бы широко известному "ответу Индийской империи", а потому, что у миллионов молчаливых индийцев нет винтовки. Вам не нужно говорить мне, что они назвали вам сорок причин, по которым вы должны продолжать жить в этих казармах. Я знаю их причины. Все они, вместе взятые, означают только то, что в скучном оксфордско-кембриджском понимании они видят связь между словом "война" и словом "казармы" ".

Джордж рассмеялся, а затем, через несколько секунд, сэр Айзек издал короткий, грубый смешок.

— Но если они настаивают на том, чтобы я поехал в Индию... - начал Джордж и замолчал.

Сэр Айзек погрузился в размышления.

- Кстати, о путешествиях, - пробормотал он почти мечтательно. - Если у вас есть свободные деньги, вложите их в корабли и храните там. Ты удвоишь это, утроишь.... Любые корабли. Неважно, какие корабли.

- Ну, у меня нет свободных денег, - коротко ответил Джордж. "И что я хочу знать, так это то, что если они будут настаивать на том, чтобы я поехал в Индию, что мне делать?"

- Скажи им, что ты не можешь пойти. Скажи им, что твои профессиональные обязательства этого не позволяют. Они будут лизать вам сапоги и смиренно спрашивать, не можете ли вы предложить какого-нибудь подходящего человека, который представлял бы вас. Мне понадобится вся ваша энергия, и моя фабрика будет стоить этой стране во время войны больше, чем все казармы под небесами. Теперь просто обратите внимание на это ".

Он достал из заднего кармана какие-то бумаги. Дискуссия приобрела технический характер.

III

Джордж плыл по Пикадилли на запад на крыше автобуса. Августовский день был великолепным. Движение на Пиккадилли было более чем обычным, поскольку класс, для которого священное слово "Англия" означало личное господство и обширный аппарат личной роскоши, либо не уезжал на каникулы, либо возвращался оттуда в спешке. Газетные плакаты говорили о великих ратных подвигах союзников. Сквозь листву Гайд-парка было видно, как бесчисленные нарядные войска маневрируют в кузовах. На крыше автобуса студент военного факультета объяснял своему невежественному другу, что активное присоединение Японии, о котором только что было объявлено, означало начало конца для Германии. Из Японии он отправился в Намюр, видя, что Намюр является "главным бастионом" оборонительной линии, и поэтому немцам "не позволят" взять его. Почти в каждом автобусе ехал прекрасный образец этого типа философа, которого слушала вся путешествующая компания, делая вид, что не слушает. Джордж презирал его за манеры поведения, но соглашался с некоторыми его доводами.

Джордж думал в основном о сэре Айзеке. Впечатляющий человек, сэр Айзек, даже если и ненавистный! Удивительно, что у этого парня, казалось, всегда был досуг. Организация, конечно! Несомненно, аргументы этого парня нельзя было опровергнуть. Линия огня была не единственной и даже не самой важной частью национальной военной машины. Предполагать иное означало разделять грубые ошибки наивного населения и его прессы. Люди бесполезны без ружей, ружья без дроби, дробь без взрывчатки; а взрывчатку невозможно произвести без фабрики. Население никогда не поняло бы тесной взаимозависимости различных видов деятельности; оно никогда не увидело бы ничего дальше вербовочного пункта; его встречали только из жалости. Сэр Айзек произнес очень мудрое изречение: "В конце концов, все всегда устраивается ... Каждый должен позаботиться о себе сам". Сэр Айзек освободился от рабства сентиментальности толпы. Он был сверхчеловеком. И он превращал Джорджа в сверхчеловека. Джордж мог бы вернуться в офис, но вместо этого он направлялся домой, потому что он мог творчески мыслить так же хорошо вне офиса, как и внутри — так почему же он должен принимать условности обычного профессионала? (Сэр Айзек, конечно же, этого не сделал.) Он позвонил в офис. Его занимало единственное соображение.: Как он мог бы теперь наилучшим образом служить своей стране? Вне всякого сомнения, теперь он мог наилучшим образом служить своей стране как архитектор. Если его долг сочетался с его преимуществом, какое это имело значение? Каждый должен был позаботиться о себе сам. И он, Джордж, обладающий и без того огромной репутацией, будет неуклонно укреплять свою репутацию, которая в конце концов превзойдет всех остальных в этой профессии. Война на самом деле не могла затронуть его — не больше, чем она могла затронуть сэра Айзека; по счастливой случайности и в силу беспристрастности своего интеллекта он был выше войны.... Да, сэр Айзек, которого не любили и против воли, но глубоко уважали, разъяснил ему его идеи.

В Элм-Парк-Гарденс он встретил одетого в белое сына члена парламента от Тори, который жил на этой величественной улице.

- Тот самый человек! Подойди и приготовь четвертый, хорошо, Кэннон? - убедительно и льстиво попросил юноша, щеголеватый во фланелевом костюме.

Джордж твердо потребовал:

- Кто эти двое других? - спросил я.

- Мисс Хортон и Глэдис, Как там ее.

Почему бы ему не поиграть в теннис? Это было необходимо для поддержания формы.

- Ладно. Но ненадолго, ты же знаешь.

- Все в порядке. Поторопись и надевай свои вещи.

-Черездесять минут.

И чуть более чем через десять минут он уже размахивал ракеткой на частной лужайке, которая отделяет Элм-Парк-Гарденс к востоку от Элм-Парк-Гарденс к западу и является общей для жителей обоих. Он не встретил Лоис дома и не счел нужным разыскивать ее. Его и ее часто приглашали поиграть в теннис в Элм-Парк-Гарденс.

Трава была прекрасно ухожена. Чуть поодаль работали два садовника, и вращающийся разбрызгиватель широким кругом разбрасывал струи сверкающей воды. Задние окна, выходящие на две улицы, не обнаруживали ни малейшей неряшливости; неровно поднимаясь ярус за ярусом до высокой линии крыши, все они были открыты и все аккуратно занавешены, и на многих из них были великолепные солнцезащитные жалюзи. В теплый, тихий полдень слабо доносились звуки одного или двух пианино. Мисс Хортон и стройная Глэдис были одеты в белое с короткими юбками, одновременно элегантные и спортивные. Мисс Хортон, очень высокая и сильная, с ясными глазами и цветом лица, поврежденным чрезмерным пребыванием на свежем воздухе, была прекрасной шахматисткой с многолетним опытом, но сейчас ее силы были на исходе. Она играла серьезно, каждый удар был добросовестным и рассчитанным, и она давала вежливые, добродушные намеки юноше, своему партнеру. Джордж и Глэдис были вместе. Восемнадцатилетняя Глэдис была восхитительной девушкой, материалом для очень хорошей игры; она хорошо держалась и инстинктивно знала, что такое стиль. Белый пояс самым очаровательным образом подчеркивал ее талию. Джордж ценил ее как представительницу нового поколения английских девушек. Только в Лондоне их были тысячи, бесконечный запас, в них не было ничего от неряшливости, разгильдяйства и напыщенности их предшественников. Прогуливаясь по Пиккадилли, Бонд-стрит или парку, вы могли бы в наши дни представить себя в Париже ... В самом деле, почему бы ему не играть в теннис в этот час? Месяц был август. Аппарат удовольствия был на месте. Использованный или нет, он все равно был бы там. Его нельзя было уничтожить просто потому, что времена были тяжелые. И еще у него было здоровье; после тренировки он работал бы лучше. Какая цель могла быть в скорбном бездействии? И все же, когда он бегал по корту, улыбался Глэдис, объявлял счет и восклицал по поводу своих неудач в точности, странная физическая тяжесть давила ему на живот. Он предположил, что почти каждый нес этот физический вес. Но нес ли сэр Айзек? Несла ли восхитительная Глэдис? Юноша по другую сторону сетки был в приподнятом настроении, потому что через несколько дней ему предстояло въезжать в Сандхерст.

Дворецкий появился из французского окна первого этажа дома члена парламента, прошел по извилистой дорожке, огороженной беседкой, и приблизился к корту с маленьким белым листком в торжественной руке. В подходящий момент он передал бумагу молодому хозяину, который взглянул на нее и сунул в карман; дворецкий удалился. Через несколько минут игроки поменялись кортами. Пока девушки болтали в сторонке, юноша перепрыгнул через сетку и, вытащив из кармана листок бумаги, украдкой показал его Джорджу. На нем были слова:

"Намюр пал".

Семья члена парламента получила особые новости по телефону от друга из Военного министерства.

Юноша приподнял брови и, бросив взгляд искоса, казалось, сказал, что нет смысла сразу же сообщать об этом женщинам. В следующее мгновение игра возобновилась со всем пылом.

Джордж пропустил свои удары. Как и тысячи других людей, не обученных эпизоду при Льеже, он рассчитывал на Намюр. Предполагалось, что Намюр, бастион, выступ недавно формирующейся линии, если и не будет неприступным, то продержится много дней. И все рухнуло, как жестяная церковь, а вместе с ней и отважное здание его уверенности. Он видел, как немцы неизбежно вторгались в Париж, взрывая квартал за кварталом, округ за округом, навязывая мир, диктуя мир, подвергая Европу невыразимым унижениям. Он видел, как Великобритания была вынуждена склониться; и он видел кое-что похуже этого. И немецкий офицер, ударив тростью по лицу солдата, стоявшего по стойке смирно, с триумфом возвращался в Германию, более высокомерный, чем когда-либо, чтобы глазеть на обожающих девственниц и сталкивать запуганных и глупых граждан с тротуара в канаву. Солидные дома Элм-Парк-Гарденс с их роскошными солнцезащитными шторами, идеальный газон, девушки в белых платьях, почтительные садовники, красные автобусы, мелькающие вдалеке за завесой кустов, даже дворецкий в его величественном и неуязвимом самомнении - вся систематизированная сцена корректности и традиций дрожала, как будто воспринималась сквозь дрожь горячего воздуха. Глэдис, полагавшаяся на мужчину и чувствующая, что на мужчину больше нельзя положиться, "вышла из игры", извинившись; опыт мисс Хортон дал о себе знать, и сет, за который велась тяжелая борьба, был проигран Джорджем и его партнершей. Он напомнил компании, что пришел ненадолго, и ушел в мрачном настроении.

IV

Перед своим домом Джордж увидел коммерческое купе превосходного, неброского вида, с шикарной лошадью (то же самое было более "характерно", чем моторная тяга), водителем в черной ливрее и инициалами фирмы в виде сдержанной монограммы на дверцах. Он подумал: "Она снова ворует деньги. Конечно, это ее собственные, но—" Он был чрезвычайно язвителен. В гостиной он обнаружил не только Лоис, но и Лорансин, а также внимательную, почтительную фигуру с ярким лицом, довольно стильно одетую в черное. Последнее застегивало чайный халат на спине бледной Лоис, которая встала с усталым, храбрым видом. Лоуренсин критически наблюдала за происходящим на краешке дивана. Мебель в комнате была завалена чайными халатами и другой одеждой, не слишком отличающейся друг от друга, что производило богатый и возбуждающий эффект. Все три женщины оживились при появлении Джорджа.

- О! Джордж! - ворчливо сказала Лоис. - Ты собираешься играть в теннис? Хотела бы я! Я так рада, что ты зашла; мы понятия не имели, что ты в доме, правда, Лорансин? Лорансин дарит мне чайный халат. Какой из них ты предпочитаешь? Нет ничего хорошего в том, что у меня есть тот, кто тебе не нравится".

Значит, он был несправедлив к ней.

- Это действительно подарок ей на день рождения, - сказала Лорансин, - только немного запоздалый. О! Боже! Дорогая, присядь, пожалуйста, ты слишком долго стоишь.

И Лоуренсин, и молодая женщина в черном посмотрели на Лоис с мягким сочувствием, и она села. Лоуренсин тоже была матерью. Но она сохранила девичество. Она была великолепным, сильным, стройным созданием, красивым, с открытым, доброжелательным, здравомыслящим лицом, на пике своего физического совершенства. Джордж испытывал к ней огромную нежность. Много лет назад он удивлялся, как получилось, что он не влюбился в нее, а не в Лоис. Но теперь он знал причину. Ей не хватало силы индивидуальности. Инстинктивно она была обожательницей. Она обожала Лоис; Лоис не могла поступить неправильно. Что еще более странно, она обожала своего мужа. Бесхитростный простак! Но мудрый! Другое дело, что ее разум был слишком чист. Вместо того, чтобы понимать, он отвергал. Это был разум, абсолютно неприступный для определенных явлений. И эта девушка по-прежнему наслаждалась музыкальными комедиями и их преемниками в моде - ревю!

- Немцы взяли Намюр, - объявил Джордж.

Новость произвела впечатление. Даже молодая женщина в черном позволила себе жестом лица показать, что ее интересует война так же, как и чайные халаты, и помимо ее влияния на чайные халаты.

- О! Боже мой! - пробормотала Лорансин.

- Это серьезно? - Спросила Лоис.

"Еще бы!" Ответил Джордж.

- Но что же тогда делает сэр Джон Френч? Послушай, Лорансин, я, пожалуй, все-таки возьму то бледно-голубое, если ты не возражаешь. Чернокожая молодая женщина подошла к пианино и взяла бледно-голубое. "Джордж, ты так не думаешь?"

Платье было почтительно протянуто ему для осмотра.

"Ну, я не могу судить, если не вижу этого на себе, не так ли?" - сказал он, высокомерно поддаваясь их настроению. Женщины были неизлечимы. Намюр пал, но комната была полна роскоши, и эта роскошь привлекала внимание. И если бы пал Париж, было бы то же самое. Так он сказал себе. Тем не менее зрелище пышных нарядов и поглощенной ими жрицы было очень приятным. Лоис встала. Лорансин и жрица помогли ей снять белое платье, которое было на ней, и надеть голубое. Присутствие мужчины несколько обеспокоило жрицу, но мужчина выразил желание, и это желание было лестным и должно было быть исполнено. Джордж цинично наслаждался ее сдержанностью. Он мог бы, по крайней мере, выглянуть в окно, но не стал этого делать.

"Да, все в порядке", - небрежно решил он, когда операция была закончена. Ему было наплевать, какая булавка была у Лоис к чайному платью.

- Я знала, что тебе так больше понравится, - нетерпеливо сказала Лоис. Двое других, на словах или поведением, приветствовали его августейший выбор.

На этом дело было закончено. Жрица начала собирать свои разбросанные пожитки в легкий сундучок. За ее спиной Лоис обняла Лоуренсин и нежно поцеловала. Лоуренсин улыбнулась и усадила Лоис в кресло.

"Вы, конечно, не снимете это, мадам?" - предложила жрица.

- О да, дорогая, тебе действительно нужно отдохнуть! - искренне сказала Лорансин.

- Благодарю вас, мадам.

Через три минуты жрица, легко неся сундук на ремне, ушла, поклонившись. Старый чайный халат Лоис, перекинутый через спинку дивана, украшал мебель в одиночестве.

Дверь гостиной тотчас же снова открылась, и вошел военный офицер. Лорансин вскочила с тихим девичьим криком и подбежала к нему.

- О! Дорогая! Ты уже получила их? Ты никогда не говорила мне, что получишь! Как прекрасно ты выглядишь!

Покраснев от удовольствия и гордости, она поцеловала его. Это был Эверард Лукас. В тот день Лорансин приехала на Элм-Парк-роуд с первой новостью о том, что Эверарду через майора, знакомого его покойной матери, предложили службу в территориальном линейном полку. Джордж, который виделся с Лукасом крайне редко, не имел ни малейшего представления об этом грандиозном семейном событии и был поражен; возможно, уже много лет ничто так не захватывало его. Лукас был круглее, а его лицо несколько грубее, чем в прошлом; но униформа создала нового Лукаса. Оно было прекрасно сшито, и он хорошо его носил; оно ему шло; у него был прекрасный военный вид рядового; он не выказывал неловкости, только простое тщеславие.

- Лоис, дорогая, тебе не кажется, что ты должна его поцеловать? - спросила Лорансин.

- О! Я, конечно, должен! - Воскликнула Лоис, забыв о своих горестях в новом чайном халате и во внезапном экстазе, вызванном появлением в семье офицера.

Лукас наклонился и поцеловал невестку, в то время как Лоуренсин с восторгом наблюдала за этим действием.

- Дети должны увидеть тебя перед уходом, - сказала Лоис.

- Мадам, они увидятся со своим дядей, - ответил Лукас. Во всяком случае, его приятный голос не огрубел. Он повернулся к Джорджу: "Что ты об этом думаешь, Джордж?"

"Мальчик мой, я горжусь тобой", - сказал Джордж. В своих теннисных фланелевых брюках он чувствовал себя как человек, явившийся на вечернюю вечеринку в утреннем костюме. И действительно, он гордился Лукасом. Что-то глубокое и простодушное в нем бросалось в глаза и заставляло их сиять.

Лукас рассказал о своих приключениях с портным и другими поставщиками и объяснил, что на следующий день он должен "присоединиться к своему полку", но пока сможет оставаться в Лондоне. Джордж расспрашивал его о его деловых делах.

- С этим никаких сложностей! - беспечно сказал Лукас. "Старая фирма будет работать в обычном режиме; Энрайту и Оргриву придется улаживать это между собой; и, конечно, им и в голову не придет пытаться отрезать спондулики. Не то чтобы я позволил этому остановить меня, если бы они это сделали.

"Да, это очень хорошо, что ты так говоришь!" - сказала Лоис, быстро сменив тон. - У тебя есть партнеры, которые делают за тебя твою работу, и у тебя есть деньги.... Ты писала маме, Лорансин?

Джордж возражал против того, чтобы его жена оправдывалась. Его взгляд дрогнул.

- Конечно, дорогая! Лорансин с готовностью ответила, соглашаясь с тем, что ее сестра проводит различие между Джорджем и Эверардом. - Нет, пока нет. Но я собираюсь сегодня вечером. Эверард, нам пора.

- Я поймал такси снаружи, - сказал Лукас.

- Такси? - разочарованно повторила она. И затем, словно спохватившись: "Ну, мне нужно заехать к Дебенхэму".

Дело в том, что Лорансин хотела, чтобы ее видели гуляющей со своим военным офицером по какой-нибудь оживленной улице. Они жили в Хэмпстеде.

Лоис позвонила в звонок.

— Пожалуйста, попросите няню привести детей вниз - немедленно, - сказала она горничной.

- Так это и есть новый чайный халат, если я не ошибаюсь! - заметил Лукас во время паузы. "Très chic! Полагаю, Лорансин уже рассказала вам все о шофере, с которым против его воли сбежала страстная девственница. Я сам не смог завести машину этим утром".

- Ты никогда не смог бы завести машину сам, мой мальчик, - сказал Джордж. - Что там насчет страстной девственницы?

V

Джордж проснулся посреди ночи. Лоис спала спокойно; он слышал только ее тихое дыхание. Он думал обо всех занятых спальнях, о здоровье детей, о неисчислимых качествах жен, обидчивой глупости нянек и прислуги. Простой человеческий вес домашнего хозяйства ужасно угнетал его. И он подумал о непреклонности землевладельцев, изворотливой алчности торговцев, некомпетентности клерков, простой напыщенной глупости правительственных ведомств, высокомерии покровителей-евреев и ужасающей сложности архитектурных проблем большого масштаба. Он был Атласом, поддерживающим огромный мир, в тысячу раз более сложный, чем любая проблема архитектуры. Он задавался вопросом, как ему это удалось. Но он сделал это в одиночку; и он продолжал это делать. Позволь он снять с себя это бремя, и рухнул бы не мир, а целая вселенная. Если бы он сказал Лоис, что собирается оставить ее, она бы сломалась; она совершила бы ужасные вещи. Он был незаменим не только дома, но и профессионально. Все лежало на его плечах, и ни на чьих других. Он был связан, он был пленником, у него не было выбора, он выполнял свой высший долг, он приносил самую широкую пользу, на которую был способен ... Кроме того, предположим, что он действительно сошел с ума и уклонился от бремени, все они скажут, что на него повлияла форма Лукаса — один только вид формы! — как на девчонку! Он не мог этого вынести, потому что это было бы правдой. Не то чтобы он когда-либо признал бы это правдой! Он вспомнил, как тактично Лукас воздерживался от любого, даже шутливого намека на то, что ему, Джорджу, тоже следовало бы носить форму. Лукас всегда был тактичен. Черт бы побрал его тактичность! И слишком пылкие оправдания, которые Лоис приводила в его защиту, также раздражали его восприимчивость. Он не нуждался в оправданиях. Женщина была молчалива по натуре, и все же она постоянно говорила слишком много! И кто—нибудь из них троих — Лоис, Лоуренсин и Лукас - действительно ценил войну? Они этого не сделали. Они не могли этого предвидеть. Лукас надел форму исключительно повинуясь инстинкту.

На этом цикл его размышлений завершился и начался снова. Он подумал обо всех занятых спальнях.... Таким образом, темной теплой ночью содержимое его разума бесконечно вращалось, с крайней скукой и крайним расстройством, и с каждым мгновением его настроение становилось все более мрачным.

Время от времени в комнату проникал шум уличного движения — странно печальный, напоминающий об огромной и невыразимой меланхолии города, который не мог полностью погрузиться в сон. За окном посветлело. Он смог разглядеть переносные часы своей жены на ночном столике. Без четверти четыре. Резко повернувшись в постели, он пробормотал: "Моя ночь окончена. И почти пять часов до завтрака. Боже милостивый!" Цикл возобновился и был увеличен.

Время от времени ему казалось, что он дремлет; он действительно дремал, если, пока ты дремлешь, возможно знать, что ты дремлешь. Его личность разделилась на две личности, если не больше. Он был на обширной равнине, и все же его там не было, и существенным моментом сцены было то, что его там не было. Тысячи и десятки тысяч людей стояли на этой равнине, у которой не было видимых границ. Шла перекличка. Звучный и таинственный голос выкрикивал имена, и при каждом имени из толпы быстро выходил мужчина, отдавал честь и уходил. Но не было видимого человека, который принял бы приветствие; голос был бестелесным. Джорджа охватывало все большее беспокойство; он боялся катастрофы, но все же не мог поверить, что она произойдет. Это произошло. Еще до того, как оно появилось, он знал, что оно приближается. Голос торжественно воскликнул:

"Джордж Эдвин Кэннон".

Последовала ужасающая тишина, окутавшая всю бесконечную равнину. Джордж задрожал. Он был там, но его там не было. Мужчины переглянулись, подняв брови. Голос не соизволил повторить вызов. После подходящей паузы голос торжественно прокричал:

"Эверард Лукас".

И Лукас в своей новой форме важно шагнул вперед, отдал честь и ушел.

"Спал я или бодрствовал?" Спросил себя Джордж. Он не мог решить. Во всяком случае, сцена произвела на него впечатление. Масштабность равнины, призыв, тишина, полное отсутствие выражения упрека или сожаления - какого бы то ни было комментария.

В пять часов он встал, сел в халате за очень неопрятный и очень маленький письменный стол Лоис и написал письмо на ее блокноте. Раннее утро было прекрасным, оно было божественным.

"ДОРОГОЙ ДЭВИДС", - начиналось письмо.— Это разозлило бы парня, которому понравилось уважительное обращение.— "Дорогой Дэвидс, я решил вступить в армию и поэтому не могу продолжать выполнять ваше поручение. Однако общая идея завершена. Я советую вам поручить это Лукасу и Энрайту. Энрайт - лучший архитектор в Англии. Вы можете взять это у меня. Я его ученик. Вы могли бы позвонить мне в офис сегодня днем.— Искренне ваш, ДЖОРДЖ КЭННОН"

"P.S. — Предполагая, что вы обратитесь в Lucas & Enwright, я могу либо договориться с ними о разделе гонораров самостоятельно, либо вы можете заплатить мне оговоренную сумму за проделанную мной работу и начать все заново в другом месте. Мне понадобятся все деньги, какие я смогу раздобыть.

Да, сэр Айзек был бы очень зол. Джордж улыбнулся. Он не торжествовал, но был спокоен. При полном здравомыслии того утра все доводы против того, чтобы он пошел в армию, исчезли. Материальное возражение было нелепым — с Эдвином Клейхэнгером за спиной! Более того, поступали бы какие-то деньги. Профессиональное возражение было столь же нелепым. Проект индийских казарм существовал полностью; и посредственность среднего возраста могла воплотить его в жизнь определенным образом, а Lucas & Enwright могла воплотить его в жизнь лучше, чем он сам. Что касается Дэвидса, то он написал. Больше в его кабинете не было ничего важного. Другой конкурс не был выигран. Если люди говорят, что на него повлияла униформа Лукаса, что ж, они должны это сказать. Они не будут говорить этого больше нескольких дней. Через несколько дней единственным интересным фактом станет то, что он вступил в армию. Такими простыми и краткими аргументами он уничтожил некогда непреодолимые доводы против своего вступления в Армию.

Но он не потрудился привести доводы в пользу своего вступления в Армию. У него была только одна причина: он должен! Он совершенно игнорировал более масштабные аспекты войны — будущее цивилизации, свободу против рабства, добро против зла, даже гражданскую ответственность и последствия патриотизма. Его решение было результатом не аргументации, а чувства. Однако он не чувствовал себя ни капельки добродетельным. Ему пришлось вступить в Армию, и "это было все, что от него требовалось". Ужасная неприятность, эта мировая война! Это было вмешательством в его личные дела; это могло положить конец его личным делам вообще; он ненавидел службу в армии; он враждебно относился к военной касте. Невыразимая досада. Но шла война, и он собирался откликнуться на свое имя. Он просто не мог выносить ужасную тишину и безмолвие на равнине после того, как было названо его имя. "Пух! Чистая сентиментальность!" — сказал он себе, думая о видении - наполовину сне, наполовину фантазии. "Отвратительная сентиментальность!"

Он спросил:

- Черт возьми! Я англичанин или нет?

Как и большинство англичан, он был гораздо большим англичанином, чем сам когда-либо подозревал.

- Что, черт возьми, ты делаешь, Джордж? - спросил я.

Услышав голос жены, он нервно подскочил, но тут же взял себя в руки и огляделся. Ее голос был мягким, текучим, слабым от дремоты. Но, спокойно лежа на боку, наполовину зарывшись головой в подушку и откинув одеяло с плеч, она бодрствовала и пристально смотрела на него.

"Я просто пишу письмо", - хрипло ответил он.

- Сейчас? Какое письмо?

- Вот! Ты прочтешь это. - Он прошел прямо через комнату в своей яркой пижаме, лишь частично прикрытой роскошным халатом, и протянул ей письмо. Не двигая рукой, она взяла письмо и поднесла его к глазам. Он сел между кроватями, на край своей кровати, лицом к ней.

- Что это? - спросил я.

- Прочти. У тебя получилось, - нетерпеливо сказал он. Он дрожал, понимая, что кризис внезапно обрушился на него.

-О! -воскликнул

Она прочитала вступительную фразу; она испытала первый шок. Но тон ее восклицания никак не выдавал ее отношения. Это могло означать что угодно — все, что угодно. Она закрыла глаза, затем посмотрела на него, охваченная ужасом, умоляющая, задумчивая, неумолимая.

- Не сразу?

-Да, немедленно.

- Но ты же наверняка подождешь хотя бы до конца октября.

Он покачал головой.

- Но почему ты не можешь?

- Я не могу.

— Но ведь нет никакого предмета...

"Я должен это сделать".

- Ты ужасно жесток.

"Ну, это я!" Он был угрюмым и твердым, как алмаз.

- Джордж, я никогда не смогу этого вынести. Я слишком многого ожидаю. Это убьет меня.

- Только не это! Что толку так говорить? Если бы я служил на Территории до войны, как многие парни, я бы давно ушел, и вы бы все это выдержали. Неужели вы не понимаете, что мы на войне? Неужели ты думаешь, что война может подождать с такими вещами, как дети?"

Она закричала:

- Бесполезно продолжать в таком напряжении. Ты не можешь оставить меня одну со всем этим домом на моих плечах, и это категорично".

"Кто хочет оставить тебя совсем одну в доме? Ты можешь пойти и остаться в Лэддередже с детьми, няней и всем прочим". Эта схема возникла у него в голове, пока он говорил.

- Конечно, я не могу! Мы не можем пойти и навязаться таким людям. Кроме того...

- А ты не можешь? Вот увидишь!

Он поймал ее взгляд. Почему он был так груб с ней? Какой мыслимой цели служила эта грубость? Он почувствовал, что нервы у него на пределе. И в стремительном порыве озарения он увидел всю ситуацию с ее точки зрения. Она была истощена беременностью; она жила в искаженном мире. Могла ли она справиться со своим темпераментом? Она острее всего нуждалась в его поддержке, а он был ослом, неуклюжим дураком. Его суровость растаяла внутри него, и втайне он стал нежным, каким может быть только мужчина.

- Глупая девчонка! - сказал он, слегка изменив тон, стараясь не выдать сразу перемену в своем настроении.

- Глупая девчонка! Разве ты не видишь, что они будут так гордиться тобой, что не смогут сдерживаться? Они перевернут все здесь вверх дном ради тебя. Я их знаю. Они сделают вид, что ничего особенного, но мама не будет спать по ночам, думая, как все устроить к лучшему, а что касается моего чудаковатого дядюшки, то если ты заметишь что-нибудь странное в своих ногах, то это будет уважаемый олдермен, вылизывающий твои сапоги. У тебя будет лучшее время в твоей жизни. На самом деле, они испортят тебе характер. После этого тебя никто не удержит ".

Она не улыбнулась, но ее глаза улыбались. Он взял над ней верх. Он был умнее ее. Она была избита.

- Но у нас не будет денег.

-Прочти письмо, дитя мое. Я не дурак.

- Я знаю, что ты не дурак. Никто не знает этого лучше меня.

Он продолжал:

- И на что же тогда нужны дядины деньги, если уж на то пошло?

- Но мы не можем вот так набрасываться на них!

"К черту Спандж! Для чего нужны деньги? Они бесполезны, пока не потрачены. Если он не может потратить их на нас, на кого он может их потратить? Он всегда делает вид, что он дьявольски черствый, но на самом деле он самый щедрый идиот, когда-либо рождавшийся ".

- Да, ты ужасно на него похож.

-Я несобираюсь.

Он внезапно ощутил удивительное очарование интимной сцены со своей женой на раннем летнем рассвете, в безмолвном, зачарованном доме спящих, в беспорядке, царившем в нагроможденной спальне. Они были наедине, бесстыдные друг перед другом, и никто не знал, не видел и никогда не мог узнать или увидеть. Их отношения были уникальными, результатом давних традиций, трений, непонимания, привязанности, непостижимых инстинктов, самой судьбы. Он подумал: "Я жил ради этого ощущения, и ради него стоит жить".

Без малейшего движения она приглашала его своим странным взглядом, и при этом была такой же загадочной, как всегда. Он ответно наклонился. Она положила горячие, липкие руки ему на плечи, слегка отстранила его голову и заглянула его глазами в душу. Письмо упало на пол.

- Я знала, что ты это сделаешь! - пробормотала она, а затем притянула его к себе и поцеловала, не отрывая губ от его губ.

- Ты не знала, - сказал он, как только она отпустила его. - Я и сам не знал.

Но в частном порядке он признал, что, возможно, она знала. У нее были все недостатки, но она была умна. Он постоянно сталкивался с этим фактом. Она не понимала значения войны; ей не хватало воображения; но ее понимание иногда было ужасным. Она была хитрой; но у нее была религия. Он был ее религией. Она бросила бы бога под ноги, а затем в порыве раскаяния пылко вернула бы его в священную нишу.

Она сказала:

- Я бы не вынесла, если бы Эверард уехал, а ты нет. Но, конечно, ты все время собирался уезжать.

Вот так она спасла его любовь.

— Я всегда знал, что ты гений...

- О! Брось это, малыш!

- Но ты как-то больше. Этот бизнес...

- Ты же не имеешь в виду вступление в армию?

-Да.

"Какая чушь! В этом нет ничего особенного. Парни делают это повсюду".

Она высокомерно улыбнулась, а затем спросила:

- Как ты присоединился? Что ты собираешься делать? Может, спросишь Эверарда?

- Ну— - он заколебался. У него не было желания советоваться с Лукасом.

- Почему бы вам не повидаться с полковником Рэннионом? предложила она.

- Юпитер! Это план. Никогда не думал о нем!

Ее удовлетворение от ответа было по-детски, и он был полон восторга от того, что так и должно быть. Они пустились в бесконечную дискуссию о всевозможных вариантах устройства всего. Но во время паузы он разрушил ее огромную важность, небрежно заметив:

- Не спешите, конечно. Бьюсь об заклад, мне придется торчать здесь месяцами.


OceanofPDF.com

Глава III - В машине

*

Я

Полковник Рэннион был братом жены человека, для которого Джордж построил дом в Хэмпстеде. Джордж несколько раз встречался с ним на обедах и других встречах, на которые часто приглашают сочувствующего архитектора в созданном им жилище. Полковнику Рэнниону очень понравился дом его сестры, поэтому он выказывал большое уважение к Джорджу и даже поговаривал о том, чтобы заказать дом для себя.

Как раз когда подавали завтрак, Джорджу пришла в голову мысль позвонить жителям Хэмпстеда и узнать адрес полковника, который он сразу же получил. Полковник остановился в отеле "Беркли". В следующий момент он получил "Беркли" и полковника собственной персоной. Полковник мгновенно его вспомнил. Джордж сказал, что хочет его видеть. О чем? Что ж, комиссионные. Полковник сказал, что должен покинуть отель через двадцать пять минут. "Я могу быть у вас меньше чем через четверть часа", - сказал Джордж — вернее, не Джордж, а какой-то подсознательный инстинкт внутри него, действующий независимо от него. Дети вместе с няней были в столовой, ожидая завтрака с отцом. Они были умыты, одеты; в столовой было прибрано; по комнатам разносился приятный запах готовящегося завтрака; после раннего разговора Джорджа и Лоис в тихом, спящем доме дом постепенно ожил; теперь он был полон жизни — даже для девушки, драившей крыльцо, — за исключением того, что Лоис спала. Измученная после странной и решающей сцены, она задремала и ни разу не пошевелилась, пока Джордж одевался.

Теперь он бросился в столовую— "Мне нужно идти, сестра. Фарди не сможет позавтракать с вами!" — и выбежал вон. Минуту назад он почувствовал острую потребность в еде после долгого бессонного утра. Потребность исчезла. Он помчался по Элм-Парк-Гарденс, как мальчишка, на теплый, свежий воздух, и остановил такси. Он был чрезвычайно взволнован. Никто, кроме Лоис, не знал великой тайны. Он держал ее при себе. Он мог бы ворваться на кухню — поскольку был очень склонен к неформальности — и сказать: "Ну что ж, повар, я иду в армию!" Какую сенсацию эта новость вызовет в семье и в офисе! Его поступок повлияет на жизни самых разных людей. И дом, в настоящее время живой и органичный, вскоре умрет. Он был напуган. То, что он делал, было потрясающе. Было ли это безумием? У него было ощущение нереальности.

У входа в отель "Беркли" стоял большой автомобиль, за рулем которого сидел подтянутый военный шофер. У двери в кабинет полковника Рэнниона стоял подтянутый, пришпоренный до блеска санитар — разительный контраст с вялыми официантами, которые бледно сутулились в коридорах. Санитар вошел в комнату и щелчком отдал честь. Джордж последовал за ним, как в приемную дантиста. Это была небольшая, элегантная, уединенная гостиная, напоминающая будуар. Посреди изящно раскрашенных подушек и ваз с цветами стоял полковник Рэннион, седовласый, голубоглазый, очень прямой, очень высокий, очень стройный — стройность подчеркивала плотно облегающая форма, которая начиналась с красных петлиц и заканчивалась светлыми гетрами и сверкающими шпорами. Он полностью соответствовал традиционному физическому типу солдата, и вид его доставлял удовольствие.

- Доброе утро. Кэннон. Рад тебя видеть. - Казалось, в последние слова он вложил тайный смысл.

С этими словами он крепко, решительно и деловито пожал мне руку.

- Надеюсь, я не слишком вас побеспокоил, - начал Джордж.

- Ты меня беспокоишь! Сядь. Ты хочешь чин. Армия хочет давать чины таким людям, как ты. Я думаю, из вас вышел бы хороший офицер.

- Конечно, я абсолютно ничего не смыслю в армии. Абсолютно.

- Да. Какая жалость! Если бы вы были всего лишь довоенной территорией, вы могли бы к этому времени выполнить срочную работу для своей страны за три недели. Это замечание было вежливым упреком.

"Я мог бы", - признал Джордж, которому никогда раньше не приходила в голову мысль работать на свою страну.

- Как вы думаете, вам понравилась бы артиллерия? Резко спросил полковник Рэннион. Его тон становился все более резким.

С такой же резкостью Джордж ответил без колебаний: "Да, я должен".

- Ты умеешь ездить верхом?

- Я умею ездить верхом. По праздникам и так далее я сажусь на лошадей моей матери".

- Ты когда-нибудь охотился?

-Никогда.

- Хм!... Ну, я знаю, что моему другу полковнику Халлохеру, который командует Второй бригадой — э—э... моей дивизии, не хватает офицера. Тебя бы это устроило?

-Разумеется.

Больше ничего не сказав, полковник Рэннион снял телефонную трубку. Меньше чем через полминуты Джордж услышал, как он говорит: "Полковник Халлохер.... Попросите его быть настолько любезным, чтобы немедленно подойти к телефону.... Это вы, Халлохер?

Джордж по-настоящему задрожал. Он больше не чувствовал той тяжести в животе, но чувствовал, что "все прошло". Он увидел себя лежащим раненым возле огромной пушки на поле боя.

Полковник Рэннион продолжал говорить в телефон:

"Я могу порекомендовать вам моего друга для получения заказа. Джордж Кэннон — К-а-н-н-о-н—архитектор. Не знаю, знаете ли вы о нем.... О! Около тридцати.... Нет, но я думаю, он бы вам подошел.... Кто его рекомендует? Я хочу.... Полагаю, сначала хотелось бы с ним повидаться?... Нет, в этом нет необходимости. Я передам ему.... Да, увидимся в течение дня". Затем разговор, очевидно, перешел на другие темы и подошел к концу.... "До свидания. Спасибо.... О! Я говорю. Получит ли он свое снаряжение?... Кэннон.... Да, ему лучше. Да, это, конечно, понятно. До свидания.

- Все будет в порядке, - сказал полковник Рэннион Джорджу. - Полковник Халлохер считает, что вам лучше сразу заняться своим снаряжением, при условии, конечно, что вы пройдете осмотр у врача и будете готовы работать бесплатно, пока не получите комиссию.

"О! Естественно!" Джордж согласился во сне. Он говорил себе, испуганный, изумленный, ошеломленный и все же воспрянувший духом: "Возьми мой комплект! Возьми мой комплект! Но не прошло и минуты с тех пор, как я решил пойти в армию.

"Я могу получить ваши комиссионные заблаговременно. У меня здесь нет всех бумаг, но дайте мне адрес, по которому я смогу сразу вас найти, и вы получите их сегодня днем. Я попрошу полковника завтра же отправить их в Территориальную ассоциацию, и, вероятно, примерно через месяц о вас напишут в Газетт. Я не знаю, когда полковник Халлохер захочет, чтобы вы явились на службу, но я увижусь с ним сегодня. Вы получите телеграмму, когда будете нужны. А теперь мне пора идти. В какую сторону ты идешь?"

- Я иду домой завтракать, - сказал Джордж, записывая два своих адреса.

Полковник Рэннион сказал:

- Я уезжаю на Уимблдон. Если хочешь, могу подбросить тебя на Фулхэм-роуд.

В машине Джордж получил несколько полезных советов, но из-за скорости автомобиля времени на какие-либо подробные инструкции было слишком мало. Машина остановилась. На мгновение полковник Рэннион стал откровенно сердечным. "Должно быть, он был слишком любезен со мной, иначе не сделал бы того, что сделал", - подумал Джордж, гордый тем, что его видели беседующим со штабным офицером, машущим рукой на прощание. И он подумал: "Возможно, когда я увижу его в следующий раз, я отдам ему честь!"

Дети и няня все еще завтракали. За время его отсутствия в доме ничего не изменилось. Но изменился весь дом. Это был дом, неубедительный, невероятный, который мог исчезнуть в любой момент. Он сам был невероятен. То, что произошло, было невероятным. Визгливые голоса детей не были настоящими голосами, и дети были привидениями. Газета была неразборчивой. Его послания по большей части не имели смысла, а те, что имели смысл, казались совершенно неважными. Первой реальностью для Джорджа была еда. Он обнаружил, что не может есть — не может глотать; тошнота была острой. Он выпил немного кофе, а затем поднялся наверх, чтобы повидаться с женой. За дверью спальни он остановился в нерешительности. Опустошающая грусть разочарования внезапно нахлынула на него. Он разрушил свои амбиции, он изменил всю свою жизнь одним безотчетным и непоправимым порывом. То, что он сделал, было потрясающе, и все же он сделал это так, как будто это ничего не значило ... Настроение прошло так же внезапно, как и появилось, и оставило его деловитым, мрачным, как будто он решительно плыл по могучему течению, которое подхватило его. Он пошел в спальню по течению. Лоис не спала.

- Я видел полковника Рэнниона.

- Ты этого не делал, Джордж!

- Да, видел. Я только что вернулся.

-Ну?-спросиля

Он ответил со своей чертовски наигранной небрежностью: "Я служу в армии. Королевская полевая артиллерия. Вот и все".

- Но где же ваша форма? - спросил я.

- Я знал, что ты это скажешь. Видишь ли, я в штатском.

II

Он быстро получил свои документы и вернул их. Его медицинское обследование было вполне удовлетворительным. Затем из армии больше ничего не поступало. Армия, возможно, полностью забыла о нем; его зачисление в армию могло быть иллюзией. Каждый день и каждый час он ожидал телеграммы командования. Именно в ожидании телеграммы, короткой и неумолимой, он продолжал беспокоить своих торговцев. Быть застигнутым телеграммой врасплох было бы катастрофой. Но у торговцев было чему его научить, и к тому времени, когда комплект был примерно готов, он усвоил эти уроки. Касалась ли сделка его мундира, бриджей, шпор, гетр, трости, шпаги, носков, рубашек, фуражки, походного снаряжения или любых других многочисленных предметов, без которых офицер не мог достойно поступить в британскую армию, главный урок был один и тот же, а именно: торговцы несли на себе основную тяжесть войны. Те, кто записался и эффектно пожертвовал домами, карьерой, конечностями и жизнями, наслаждались великолепной игрой под похвалы восторженной публики, но настоящая работа выполнялась в цехах и мастерских. Одного вида торговцев было достаточно, чтобы вернуть офицерам утраченную скромность. Бесполезно спорить с торговцами, возражать, поносить. Факты были в их пользу; возвышенный закон спроса и предложения был в их пользу. Если бы внезапно высвободившийся военный пыл не был сдержан, остров мог бы затопиться. Торговцы сдерживали это, и остров был спасен ими от милитаризации. Майорам, полковникам и даже генералам приходилось льстить и задабривать торговцев. Что касается лейтенантов, то они съежились. И все офицеры были обязаны быть благодарными за возможность приобретать товары по ценам на пятьдесят процентов выше, чем были бы выставлены гражданским лицам. В течение нескольких дней Джордж, нуждавшийся в каждом доступном соверене для семейных нужд, потратил около сорока фунтов из собственного кармана, чтобы воспользоваться привилегией защищать, рискуя разорением и смертью, идеалы своей страны.

В конце недели то, что он, как штатский, назвал бы своим первым "костюмом", так и не было доставлено, и он провел субботу днем и воскресенье в крайне неприятных опасениях перед разносчиком телеграмм и за изучением артиллерийского руководства, известного теперь сотням тысяч людей как "F.A.T.". Утром в понедельник он собрал те части своего снаряжения, которые нужно было носить с "костюмом" (лосины, сапоги, шпоры, кепи, рубашка, воротничок и т.д.), И отвез их на такси к портному, намереваясь там переодеться и предстать солдатом. Одежда еще не была готова, но портной, запуганный настоящим насилием, пообещал ее к трем часам. В три часа они все еще не были готовы, потому что нужно было перешить пуговицы на бриджах; потребовался еще час.

Джордж зашел в "Лукас и Энрайт". Контора, казалось, работала как обычно, потому что только Эверард Лукас ушел из нее в профессию военного. Главным в кабинете был молодой человек самого лучшего призывного возраста, а в комнате для клерков было еще двое хороших людей, включая клерка, только что переведенного из офиса Джорджа. И Джордж подумал о своем собственном офисе, уже закрытом, и взгляд его стал сардоническим. Мистер Энрайт сидел один в кабинете директора, Джон Оргрив был за границей, в Лондоне, преследуя двух домовладельцев Джорджа — домовладельца его дома и домовладельца его офиса, — ни один из которых еще не был доведен до сведения, что прихоть Джорджа в отношении военной карьеры давала ему право хоть в малейшей степени уклоняться от контрактов, приносящих доход священной касте домовладельцев. Компания Lucas & Enwright прекрасно обошлась с Джорджем, взяв все на себя, взяв на себя всю ответственность и выделив Джорджу более чем справедливую долю процентов. И Джон Оргрив, который в своей грубой провинциальной манере был замечательным переговорщиком, добровольно занялся делом о расторжении договоров аренды Джорджа.

- Значит, не ушел? - поприветствовал его мистер Энрайт. "Ну, тебе лучше уйти, или у меня не будет шанса стать вице-президентом".

- Что вы имеете в виду?

- Сегодня утром Оргрив был на заседании комиссии в Институте. Похоже, ты мог бы стать следующим Вице, несмотря на твой нежный возраст, если бы остался. Ты становишься модным человеком, ты же знаешь.

- Неужели? - испуганно переспросил Джордж.

Он жаждал дальнейших подробностей об этом великом и крайне тревожном деле, но Энрайт, ревнивый по натуре и вполне оправданно ревнивый из-за того факта, что, несмотря на свою огромную артистическую репутацию, ему так и не удалось стать даже вице-президентом Института, больше ничего не сказал. На самом деле он испытывал злорадное удовольствие, ничего больше не сказав.

Стареющий мужчина, еще более ипохондрический, похудевший и покрытый морщинами, чем когда-либо, был до краев увлечен одной темой — Индией. Кто-то в Индийском офисе польстил ему, продемонстрировав знание своей работы. Индийское отделение очень любезно согласилось на передачу "казарменного предприятия" Лукасу и Энрайту, и теперь мистер Энрайт был за то, чтобы самому отправиться в Индию. Он там никогда не был. Индийские пейзажи, индийские манеры, индийская архитектура кипели в его мозгу. Угроза немецких налетчиков не помешала бы ему отправиться в Индию. Он уже пересмотрел фотографии индийских зданий в музее Южного Кенсингтона. Более того, он убедил себя, что возведение казарм является неотложной и жизненно важной частью британской военной деятельности.

В то же время он был убежден, что война скоро закончится, причем в пользу Германии. Он не сомневался, что немецкая армия займет Париж, и когда Джордж взмахом руки отбросил врага назад и волшебным образом сделал Париж неприступным, он чуть не потерял самообладание. Этот озлобленный англичанин и слышать не хотел о чудесной эффективности немцев, которыми он восхищался так же сильно, как ненавидел их. Репутация немецких военных в Потсдаме не могла быть в большей безопасности, чем на Рассел-сквер. Джордж, недовольный своим учителем и вдохновителем, встал, чтобы уйти, после чего мистер Энрайт пустился в пространные рассуждения об ужасном расстройстве его повседневной жизни, вызванном внезапным исчезновением его любимого парикмахера, которого теперь считают шпионом. "Но единственный парикмахер, который когда-либо по-настоящему понимал мой подбородок", - сказал мистер Энрайт. Джордж ушел, небрежно пожав руку. Мистер Энрайт был слишком занят, чтобы пожелать ему удачи.

Одежда была готова у портного, и она прошла испытания. Джордж встал, переодетый младшим лейтенантом Королевских Военно-воздушных сил, в сапогах со шпорами, в перчатках, изящно управляя тростью. Он осмотрел себя в большом зеркале и остался вполне доволен своим военным видом. В частности, его темные усы превосходно подходили для этой роли.

- А теперь вы непременно пришлете пальто и все мои гражданские вещи сегодня днем, - сказал он. - Я дам вам адрес другого костюма.

И он мужественно вышел из магазина. Прежде чем он успел опомниться, к нему подошел великолепный сержант-майор, отдал честь в высочайшем и строжайшем совершенстве и прошел мимо. Встреча была неудачной. Джордж, застигнутый врасплох, испортил свою часть обряда. Более того, застенчивость потенциального вице-президента Королевского института британских архитекторов в униформе была настолько чрезмерной, что вряд ли она могла быть более экстремальной, если бы судьба вышвырнула его голым на Оксфорд-стрит. Он вернулся в магазин и сказал:

- Думаю, я сам отвезу все домой, чтобы убедиться. Ты мог бы вызвать мне такси.

Он тайком прокрался в свой собственный дом со своими свертками, как преступник, хотя прекрасно знал, что слуги будут готовы поклоняться ему как новому богу. Детей, очевидно, не было дома. Лоис в гостиной не было. Он побежал в спальню. Она лежала на диване.

- А вот и я! - объявил он, храбро представая перед ней.

Несколько секунд она не двигалась. Ее глаза были глубоко посажены. Затем она издала ужасный, сокрушительный всхлип и разразилась дикими слезами. Джордж наклонился, чтобы поднять телеграмму, лежавшую на полу. В ней говорилось:

- Завтра, во вторник, до полудня, вам надлежит явиться в штаб адъютантов Второго Первого Уимблдонского королевского футбольного клуба Западного Мидленда.

Армия не забыла его. В течение недели его имя в различных бланках находилось под пристальным вниманием властей, и наконец приказ был отдан.

III

На следующее утро, после беспокойной ночи, Лоис стало плохо. Джордж позвонил врачу, и как только он осмотрел пациента, доктор позвонил медсестре, и как только врач позвонил медсестре, Джордж позвонил Лорансин. Из-за униформы Джорджа, приближающегося отъезда и преждевременного припадка Лоис домочадцы за чрезвычайно короткое время пришли в состояние сильного возбуждения и неэффективности. Няня была с Лоис; дети были с кухаркой на кухне; двое других слуг шумно и неопределенно суетились на лестнице и лестничных площадках. Завтрак был приготовлен очень плохо; на газеты с подробным описанием отступления из Монса никто даже не взглянул. Джордж ожидал письма от матери относительно уже принятых мер по организации визита Лоис и детей в Ладдеридж, но никакого письма не пришло.

В половине одиннадцатого он послал горничную за такси. Проверив свой багаж в холле, он снова подошел к телефону и убедился, что Лорансин действительно уехала из дома. Почти в тот же момент перед домом остановилось такси. "Она очень быстро управилась", - подумал Джордж, имея в виду горничную; но, подойдя к окну, он увидел, что его отчим и мать сидят в такси. Он не бросился к ним. Он не двигался. Приятное чувство совершенной надежности и доброжелательности его "народа" наполнило и согрело его. Они больше не писали; они просто пришли сами.

Он с любовью и критикой наблюдал за ними, пока они выходили из такси. Олдермен Эдвин Клейхэнгер, несомненно, полный, с седыми волосами и бородой, переходил из среднего возраста в тень шестидесятых. Он хорошо одевался, но плоская тулья его фетровой шляпы и искусственная, преувеличенная прямоугольность широких плеч придавали ему провинциальный вид. Его жест, когда он расплачивался с водителем, был абсолютно характерным — смесь достоинства и мальчишества, внушительности и робости. Он вышел из машины с предосторожностями, но миссис Клейхэнгер легко спрыгнула на землю, хотя была примерно такой же старой и седой, как ее муж. Ее костюм не удался; она не понимала и никогда не умела одеваться сама. Но она сохранила свою фигуру; она была стройной, как девочка, и такой же непоседливой.

Джордж подбежал к двери, которую разгоряченная горничная забыла закрыть. Его мать, поднимавшаяся по ступенькам, была поражена появлением своего сына в военной форме. Олдермен, стоявший позади нее, насмешливо воскликнул, чтобы скрыть свое волнение: "Хэлло! Халло!"

- Когда ты приехала? - тихо спросил Джордж, беря мать за руку и целуя ее. Она проскользнула мимо него в дом. Ее глаза увлажнились.

"Прошлой ночью", - ответил Олдермен. "Последним поездом. Идея твоей матери. Совершенно неожиданно. Подумал, что ты, возможно, уезжаешь.

"Ну, я здесь", - сказал Джордж. "Я должен явиться в штаб-квартиру в Уимблдоне к двенадцати часам. Очень хорошо, что вы пришли. Лоис заболела. О! Вот и мое такси". Подъехала горничная.

- Больна! - воскликнула миссис Клейхенджер.

- Да. Я послал за доктором, а он послал за медсестрой. Я жду медсестру с минуты на минуту.

— Вы же не хотите сказать... - начала миссис Клейхэнгер.

Джордж кивнул.

- У нее, должно быть, был шок. Я знал, каково это будет для нее. Все это очень хорошо, но... — миссис Клейхэнгер снова оставила фразу незаконченной.

- Я тоже послал за Лорансин, - сказал Джордж. - Она тоже может быть здесь с минуты на минуту.

"О!" - язвительно сказала старая леди. "Я могу оставаться здесь столько, сколько ты захочешь, ты же знаешь. Мы с Лоис прекрасно ладим.

Это было правдой. У них была одна крупная ссора, которая таинственным образом закончилась тем, что они оба категорически отрицали перед всеми мужчинами, что какая-либо ссора когда-либо имела место.

- Что ж, пойдемте в столовую.

- Пожалуй, я сейчас же поднимусь Наверх и повидаюсь с Лоис, - сказала миссис Клейхенджер.

- Там доктор.

- А что, если это так?

Вмешался олдермен:

- Послушайте, миссис. Не пугайте ее.

Миссис Клейхэнгер нетерпеливо выдохнула и пошла наверх.

- Это ваши вещи? - спросил олдермен, указывая тростью на вещмешок и странные свертки на полу в холле.

- Да, - сказал Джордж и обратился к горничной: - Можешь отнести все это в такси, Мэй. Заходи, дядя.

- Не торопи меня, мальчик. Не торопи меня.

- Где вы остановились? - спросил я.

"Рассел ... Немного неловко, это из-за Лоис!"

Теперь они были в столовой.

"Да". В присутствии и под влиянием своих людей Джордж сразу перестал быть экспансивным лондонцем и вернулся к образу Пяти городов.

- Полагаю, с ней все будет в порядке?

- Доктор, кажется, так думает.

- Да. Обычно так и есть. Олдермен удовлетворенно вздохнул и довольно тяжело опустился в кресло.

- У тебя есть сигарета?

"Нет!" Олдермен с сожалением отказался. "Теперь у меня новое правило. Я не курю до окончания ужина".

Последовала пауза.

- Я рад, что мы пришли.

"So'm I."

- Тебе не нужно ни о чем беспокоиться. Мы с твоей матерью обо всем позаботимся. Я поднимусь наверх и поговорю с Джонни об аренде.

-Спасибо.

- А как насчет денег? - спросил я.

"Я напишу тебе. Не спеши".

- Что за женщина Лорансин? Я ее едва видел.

- С ней все в порядке.

- Так и есть?

-Да.

- Она поладит с твоей матерью? - спросил я.

- Доверься ей.

- Ну, тогда, пожалуй, я возьму одну из этих сигарет.

Они молча курили, нервничая, но испытывая облегчение. Они сказали друг другу все, что хотели. Через некоторое время Джордж заметил:

- Вчера вечером я услышал, что у меня был шанс стать вице-президентом Института в этом году, если бы я не пошел в армию.

Мистер Клейхенджер поднял брови.

- Это можно оставить на потом.

-Да.

Миссис Клейхэнгер поспешила в столовую. Она сняла шляпу и перчатки.

- Лоис хочет тебя видеть.

- Я как раз поднимался. Мне пора идти. Он взглянул на часы.

- Куда пойти? Это было похоже на миссис Клейхэнгер - задавать вопрос, на который она знала ответ. Ее пылкие глаза, слишком близко посаженные на худом, изборожденном морщинами, нервном лице, с вызовом смотрели на него.

- Я же сказал тебе! Я должен явиться в штаб до полудня.

- Но ты же не хочешь сказать, что собираешься вот так бросить свою жену! Она очень больна.

"Я вынужден оставить ее".

- Но ты не можешь бросить ее.

Олдермен сказал:

- Мальчик совершенно прав. Если он должен доложить, он должен доложить.

- А если предположить, что она умирала?

- Послушайте, миссис, нам не нужно так думать. Это не так.

- Все равно, если бы она была такой, - с горечью возразила миссис Клейхэнгер. - Я не знаю, до чего доходят мужчины. Но я знаю одно — все мужья эгоисты. Возможно, они этого не знают, но они такие".

Она сердито заплакала.

"Неужели ты не понимаешь, что я теперь в машине, мама?" обиженно сказал Джордж, выходя из комнаты.

В спальне Лоис лежала на спине, бледная, потная, постанывая. Он поцеловал ее, взглянул на доктора, ожидая указаний, и ушел. Лоис была не в состоянии разговаривать, и доктор пожелал, чтобы она помолчала. Затем Джордж пошел на кухню и попрощался с детьми, а заодно и со слугами. Когда он возвращался в столовую, пришла медсестра; он взял в прихожей свою фуражку и надел ее.

- Лучше дайте мне адрес, - сказал олдермен.

"Вы могли бы телеграфировать днем", - сказал Джордж, делая пометки на отрывном листке из своей записной книжки, который ему приходилось искать в незнакомых карманах.

- Такая идея приходила мне в голову, - улыбнулся олдермен.

"Au revoir, mater."

- Но у тебя еще полно времени! - запротестовала она.

- Я знаю, - сказал он. - Я не собираюсь опаздывать. Я не имею ни малейшего представления, где находится Штаб-квартира, и предположим, что такси сломалось!"

По тому, как она поцеловала его на прощание, он догадался, что она чрезмерно гордится им.

- Мама, - сказал он, - я вижу, ты все еще девочка.

Когда он уходил, мистер Клейхэнгер остановил его.

"Вы что-то говорили в своем последнем письме о хранении мебели, не так ли? Вы наводили какие-нибудь справки?"

- Нет. Но я сказал Оргриву. Ты можешь разобраться с этим, потому что... ну, ты увидишь.

Из прихожей он заглянул в столовую и поднялся по лестнице. Мебель, заполнявшая дом, была новой десять лет назад; это была чья угодно мебель. Прошедшие десять лет, удивительно быстрые, придали мебели характер, вызвали ассоциации, оставили на ней шрамы, связанные с историей семьи — его семьи, индивидуализировали ее, очеловечили. Это больше не было ничьей мебелью. С острой болью он представил себе, как все это пронумеровано и загнано на склад, заброшенное, покрытое толстым слоем пыли, трагическое, изгнанное от мужчин и женщин.

Он отъехал, помахав рукой. Отчим помахал ему из дверей, мать помахала из столовой; кухарка отвела детей в гостиную, где они, улыбаясь, пожали ему свои короткие пухлые ручки. На втором этаже обратная сторона большого прямоугольного зеркала, стоявшего на туалетном столике, явила его взволнованному любопытству плоский деревянный негатив.

В окрестностях Уимблдона водитель такси определил место назначения по первому же вопросу прогуливающегося солдата. Это был трактир "Голубой лев". Такси ехало по Пустоши, часть которой была заставлена коновязями и палатками. Дальше, на расплывчатых пригородных улочках, такси остановилось у углового здания с кричащей изогнутой позолоченной вывеской и очень большим фонарем. Часовой что-то делал со своей винтовкой, когда Джордж вышел, а другой солдат услужливо взял багаж. Неуклюжая раскрашенная доска, прикрепленная к столбу у входа в боковой проход, указывала на то, что Джордж действительно прибыл в свою штаб-квартиру. Его направили в маленькую, убогую квартирку, которая, очевидно, когда-то была гостиной землевладельца. Два офицера, полковник Халлохер и его адъютант, оба с орденскими лентами, сидели близко друг к другу за заваленным сосновыми досками столом, за телефонным аппаратом, шнур которого, вместо того чтобы скромно спускаться до пола, поднимался на виду у всех к потолку. В углу солдат, доверенный секретарь полковника, что-то писал за другим столом. Все было грязным и неопрятным. Ни один из офицеров не взглянул на Джорджа. Адъютант взволнованно читал полковнику, а полковник взволнованно слушал и что-то бормотал. Писарь тоже был в состоянии возбуждения. Джордж подошел к столу, отдал честь и вытянулся по стойке смирно. Адъютант продолжал читать, а полковник что-то бормотать, но адъютанту все же удалось украдкой бросить взгляд на Джорджа. Через некоторое время полковник, невысокий, полный, лысый, беспокойный человек, прервал чтение и, по-прежнему не глядя на Джорджа, нетерпеливо прорычал адъютанту:

-Кто этот парень? - спросил я.

Адъютант спокойно ответил:

- Мистер Кэннон, сэр.

Полковник сказал:

- У него дьявольски странная манера отдавать честь. А теперь мне пора идти. Он вскочил и стремительно направился к двери. У двери он остановился и свирепо посмотрел Джорджу прямо в лицо.

- Вы пришли ко мне со специальной рекомендацией? громко спросил он.

- Полковник Рэннион любезно порекомендовал меня, сэр.

- Генерал Рэннион, сэр. Разве вы не видели утренний выпуск "Таймс"? Тебе следует почитать свою "Газетт".

- Да, сэр.

- Вы знаменитый архитектор? - спросил я.

- Я архитектор, сэр.

- Я бы хотел, чтобы вы снизошли до ответа "да" или "нет", сэр. Это уже второй раз. Я спрашиваю — вы знаменитый архитектор?

- Да, сэр.

"Хорошо, запомни это. Когда ты приходишь в армию, не имеет ни малейшего значения, кем ты был до того, как попал в армию".

- Да, сэр.

Полковник Халлохер мгновение молча смотрел на него и вышел. Клерк выскользнул вслед за ним.

Адъютант поднялся:

- А теперь, Кэннон, мы все очень заняты.

И пожали друг другу руки.

IV

В тот же день, действительно, примерно через два часа после своего вступления в Армию, Джордж обнаружил, что возвращается из Уимблдона в Лондон на автобусе.

Полковник Халлохер исчез из своего мира, и его отправили в другой, еще более неприветливый трактир, который был штаб-квартирой No. 2 Батарея Второй бригады. Он был приписан к №. 2 батарея, с согласия майора Крейма, командира. Майор Крейм был молод, светловолос и доброжелателен и сразу же одобрительно приветствовал Джорджа, который после этого стал младшим лейтенантом Батареи. Остальные полдюжины офицеров, которым его представляли один за другим, когда они входили, казались дружелюбными и очень хорошо воспитанными, хотя и чрезмерно возбужденными. Когда непосредственно перед обедом майора вызвали на ленч к полковнику Халлохеру, возбуждение в столовой, казалось, достигло предела. Важным фактом было то, что вся дивизия — йомены, пехота и артиллерия — получила приказ выступить на юг на следующее утро. Дивизия не была готова к походу; в частности, Вторая бригада ее артиллерии и, в особенности, батарея № 2 Второй бригады, не были готовы к походу. Тем не менее, она отправится в поход. Возможно, даже во Францию. На юг двигалась Франция, и были те, кто радостно верил, что этому Территориальному подразделению Первой линии суждено возглавить Территориальную армию Франции.

У всех офицеров были мальчишеские манеры; все они называли друг друга уменьшительными, оканчивающимися на "у"; все они были довольно молоды. Но Джордж вскоре разделил их на две отдельные группы — тех, кто беспокоился о бесперебойной работе great trek, и тех, кто этого не делал. Среди первых был капитан Ресмит, заместитель командира, смуглый мужчина с уверенным, сильным голосом, внешне чем-то похожий на Джорджа. Капитан Ресмит отнесся к Джорджу очень серьезно и пообещал лично посвятить его во столько технических тайн, сколько можно будет вместить в один день. Затем в душную комнату поспешно вошел Главный Смутьян, средних лет и бледный, и сказал без всякого предисловия:

- Сегодня днем мне нужен кто-нибудь из вас, ребята. Иначе, обещаю, вы не получите всего, чего хотите.

В столовой воцарилась тишина.

- Командующего здесь нет, сэр, - сказал капитан Ресмит.

- Я ничего не могу с этим поделать. Я пойду не один.

- Кэннон, тебе лучше пойти с майором Тьюмалти. Майор, это мистер Кэннон, наше последнее пополнение.

Джордж знал только об основных Tumulty, что он был крупным Tumulty и что он не принадлежал нет. 2 аккумулятора. Что касается Джорджа, то он был майором авиации. Выпив бокал портвейна за компанию с кают-компанией, майор Тьюмалти вдруг вспомнил, что спешит, вывел Джорджа из машины и посадил его в алый автобус Лондон-Дженерал, который трепыхался у дверей трактира, с обычным гражданским водителем за рулем и солдатом на подножке. Джордж чувствовал себя посылкой; у него не было выбора передвижения, не было ответственности, не было знаний. Менталитет посылки не был ему неприятен. Но временами, испытывая смутное беспокойство, он приходил в себя и спрашивал себя: "Что не так?" И тогда в его сознании возникало видение далекой, полузабытой улицы под названием Элм-Парк-роуд, и он вспоминал: "Моя жена очень больна, и дома все расстроено".

Автобус проехал несколько ярдов и остановился; и из еще одной конторы солдат, пошатываясь, вынес тяжелую сумку с медным замочком и бросил ее на пол автобуса между майором и Джорджем; и автобус, после хорошей имитации солдатом-кондуктором профессионального двойного звонка, снова тронулся.

- Это деньги, - сказал майор своим мягким, вкрадчивым голосом, указывая на сумку.

Мало-помалу Джордж узнал, что майор "отвоевал" автобус "у"Военного министерства и в течение нескольких дней ежедневно пользовался им для покупки и сбора срочных припасов и снаряжения. Автобус прославился в Дивизии за поразительно короткое время, и в этот, последний день перед походом, различные подразделения взвалили на добродушного майора множество поручений.

- Я стараюсь вести бухгалтерию, - сказал майор. - Но я знаю, что каждый день терплю убытки. Я работаю в Т.Ф. с тех пор, как оно появилось, и это всегда стоило мне денег. Теперь я поручу тебе вести эту маленькую книгу ".

Маленькая книжечка представляла собой копеечную бухгалтерскую книжку со страницами, исписанными карандашом A, B, C, D и т.д., И пунктами, нацарапанными на каждой странице.

"Буквы обозначают батарейки", - объяснил майор. "У меня где-то в кармане есть ключ от батареек. И вот то, что я называю своим большим списком". Он достал рулон бумаги. "Я люблю, чтобы во всем был порядок. Это избавляет от стольких хлопот, не так ли? Я имею в виду, в конце концов. Теперь, когда я что-то покупаю, я буду вычеркивать это здесь, и я хочу, чтобы вы вычеркивали это в своей книге и записывали цену из счета. Я всегда настаиваю на получении счета. В конце концов, это избавляет от стольких хлопот. Я хотела взять с собой напильник или зажим для банкнот, но забыла. Ты понимаешь, не так ли?

Джордж ответил торжественно и резко:

- Да, сэр.

Майор слабо вскрикнул:

-Зал!-крикнуля.

- Слушаюсь, сэр! Солдат-кондуктор вытянулся по стойке смирно.

- Вы посоветовали ему сначала зайти в "Хэрродс"?

- Да, сэр!

- Я думаю, мы могли бы пойти и посидеть наверху, - предложил майор. - Прекрасный день.

Итак, оба офицера пошли и сели на крышу автобуса. Майор болтал с умиротворяющим спокойствием. Он сказал, что занимается изготовлением пианино; его отец, от которого он получил наследство, торговал под немецким именем, потому что люди предпочитали немецкие пианино английским; теперь он сожалеет о такой проницательности со стороны своего отца; он пытался продать свой бизнес — с него было достаточно.

- Привет! Ты! - позвал он, совершенно неожиданно вставая и перегибаясь через переднюю часть автобуса, чтобы поприветствовать водителя. - Привет! Ты! Но водитель не услышал, и автобус поехал вперед, словно сама судьба. Майор, который до сих пор, казалось, не замечал общего волнения уимблдонских войск, внезапно проявил волнение. "Мы должны как-то остановить этот автобус! Какого черта он не останавливается? Я забыл веревочную лавку".

"Я остановлю это, сэр", - сказал Джордж, сохраняя замечательное присутствие духа в критической ситуации, встал и нажал на ручку сигнального стержня в задней части автобуса. Автобус действительно остановился.

- Ах! - пробормотал майор, успокоившись.

Солдат помчался наверх.

-Зал!-крикнуля.

- Да, сэр.

- Вы знаете магазин веревок рядом с Грэнвиллским театром варьете в Уолхэм-Грин?

- Нет, сэр.

- Ну, есть один. Скажи ему, чтобы остановился в "Грэнвилле".

- Да, сэр.

Майор возобновил свою непринужденную беседу. В Патни они впервые увидели анонс вечерних газет.

- Как, по-вашему, идут дела, сэр? - Спросил Джордж.

- Очень трудно сказать, - ответил майор. - Дело в Монсе серьезное.

- Да, сэр.

Для обнаружения веревочной лавки потребовалась помощь полицейского. Когда веревка была куплена, новое серебро извлечено из сумки, квитанция выписана, товар вычеркнут, сумма внесена, автобус снова тронулся, Джордж понял, что скоро будет проезжать конец Элм-Парк-Гарденс. Осмелится ли он попросить майора повернуть автобус на Элм-Парк-роуд, чтобы он мог узнать новости о Лоис? Он не осмелился. Схема, достаточно простая и осуществимая, тем не менее была немыслимой. Автобус с надписью "Ливерпуль-стрит" на лбу катил своим прямым неизбежным курсом по Фулхэм-роуд, провожаемый разочарованными взглядами жестикулирующих прохожих, которые хотели, чтобы он довез их до Ливерпуль-стрит.

Примерно после двухчасового шоппинга майор остановил свой автобус у станции метро на севере Лондона.

- Я не должен забывать свои ручки, - сказал он. "Мне приходится проводить три четверти своего времени взаперти в офисе, и я не ворчу; но я очень разборчив в перьях, и если у меня не будет своих, я не смогу работать. Бесполезно ожидать этого".

Затем солдату:

-Зал! Вы идете в "Партридж и Куперс", что на углу Чансери-лейн и Флит-стрит, и покупаете за шесть пенсов коробку их перьев "No. 6 Velvet". Вы понимаете: "Бархат № 6".

- Да, сэр. С автобусом, сэр?

- На автобус. Вот шесть пенсов. Он достал из сумки монету, запер ее и отдал ключ Джорджу. - И не спускай глаз с этой сумки, мой мальчик. Затем ты вернешься и будешь ждать нас — дай—ка подумать - у станции метро "Пикадилли" на Джермин-стрит.

- Да, сэр.

Майор и Джордж вошли на станцию Северного Лондона и направились к лифту.

-Билеты!- потребовал лифтер.

Майор остановился и пристально посмотрел на него.

"На службе!" - сказал майор с обидой и презрением. "Две недели назад вы, штатские, приподнимали перед нами шляпы. Теперь ты просишь у нас билеты! Неужели ты еще не понял, что идет война? Тебе не кажется, что ты бы лучше смотрелся в хаки?" Он выказывал волнение, как и при каждой личной встрече.

Лифтер склонил голову, что-то нечленораздельно пробормотав, и офицеры прошли в лифт, вызвав определенный интерес у других пассажиров. Майор мгновенно успокоился. Они снова всплыли на поверхность на площади Пикадилли, где у лифта произошла похожая сцена.

- Вы что-нибудь знаете о пижамах? - спросил майор.

— Что ж, сэр...

- Я сам никогда их не ношу. Я довольно старомоден. Но мне нужно купить три пары костюмов для полковника Халлохера в магазине Swan & Edgar's. О! Черт с ним! У тебя есть деньги? Я забыла взять немного из сумки".

Майор купил пижаму на деньги Джорджа, и его отношение к продавцу во время сделки было вызывающим, указывая продавцу, что, хотя лично он, майор, никогда не носил пижам, он был экспертом по пижамам и его нельзя было обмануть. Джордж взял полученную посылку и квитанцию по счету, и они пошли на Джермин-стрит, где их наверняка ждал автобус с коробкой ручек за шесть пенсов. Это было совершенно волшебно. Когда машина вместе с ними въехала на территорию Цирка, майор воскликнул:

- Мы очень хорошо ладим. Что скажешь, если выпьем чаю?

- Разумеется, сэр.

Автобус, остановившийся по приказу у второй чайной слева на Пиккадилли, был немедленно атакован, но безуспешно, несколькими потенциальными пассажирами. Полицейский, возмущенный зрелищем автобуса, стоящего в месте, где автобусам категорически запрещено останавливаться, в ярости бросился вперед. Но майор, мгновенно возбудившись, был готов к встрече с ним.

"Этот автобус - военная машина, находящаяся на вооружении, и я буду признателен вам, если вы займетесь своими делами. Если у вас есть какие-то жалобы, вам лучше обратиться с ними к лорду Китченеру.

Полицейский прикоснулся к шляпе.

- Здесь играет музыка, - мягко сказал майор, входя в чайный домик. - Я всегда люблю музыку. От этого становится намного веселее, не так ли?

За чаем майор поинтересовался личными обстоятельствами Джорджа, и Джордж сказал, что он архитектор.

- Изучаете кирпичи и строительный раствор, да? - доброжелательно спросил майор. - Как долго вы служите в армии?

- Чуть меньше половины дня, сэр.

Майор, приподняв брови, был очень заинтересован и добр. Заметив, что у него под руками чистый материал, он начал придавать ему форму и много говорил о тонкостях этикета приветствия. Джордж слушал, но время от времени его внимание отвлекалось, и он оказывался на Элм-Парк-роуд. Но иллюзия дома была очень слабой. Казалось, что жена и семья ускользают от него. "Как же так, - подумал он, - что я не расстраиваюсь из-за Лоис больше, чем есть на самом деле?" Различные профессиональные и семейные вопросы, которые в спешке он оставил нерешенными, с каждым часом теряли свою очевидную важность. Вздрогнув, он вернулся в чайный домик, услышав, как майор хвалит его деловые качества, проявленные днем. Дружелюбный вид худого, бледного лица внушил ему своего рода эмоциональную дерзость, и в десяти словах он внезапно сообщил майору о своем домашнем положении.

- Гм! - сказал майор. - Я сам холостяк.

Последовала пауза.

- Я дам вам совет, - сказал майор, возвращаясь к прерванной теме. - Война - это бизнес. Чем больше у вас деловых способностей, тем больше шансов на успех. Я сам деловой человек".

Выйдя из чайханы, они обнаружили военную машину, окруженную зачарованной толпой, которая смотрела через ее окна на товары — одеяла, кастрюли, чайники, седла, веревки, свертки, печки, корзины и коробки с консервами — внутри, в то время как полицейский тщетно пытался расчистить дорогу и тротуар. Джордж шел впереди майора, с надменным военным нетерпением расталкивая гражданских, которые так неохотно двигались. У него было такое чувство, будто он прослужил в армии много лет. Униформа больше не вызывала у него ни малейшего смущения.

В Уимблдоне в сумерках автобус встретили несколько военных фургонов, каждый из которых принадлежал к своему подразделению, и каждый стремился получить товар. Этот элемент организации произвел на Джорджа сильное впечатление.

- Что ж, мой мальчик, - сказал майор, - тебе лучше пойти и доложить о себе. Ты мне очень помог.

Джордж отдал честь в соответствии с собственной доктриной майора и удалился. В штабе батареи он встретил капитана Ресмита.

- Как вы ладили с тетушкой? - спросил Ресмит своим громким, твердым голосом.

Джордж подмигнул.

Ресмит едва заметно улыбнулся.

- Послушайте, - сказал он. - Я просто объезжаю конные ряды. Если вы пойдете со мной, я покажу вам пару вещей, и мы сможем выбрать для вас лошадь. Затем после ужина, если хотите, я ознакомлю вас с заказами на завтра. Кстати, для тебя телеграмма.

Телеграмма гласила:

"Девочка. Все довольно удовлетворительно. Не волнуйся слишком сильно. Лоуренсин спит здесь.— МОНАШКИ"

Телеграмма была полностью характерна для его отчима — короткая, точная, реалистичная, добрая.

Он подумал:

- Три девушки, ей-богу!

V

Раннее солнце, неся с собой в осень традицию великолепного лета, освещало артиллерийские лагеря. Четыре орудия батареи № 2 Второй бригады были расставлены бок о бок на обширном расплывчатом пространстве перед офицерскими бараками. У каждого орудия было шесть лошадей в трех парах и по всаднику на каждую пару. На орудиях и орудийных расчетах блестело все, что только могло блестеть — кожа, металл, попоны лошадей, лица людей. Капитан Ресмит объезжал окрестности, осматривая упряжь и снаряжение с помощью микроскопа, который он называл своим глазом. Джордж объезжал окрестности вслед за ним. Иногда капитан Ресмит обращался к младшему командиру, иногда даже к мужчине, но по большей части люди смотрели прямо перед собой в вечность. Подбежал майор Крейм. Капитан Ресмит подошел к майору и отдал честь, сказав своим лучшим военным тоном:

- Аккумулятор в полном порядке и готов к работе, сэр.

Майор своим голосом из гостиной ответил:

- Благодарю вас, капитан Ресмит.

На батарее № 2 воцарилась тишина, нарушаемая лишь легким позвякиванием копыт лошадей.

Затем в поле зрения появились полковник Халлохер и его адъютант. Адъютант отдал честь майору и задал вопрос. Майор отдал честь, и все трое немного поболтали.

Джордж, отошедший вместе с капитаном Ресмитом на задний план, пробормотал ему так осторожно, словно каторжник разговаривает на тренировке:

- Он вонзил в меня свой нож.

-Кто?-спросиля.

-Полковник.

- А ты не знаешь почему?

- Нет. Меня ему специально рекомендовали.

- Ну, это одна из причин, не так ли? Но между ним и майором возникли разногласия относительно того, когда вам следует прийти. Старик взял над ним верх — так всегда бывает. Но он хороший офицер.

-Кто?-спросиля.

- Халлохер. Заткнись.

Эти двое были знакомы со стремительностью, характерной для военной жизни.

Во время краткой беседы Ресмит сидел на лошади очень прямо, подбородок слегка приподнят, голова совершенно неподвижна, даже губы едва шевелились, чтобы что-то произнести. Полковник Халлохер, казалось, приближался. Это была ложная тревога. Полковник и его адъютант ускакали. Спустя долгое время и на значительном расстоянии был слышен голос полковника, приказывающего бригаде двигаться. Но батарея № 2 не двигалась еще долгое время. Внезапно, на фоне передачи приказов, батарея № 2 двинулась в путь. Майор в сопровождении своего трубача и сопровождаемого батарейным штатом дальнобойщиков, режиссеров, телефонистов и сержант-майора возглавил извилистую процессию по неровной, изрытой колеями дороге, ведущей к боковой дороге. Затем орудия одно за другим повернулись вправо, копыта лошадей затопали по влажной земле, когда они поворачивались, и присоединились к процессии. Затем присоединились квартирмейстер и другие унтер-офицеры и матросы; и последним был капитан Ресмит в сопровождении своего трубача и Джорджа. Ресмит оглянулся через плечо на Третью батарею, которая двигалась позади. В батарее было около двухсот человек, более ста пятидесяти лошадей и множество транспортных средств. Майор был далеко вне поля зрения, и хвост колонны был также вне поля зрения в тылу, поскольку общая длина кавалькады майора Крейма превышала милю; а из бригады три мили, и две другие подобные бригады где-то в районе Уимблдона участвовали в грандиозном походе дивизии.

Капитан Ресмит проехал галопом вперед, к повороту дороги, и с тревогой наблюдал, как артиллерийская команда преодолевает крутой поворот, который также был крутым уклоном. Впечатление от великолепной, опасной физической силы было потрясающим. Раздувающиеся ноздри лошадей, перекатывание их мускулов под лоснящейся кожей, приглушенный стук копыт по рыхлой почве, гримасы людей, когда они пользовались шпорами и ремнями, яростное натягивание ремней и цепей, скрип, скрежет и, наконец, покачивание 90-миллиметрового орудия, изнеженного и отполированного, когда оно беспомощно качалось вперед кормой вперед, а его длинный нос описывал дугу в воздухе позади — все это чудесным образом разгоняло кровь.

- Отличные ребята! - с энтузиазмом воскликнул капитан Ресмит. - Здорово, не правда ли? Ты же знаешь, нет ничего лучше батарейки — ничего в целом мире".

Джордж от души согласился с ним.

"Это лучшая батарея в Дивизионе", - свято заверил Ресмит.

И Джордж был свято убежден, что так оно и есть.

Он был поразительно счастлив. Пораженный, он подумал, что никогда в жизни не был так счастлив или, по крайней мере, так воодушевлен. Он просто не мог постичь своего состояния блаженства, которое началось в то утро в 6.30, когда приставленный к нему седовласый, простодушный слуга разбудил его, согласно инструкциям, кружкой чая. Возможно, именно далекий, тонкий звук горна произвел такой восторженный эффект, или свежий воздух, врывающийся через разбитое стекло хижины, или косой солнечный свет, или ощущение, что на нем нет никакой ответственности и ему нечего делать, кроме как слепо подчиняться приказам.

Он лег спать таким же подавленным, как и уставшим. Чувство тщетности взяло верх над ним. Послеобеденная экскурсия, безусловно, была в высшей степени нелепой. Он надеялся провести вечер с большей пользой. Капитан Ресмит действительно водил его на конюшню, и он опробовал лошадь, которая оказалась очень подходящей, и капитан Ресмит сказал, что у него от природы хорошая осанка и руки, и дал ему несколько мудрых советов. Ему было ясно, что Ресмит получил приказ майора взять его под опеку и сделать из него офицера. Но удовлетворенности вечером внезапно не стало. Едва Ресмит начал излагать приказ, а Джордж прочел волнующие слова: "Младший лейтенант Дж.Э. Кэннон отправляется в путь с капитаном Ресмитом", как вся кают-компания импульсивно решила отпраздновать последнюю ночь в лагере ужином в отеле рядом со станцией, и Джорджу, не годному ни для чего более важного, было приказано сбегать и приготовить обильный ужин. Основная масса гостей опоздала, и Джордж потратил время на написание описательного и фальшиво веселого письма Лоис на листках желтой армейской бумаги. Обед, с его непринужденным смехом и столь же непринужденным цинизмом, наскучил ему, потому что он пошел в армию, чтобы спасти Империю и весь мир от порабощения. Он лежал в своей раскладушке, прислушиваясь к последним звукам, отдававшимся эхом в слишком гулком коридоре бараков, и думал о мудрости сэра Исаака Дэвидса, и об опасности, грозящей его жене, и об опасности, грозящей земле, и о своей собственной непоправимой зависимости от военной машины. Его, со всем его сознанием своей власти, снова отправили в школу; лишили права отвечать, спорить, даже думать. Если кто-то, облеченный властью, сказал, что черное - это белое, его самым священным долгом было согласиться и поверить. И выхода не было....

А потом, не успел он уснуть, как наступил ясный день, и слабый, ясный звук горнов пронзил облака его депрессии, и они рассеялись! Каждое мгновение раннего утра было восхитительным. Хотя он уже несколько месяцев не садился на лошадь, ему было удобно ехать верхом, а животное было надежным. Ресмиту, по сути, пришлось предостеречь его от переутомления. Но он знал, что не способен на переутомление. Дневной переход был пустяковым — пятнадцать миль или меньше — до Эпсом-Даунс, пешком!... Лоис? Он ожидал письма от "Нанкса" или своей матери, но письма не было, а отсутствие новостей было хорошей новостью, во всяком случае, для "Нанкса", отвечающего за связь. С Лоис не могло не быть все в порядке. Он вспомнил мудрое обобщение "Монахинь" по этому поводу ... Завтрак был райским ужином. Он никогда еще так не "увлекался" едой. И Ресмит очень приободрил его, строго сказав: "У вас совершенно правильный тон общения с мужчинами. Не вздумайте пытаться что-то изменить ". Всеобщее возбуждение было сильным, а торжественная синхронизация часов еще больше усилила его. Санитар принес газету, и никто не сделал ничего большего, чем пренебрежительно взглянул на нее. Обычные ежедневные статьи о войне!... В то время как Эпсом-Даунс блистал в воображении, как Ханаан. И он лежал к югу. Вероятно, они направлялись не во Францию, но, вероятно, им выпала бы честь защищать побережье от вторжения. Джордж желал немедленно овладеть артиллерийским искусством, и Ресмит успокоил его, заверив, что вскоре его отправят на курсы артиллерийского дела, которые принесут ему много пользы. А тем временем Джордж мог бы поточить свои зубы над подробными приготовлениями к питанию Батареи и размещению ее лагерем в Эпсом-Даунс. Эта организация заставила Джорджа задуматься, особенно когда он вспомнил, что Батарея была очень незначительным предметом в дивизии, и когда Ресмит небрежно сообщил ему, что Дивизия, находящаяся в походе, заняла пятнадцать миль дороги. Он начал понимать разницу между Армией и цирком и воспринимать Штаб как нечто иное, чем клуб надменных, аристократичных бездельников в красных шляпах. И когда батарея уже полным ходом продвигалась по проселочной дороге, с другой батареей впереди и еще одной батареей позади, и еще больше артиллерийских бригад, и бесчисленные пехотные бригады, и заслон из йоменов - все это незримо маршировало по карте в направлении Эпсома и должно было в определенную минуту достичь определенного квадрата на карте, обозначенного буквами, — когда эта динамичная ситуация предстала перед щупальцами его цепкого ума, он действительно почувствовал, что не может быть игры, равной войне.

Батарея "ехала спокойно", люди курили, разговаривали и урывками пели, как вдруг все звуки смолкли. Капитан Ресмит, которого вызвали к майору, натянул поводья своей лошади, Джордж сделал то же самое, и батарея проехала мимо них слева. Послышался голос майора:

"Батарея № 2. Глаза —вправо!"

Джордж спросил:

- Что это? - спросил я.

- CRA впереди, - пробормотал Ресмит.

Тогда другой офицер крикнул:

- Правый разрез. Глаза —справа.

И тут унтер-офицер заорал:

- Подраздел. Глаза —справа.

Только тогда Джордж, стоявший сзади, увидел, как погонщики синхронным жестом очень резко повернули головы вправо, подняли кнуты и перекинули ремешки через холки ручных лошадей, в то время как офицер отделения отдавал честь.

Другой сержант заорал:

Подраздел "В". Глаза —правые.

И последовало то же самое действие.

Тогда другой офицер крикнул:

- Левая часть. Глаза —правая.

Итак, обряд продолжался.

Ресмит и Джордж вернулись на свои места. Джордж видел, как механики-водители последнего орудия берут в руки ремни от хлыстов, готовясь отдать честь. Подразделение C получило команду.

А затем, всего в нескольких ярдах впереди, раздался голос сержанта:

Подраздел "D". Глаза —правые.

Головы повернулись; кнуты были подняты и размахнуты в стороны; лошади слегка вильнули в сторону.

- Приготовься, - пробормотал Ресмит Джорджу.

В поле зрения появилась фигура командующего королевскими войсками, бригадного генерала Рэнниона, неподвижно стоявшего на коне. Сердце Джорджа учащенно забилось. Ресмит и он отдали честь. Генерал пристально посмотрел на него и не двинулся с места. Они прошли вперед.

Офицер, командующий Третьей батареей, уже позвонил:

"Аккумулятор. Глаза — справа".

Чудесный церемониал отошел на второй план. Джордж почувствовал, что в его глазах стоят слезы. Он был осведомлен о чувстве поклонения. Он чувствовал, что сделал бы что угодно, совершил бы любой подвиг, умер бы по приказу неподвижной фигуры на коне. Это было очень любопытно.

Где-то далеко позади раздался оглушительный треск дерева. Ресмит усмехнулся.

"Один из этих фургонов сбил вывеску автомобильного клуба "Перекресток", - сказал он. "Хорошо, что это был не фонарный столб! Видите ли, с их глазами все в порядке, они не могут смотреть, куда едут, а хлыст подстегивает лошадей, и прежде чем вы успеваете сказать "нож", они во что-то вляпываются. Очень рад, что это всего лишь генерал. Полковник. Джонс услышит об этом. Он снова усмехнулся. Джонс был капитаном, командовавшим колонной боеприпасов.

Приказ гласил:

"Глаза—спереди".

Вскоре после этого они наткнулись на нескольких полицейских и двух девушек в очень ярких платьях с велосипедами на перекрестке. Батарея свернула на большую дорогу, указатель на которой гласил: "В Юэлл и Эпсом". Еще одно подразделение было остановлено, чтобы дать артиллерии занять свое окончательное место на обширном пути. Примерно в это время Джордж начал замечать пыль. Перед рассветом прошел дождь, сделавший дороги идеальными; но теперь либо вся влага испарилась под палящим солнцем, либо аккумулятор достиг зоны, где дождя не было. Сначала пыль поднималась лишь мелким морем на высоту локтя; но постепенно она поднималась и образовывала облака, оседая слоем на лице, языке и в горле. И сама поверхность дороги, изрытая бесчисленными копытами и колесами, казалось, находилась в состоянии ползучего брожения. Запах людей и лошадей был сильным. Мужчины были менее склонны петь.

- Налево! - крикнул чей-то голос.

И еще:

-Налево!

И еще один, очень близкий ко второму:

"НАЛЕВО!"

- Соблюдайте дистанцию! Ресмит яростно закричал.

Раздался звуковой сигнал, и в следующее мгновение автомобиль, по-видимому, полный красных шляп, промчался мимо Батареи, обогнав ее в ослепительном облаке пыли. Он исчез, как призрак.

"Это сам Всемогущий", - объяснил Ресмит с бессознательным благоговением и преданностью в своем мощном голосе. - Грэмстоун, генерал-майор.

Джордж, находясь под глубоким впечатлением (сам не зная почему), заметил в своем мозгу крошечный зародыш мысли о том, что ездить в машине было бы приятно.

Поднялась рука, и аккумулятор разрядился. Это была первая остановка.

- Посмотрите на часы, - сказал Ресмит, улыбаясь.

- Ровно без десяти.

- Совершенно верно. В каждом часе у нас есть по десять минут.

Все спешились, осмотрели лошадей на наличие желчи и их обувь, потянулись к бутылкам с водой, закурили сигареты, отхаркнулись, закашлялись, отмахнулись от мух носовыми платками. Группа тоже прошла мимо и вскоре вернулась с нагруженными носилками.

VI

Погода изменилась после долгого полуденного привала. Лошадей, замученных насекомыми, тщательно поили и кормили с огромным трудом; офицеры и рядовые съели пайки и пыль из своих вещевых мешков и по большей части опустошили свои фляги с водой; и марш возобновился в настроении придирчивом и несколько обостренном.

"Убери свою лошадь, она лягает мою!" - нетерпеливо сказал капитан Ресмит Джорджу, отражая общее настроение. И Джордж, который начал испытывать усталость в области коленей, выказал на своей лошади негодование, которое он почувствовал из-за тона Ресмита.

Именно в этот момент упало несколько капель дождя. Сначала никто не мог поверить, что это капли дождя, потому что весь пейзаж дрожал в лучах жаркого солнца. Однако исследование небосвода показало облако, расположенное перпендикулярно над головой; количество капель увеличилось; облако медленно закрывало солнце. По рядам прошел почти слышимый вздох облегчения. Все были освежены и в приподнятом настроении. Некоторые мужчины, инстинктивно почувствовав, что это уместно, начали петь:

- Не собраться ли нам у реки? - спросил я.

И почти вся Батарея присоединилась к мелодии. Дождь не прекращался, усиливаясь. Солнце признало поражение. Небо утратило всю свою синеву. Были отданы распоряжения относительно одежды. У Джорджа возникло ощущение, что ему чего-то не хватает, и он обнаружил, что это зонтик. На окраине Юэлла батарея плескалась в лужах воды; плащи лошадей и людей потемнели; ружья, шесты и фуражки были украшены венками из дождевых капель; и все эти суровые всадники, такие гордые и презрительные, с подбородками, скрытыми высокими поднятыми воротниками, и длинными одеждами, величественно облегающими ноги и бока лошадей, тем не менее втайне знали, что всепобеждающий дождь проник им за шиворот, в сапоги и по самые колени, но они все еще благородно поддерживали иллюзию спокойствия. непроницаемость для этого. Батарея, ехавшая теперь с натугой "глазами вперед", была неожиданно остановлена в Юэлле, заполнив всю деревню до крайности довольной. Прошло много минут. Поплыл слух, что впереди что-то не так. Капитану Ресмиту предстояло совершить инспекционный галоп, и Джордж некоторое время преданно следовал за ним. На одном конце деревни женщина продавала солдатам фрукты и имбирное пиво по осадным ценам; на другом мужчины и женщины из маленьких домиков, окруженных садами, охотно раздавали горячий чай и кофе бесплатно. Две девушки с перекрестка въехали в деревню, толкая перед собой велосипеды, у одного из которых, по-видимому, отвалилась педаль. На них были макинтоши, и они все еще смеялись.

Наконец Джордж сказал:

- Если ты не возражаешь, я немного побуду на месте.

- Устал, да? - Бессердечно спросил Ресмит.

- Что ж! Буду, если продолжу.

- Слезай, мой хитрый мальчик. Разве я не говорил тебе, что с тобой будет? В твоем возрасте...

- Почему? Как ты думаешь, сколько мне лет?

- Ну, мой хитрый мальчик, я полагаю, ты никогда больше не доживешь до тридцати.

- Нет, я не буду. И ты тоже.

Капитан Ресмит сказал:

- Мне двадцать четыре.

Джордж был как громом поражен. Парень был мальчишкой, и Джордж обращался с ним как с равным! Но с другой стороны, этот парень был также старшим офицером Джорджа и неизмеримо превосходил его по телосложению. Что бы он ни делал, как бы ни закалял себя, тридцатитрехлетний Джордж никогда не мог соперничать в силе с двадцатичетырехлетним юношей, который, между прочим, мог проинструктировать его по всем мыслимым военным предметам. Джордж, стоявший рядом со своей промокшей лошадью, чувствовал себя униженным и раздраженным, когда Ресмит галопом ускакал поговорить с офицером, командовавшим колонной боеприпасов. Но в походе не было выхода такому чувству, как раздражение. Он был младше Ресмита и ниже его по званию, и должен был вести себя и ожидать, что с ним будут вести себя соответственно.

"Неважно!" сказал он себе. Его решимость научиться военному искусству была почти дикой по свирепости.

Когда батарея, наконец, отошла от Юэлла, "дождь" завершил свою победу, но в то же время потерял большую часть своего престижа. Всадники, отбросив иллюзию, откровенно признав, что промокли до нитки, зная, что вся их одежда промокла, и довольные тем, что они не могли бы промокнуть сильнее, чем были, если бы с неба упала задница, просто высмеяли дождь и побрели вперед. Некоторые из них даже презирали погоду в lusty song. Но не Джордж. Джордж был измотан. Он был готов упасть с лошади. Ощущение усталости в коленях и пояснице было настоящей пыткой. Ресмит велел ему ехать без стремян и болтать ногами. Облегчение было реальным, но лишь временным. И батарея двинулась дальше в ужасно монотонной, утомительной прогулке. Эпсом был невероятно далеко. Джордж оставил надежду добраться до Эпсома; и он был прав, потому что Эпсом так и не появился. Бэттери свернул налево по второстепенной дороге, которая медленно поднималась к холмам. В начале этой дороги, под железнодорожным мостом, как раз перед тем, как поля перестали быть огороженными, стояли две девушки. Их велосипеды были прислонены к кирпичной стене. Они сняли свои макинтоши, и по их облегающим цветным одеждам было ясно, что они тоже промокли насквозь. Они больше не смеялись. Над открытыми Холмами ветер гнал перед собой дождь; и ветер был ночным, потому что небо начало темнеть, переходя в сумерки. Батарея выехала на главную дорогу, которая казалась многообещающей, но через пару сотен ярдов снова свернула с нее и снова оказалась на угрожающих, высоких, голых холмах, откуда открывался широкий и пустынный вид на безжизненные равнины к северу. Во влажном воздухе резко прозвучали горны, и батарея, теперь, по-видимому, единственная в мире, остановилась. Джордж соскочил с лошади. Последовало множество приказов. Из прямой линии образовалась аморфная путаница. Это было место для стоянки. И не было ничего - ничего, кроме дороги, по которой они приехали, и Холмов, и далекого размытого пятна на западе в виде Большого стадиона Эпсома, и сильного, непрекращающегося дождя, и угрозы быстро опускающейся ночи. Согласно теории штаба дивизии, свалка, обустроенная Армейским корпусом обслуживания, должна была существовать в месте, соответствующем последней букве в словах "Бург-Хит" на карте, но быстро распространилась информация о том, что такой свалки на практике не существовало. Джорджу ситуация казалась просто невероятной. Он знал, что для него существует только один разумный вариант поведения. Ему следовало бы принять кипящую ванну, лечь в постель в халате поверх пижамы, выпить полный таз горячего хлебно-молочного пюре, разбавленного бренди, — и уснуть. Лошади и люди опасно метались вокруг него. Однако анархический беспорядок, должно быть, был менее острым, чем он предполагал, потому что появился солдат и увел его лошадь; он выпустил поводья из своих ошеломленных рук. Трасса превратилась в болото из вязкой грязи.

VII

Была ночь. Проливной дождь хлынул из темной пустоты сразу со всех сторон и окрасил замерзшие лица людей, как будто его выпустили из розы с сотней отверстий из полной лейки. Правая и левая секции батареи были расположены по обе стороны от пути. Горели костры. Были натянуты веревки, и при свете мерцающего пламени можно было разглядеть смутные очертания привязанных животных, которые пессимистично тыкались носами в землю, делая вид, что жуют остатки зеленого дерна, уцелевшего в грязи. Фонари таинственно перемещались взад и вперед. Вдалеке, к западу, еще больше огней показывало, что еще одно подразделение разбило лагерь вдоль дороги. Квартирмейстер № 2 достал скудные мясные консервы и галеты из своих запасных запасов и заварил некоторое количество чая в "дикси"; он даже нашел половину овсяной каши для лошадей, так что и лошади, и люди были несколько успокоены. Но у офицеров ничего не было, и подразделение Армейского обслуживающего корпуса по-прежнему не было обнаружено.

Джордж сидел на пустом ящике у края трассы, покоряясь дождю. Ресмит послал его понаблюдать за людьми, срезающими прямые ветки в лесу на Парк-Даунс, а затем он не заметил их, когда из указанных ветвей и водонепроницаемых плащей, сшитых попарно, они соорудили спальные укрытия для офицеров под несовершенным укрытием единственного дерева на территории лагеря. От этих чисто декоративных занятий он вернулся в состоянии, близком к обмороку, без желания и без надежды. Непобедимая жизнерадостность невидимых людей, распевающих песни мюзик-холла промозглой ночью, не произвела на него никакого впечатления, как и ужасающая отрывистая резкость сержанта, стоящего на страже. Воля покинула его; в сердце было так же пусто, как и в желудке.

Затем приблизилась группа офицеров, посреди которых ехал офицер на коне с раскачивающимся фонарем. Группа не двигалась в каком-то определенном направлении, а следовала за беспокойными движениями встревоженной лошади. Джордж, внезапно вздрогнув, узнал голос всадника; это был голос полковника Халлохера. Командир бригады прибыл лично, чтобы расследовать печальный, непростительный случай с батареей №. 2, и он проклинал всех людей и все на свете, и особенно штаб дивизии. Оказалось, что Штаб был ответственен за сбои в организации. В течение дня Штаб изменил порядок действий для батареи № 2 Второй бригады и отправил неполное сообщение в штаб Корпуса армейской службы. Совет безопасности напрасно ждал завершения сообщения, а затем, с наступлением темноты, отправил конвой с провизией для № 2 с инструкциями найти № 2. Этот конвой не просто не нашел № 2 — он потерялся, растворился в темной вселенной дождя. Но пусть № 2 не воображает, что № 2 ни в чем не виноват! № 2 должен был обнаружить конвой. Каким-то образом, человеческим или божественным, с помощью второго зрения, кошачьего или гончего нюха, он должен был обнаружить конвой, и не было никакого оправдания тому, что он этого не сделал. Таково было выраженное мнение полковника Халлохера, и рассказ майора Крейма о принятых им мерах нисколько не поколебал этого мнения.

- Как именно вы сейчас себя чувствуете? - яростно потребовал полковник.

"Люди и лошади вполне справятся с тем, что у них было, сэр", - сказал майор и неосторожно добавил: "Но мои офицеры вообще ничего не ели".

Полковник с яростью ухватился за открывшуюся возможность.

- Какое, черт возьми, мне дело до ваших офицеров? Я думаю о ваших лошадях и ваших людях. Я думаю о завтрашнем утре. Я..."

Лошадь, развернувшись, прервала его разглагольствования.

— Убери этот чертов фонарь от его глаз! - крикнул полковник.

Джордж вскочил, и в этот момент вода захлюпала у него в сапогах, а с шапки полилась струйка. Лошадь фатальным образом притягивало к нему. Луч фонаря упал на него, осветив перед его лицом длинные полосы дождя.

"Ha! Кто это? - спросил полковник, придерживая лошадь.

Джордж энергично отдал честь, забыв о своей усталости.

- Это ты, да? И что ты должен делать? Послушайте— - полковник Халлохер прервал поток брани, вспомнив о военном этикете. - Майор, я предлагаю вам отправить мистера Кэннона с несколькими людьми на поиски конвоя. Майор охотно согласился, и полковник продолжил: "Возьмите несколько человек и обыщите каждую дорогу и колею отсюда до станции Кингсвуд — систематически. Кингсвуд - начальник железной дороги, и где-то между этим и тем этот конвой обязательно будет. Имейте в виду, систематически! Это не техническая работа. Все, что требуется, - это здравый смысл и основательность".

Взгляд полковника был безжалостно вызывающим. Джордж встретил его натянуто. Он знал, что дороги, если не следы, уже прочесаны. Он знал, что стал жертвой случайного порыва полковника. Но он проигнорировал все это. Он был холодно зол и обижен. Совершенно забыв об усталости, он враждебно оглядел приземистую, блестящую фигуру полковника в кавалерийской шинели, пирамидой, вершиной которой была круглая голова, увенчанная промокшей фуражкой.

- Да, сэр, - отрезал он.

По всем правилам тиран должен был скатиться с лошади замертво. Но полковник Халлохер не был настолько уязвим. Он мог обменяться взглядом, пожалуй, с любым человеком на земле и действительно думал о младших офицерах не больше, чем о кроликах.

После паузы он закончил:

- Будьте так добры, майор, поручите этому офицеру доложить мне лично, когда он обнаружит конвой.

- Разумеется, сэр.

Лошадь рванулась прочь, рассеивая группу.

Меньше чем через полчаса Джордж собрал пятерых человек (включая своего собственного слугу и слугу Ресмита) и шесть фонарей вокруг бочонка, на крышке которого лежала его карта. Существовало шесть возможных вариантов маршрута до станции Кингсвуд, и он объяснил их все, выделив по одному для каждого человека и оставив один для себя. Он заметил, как мужчины обменялись взглядами, но что означали эти взгляды, он сказать не мог. Он дал указания, чтобы все шли вперед, пока не обнаружат конвой или не доберутся до Кингсвуда. Он сказал с положительной убежденностью, что таким образом конвой не мог не быть обнаружен. Мужчины восприняли это заявление со строгим агностицизмом; они не могли смотреть на вещи глазами веры, хотя и подкреплялись чаем и мясными консервами. Предложенная награда в десять шиллингов человеку, который нападет на конвой, не слишком их вдохновила. Самого Джорджа, конечно, ни капельки не убедили его собственные доводы, и он не имел ни малейшего представления о том, что конвой будет найден. Карта, которую поднимал ветерок и по которой барабанил дождь, казалось, совершенно не имела отношения к реальным фактам земной поверхности. Отряд сел на усталых, не желавших слушаться лошадей и тронулся в путь. Несколько солдат в темноте, наблюдавших за вереницей фонарей, издали полунасмешливое "Ура". Один за другим, когда тропы раздваивались, Джордж отправлял своих людей с новыми настойчивыми советами, и, наконец, он и его лошадь остались одни на Холмах.

Его одежда была чрезвычайно тяжелой от всей впитанной влаги. Отдых смягчил его усталость, но каждый медленный, сутулый шаг лошади снова усиливал ее - и с огромной скоростью. Тем не менее, ему было все равно, поскольку он усвоил великую истину о том, что либо упадет с лошади в изнеможении, либо прибудет в Кингсвуд - и какая из альтернатив произойдет, казалось, не имело для него серьезного значения. Все это было фантастично; это было нереально, вдобавок к глупости. Но, реальный или нереальный, он доведет это до конца. Если бы он был фантомом, а Кингсвуд - миражом, фантом достиг бы миража или без чувств погрузился бы в астральную грязь. Он имел в виду полковника Халлохера и, что совершенно нелогично, рассматривал полковника как реальность. Он часто слышал о порядках в армии и едва ли верил рассказанным и напечатанным историям. Что ж, теперь он им поверил. Возможно ли, чтобы этот сумасшедший полковник отправил его, Джорджа, с таким диким и идиотским поручением посреди ночи просто из прихоти? Были ли такие поступки—

Сквозь шум дождя он едва расслышал голоса, и лошадь вздрогнула, услышав этот признак жизни из черного, неизвестного мира за пределами круга света фонаря. Джордж был одновременно напуган и озадачен. Он подумал о призраках и вересковых пустошах с привидениями. Затем он заметил полутень вокруг того, что могло быть небольшим холмом слева от дороги. Он сошел с тропы и осторожно направил лошадь вперед, предусмотрительно прикрыв фонарь плащом. Дальняя сторона холма была вырыта на глубину, возможно, трех футов; фонарь, каким-то образом закрепленный на крыше, освещал лопату, которой производилась эта работа; он также показывал в выемке двух девушек, которые сопровождали Бригаду из Уимблдона вместе с двумя солдатами. Солдаты были рядовыми, но одна из девушек говорила совершенно корректно, очень изысканным голосом; другая молча ела. Обе явно устали до предела, были очень грязными и оборванными. Яркие цвета их нарядных платьев, однако, пережили трудности дня. Джордж был совершенно поражен зрелищем. Причуды самодержавных полковников были ничем по сравнению с этой экстравагантностью человеческой натуры, этим проблеском подземной жизни полков, этим торжествующим и несчастным любовным безумием посреди ненастной, безжалостной ночи. И он тоже был тронут. Отблеск фонаря на желто-зеленых коротких юбках, наполовину открытых из-под макинтошей, был одновременно трогательным и волнующим. Девушка, которая ела, издала ужасный крик; она увидела фигуру верхом на лошади. Лошадь сильно шарахнулась и остановилась. Джордж убедил его вернуться на трассу и поехал дальше, догадываясь, что он уже стал настоящим призраком для погруженной в себя группы, пробужденной от экстаза таинственным видением ночного всадника.

Пройдя полмили дальше, он увидел красный огонек сигареты, плавающий в море тьмы; его фонарь погас, а он еще не пытался зажечь его снова.

- Привет! - крикнул он. - Кто вы? - спросил я.

Сигарета волнообразным движением приблизилась к нему, и он смутно различил мужскую фигуру.

- Конвой ВВС, сэр.

- Куда ты, по-твоему, направляешься?

- Батарея № 2, Вторая бригада, сэр. Не могу найти ее, сэр. И мы съехали с дороги. Фургон ВВС провалился в яму и сломал ось, сэр.

-И что, по-твоему, ты делаешь?

- Ждем рассвета, сэр.

Юношеский голос мужчины был довольно жизнерадостным.

- Ты знаешь, который час?

- Нет, сэр.

-Сколько у вас еще машин? - спросил я.

- Всего трое, сэр. Шесть лошадей.

- Ну, я из батареи № 2 и ищу вас. Я полагаю, вы уже распряглись.

- О да, сэр, и сытый.

- Что ж, тебе лучше молниеносно запрячь две другие повозки и поехали со мной. Показывай дорогу. Насчет фургона ГСБ мы разберемся позже.

- Это примерно в сотне ярдов отсюда, сэр.

Во второй раз за вечер Джордж забыл об усталости. Ликование, хотя и тщательно скрываемое, согревало и будоражило каждую клеточку его тела. Привязав свою лошадь за одной из повозок, он с комфортом ехал на жестких свертках до тех пор, пока не оказался в пределах видимости лагеря Батареи, где снова сел в седло и отправился один искать знаменитую гостиницу недалеко от Эпсомской трибуны, где разместились полковник Халлохер и другие вельможи. Полковник был занят со своим адъютантом, но, по-видимому, вполне готов был съесть Джорджа.

- А! Это ты? Нашел тот конвой?

Джордж ответил тоном, подразумевающим, что возможен только один ответ:

- Да, сэр.

- Принесла его обратно?

- Отчасти, сэр.

Он объяснил обстоятельства.

Полковник кашлянул и сказал:

- Выпьешь виски с содовой перед уходом?

Джордж на мгновение задумался. Полковник, по-видимому, был человеком порядочным, но в душе Джордж сказал: "Я с тобой еще не закончил, мой толстый друг". И вслух, мрачно.

- Большое вам спасибо, сэр. Но я прошу вас извинить меня.

И полковник, и адъютант были, по понятным причинам, потрясены таким беспрецедентным ответом.

Полковник рявкнул:

- Почему? Трезвенник?

- Нет, сэр. Но я ничего не ел с ленча, и стакан виски мог бы меня опьянить.

Полковник Халлохер мог бы предложить Джорджу что-нибудь перекусить к виски, но он этого не сделал. Он уже совершил чудо; чуда ожидать было нельзя. Он посмотрел на Джорджа, а Джордж посмотрел на него.

- Без сомнения, ты прав. Спокойной ночи.

- Спокойной ночи, сэр. Джордж отсалютовал и ушел.

VIII

Он приготовился ложиться спать. Процесс был самым простым в мире. Ему оставалось только завернуться в пару одеял поверх промокшей одежды и, придерживая их одной рукой, заползти под навес. Укрытий было четыре. У майора было маленькое укрытие, ближайшее к стволу дерева, а остальные представляли собой двойные убежища, рассчитанные на двух офицеров каждое. Он огляделся. Невидимый лагерь был тих и неподвижен, за исключением пары лейтенантов, которые расхаживали взад и вперед, как молодые утята под проливным дождем. Слабые огни, видневшиеся тут и там вдалеке, показывали, как войска рассредоточились по Холмам. Небо и земля были одинаково таинственны и непостижимы. Он осторожно просунулся в отверстие убежища, где уже спал Ресмит, и, сдвинув на затылок фуражку, устроил правую руку вместо подушки. Влажная земля была покрыта сухим конским навозом. Как только он устроился, шум дождя, непрерывно барабанящего по водонепроницаемому покрытию, стал важным. Он чувствовал холод ветра на своих ногах, которые, как и ноги Ресмита, выходили за пределы убежища. Условия, безусловно, были поразительными. И все же, несмотря на крайнюю усталость, он не был подавлен. Напротив, он был очень доволен. Он чего-то добился. Ему бросили вызов, и он принял этот вызов и победил. Обстановка в столовой, когда он вернулся в лагерь, ясно указывала на то, что он приобрел авторитет. Он был человеком, который организовал тщательный поиск конвоя и нашел его в кромешной тьме. Он был человеком, который спас подразделение от незаслуженного позора. Столовая встретила его теплой едой. Возможно, ему повезло — опасность зажженной сигареты в темноте! Да, но удача была во всем. Заслуга принадлежала ему, и люди должным образом отдавали ему должное, и он принимал это. Он почти с нежностью думал о полковнике Халлохере, с которым сравнивал себя. Результатом матча стала ничья, но он дал результативному хулигану материал для размышлений. В конце концов, Халлохер был прав. Когда вы перемещали Подразделение, нужно было выполнять работу, возможную или невозможную; людьми нужно было управлять; нужно было достичь сверхъестественного. И это было так! То, что утром существовало в Уимблдоне, теперь существовало на Холмах. Там оно лежало в безопасности и, по большей части, спало, наперекор погоде, несчастным случаям и выкидышам! И на следующий день все продолжалось.

Огромные амбиции штатского канули в лету. Он подумал, воодушевленный, словно чудесным открытием:

"В этом армейском деле что-то есть!"

Он страстно желал продолжать это. Он страстно желал сна и обновления, чтобы снова подняться и продолжить это. То, что он сделал и через что прошел, было ничем, даже меньше, чем ничем. Беспокоиться о физическом дискомфорте было ребячеством. Манящие перспективы знаний, технических достижений, опыта и выносливости простирались перед ним, освещая ночь. Его мысли были сосредоточены на Франции, на Монсе, на идее террора и катаклизма. И там нашлось место и для его жены и детей. Он не получал от них никаких известий больше двадцати четырех часов; и он отказался от своего решения писать Лоис каждый день; он был вынужден отказаться от него. Но утром, так или иначе, он отправлял телеграмму и получал ее.

— Если это правда, что французское правительство покинуло Париж...

Ночные молодые утки проплывали мимо убежища.

- А кто говорит, что это правда? Кто вам сказал, хотел бы я знать?

- Майор это слышал.

- Крысы! Ставлю пятерку, что союзники будут в Берлине перед Рождеством.

* * *

OceanofPDF.com